# Фамильные ценности, или Возврату не подлежит

Олег Юрьевич Рой

Везет тем, кто родился в семье с богатой родословной. Счастливы, кто рос в доме, где есть добрые традиции, которые передаются от поколения к поколению. Особенно удачливы те, кто становится наследником фамильных ценностей. Бальке подфартило: он действительно родился с золотой ложкой во рту. Но чтобы стать во главе семьи, взять в свои руки опасный бизнес – производство и продажу ювелирных изделий, ему нужно стать наконец взрослым. Именно поэтому его бабушка написала такое завещание, по которому Бальке придется в корне изменить свою судьбу. Условия в нем парадоксальные, выполнить их может только избранный.

> Памяти моего сына Женечки

> посвящается

> © Резепкин О., 2016

> © Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

## Не подлежат возврату или обмену…

> …Изделия из драгоценных металлов, с драгоценными камнями, из драгоценных металлов со вставками из полудрагоценных и синтетических камней, ограненные драгоценные камни.

> (Перечень утвержден Постановлением Правительства Российской Федерации от 19.01.1998 № 55 (ред. от 27.01.2009))

– Скоро все будет в шоколаде! – Лана гибко потянулась всем своим соблазнительно пышным телом, вздохнула мечтательно, скосила глаза – фу. Темное дерево старинного гардероба ни черта не отражало! Так, смутные тени какие-то. Вот сколько раз упрашивала хотя бы в спальне нормальную мебель поставить – да хоть бы итальянскую! Чтобы зеркала, а вокруг белое и золотое, как у каких-нибудь французских королей, Людовиков, что ли, все блестит, сверкает, искрится – красота! Не то что эта рухлядь унылая, как будто со свалки приволокли, ей-богу! Типа антиквариат! Раз антиквариат, ему место в музее, среди таких же унылых экспонатов – скукотень! А придурок ни в какую! Сам такой же нудный, как этот гардероб! То ли дело – Дэн! Как глянет – прямо фейерверк внутри зажигается! И бабочки, бабочки, бабочки порхают! А красавец какой! Ну, прямо как на журнальных картинках, честное слово!

Господи, какое счастье ей подвалило! А будет еще лучше, будет вообще все сказочно прекрасно! Это же совершенно ясно. Не то что эти туманные тени в глубине темного дерева. Наверное, все-таки не стоило дома свидания устраивать, мало ли что, середина дня… Ай, ладно! Придурок уверен, что купил Лану со всеми потрохами, что она на него только что не молится. Уж так уверен, так уверен – где ему о чем-то догадаться! И в голову не придет!

Дэн лениво закинул руку за голову, и от его движения шелковая простыня стремительно поехала куда-то вниз, на пол, открывая смуглую гладкую кожу, длинные мышцы, поджарый живот, и сыто, как опустошивший миску сливок кот, прищурился:

– Ты уверена?

Еще бы! Уж Лана лично потрудилась над тем, чтобы все вышло как нужно. Если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сама.

Света ощущала триумф, который хотелось отпраздновать. Именно поэтому она и позвала Дэна прямо сюда, в свое гнездышко. Так хотелось рассказать Дэнчику о том, что дело с браслетом улажено и теперь все в шоколаде, или даже лучше – в бриллиантах… Но язычок все-таки прикусила. Ну как бы прикусила. Она, конечно, ничего бы от Дэна не скрыла. Но пока нельзя. Не потому, что не доверяет – ни в коем случае! Вы с ума, что ли, сошли, кому и верить-то, если не ему? Такая любовь раз в жизни случается, и то не у всех, только в кино показывают. Вон сколько раз он говорил, что хорошо бы свалить куда-нибудь подальше от всех насущных проблем – куда-нибудь в тихий уголок возле теплого моря. И Лана будет выходить из ласковых волн, озаренных лунным серебром, как богиня – нагая и прекрасная! Ну красиво же, действительно как в кино!

Но лучше пока ничего не говорить, чтоб не сглазить. А главное – Лана сейчас кто? Ну красивая, круче всякой телезвезды, ну любит Дэн ее – так что дух захватывает. Но…

Она нырнула в шелковое озеро постели, прижалась к длинному, гладкому, обжигающе прохладному телу… Богиня, надо же!

Но этого же мало!

Вот если все сложится, она ж прям реальная богиня будет! Ну или волшебница, например. Что-то в этом роде. Все очень просто, надо только немного подождать, потерпеть. В кино перед влюбленными всегда возникают какие-то ужасные препятствия – иначе какая ж это особенная любовь? А потом они вдвоем на палубе роскошной яхты пьют шампанское, и он тихо-тихо шепчет: «Ты – мое чудо, без тебя ничего этого бы не было, ты подарила мне целый мир!» А яхта плывет…

Может быть, она тогда и имя сменит? Или не стоит? Имя она себе придумала очень даже ничего. Лана. Почти как Лорен или Ванда. Да и без почти. А уж по сравнению с той слащаво-пошлой банальностью, которой ее наградила оставшаяся где-то в далеком прошлом мамуля, так и вообще. Тем более она же будет не просто Лана, – она искоса взглянула на смуглый профиль на фоне подушки, – а Лана Май… Да, достаточно. Переезжая в цивилизованные страны, многие же «обрубают» свои фамилии. И Дэн наверняка так сделает. И будет она… Лана Май. Мр-р. Очень красиво.

Лана повернулась, чтобы разглядеть висящие над резным навершием гардероба часы – не пора ли им собираться – и не закончила движения…

Горло перехватило так, что нельзя было больше сделать ни одного вдоха. Или это сам воздух вдруг стал непригодным для дыхания? Стал холодным, колючим, как ледяная крошка, которая остается после прогрохотавшего по замерзшей луже грузовика. Острые осколки весело искрятся, переливаются, сверкают ярким, режущим, бриллиантовым блеском – но дышать ими нельзя, они царапают горло, впиваются, застревают, их не протолкнуть дальше, туда, где обезумевшие, горящие легкие кричат в ужасе: воздуха! Воздуха! Только бы вдохнуть…

## Глава 1. Память сердца

> Прошлое живо, пока

> Не умер последний из тех,

> В чьей памяти живо оно.

> Вергилий

Снег не падал – парил в стеклянном заоконном пространстве. Небо за ним клубилось бледно-оранжевое, розоватое, персиковое.

Как будто не дымный мрачноватый мегаполис внизу, а сказочный замок.

Она чуть прихмурилась, вглядываясь в серебряные снежные искры. Да, правильно. Серебряные. Серебряная звездчатая сетка-паутинка на розовом родоните. Впрочем, нет, родонит грубоват. И не орлец. И чароит не подойдет. Быть может, лунный камень – адуляр? Тоже нет, слишком «холодный», почти голубой. Вот розовый опал, пожалуй, будет хорош или розовый гранат – родолит. И среди сердоликов наверняка нужный оттенок найдется. Серьги? Ожерелье? Брошь? Да, брошь – хорошо. И браслет. И, может быть, диадема. Никакой симметрии, разумеется. Для ВИП-варианта можно в серебряную паутинку еще мелких-мелких бриллиантиков добавить, буквально бриллиантовой крошки.

Она словно видела перед собой текучие зыбкие линии и цвета будущих драгоценностей. Можно не зарисовывать. Она не забудет.

Кто сказал, что старость – это склероз? И тем более, кто сказал, что семьдесят с хвостиком – это старость? Смешные люди.

Ну да, разумеется, в семьдесят все не так легко, как в двадцать.

Все гораздо легче. Вот ведь штука какая.

И – нет, пожалуй, бриллиантовая крошка окажется лишней. Перебор. Чересчур резко, почти вульгарно. А если кто-то из «особо важных» решит, что сердолики в серебре – слишком дешево… ну и леший с ними!

День ото дня она все яснее понимала справедливость дедовского завета: не дороговизной самоцветов определяется истинная ценность произведения ювелирного искусства. Одно из самых красивых яиц Фаберже – «Ландыши», эмаль и жемчуг – без увенчивающей его бриллиантово-рубиновой короны выглядело бы куда изящнее и пронзительнее.

Как вот этот абажур, семейная реликвия. Бронзовый, чеканный, но такой кружевной, такой ажурный, словно плетеный или хотя бы кованый. Но ковкая бронза – это уже что-то из древней истории, сегодня бронзу не куют. Да и сто лет назад тоже… Сердолики в окошечках прихотливого, потемневшего от времени узора взблескивали веселыми разноцветными огоньками – должно быть, сто лет назад, когда лампа под абажуром была керосиновой, они переливались не так ярко. Простенькие ведь камушки, а какая красота! Как елочная гирлянда среди черных октябрьских ветвей. Серебро было бы ажурнее и светлее, но… Будь абажур серебряным, он, пожалуй, не казался бы столь красивым. Да и вряд ли серебряный абажур дожил бы до сегодня. Три революции, две войны, ну и прочие жизненные повороты. Да что там – абажур, уму непостижимо, как дом-то удалось отстоять.

Ничего, подмигнул огоньками абажур, вы справились. И ты – справилась. И дальше справишься, чего бояться?

Кэт, так же хитро подмигивая, называет ее Королевой Самоцветов. Хотя какая она королева? Вот разве что царевна…

Счастливая Царевна – так она, всегда любившая не только игру камней, но и игру слов, переводила свое имя. Царевна – потому что Васильевна. Василий – обрусевшее греческое «басилевс» – в переводе означает «царь». Ну а Васильевна получается Царевна, правильно? И если кто-то там думает, что царевна – это непременно что-то такое юное, пусть себе думает. Царевна – она и в семьдесят царевна. Тем более что… ну какая, ей-богу, разница, какие там цифры в паспорте нарисованы? Внутри-то, в душе, так и бурлят… ну не семнадцать, конечно, а… пожалуй, двадцать семь, двадцать восемь. Приблизительно. Когда уже не тычешься в жизнь полуслепым кутенком, а – понимаешь. Понимаешь все, что видишь. И – радуешься, радуешься этому всему. Каждому дню, каждому часу, каждому мгновению. Это и есть счастье.

Да, она счастливая.

Счастливая – потому что Аркадия. А что? Очень может быть. В конце концов, древнегреческая Аркадия на протяжении десятков веков служила символом некоего пасторального, идиллического покоя и безмятежного счастья. Вряд ли реальная пелопонесская провинция и впрямь была таким уж райским уголком, но символ-то существует! Если уж проживание в Аркадии считалось гарантией счастливой жизни, то и имя должно ведь что-то такое приносить, правда?

Ну да, очень может быть наоборот, и она все это себе придумала, ну и что? Ей нравилось так думать – и о своем имени, и о себе.

Счастливая Царевна.

Аркадия Васильевна.

Аркадия Вторая, если уж совсем точно.

Вторая – это же не обязательно хуже, чем первая. Кто, кроме историков, помнит русскую императрицу Екатерину Первую? Подумаешь, жена Петра Первого! Мелочь, в общем. А вот Екатерина Вторая – это да, это фигура. Просто за здорово живешь прозвание Великая никому не дают. А ведь – вторая.

Она привычно погладила браслет, как всегда, подивившись безукоризненному изяществу его линий и отметив: это он приносит счастье, не только имя.

Браслет и, быть может, еще дом.

Аркадия Васильевна нахмурилась, прислушиваясь: ходит, что ли, кто-то наверху? Татьяна? Впрочем, Татьяну, даже когда ее радикулит терзает, или когда Миша заезжает мать навестить, отсюда не услышишь. Перекрытия тут, говорил прораб ремонтников, ого-го какие, до второго пришествия простоят. Ну и звукоизоляция – тоже.

Показалось. Или, как говорят дети, оно само.

Аркадия Васильевна улыбнулась.

Может, и само. Дом был старый и иногда вздыхал. Не от плохого самочувствия, ни в коем случае, здоровью особнячка могли позавидовать многие новостройки, – скорее, просто от воспоминаний. Она тоже вздохнула – глубоко, длинно, сладко. Потянулась, сильно прогнув спину. Усмехнулась, покачала головой, вспоминая квохтанье врача, которого по-свойски – все-таки сын старинной подруги, практически на глазах вырос – называла Вадиком. Аркадию Васильевну ужасно веселили его ахи и охи:

– Голубушка моя, ведь возраст же! Нужно себя поберечь, не напрягаться, режим соблюдать, резких движений не допускать, гимнастику – только щадящую, а то далеко ли до беды.

Про щадящую гимнастику было особенно смешно. Кто бы говорил! Вадик в свои неполные сорок обладал уже изрядным брюшком и даже на второй этаж, к Татьяне, поднимался с придыханиями. Аркадия же в свои «за семьдесят» на третий, чердачный этаж, не сбив дыхания, взлетает, а на Вадиковы намеки – мол, недурно бы особнячок лифтом оборудовать, вы же, голубушка, вполне обеспечены, чтобы должный уровень комфорта себе создать – только головой качает да фыркает. Нет уж. Навидалась. Едва начнешь себя щадить, комфортом окружать и все такое – а попросту говоря, потакать собственной лени, – тут же в старуху дряблую и превратишься. А то и похуже. Вон как мать Вадика. Рыжая Ритка, которая во времена их общей молодости слыла одной из самых отвязных авантюристок, второй год лежит, разбитая инсультом, даже говорит с трудом. Все потому, что после пятидесяти рукой на себя махнула: подумаешь, дескать, двадцать лишних кило, ну тридцать, ну сорок, возраст же, что ж, и тортиком себя не побаловать? Вот и добаловалась. Аркадия Васильевна навещала бывшую подругу редко – очень уж тяжело чувствовать собственное бессилие, все кажется, что ты в чем-то виновата, может, была бы в увещеваниях понастойчивее, и трагедии такой не случилось бы. И сколько ни убеждай себя, что твоей вины тут нет – но помочь-то уже невозможно, тяжело ужасно.

Да хоть и без трагедий – ведь стыдоба, как на некоторых поглядишь. На большинство, если уж честно.

Старики. Настоящие старики.

Даже те, кто еще хорохорится…

Вон Коленька Горностаев, что давеча третий раз уже звонил, напоминал – мол, юбилей грядет, не забудь старого друга. Друга, как же! Даже смешно.

Ах, какой у них был роман! Весь московский бомонд, затаив дыхание, наблюдал за разворачивающимися вживую «мексиканскими страстями». Нынешние, кстати, мексиканские сериалы и прочие «мыльные оперы» в подметки их тогдашним безумствам не годятся. Толпы поклонниц после каждого спектакля забрасывали байронического красавца роскошными букетами, а он швырял цветы в директорскую ложу, откуда, по его протекции и настояниям, глядела на сцену она, Аркадия. Коленьке ужасно нравилось ее имя: моя Аркадия, твердил он, закатывая глаза и даже как бы слегка задыхаясь, точно на сцене очередное чувствительное объяснение разыгрывал, моя Аркадия, мое счастливое прибежище. Когда директорская ложа бывала занята каким-нибудь особо почетным гостем, Аркадию усаживали в первом ряду, и швыряние цветов к ногам прелестницы становилось еще более эффектным. Прелестница же принимала «вещественные знаки невещественных отношений» как должное, с поистине королевской невозмутимостью. Куда только, бывало, девалась та невозмутимость, когда они швыряли друг в друга посуду ресторана ВТО, а то и «Метрополя», скандаля так, что от яростных криков звенели хрустальные подвески дорогущих люстр, а бесстрастные, как английские лорды, официанты даже менялись в лице! Как страстно они мирились – уже не публично, а… да, как правило, вот прямо здесь, в этом особнячке, не всегда даже успевая добраться до спальни.

Друг, надо же такое сказать, усмехнулась саркастически Аркадия Васильевна.

Но вот старый – что да, то да, хоть и бодрится Коленька, и к массажистам ходит, и может быть даже, страшно подумать, к пластическим хирургам, и молоденьких инженю соблазняет, точно доказывает кому-то, что никакой он не старик, а совсем даже наоборот – брав и бодр. Смешно. Инженю-дебютантки и студенточки из его семинара уж точно не из-за этой мифической бравости пачками в его объятия готовы валиться, только дозволь. Мэтр! Мэтр-то он мэтр, но – увы. Ладно бы седина, многим она только значительности придает. Вон как шел Коленьке седой парик, надеваемый для роли Адуева в «Обыкновенной истории»! Но ведь что седина! Отяжелел Коленька, обрюзг, от углов рта недовольные складки повисли, как у пожилого спаниеля. И как бы ни старались виртуозы портновского мастерства, из-под их шедевров животик-то выпирает, уже не спрячешь.

Идти к Горностаеву на юбилей или ну его? Чтоб не расстраиваться, на руины былых героев глядя…

Лелик, которым ее Кэт вечно поддразнивает – вон, говорит, глянь, как ни ткнешься в телевизор, все он, не сегодня завтра вице-премьером станет. Пробросалась, подруга, сейчас была бы за ним, как за каменной стеной, как сыр в масле бы каталась. Ну-ну. Вице-премьером Лелик то ли станет, то ли нет, а вот бочонком сала стал уже давным-давно. Головкой сыра в масле, да-да-да. Он и в молодости-то Аркадии не нравился – мелкая тщеславная душонка, насквозь пропитанная амбициями, – хоть дьяволу продаться, а только бы залезть повыше. Он, кажется, и за Аркадией-то ухаживал не из-за каких-то там чувств, даже не из-за примитивной похоти (женщину ж не обманешь: не хотел он ее ни капельки, ни капелюшечки; он вообще ничего не хотел, кроме близости к власти), а из тяги к престижу: заполучить в любовницы эту независимую красотку было бы более чем лестно. Да и не только в любовницы, он и замуж ее звал, правда, не слишком настойчиво. Аркадия тогда ни на мгновение не задумалась: замуж?! Вот за «это»?!! Это даже и не смешно, это попросту мерзко… Хотя тогда Лелик выглядел более-менее пристойно. А уж теперь-то – фу, даже глядеть тошно.

Вот знаменитый адвокат Рудольф Михайлович до сих пор хорош, один из немногих, на кого и сегодня приятно посмотреть. А уж поговорить – и вовсе! Их роман когда-то начался именно с разговоров: о живописи итальянского Возрождения и юридических казусах в литературных произведениях, о сложностях перевода и техниках манипуляции массовым сознанием, о сплаве Востока и Запада в русском искусстве и философских школах античности. Обо всем. С ним было ужасно, ужасно интересно. И вовсе не из-за его известности. На адвокатскую – да и любую другую – славу Аркадии, по правде говоря, было наплевать. Рудольф Михайлович потом, когда их роман уже более-менее благополучно завершился, сделал себе имя в громком процессе Соколова – проворовавшегося директора Елисеевского гастронома. Спасти одиозного клиента адвокатам тогда не удалось, но рейтинг, как теперь это называют, участвовавших в деле адвокатов взлетел, разумеется, до небес.

Да, вздохнула Аркадия Васильевна, этот роман, в отличие от большинства прочих, имел все шансы завершиться маршем Мендельсона. Ох, мог бы. Если бы не специфически адвокатский цинизм пылкого влюбленного. Пылать-то Рудольф Михайлович вполне пылал, однако попутно – просто на всякий случай, нельзя же складывать все яйца в одну корзину – отвешивал авансы и Кэт.

Нет, Аркадия не обиделась – на что тут обижаться, каким уродился, таким и помрет, черного кобеля не отмоешь добела, что выросло, то выросло. Надо быть полной идиоткой, чтобы надеяться на «женится – переменится». Кем-кем, а уж идиоткой она не была никогда. Но перспективного, быть может, самого перспективного из всех, поклонника быстренько перевела «на скамью запасных». Откуда, если честно, назад, «в игру», никто не возвращается, постепенно переходя в разряд «старых друзей».

Кстати, улыбнулась она, дружба-то до сего дня сохранилась – и очень может быть, что это куда лучше, чем неслучившийся брак. Поженились бы, шлялся бы Рудольф налево, она бы страдала, потом и до развода с битьем горшков дошло бы наверняка. А сейчас они встречаются хотя и не слишком часто, но всегда с удовольствием. Он ей на жен своих жалуется – уже третья, кажется? или пятая? – на детей, теперь вот о внуках вздыхать начал:

– Старшая-то моя напрочь в компьютерное приложение превратилась. Знаешь, Арчи, – он до сих пор называл ее этим придуманным когда-то давным-давно именем, – я уж и ума не приложу, как ее от ящика этого оторвать. Не поверишь, целыми днями, как приклеенная, сидит, носа из дому почти не кажет. И ладно бы делом занималась, а то так, обезьяньи радости. Нет, я не против технического прогресса, сам пользуюсь: почта там, поиск всякого нужного, новости законодательства и всего прочего, работа такая, надо руку на пульсе держать. Опять же электронные архивы куда удобнее бумажных: и места не занимают, и систематизировать одно удовольствие, и не чихаешь от них. Но Сонька-то никаким таким делом не занимается, только время убивает – типа с друзьями переписывается. Фоточками котиков меряются – у кого больше плюсиков соберет. Назвать это перепиской – все равно что вазу с гипсовыми яблоками на стол поставить, кушайте, гости дорогие! Родители даже психолога вызывали, а толку? Нет бы взяли ее да в поход какой-нибудь отправили, чтоб реальной жизни понюхала, или по Европам бы прокатили… Да хоть бы и силой! Но нет, они ж заняты ужасно… Ей-богу, лучше бы она по дискотекам, или как там они сегодня называются, бегала. Там, конечно, тоже не подарок, наркота в каждом клубном туалете, мне ли, модному адвокату, не знать?.. Но наркота – все же не обязательный элемент, а потенциальный риск. А так – какая-никакая живая жизнь. Помнишь, как мы…

Аркадия печально улыбнулась, вспомнив не «как мы», а собственного внука. Балька вон тоже часами в своем компьютере висит. То говорит – материалы учебные ищет, как с университета приноровился, так и теперь, в аспирантуре, теми же методами пользуется, то – вроде бы даже и подрабатывает. Ну может быть, может быть. И как приклеенный у монитора все же не сидит, «в свет» вылезает. Хотя как-то все по развлекушечкам. Да, пора, пора его в… как это Рудольф сказал? Пора Бальку в «живую жизнь» возвращать. Фамильное достояние должно попасть в надежные руки. Дверь пещеры Али-Бабы не всякому открыть можно, ох, не всякому. Даже если он внук родной.

Так что да, хорошо, наверное, что Рудольф Михайлович так и не превратился из любовника в мужа. Зато у Аркадии Васильевны есть хороший – надежный, что удивительно при его любовном легкомыслии – друг.

Забавно все-таки, что они с Кэт ни разу не поссорились из-за поклонников. Делить – делили, передавать друг дружке – передавали, иногда и вовсе, запав вдруг на одного и того же, мирно договаривались: ладно, этого бери себе, тебе он больше подойдет. Как будто о платьях речь шла, честное слово!

Так идти к Горностаеву на юбилей или… С Коленькой и впрямь давненько не виделись, но на подобном торжестве с виновником особо-то не пообщаешься. А значит, придется толкаться в наизусть знакомой тусовке, разглядывать наряды и драгоценности, перебрасываться фразами разной степени вежливости. Толстая Вика, супруга кого-то из «культурных руководителей», будет шипеть сквозь зубы: хорошо тебе, ты вон какая стройная, повезло с генетикой, ни килограмма с возрастом не прибавила, а другим никакие диеты не помогают, пухнет тело, как на дрожжах, и все тут, вон, говорят, от плавания хорошо худеют, так вранье все, если уж от природы заложено, то в бассейне хоть утопись, а вес не согнать.

Диеты ей, видите ли, не помогают. Видала Аркадия, как она пирожные трескает – а после глазки кругленькие, удивленные: я даже чай, говорит, без сахара пью, и все равно толстею, ужас!

Правда, в бассейн Аркадия Васильевна отродясь не ходила. И сейчас не станет. Не любила она бассейны. Не любила, как нынче модно говорить, от слова совсем. На курортах – будь то «бюджетная» Анталья или «элитные» Мальдивы с персональным бассейном (почему-то всегда в форме стоматологического лотка, вроде изогнутой для изящества фасолины) при персональном (ВИП! а как же!) коттедже – купалась только в море. Где упрямая, настоящая, неожиданная – живая! – вода не гладит тебя бессильными ладошками, а властно заявляет свои на тебя права. То в плечо со всего маху толкнет, как расшалившийся щенок – размером со слона, – то с головой накроет, то покачает нежно, успокаивая, убаюкивая, расслабляя, то, внезапно расшалившись, окатит обильными брызгами. Отплевываешься от горькой соленой влаги – и хохочешь от восторга.

Может, слетать на недельку в какое-нибудь Гоа? Где температура и воды, и воздуха круглый год плюс двадцать восемь. Или на Гавайи, к примеру? Вот прямо отложить все намеченное – и слетать, а? Похулиганить. Поучиться стоять на верткой доске, которую качает на своей тяжелой спине самый большой на Земле океан?

Вот только откладывать намеченное – дурная примета. Пути не будет. Так что вот прямо сейчас слетать к соленой воде не выйдет. И почему это около Москвы нет никакого океана? Или хотя бы моря. Только бассейны с их искусственными течениями и мармеладной водой. Ровно в мертвом корыте плещешься. Хотя многим вроде нравится. А у нее вот такой каприз: что бы там ни говорили о пользе бассейнов для поддержания пресловутой формы, не любит она их. Не лю-бит. И никогда не любила.

Зато пешком всегда ходила много. И спортзалом не пренебрегала. И в особнячке, когда ремонт делала, что-то вроде того оборудовала: шведская стенка, три-четыре тренажера, зеркало во всю стену с балетным станком. Ну и сауна рядом, и душ – циркулярный, жестокий, из трех стен сверху донизу струи лупят. Очень, знаете ли, тонизирует.

Так что в чем-то Вика права: ни килограмма Аркадия Васильевна с возрастом не прибавила. Да и не в килограммах самих по себе дело – в подвижности. Ее же до сих пор со спины «девушкой» окликают: подтянутая, стройная, шаг легкий, летящий. Ну, с лицом и шеей, конечно, не так все лучезарно. Когда-то, помнится, о подобном несоответствии говорили: сзади лицей, спереди музей. Впрочем, ей-то самой до «музея» еще далеко. Физические нагрузки в комплекте с контрастным душем очень, знаете ли, неплохо «консервируют». Вбухивать безумные деньги в косметологов, как любимая подруга Кэт, Аркадии всегда казалось… не совсем уместным, что ли. Ухоженность – это да, но чтобы без фанатизма. В конце концов, в их возрасте уже не губками пухленькими да щечками гладенькими внимание привлекают, а обаянием. Оно у Аркадии, может, и не такое сногсшибательно блескучее, как у Кэт, которая вся – фейерверк, растворенный в бокале шампанского, – но вполне, вполне. Очень даже обаятельное обаяние. Толпы поклонников, может, и нету, но двое-трое всегда наготове. И не какие-нибудь замухрышки или, паче чаяния, альфонсы малолетние.

Ох, надо бы все-таки Кэт как-то образумить. Этот ее, как она называет, «малыш» – не дело это, ох, не дело. Ведь почти что во внуки ей годится. И с места ее не сдвинешь – любовь, говорит, вот и весь сказ!

Когда Кэт называли легкомысленной, она только посмеивалась довольно: ну я же графиня Бобринская, еще бы не быть легкомысленной – при такой-то родословной! Действительно.

Первый-то из графов Бобринских вообще был, как известно, плодом того, что называется «преступной страстью». Впрочем, у венценосных особ «преступных» страстей не бывает – только неофициальные. Да и Екатерина Вторая при всей своей, так сказать, любвеобильности была дамой абсолютно прагматичной. Амурничала вроде бы напропалую, однако ж последствия сего лишь однажды случились, видать, не стала матушка-государыня императрица избавляться, пожалела. Все-таки Григорий Орлов, папочка незаконного отпрыска, был орел не только по фамилии и уж тем более не только в альковных игрищах. «Последствия» назвали Алексеем Григорьевичем, одарили графским титулом и соответствующим имением.

Кэт утверждала, что унаследовала любвеобильность и веселый нрав от самой Екатерины и даже как будто гордилась своим легкомыслием.

* * *

– Ну, ты тоже, знаешь, не верх благоразумия. – Кэт смешно наморщила все еще очаровательный носик и махнула узкой ладошкой, подзывая официанта – мол, еще кофе, пожалуйста. – Эта твоя затея – авантюра чистой воды. Браслет-то не жалко? Я думала, он для тебя как часть тебя самой. Амулет. Талисман. Оберег. Как можно от собственного оберега отказаться?

Ресторанчик этот Аркадия обнаружила лет восемь, а то и десять назад – в начале двухтысячных. Ювелирный магазин «Аркадия Привалова» (почти на Тверской! хотя чего это стоило, вспомнить страшно), пройдя через все положенные трудности становления, уже заработал репутацию, доход стал вполне стабильным, и можно было наконец приняться за реконструкцию изрядно обветшавшего особнячка. Хотелось и безукоризненного быта, и чтобы не испортить. Как говорила – почти не в шутку – сама Аркадия: чтоб домовой, обидевшись на перемены, не сбежал. Но дело было, конечно, не только в домовом. Страшно было утратить привычную атмосферу семейного особняка, превратить его в безукоризненно комфортный и абсолютно безликий новодел. Но вроде все получилось.

С инженерно-технической точки зрения самой сложной частью неожиданно оказался водопровод. Отчаивалась она. Отчаивались мастера. Отчаивались – и вновь принимались за превращение древней, почти заросшей паутины труб в… ну, в водопровод, собственно. И когда наконец во всех кухнях и ванных особнячка заработали раковины, смесители, душевые кабины – это было как начало какой-то новой жизни. Вода стала хрустально-прозрачная, голубоватая, как в Женевском озере, словно бы даже сладкая. Аркадия Васильевна и джакузи в свою личную ванную поставила! По настоянию Кэт, которая всегда обожала всевозможные эдакие штучки. Джакузи – это было, разумеется, очень приятно, спору нет. Но все-таки главным сокровищем стала роскошнейшая, с миллионом сверкающих ручек и рычажков, похожая на космический корабль душевая кабина! Аркадия стояла под колючими струйками, ощущая стареющей кожей каждую из них – и это было такое острое, такое юное, телесное счастье, что все остальное выглядело смешными, незначащими пустяками. Какая старость, о чем вы, когда можно хоть по десять раз на дню принимать такой душ!

Симпатичный, как елочная игрушка, итальянский ресторанчик в десяти минутах ходьбы от особнячка оказался тогда, во время ремонтных «катаклизмов», очень кстати. Столкнувшись с очередной «неразрешимой дилеммой», Аркадия вызванивала Кэт, и они часами сидели над вкуснейшим капучино, обсуждая, в какую сторону двигать ремонт дальше. Место было не проходное, посетителей не толпы, сидеть было уютно и спокойно. Аркадия Васильевна опасалась, что ресторанчик, затерянный в паутине тихих переулков дальнего Замоскворечья, долго не протянет. Но нет, не разорился, даже разросся немного – теперь летом можно было посидеть в спрятанном за основным залом «итальянском дворике». Заплетающий решетчатую стену плющ лениво шевелил резными листьями. На плиточном полу играли в догонялки шустрые солнечные зайчики. Пахло нагретым камнем и даже, кажется, морем. Впрочем, почему «кажется»? Может, и в самом деле морем. Есть же, наверное, какие-нибудь специальные ароматизаторы? С морской солью, например, с экстрактами водорослей и всяким таким, что сплетается в сложный, но абсолютно узнаваемый «морской» аромат.

В основном – «зимнем» – зале пахло хвоей, лимоном, полиролью, свечным воском и, разумеется, кофе.

Аркадия Васильевна сделала крошечный глоток, погладила браслет одним пальцем:

– А знаешь? Не жалко. Да и оберег это не мой, строго говоря.

– Но ты же всегда говорила… – Кэт недоуменно прихмурила идеальные брови. – Фамильный, дескать, талисман…

– И сейчас то же скажу. Фамильный. Не мой персональный, понимаешь? Твою-то семейку без всяких амулетов прямо ангелы-хранители берегут, может, сама Екатерина Великая за вами с небес присматривает. Ну а мы, Приваловы, люди земные, вот и оберег у нас вполне материальный. Да ему сто лет всего. Мое дело – чтоб этими ста годами его работа не исчерпалась, чтобы род не пресекся.


Насчет ангелов-хранителей Аркадия Васильевна подметила точно. Фамилию Бобринских – ну, по крайней мере, ту ее ветвь, на которой расцвела в итоге Кэт – почти не затронули никакие исторические катаклизмы, на которые так богат был ХХ век. Ее бабушке, выходившей замуж в его начале, ужасно не нравилось имение мужа. И тот, готовый ради обожаемой супруги хоть луну с неба достать, не то что усадьбу, какую пожелается, устроить, моментально кинулся исполнять каприз своей, как он говорил, повелительницы. Имение благополучно продалось, а пока подыскивали подходящее, молодые путешествовали по Европе. Ну как – путешествовали, больше развлекались. Настроение несколько подпортила начавшаяся вдруг Первая мировая война, но война – она ведь где-то там, далеко, правда? В Швейцарии тихо, да и легкомысленный Париж ни о чем таком ужасном, в общем, не вспоминал. В начале семнадцатого года до молодых супругов стали доходить слухи о каких-то волнениях в России. Чуть ли не революция, ужас какой, право слово. Мало им было пятого года! Покупку имения решили отложить до более спокойных времен, капиталы на всякий случай перевели в Швейцарию. Так что, когда после Февральской революции грянула Октябрьская, дела молодой семьи были куда лучше, чем у подавляющей части русского дворянства. А уж когда у по-прежнему страстно влюбленных супругов родилась маленькая Софи, все стало и вовсе прекрасно. Какая война, какая революция, что вы! У нас все замечательно, а если у кого-то не очень, то… ну, знаете, очень жаль, конечно, но мы-то тут при чем?

Софи выросла прелестной и своенравной до упрямства: стриглась коротко, романтическим платьям предпочитала уже и не слишком порицаемые мужские костюмы, боролась за права всевозможных угнетенных, всячески приветствовала женское равноправие и замужество называла пережитком.

Но…

Князь Алексей Воротынский, встреченный не то на автомобильных гонках, не то в богемном кафе, был так хорош, так хорош – закончил Сорбонну, стажировался у самого Нильса Бора (что, впрочем, юную графиню Бобринскую не слишком интересовало) и совсем-совсем не возражал против равноправия, представляете? И Софи не устояла. Даже возражения против формального замужества моментально куда-то улетучились. В мэрии регистрируемся? Да, дорогой. Венчаться? С радостью, ненаглядный! Единственное, на чем Софи настаивала – сохранить фамилию. Воротынский – это, разумеется, звучит. Но она-то – Бобринская, это вам не жираф чихнул! В чем проблема, нежно улыбнулся влюбленный князь, будешь Воротынская-Бобринская. Хочешь – графиней зовись, хочешь – княгиней, как тебе больше нравится. А дети, не унималась Софи, вдруг дети? В чем вопрос, дорогая, продолжал безмятежно улыбаться князь, и дети тоже будут Бобринские-Воротынские, чай, не девятнадцатый век на дворе, высочайшего соизволения Его Императорского Величества для удвоения фамилии не требуется.

Но безмятежность безмятежностью, а Европу плотно накрывала коричневая фашистская чума, и через пару лет после свадьбы, в самом конце тридцатых годов свежеиспеченная графиня-княгиня заявила, что ей тут душно. И вообще старушка-Европа – это ужас как скучно, все насквозь плесенью пропахло, а вот в Советской России – размах, простор и новые горизонты. И березки! Берез вообще-то и возле Парижа хватало, но разве могут хлипкие французские, ну или швейцарские березки сравниться с русскими? Русские даже шелестят музыкальнее, вот. И вообще. Известно же, что даже Среднерусская возвышенность – самая возвышенная из всех возвышенностей.

«Хочу домой», – заявила упрямая Софи.

И они вернулись.

Пусть год был не тридцать седьмой, а сороковой, велика ли разница? По всей исторической логике, аристократическим, аж с двумя титулами на семью, супругам полагалось сгинуть если не в лубянских подвалах, то как минимум в недрах ГУЛАГа.

Но историческая логика не всесильна. Трудно сказать, что их спасло. Обширные ли связи Алексея Воротынского среди советского дипкорпуса помогли, начавшая ли уже складываться его научная репутация, ведь авторитет Нильса Бора в СССР был более чем велик, и не только как ученого, но и как антифашиста, или уж и впрямь фамилию Бобринских оберегала «с той стороны жизни» сама Екатерина Великая – но супругов не коснулась даже тень неизбежных, казалось бы, репрессий. Даже грянувшая вскоре Великая Отечественная не принесла им по-настоящему серьезных тягот и лишений.

Князь, о титуле которого, разумеется, забыли, которого не взяли ни в армию, ни даже в ополчение, преподавал на физфаке. Софи переводила какую-то бесконечную, довольно бессмысленную, на ее взгляд, документацию, не то научную, не то техническую, смеялась над убогостью быта и помогала ближайшему госпиталю. Работала самоотверженно, презрительно дергая плечиком и на усталость, и на нехватку привычного комфорта – только плакала тихонько от жалости к искалеченным «солдатикам». Тайком, чтоб не расстраивать несчастных еще больше.

Кэт родилась в сорок пятом. Счастливые родители надышаться на свою кровиночку не могли. Баловали ее, названную, разумеется, в честь великой прапра… прабабки, и баловали, как царевну. Ну как – баловали? Больше вниманием – никаких «отстань, не до тебя» маленькая Катя никогда не слышала. Два иностранных языка с колыбели – нянька Глаша говорила с малышкой по-русски, папа по-английски, мама по-французски. Танцы – непременно, для правильной осанки, рояль – как же без этого, нельзя же «царевне» не музицировать. Ну и прочее в том же духе – noblesse oblige, положение обязывает. Не в поле обсевок – Воротынская-Бобринская. Впрочем, задирать нос перед теми, кому судьба отсыпала не так щедро, не дозволялось. Да Катюше это и в голову бы не пришло, с колыбели усвоила: кичиться тем, что ты в чем-то выше других – в образованности, внешности, достатке, тем более в социальном статусе – фи, неприлично, недостойно, попросту стыдно. У тебя новое платье, а у соседского Петьки, мама которого приходит помогать Глаше со стиркой, дыра на штанах? Возьми иголку с ниткой и помоги зашить. Не получается – учись.

Шить, кстати, Кэт любила куда больше, чем танцы или даже пирожные, которые мама иногда приносила из какого-то скучного министерства, где служила архивным переводчиком. На круглом столе являлся пузатый чайник с чуть сбитым носиком («А ведь в Париже из севрского фарфора не так вкусно было, правда, Сонюшка?» – пошучивал папа), два коричневых эклера гордо лежали на тарелочке и пахли чем-то сладким и немного цветочным. Мама говорила, что это называется «ваниль». Оба эклера разрезали пополам, каждому – маме, папе, Кэт и Глаше – доставалось по половинке.

После завершения торжества Софи устраивалась в уголке дивана и командовала дочери: «Ну показывай, что напридумывала!» Кэт разрисовывала платьями для кукол все тетрадки. Мама внимательно разглядывала, качала головой: нет, невозможно, для такого платья и материалов-то не бывает, а вот это – очень может быть, только длину юбки ты не угадала, видишь, две половины как будто разваливаются? Одобренные эскизы превращались в настоящие наряды. Старые платья, блузки и даже папины пиджаки отдавались Кэт «на тряпочные фантазии». А что, усмехалась Софи, в девочке бьется явственная модельерская жилка, может, и толк выйдет, в конце концов половина парижских модных домов руками наших эмигранток созданы. Правда, вряд ли это нужно здесь и сейчас, но если подумать…

Абсолютный расцвет Катюшиных «фантазий» случился после Всемирного фестиваля молодежи и студентов, когда Москву заполнили толпы улыбающихся, хохочущих, шумных, дружелюбных парней и девчонок в странных, нередко как будто сошедших со страниц этнографической энциклопедии костюмах. Двенадцатилетняя Кэт жадно вслушивалась в их веселую болтовню, всматривалась, рисовала, изобретала новые кукольные платья, которые становились все более экзотическими…

А потом вдруг – как отрезало. Кэт вспоминала тысячи ярких – и таких разных! – нарядов, и собственные «придумки» казались ей… не то чтобы скучными, но какими-то необязательными. Ну сочинит она еще сто, двести, тысячу платьев – это же капля в море. Быть каплей в море не хотелось. Кэт пошила еще немножко – по инерции – и бросила. В жизни сразу образовалась какая-то пустота, как будто не хватало чего-то. Ни учебы, ни книжек, ни музыки для заполнения пустоты не хватало.

Но тут запустили спутник. Даже не так – запустили Спутник. Туда, в космос, с ума сойти! Кэт немножко и «сошла». А голова у нее, при всем кажущемся легкомыслии, была светлая. Если полетел спутник, сосредоточенно прихмурясь, рассуждала девочка, значит, и люди полетят? Разницы-то ведь никакой, правда? Только сложнее. А если люди, значит… значит… значит, и я могу?

Софи после фестиваля как-то внезапно бросила надоевшую переводческую «лямку» и устроилась в ателье. Такое, очень закрытое, для «партийных элит». Начав простой швеей, она как-то очень быстро доросла до одного из ведущих модельеров. Не столько из-за того, что недалеким в основном женушкам номенклатурных работников было лестно обшиваться у «княгини», сколько благодаря ее «парижскому» вкусу. Время от времени Софи обсуждала с дочерью очередной эскиз: «Как на твой взгляд, тут вот так или эдак лучше пустить?» Кэт отвечала не задумываясь и утыкалась в очередную книжку. В космос-то ведь не кого попало будут брать, надо хотя бы оценки, что ли, приличные. Правда, математика с физикой Кэт не давались, но она особенно не расстраивалась: ну не обязательно же понимать все эти зубодробительные формулы, чтобы «туда» полететь? И учебники очень быстро сменились фантастикой. Сперва – Беляев с Ефремовым, потом отец начал приносить «американцев», радуясь, что дочь улучшает английский.

Полет Гагарина стал для Кэт очередным разочарованием. Ну, то есть она радовалась, конечно, как и все вокруг, но лететь «туда» самой как-то внезапно расхотелось: зачем, если уже летают? Лучше уж, в самом деле, кино посмотреть, погулять или хоть книжку почитать – да мало ли в жизни веселья. Над кем-то из поклонников подшутить, в конце-то концов. Поклонников вокруг жизнерадостной, остроумной и очень, очень симпатичной Кэт крутилось изрядно. Что в школе, что в МГИМО, куда она поступила как-то очень легко – сработали и родительские связи, и практически «родные» английский с французским, да еще после Московского фестиваля испанский немножко поучила, романтики ради.

Среди однокурсников выделялся неулыбчивый худощавый красавец – сын легендарного советского военачальника. «Чьих-то» детей в самом престижном вузе страны, разумеется, хватало, но девчонки косились на «сына», обмирая от восторга, словно бы рядом сидел не обычный, в сущности, парень, а сам его знаменитый отец.

На втором курсе Кэт, увлекшись романтическим ореолом, выскочила за «сына» замуж. Но мрачноватый красавец при ближайшем рассмотрении оказался живым воплощением поговорки «на детях гениев природа отдыхает». На маршальском отпрыске она «отдохнула» от всей души, с юморком, переходящим в сарказм. Внешне отсыпала парню щедро: взглянешь – герой, практически Александр Македонский. А на деле – вялый, безвольный, скучный. Никакой. И не улыбался он не от погруженности в глубокие благородные мысли, его просто ничто не задевало – ни радость, ни печаль. Ничего. Пустышка. Только «обертка» красивая.

Протерпев «красивую обертку» года два, Кэт быстренько развелась, благо детей они с «отпрыском» не народили, быстренько доучилась, немножко поработала в МИДе – на какой-то мелкой должности вроде третьего помощника пятого секретаря – и быстренько вышла замуж за красавца-дипломата лет на двадцать себя старше. Не по какой-нибудь страстной любви, скорее по дружбе. С Кириллом Леонидовичем – Кэт называла его Кир, как знаменитого древнего царя, и говорила, что в ее жизни настал «кировский» период – было ужасно интересно. Не потому, что ухаживал красиво – хотя ничего более изящного и увлекательного и представить было нельзя – но вот интересно, и все тут. Дипломат он был не особо высокого ранга, но оно и к лучшему. Ну да, на сторонний взгляд, приятно жить при парижском или лондонском посольстве. А если в какой-нибудь Уганде? Год, два, десять лет. С ума сойдешь. Впрочем, за десять-то лет даже и Париж, и Лондон надоедят хуже Малаховки. Катин же муж занимал какую-то невысокую, но сложную должность и вечно ездил со всякими делегациями – то в Индонезию, то на Кубу, то в Италию, то в Японию. Ну и Кэт, которую моментально оформляли одним из официальных переводчиков, – с ним.

В начале семидесятых не стало ее родителей – обоих сразу. Алексей, у которого в последнее время начала часто побаливать голова, согласился лечь на обследование. Ничего, кроме слегка повышенного давления, так и не нашли, но за два дня до выписки он внезапно умер. И Софи, дежурившая по ночам в его палате, вместе с ним. К шести утра, когда санитарки принялись за утреннюю уборку, а медсестры загремели лотками и шкафами, готовясь к процедурам, тела уже остывали.

Мертвая Софи сидела у постели мужа, нежно держа его неподвижную руку: оба слегка улыбались, и – невероятно! – лица их были безмятежно счастливыми. Патологоанатом только руками разводил: да что вы, ни тромбов, ни, боже упаси, ядов каких – у обоих «просто остановилось сердце». Они жили долго и счастливо и умерли в один день – и так, знаете ли, бывает. Хотя и удивительно, да.

Еще удивительнее было то, что Кэт почти не горевала. Ну похороны, ну люди какие-то соболезнуют, ну кладбище – но к маме с папой это же не имеет никакого отношения! Они просто не здесь, а где-то, откуда письма не доходят – так мы и так в последние годы не переписывались. Ну, может, за руку я теперь их взять не смогу – но поговорить-то никто не мешает, надо только свет в комнате пригасить, и чтоб не заходил никто. Это же очень просто, даже странно, что никто не понимает.

Муж, однако, лелеял «осиротевшую» Кэт с удвоенной энергией. Как будто она была не взрослой женщиной, а удочеренной сироткой, в самом-то деле. А лет через пять и сам он скоропостижно скончался от инфаркта. Скоропостижно – не то слово. Вот только чайную чашку поставил, газетную страницу перевернул, принахмурился, глаза чуть расширились, словно в удивлении, – и обмяк в кресле.

Кэт осталась молодой прекрасной вдовой. Небедной, кстати, вдовой. Весьма небедной. Немногочисленные приятельницы люто ей завидовали – вот за что, за какие такие достоинства этой фифе все прямо в руки плывет? И ведь не за достоинства – просто так! Ведь свинство же это, граждане – некоторым все, а другим ничего! Три смерти самых близких почти подряд – это у нас теперь называется «все», да-да. Но тем, кто роняет слюни, облизываясь на чужое «благоденствие», такие мысли в голову не приходят.

Не завидовала, пожалуй, только Аркадия, с которой Кэт познакомилась где-то между двумя своими замужествами. Начавшаяся было дружба в «кировский» период почти сошла на нет, но, возвращаясь между дипломатическими поездками в Москву, Кэт звонила Аркадии непременно. Единственной, не поедавшей ее завистливыми взглядами. Вот чего, в самом деле, эти «светские» дамочки так злобятся? Кэт искренне не понимала. Чему завидовать-то? Не феей же она в воздушных замках обитает, вполне земная жизнь. Ну деньги, да, и что? Богатством Кэт и впрямь не слишком дорожила. Путешествовать чисто ради поглазеть на достопримечательности – фи, какая скука. Да и насмотрелась, признаться, за «кировский»-то период и прекрасных пейзажей, и достопримечательностей разной степени значимости. Наелась. Как и «вхожести» в какое-то там «высшее общество», кстати. Да и ей ли, Воротынской-Бобринской, стремиться к «высшему» обществу? Она и так оттуда, просто по праву рождения. Вот если бы нужно было «наверх» своих потомков проталкивать, может, она бы и засуетилась. Но детей у нее так и не было. В первом браке – уф, обошлось. А для Кирилла Леонидовича ребенком, пожалуй, была она сама.

Так что деньги и статус – это, конечно, прекрасно, усмехалась Кэт, но не будет, тоже не беда, уйду в портнихи или переводами прокормлюсь, очень интересно может выйти.

В портнихи она, впрочем, не ушла, хотя, овдовев, было дело, заскучала, почти затосковала от открывшейся вдруг неприкаянности. Но ненадолго.

Родительское наследство, благополучно дожидавшееся ее в подвалах швейцарских банков (вообще-то на счетах, разумеется, но «в подвалах швейцарских банков» звучало куда романтичнее), за десятилетия, в течение которых к нему никто не касался, изрядно выросло. И теперь Кэт была не просто обеспеченной, а богатой. Очень богатой. До Ротшильдов с Рокфеллерами далеко, но все же, все же.

Бог велел делиться, усмехнулась Кэт и, подключив кое-какие связи, накопившиеся за «дипломатические» годы, основала благотворительный фонд. Сперва слепым котенком тыкалась – непонятно было, с какой стороны за это браться – потом потихоньку, полегоньку дело пошло. Даже в «лихие девяностые», когда за полсотни тысяч долларов похищали, а то и убивали, Кэт никто не тронул. Не то потому, что фонд был все-таки швейцарский, и основные дела она предпочитала вести из Лозанны. Не то благодаря покровительству МИДа. Не то потому, что шубами и бриллиантами Кэт налево и направо не размахивала. А может, и впрямь императрица Екатерина берегла с того света свою «наследницу и продолжательницу», кто знает.

Аркадия Васильевна иногда поддразнивала подругу: мол, тщеславие тобой движет, не помощь нуждающимся тебя волнует, а собственные амбиции – ах, благотворительный фонд княжны Бобринской-Воротынской, все в восторге, оркестр играет туш, аплодисменты переходят в несмолкающие овации, ура! Кэт отбивалась: ну даже если так, что в том дурного? Почему не возродить славу хороших фамилий? Вон Толстой, один из многочисленных потомков Льва Николаевича, «Ясную Поляну» чуть не из руин поднимает. И Вяземские, и Головины, и Уваровы, и прочие, помельче, кусочки былых поместий выкупают и восстанавливают. А на мне сразу две фамилии, неужто так их и отпустить в полное забвение? Раз уж детей у меня не случилось, сделаю, что смогу.

Постепенно Кэт освоилась с новой деятельностью и увлеклась ей изрядно. Выделяла стипендии талантливым молодым художникам и музыкантам, помогала отысканным в разных глубинках одаренным детям и детским домам. Да не просто деньгами – просто деньги давать глупо, разворуют, и не потому, что люди такие плохие, а потому что бедность развращает куда сильнее богатства – помогала «со смыслом». Небольшому алтайскому детдому, наполовину кормившемуся с «приусадебного хозяйства», подарила трактор и грузовичок. В другом, под Смоленском, оборудовала такую спортивную площадку, что любому стадиону на зависть. Директриса, чуть не плача, рассказывала, что детишки не только болеть куда реже стали, но почему-то даже успеваемость резко повысилась. От упражнений на воздухе, что ли? Или просто от того, что делом стали заниматься, а не слоны слонять?