# Комната смеха

Анна Васильевна Данилова

Все началось с платья… Оно сгорело в автоаварии вместе с женщиной за рулем, вместе с полыхнувшей от взрыва бензобака машиной. Эмма Майер не могла надеть это роскошное вечернее платье, отправляясь на дачу. В этом уверена ее сестра Анна, потому и пришла к следователю Гарманову с просьбой разобраться в тайне гибели Эммы. Она уже похоронена, дело по этому несчастному случаю закрыто. Все же Гарманов наведывается на злополучную дачу. И находит там… труп Эммы. Или не Эммы? Кто же в земле? Возможно, расследование и не привело бы ни к чему, не окажись рядом молодой девушки Валентины с ее фантастической способностью, всего лишь надев чей-то наряд, перевоплощаться в хозяйку одежды, видеть и слышать то, что с ней происходит…

## Глава 1

Я пришла в себя в больнице. Открыла глаза и увидела тот самый воспетый во многих романах хрестоматийный белый больничный потолок, который одним своим видом навевает тоску и пробуждает мысли о смерти. Сказать, что у меня все болело, значило не сказать ничего. Потому что у меня раскалывалась голова, ломило все тело и саднило губы, которые я попыталась облизать своим шершавым и непослушным языком. Поскольку в обозримом мною пространстве я не находила ни одного человеческого лица, то мне не оставалось ничего другого, как произвести какой-нибудь звук, чтобы привлечь к себе внимание. И я исторгла из себя нечеловеческий сип, рычание, неопределенный гортанный звук, от которого у меня засаднило теперь уже в горле, а боль отдалась где-то в спине, словно мне прямо в позвоночник воткнули острую спицу. И почти тотчас же надо мной возникло круглое веснушчатое лицо, а палата словно бы наполнилась солнечным светом.

– Очнулась? Вот и хорошо. Привет! Меня зовут Таня. Я – медсестра, присматриваю за тобой. А тебя как зовут?

– Валентина, – прохрипела я.

– Вот и отлично: помнишь свое имя! А фамилию?

– Орлова.

– Все замечательно, Валентина Орлова. Как ты себя чувствуешь?

– Как мясо, провернутое в мясорубке, – сказала я чистую правду.

– Это ничего. Главное, что ты жива, – улыбнулась мне медсестра. – Ты что-нибудь помнишь?

Что я могла ей ответить? Я, как ни странно, многое помнила. Во-первых, свою квартиру на Сухаревке, запах свежей краски на лоджии, которую я выкрасила в активный зеленый цвет. Во-вторых, помнила, что вчера вечером в гастрономе я купила пакетик датского печенья и плитку шоколада, намереваясь провести вечер перед телевизором, смотря очередную серию своего любимого бразильского сериала. Все это, надо признаться, составляло мою интимную тайну, поскольку в том месте, где я работаю, считается дурным тоном смотреть подобную приторность. Мои коллеги по работе, как они уверяют, обращают свои взоры к телевизору лишь для того, чтобы посмотреть и послушать последние новости; особенно их интересует курс мировых валют и прочие финансово-экономические сводки. Многие дамы из нашей аналитическо-финансовой конторы сидят на диете и никогда не позволяют себе съесть прилюдно плитку шоколада. Это тоже считается у них дурным тоном. В обеденный перерыв они пробавляются яблоками и зеленым чаем, в то время как я тайно ото всех могу сжевать пачку печенья и угоститься конфетами. Не знаю, как кому, а мне это помогает жить и поддерживать хорошее настроение. И мне до лампочки все диеты, потому что я еще очень молода и мне рано истязать себя различными ограничениями – у меня фигура не хуже, чем у Мерилин Монро. Я бы хотела рассказать обо всем этом славной девушке Тане, но не успела. Отворилась дверь, и в палату вошел высокий представительный мужчина во всем черном. Плотный ворот его водолазки упирался в тяжелый волевой подбородок. Черные с проседью волосы, голубые бесстрастные глаза, гладкая кожа, синие от чисто выбритой щетины щеки, крупный прямой нос идеальной формы и какие-то по-детски пухлые и нежные розовые губы – таким я впервые увидела перед собой следователя по особо важным делам Вадима Александровича Гарманова. Увидела и испугалась. Первое, что пришло мне в голову, после того как он представился, – я совершила что-то противоправное. Но что именно, я не помнила. Но ведь что-то же произошло со мной, раз меня почтил своим присутствием такой серьезный человек. Когда он присел напротив меня на стул и еще раз представился, ожидая, вероятно, что и я назову ему свое имя, глаза мои против моей воли наполнились слезами. Вероятно, это была реакция моего организма на что-то такое, что мой организм, пусть даже на физиологическом уровне, помнил, а я – нет.

– Валентина, – назвала я свое имя. – Валентина Орлова. – И только тогда вдруг почувствовала, что мне трудно говорить, потому что щеки мои стягивает тугой бинт, который обматывает всю голову, давит на виски. – Послушайте, а что это со мной?

Мне показалось довольно странным, что этот человек в черном возник передо мной именно в тот момент, когда я пришла в себя. Или это было простое совпадение, или же он находился здесь долго и ждал, когда же я очнусь.

– Я бы хотел спросить у вас, помните ли вы что-нибудь из того, что произошло с вами три дня тому назад.

– Три дня? Но почему?.. Подождите… мне надо подумать. Ну да, вспомнила. Был обычный день, такой же, как всегда. Вторник, пятое ноября. Холодный, промозглый день. Я сидела в своей конторе, работала на компьютере до самого вечера, потом пришла домой, поужинала и стала смотреть телевизор. Говорю же, обычный день… Потом была среда, четверг…

– Вы знаете, какое сегодня число?

– Догадываюсь: восьмое, пятница.

– Да нет, Валентина, сегодня понедельник, одиннадцатое. А в пятницу ночью милицейский патруль подобрал вас на улице Бахрушина едва живую, с множеством ушибов, ссадин, порезов и сотрясением головы. Кроме того, вы подверглись насилию… Теперь догадываетесь, почему я здесь?

Предпоследняя фраза жгла каленым железом. Мне было стыдно перед этим голубоглазым следователем за то, что меня, оказывается, кто-то изнасиловал. Скажу больше: у меня в тот момент было такое ощущение, словно речь идет не обо мне, а о какой-то другой девушке, которую изнасиловали и привезли в больницу и которую теперь допрашивал следователь Гарманов. Мне было стыдно за нее. Ведь это не меня насиловали, раз я ничего не помнила.

– А вы уверены? – Я попыталась улыбнуться и представила себе, как же отвратительно я, должно быть, выглядела с этой кривой улыбкой на фоне засохших тугих бинтов. – Вы уверены, что это было насилие?

Здесь подала голос сестра Таня:

– Мы вас подлечим, и у вас будут дети, так что в этом плане вам переживать нечего. Кроме того, мы приняли ряд профилактических мер, чтобы вы не забеременели и не подцепили венерическое заболевание. А все остальное – до свадьбы заживет.

Я тотчас представила себе фрагмент американского кино и финал: пышную свадьбу с невестой в белом платье, испорченном пятнами крови на подоле… Заживет. Я снова идиотски улыбнулась. Меня меньше всего сейчас интересовали мои будущие дети и возможные венерические заболевания. Я смотрела на сидящего напротив меня мужчину и сгорала от стыда. Мне даже показалось, что мои бинты затлели и задымились от поднявшейся у меня температуры.

– Но я ничего не помню. Я совершенно ничего не помню. Меня никто не насиловал. Меня никто не резал. Никто не бил. Я после работы зашла в гастроном на Арбате, купила печенье и шоколад. Это все.

– Вас никто не подвозил?

– Нет, я села на троллейбус. Как обычно, – ко мне стала возвращаться моя прежняя уверенность и умение говорить быстро и по существу.

Я хотела крикнуть ему в лицо, что нельзя так обращаться с живыми людьми, лгать им в глаза и унижать их подобным образом… Но ведь я действительно лежала в больнице вся в бинтах и не могла пошевелиться от боли.

– Хорошо, пусть так. Значит, на меня напали. Это очевидно. Не могла же я сама так избить себя и тем более изнасиловать. Но вы представились следователем по особо важным делам… Я что, была так плоха? Я могла умереть? Ведь вы, насколько мне известно, должны заниматься лишь убийствами…

Я и сама не знала, что несла. Я злилась на то, что мне приходится разговаривать с этим мужчиной о таких унизительных для меня вещах, как изнасилование. Я ненавидела его уже за то, что он вообще занимался моим делом.

– Правильно. Собственно, я здесь именно из-за убийства.

Я похолодела. Неужели я кого-то пришила?

– Дело в том, что рядом с вами на тротуаре лежал труп еще одной девушки, приблизительно вашей ровесницы. Я принес фотографии…

Медсестра, которая присутствовала при нашем разговоре, заметно занервничала. Видимо, ее медицинские инструкции запрещали позволять посетителям вот так запросто травмировать пациентов страшными фотографиями трупов. Однако она почему-то промолчала, и мне кажется, что я тогда поняла почему: она просто не посмела вмешаться в разговор, поскольку находилась под сильным впечатлением, которое произвел на нее Гарманов как мужчина. Честно говоря, это сбивало с толку и меня и мешало сосредоточиться на самом главном.

С фотографии на меня смотрела… Вернее, нет, не так. Она уже не смотрела. Глаза ее были закрыты. Я увидела Басю. Мою подружку Басю. Очаровательная разгильдяйка, хохотунья, бесшабашная и веселая Бася на сей раз крепко спала, не подозревая, что ее фотографируют. Понятное дело, она была мертва. Страшные кровоподтеки, засохшая кровь в ушных раковинах (следователь показал мне много разных снимков, где Бася была заснята в разных позах и ракурсах), разбитый затылок… Особенно тяжело было видеть ее раскинутые, как у тряпичной куклы, ноги, босые, нагие и тоже в кровоподтеках…

– Это Бася, – проговорила я с трудом, давясь слезами.

– Бася? Это уже кое-что. Дело в том, что при этой девушке мы не нашли документов.

– Да что вы пристали со своими документами! – внезапно взорвалась я. – Кто это ходит в родном городе с документами? Я тоже никогда не беру с собой паспорт. Зачем он мне? Все это глупости… И Бася никогда не брала с собой паспорта, даже когда ей надо было поменять валюту. Она прекрасно существовала и без него.

– Фамилия вашей подруги?

– Басова. Катя Басова.

– Так вот почему «Бася»?

– Да, мы все ее еще со школы звали Басей. – И тут я разревелась. Отчаянно, навзрыд, сотрясаясь всем телом. Я не могла понять, как же так: ее нет! Рано или поздно я выйду из больницы, вернусь в нормальную жизнь и непременно позвоню ей. И что же: она не возьмет трубку? В такое не верилось. От этого хотелось выть.

– Как вы с ней оказались на улице Бахрушина?

– Не знаю, не помню.

– А где она живет?

– В Армянском переулке. – Я назвала адрес.

– Далековато от Бахрушина. Может, вы собирались куда-то поехать, ведь рядом Павелецкий вокзал?

– Да никуда мы не собирались. – Я сделала знак сестре, чтобы она помогла мне высморкаться и привести в порядок успевшее опухнуть от слез лицо. – Я вообще не понимаю, как мы с ней оказались на этой улице. Как ее убили? Что с ней?

– Судя по характеру травм, ее, как и вас, сначала изнасиловали, а потом выбросили из окна второго этажа. Но перед этим вам наносились удары острым предметом по мягким тканям тела, предположительно, ножом. Вам повезло больше, и ни одна из ран не оказалась смертельной, в то время как у вашей подруги проникающее ранение в сердце…

– И вы знаете, из какого окна нас выбросили?

– Да, знаем, – удивил он меня. – Но там живет старушка-одуванчик, которой в момент убийства не было дома. У нее стопроцентное алиби – в половине восьмого она была на приеме у платного врача-гомеопата, который арендует кабинет в поликлинике и принимает с семи до десяти часов вечера.

– Да зачем ей алиби, – еще раз возмутилась я, – вы что же, думаете, что современные старушки способны на такое? Да Бася застрелилась бы, если бы узнала, что ее изнасиловала старушка-одуванчик, которая к тому же и с легкостью выкинула ее из окна. Другое дело, может, у нее есть внук или сын?

– Проверяли. Никого нет. Совершенно одинокая старушка. Однако следов взлома тоже не обнаружено. Либо преступник или преступники открыли дверь своим ключом, либо старушка забыла запереть дверь. Хотя она клянется, что запирала. Посмотрите теперь вот на эту фотографию…

На этот раз это был снимок пожилой женщины. Сухое вытянутое лицо в обрамлении голубоватых, в цвет глаз, кудряшек. Старушка явно не тянула на сексуального маньяка.

– Я ее не знаю и никогда прежде не видела, – сказала я, опередив вопрос следователя. – И на улице Бахрушина нам делать было нечего. Разве что сходить в Театральный музей. Но это не самое веселое времяпрепровождение для девушек. Я на самом деле не знаю, что с нами случилось и как мы там оказались. Но Басю убили… За что? Вы себе представить не можете, до чего это был добрый и отзывчивый человек. Бася…

И тут я почувствовала навалившуюся на меня дурноту. В голове моей зашумело, и я ощутила, как проваливаюсь куда-то вниз, лечу и даже слышу свист ветра в ушах. Из этого мерзкого состояния меня вывел голос медсестры, которая громко назвала меня по имени. Когда я снова открыла глаза, следователь уже складывал фотографии в папку. Озабоченный, он, вероятно, и не заметил, что я чуть не отдала богу душу. И даже суета вокруг меня, затеянная медсестрой Таней (она пододвинула ко мне капельницу и всунула иглу в прозрачную трубку, подсоединенную к моей вене), казалось, не произвела на него никакого впечатления.

– Вы, менты, всегда такие черствые, когда речь идет о смерти не близких вам людей?

Гарманов резко повернулся, и взгляды наши встретились. Конечно, он был не человек, а мент. Простейшее существо – инфузория-туфелька, – каждый день сталкивающееся со смертью. И какое ему было дело до моей подружки Баси, тело которой теперь валялось где-то в морге неопознанное, неприглядное, неживое… Он же не видел, какой она была при жизни. Живой, очень энергичной, умеющей так грациозно двигаться и танцевать, что мужчины, глядя на нее, сворачивали себе шеи, а женщины сходили с ума от зависти. Когда она надевала мини и шла в ветреный день по улице, от ее ножек невозможно было отвести взгляда. Это было само совершенство, сама женственность, сама стройность, сама сексуальность. Бася…

– Валентина, я понимаю ваши чувства. И вы напрасно думаете, что меня не волнует смерть вашей подруги. Но вы поймите и другое: я должен найти того, кто сделал с ней это. И если я буду рыдать вместе с вами, то кто же будет работать? В нашем деле важен холодный рассудок и ясная голова. Не скрою, я с нетерпением ждал, когда же вы придете в себя и начнете давать свидетельские показания. Но теперь, когда я вижу, что вы ничего не помните, что фактически три дня стерты из вашей памяти, что я могу сделать, чтобы вычислить убийцу? Эксперты взяли отпечатки пальцев с оконных рам в той самой квартире, где орудовал убийца и насильник, собрали кровь с пола… Словом, работа ведется, но без вашей помощи мне будет трудно найти убийцу вашей подруги.

– У Баси мать и брат. Им надо сообщить. А еще у меня к вам просьба: отвезите меня, пожалуйста, к ним. И мы все вместе поедем в морг. Я должна быть вместе с ними. А вы, – обратилась я к сестре, – снимите с меня эти бинты. Они давят мне на голову, мне тяжело говорить, дышать, жить. Да и вообще, больничные стены убивают меня, лишают последних сил. Я хочу домой. Я устала. А когда что-нибудь вспомню, то обязательно позвоню и все расскажу. Ведь я в первую голову заинтересована в том, чтобы этих мерзавцев нашли.

– Так их было двое? – оживился Гарманов.

– Я сказала так не потому, что знаю наверняка, сколько их было, а исходя из логики вещей: если бы этот подонок был один, мы бы с Баськой с ним справились. Вот и все. И не надо меня подлавливать. Мне нечего от вас скрывать. Я не лгунья.

Я не надеялась, что меня выпустят из больницы или избавят от тесных бинтов. Но, с другой стороны, я не могла не проститься с Басей, не могла не поддержать ее мать и брата в такую тяжелую минуту. Кроме того, я знала, что нужна Гарманову и вряд ли он захочет портить со мной отношения, не добившись от меня ни одного свидетельского показания. Поэтому я совсем не удивилась, когда услышала:

– Таня, снимите с нее бинты, раз она просит. Дайте ей теплый халат и отпустите ее под мою ответственность. Обещаю, что буду беречь ее как зеницу ока. Она хочет попрощаться с подругой, – добавил он, желая растрогать и без того мягкую и податливую как воск медсестру.

Но бинты снять не удалось – они, казалось, намертво присохли к голове, к пропитанным кровью волосам. К тому же стоило мне подняться и сесть на кровати, как я почувствовала боли в области поясницы и неприятное саднящее ощущение в локтях. Оказалось, кожа там содрана до кости. Видимо, я с кем-то боролась и опиралась на локти… К тому же создавалось впечатление, будто меня избивали и удары наносились в самые болезненные для женщины места: в пах, в грудь, в солнечное сплетение. Словом, очень скоро я начала воспринимать бинты как свое спасение. Мне уже не хотелось обнажаться перед следователем, демонстрируя стриженую голову или большие гематомы на теле. Вся в бинтах и повязках, закутанная в теплый больничный халат и с непонятным платком на голове, я выползла из палаты, опираясь на руку Вадима Александровича, и поплелась к выходу. У меня было такое чувство, будто я сюда уже не вернусь. И, как оказалось, я была права.

## Глава 2

Вадим Гарманов был талантливым следователем и очень любил свою работу. Вероятно, по этой причине его семейная жизнь дала крен, и не прошло и двух лет после свадьбы, как его жена заявила ему о своем желании расторгнуть брак. Простому смертному сложно объяснить, в чем заключается внешняя жизнь следователя прокуратуры. Но если описать ее кратко, то это, в первую очередь, постоянное отсутствие мужа дома. Он вроде бы и есть, постоянно звонит откуда-то, дает о себе знать, но, с другой стороны, его нет. Уходит рано утром и возвращается за полночь. Его нельзя обнять, накормить, поговорить с ним по душам, поделиться своими проблемами, потому что все они на фоне того серьезного дела, каким занимается следователь, кажутся слишком легковесными, не стоящими внимания. Редкие жены терпят такую жизнь. Большинство, оценив ситуацию, разводятся. Некоторые ведут параллельную жизнь. Так случилось с Лилей Гармановой, женой Вадима. Параллельный мужчина, параллельная любовь, параллельный секс, параллельный обман. Вадим пришел домой внезапно в три часа дня и застал свою жену в спальне с любовником. Развернувшись, он вышел из квартиры, громко хлопнув дверью, и уже больше туда не вернулся. Лиля ему не звонила из страха перед тяжелым разговором. Сам же он не пытался ничего выяснять, поскольку и так все было ясно. И вот уже целую неделю он жил на работе. Умывался в прокуратуре, завтракал скудно в прокуратуре, обедал в кафе напротив прокуратуры куриной лапшой и котлетами, ужинал бутербродами и спал в кабинете на сдвинутых стульях. Мысли о жене гнал прочь и о будущем не задумывался. Теперь уже стопроцентно его жизнь была завязана на службе. И только здесь он мог хотя бы что-то изменить к лучшему: поймать убийцу, обезвредить преступника. Другими словами, внести хотя бы какой-то порядок в окружавшую его жизнь и человеческие отношения. Конечно, по сравнению с теми преступлениями, с какими он каждый день сталкивался, измена его жены, если посмотреть на это со стороны, абстрагируясь, казалась ему только подлостью, помноженной на слабость. Не больше. В то время как настоящие преступники, серийные убийцы или опасные, потерявшие человеческий облик некрофилы-психопаты вызывали в нем отвращение, Лиля казалась ему лишь жертвой собственных заблуждений, этакой мечтающей о любви и поклонении женщиной. И это было нормально. Многие женщины поступают так. Кому понравится разогревать по двадцать раз ужин в ожидании мужа, который тебе не принадлежит. Мужа, который всегда занят. Мужа, который все равно никогда не сможет дать тебе то, о чем ты мечтаешь? Ни денег, ни положения в обществе, ни любви, ни полноценного, каждодневного секса. Но раз все так понятно, то почему же ему было так больно, когда он увидел свою Лилю, нежную и воздушную Лилю, в объятиях крупного волосатого мужчины? И это просто чудо, что он не убил любовника. Удивительно. Кажется, его звали Гамлетом. Армянин. Скорее всего, армянин.


…Оказывается, он задремал. В дверь стучали. Робко, неуверенно. Почти сутки прошли с тех пор, как он помог Валентине Орловой уговорить главврача отпустить ее домой. Сначала они поехали к родным погибшей Баси, затем все вместе, как и просила Валентина, в морг… Тяжелый день, трудные разговоры, утомительная беседа с врачом, который не хотел отпускать все еще находящуюся в шоковом состоянии Валентину домой, и наконец этот вопль о помощи. Уже в ее квартире на Сухаревке, куда он привез бесчувственную Орлову, она вдруг бросилась к нему на шею и стала умолять его пожить у нее. Страх и отчаяние читались на ее лице… Как же ей действительно было страшно оставаться одной теперь, когда она начала понимать, что же с ней произошло на самом деле. Ее мать вышла замуж второй раз и жила в Новосибирске. А больше у нее, кроме Баси, никого и не было. Он ушел, но обещал подумать. Ведь он понимал, что ее просьба пожить в ее квартире – поступок импульсивный, что вряд ли, когда она умоляла его об этом, задумывалась о том, женат он или нет и есть ли у него такая возможность вообще. Ей было страшно, и перед внутренним взором Вадима до сих пор стояло это испуганное существо, замотанное в бинты, закутанное в серый больничный халат и с шерстяным полосатым коконом на голове. Тяжелое зрелище. Бедную девочку изнасиловали, избили и выбросили из окна обычной девятиэтажки. Что изнасиловали, это понятно. Отморозков – полная Москва. Но зачем было избивать и выбрасывать из окна? И каким образом может быть связана с этим двойным преступлением хозяйка квартиры? Может, она сдавала кому-то комнату и теперь молчит? Но тогда почему же в квартире нет ни одной посторонней вещи, которая могла бы принадлежать мужчине-жильцу? Ни одной!

Он снова задремал. В дверь между тем постучали еще раз.

– Войдите!

На пороге появилась невысокая хрупкая молодая женщина в черном пальто. Его привела в чувство ее яркая, броская красота.

– Мне нужен Вадим Александрович Гарманов, – сказала она тихим и очень приятным голосом. Так говорят, тщательно проговаривая каждое слово, цельные и собранные натуры, аккуратистки и очень вежливые и воспитанные женщины. И хотя Вадим еще не знал, по какому поводу она пришла, но почему-то почувствовал к ней безоговорочную симпатию. Чтобы проверить себя, он предположил, что она пришла по рекомендации какой-нибудь своей знакомой, которой в свое время помог Вадим, чтобы разыскать, к примеру, исчезнувшего мужа. Или же она в чем-то подозревает соседей…

– Моя фамилия Майер.

И он сразу же все понял. Майер – эту девичью фамилию сохранила в замужестве Эмилия Майер, молодая женщина, несколько дней тому трагически погибшая в автомобильной катастрофе на трассе недалеко от Москвы. Автомобиль, в котором она ехала на свою дачу, слетел с дороги, скатился в низину и, врезавшись в деревья, взорвался. Труп Эмилии, почти сгоревший, опознавал убитый горем муж, некий Алексей Владимирович Тарасов…

– Да, проходите, пожалуйста. Садитесь. Вы – Майер…

– Меня зовут Анной. Моя сестра трагически погибла, разбилась на машине.

– Я в курсе. Примите мои соболезнования.

– Вадим Александрович, я пришла сделать заявление.

– Слушаю. – Он поймал себя на том, что уже заведомо несерьезно относится к этому визиту. Однако ему было приятно видеть перед собой красивую женщину.

– Хорошо, сначала я скажу все устно, а потом напишу. Дело в том, что это очень важно…

Она как-то странно улыбнулась и откинулась на спинку стула. Полы пальто разъехались, и Вадим увидел красивые колени, обтянутые прозрачными дымчатыми чулками. Он мысленно коснулся коленей своими руками, но внезапно тень покойной Эмилии Майер возникла между ними, и он, к своему удивлению, снова понял, что едва не задремал. Он устал. Смертельно устал.

– Я слушаю вас.

– Мою сестру нашли в машине мертвой. Тело ее обгорело. Сгорело и платье, темно-синее, очень красивое платье, которое было на ней в день смерти. Сохранилась пряжка от пояса, пуговицы… По ним я и узнала это платье. Так вот. Я пришла заявить вам, что моя сестра Эмилия не могла надеть это платье.

– То есть? – не понял Вадим и закурил. – Почему она не могла надеть это платье?

– Боюсь, если я вам стану объяснять, то вы меня все равно не поймете.

– Попытайтесь.

– Хорошо. Начну с того, что у моей сестры была своя портниха, Лиза Гусарова. Казалось бы, ну что в этом особенного, да? – Она чуть ли не виновато улыбнулась. – Но вы не торопитесь делать выводы. Ведь портниха в жизни женщины играет подчас очень важную роль. К примеру, моей сестре надо было сшить новое платье к какому-то важному событию в ее жизни. Так вот, если портниха испортит ткань или не уложится в срок, то этого события может вообще не произойти. Вам, мужчинам, этого не понять, но это чистая правда.

– Вы хотите сказать, что это платье ваша сестра заказала к какому-то важному событию в ее жизни?

– Я вам этого не говорила, – почему-то испуганно сказала Майер. – Вы меня не дослушали. Значит, так. Все портнихи – разные. Как и все люди. Но есть у них одна общая черта, которая моей сестре казалась просто отвратительной. Дело в том, что, обшивая своих клиенток, некоторые портнихи любят первыми поносить новые, сшитые ими вещи. Ведь и у портнихи тоже могут быть свидания, важные встречи, события… Вот сшила, к примеру, она платье и отправилась в нем в ресторан или в гости. Казалось бы, невелика беда. Но моя сестра считала иначе. В тот день, когда она принесла это синее платье от Лизы, я была у нее в гостях. Алексей, ее муж, вернулся с охоты, Эммочка приготовила диких уток, накрыла на стол и после ужина решила продемонстрировать мне свое новое платье. Я знала, что оно сшито из очень дорогой ткани и что фасон она придумала сама. Понимаете, платье было так скроено, что оно выгодно подчеркивало грудь Эммочки, ее тонкую талию. Ведь она была очень красивой женщиной. Так вот. Она надела его и вышла ко мне. Все это происходило в спальне, где, кроме нас двоих, никого не было. Она, повторюсь, надела его и вдруг, потянув носом, поморщилась и подошла совсем близко к зеркалу. «Послушай, Аня, мне кажется, что оно пахнет луком и сигаретами… Или вообще… мужчиной… Смотри, а вот и пятно, небольшое, но жирное… Какая гадость… Она, Лизка, надевала его, как пить дать. Вот свинья!» И Эммочка тотчас стянула это платье через голову и бросила на диван. В глазах ее стояли слезы.

– Какая чувствительная, однако, ваша сестра, – сказал Гарманов первое, что пришло ему в голову. В рассказе Майер он пока еще не уловил ничего, что могло бы заинтересовать его. Более того, он не понял, зачем она вообще пришла и рассказала эту дурацкую историю про портниху.

– Я предупреждала вас, что вы можете не понять. И мне очень жаль, что вы так плохо знаете женщин. Поймите, Эммочка ждала это платье, думаю, у нее были какие-то планы относительно него…

– Ну, какие еще планы у нее могли быть связаны с этим платьем? – не выдержал Вадим и резкими движениями загасил окурок в большой хрустальной пепельнице.

– Я не знаю… – В ее глазах появился холодный блеск. – Понятия не имею. Но она, отшвырнув от себя платье, надулась и некоторое время тихо плакала от досады. Мысль о том, что в ее новом платье другая женщина провела время и даже имела наглость заляпать его жиром, убивала ее. И она прямо при мне бросилась к телефону и позвонила Лизе. Она сразу, без предисловий обвинила портниху в том, что та носила ее платье, и сказала, что вернет его на следующий же день, и чтобы Лиза приготовила две тысячи рублей за ткань. Еще она сказала, что больше никогда не станет у нее шить и сделает так, чтобы от нее отказались все ее подруги и знакомые. Она была вне себя от ярости. Вероятно, Лиза попыталась оправдаться, но Эмма даже слушать ничего не стала, бросила трубку. Затем повесила платье в шкаф и сказала, что все люди подлые и мошенники. И только Алексей смог успокоить ее. Он налил ей вина, поцеловал, вот, собственно, и все…

– Это все, да? – покачал головой Вадим. – Может, я и не разбираюсь в женщинах, но все же… Зачем вы пришли, Анна?

Посетительница состроила такую гримасу, к которой больше всего подошла бы фраза: «А теперь объясняю для особо бестолковых», – и проговорила чуть ли не по слогам, медленно и с большим чувством:

– Она не могла надеть это платье ни при каких обстоятельствах.

– Это почему же?

– Говорю же, не могла! У нее полон шкаф других платьев. И я уверена, что, даже если бы у нее, кроме этого платья, вообще ничего не оказалось дома, она бы все равно не надела его. Скорее всего, обошлась бы джинсами и свитером мужа. Вот и все, что я, собственно, хотела сказать.

– Другими словами, вашу сестру кто-то заставил надеть это платье?

– Этого я не знаю. Но ее нашли именно в этом платье, понимаете? К тому же никто почему-то не обратил внимания на то, что Эммочка ехала на дачу, а платье на ней было чуть ли не вечернее. Что ей было делать за городом в вечернем платье? А туфли? Вы видели ее туфли? Думаю, что нет. На высоком каблуке. Я понимаю, она могла бы скинуть их и давить на педаль босой ногой. Но ведь не июль месяц, согласитесь.

– Но это ведь ваша сестра! Хотя бы в этом вы уверены?

– Да, конечно. Но я не понимаю, почему на ней было это платье. Просто я подумала, что, возможно, в ее жизни произошло что-то, что вывело ее из равновесия, и что она, собираясь на дачу, была так чем-то увлечена или расстроена, что и не заметила, как надела это несчастное платье… – Анна Майер поднесла к носу платочек и высморкалась. – Может, она ехала вовсе и не на дачу… И еще. Я осмотрела все ее вещи в шкафу. Поверьте мне, там было что надеть на дачу. И брюки, и свитер… Она не могла и не должна была надевать это платье. Тем более что именно в день своей смерти она должна была вернуть его Лизе.

– Хорошо, я подумаю над вашими словами, – пообещал ей Вадим, в душе надеясь, что этот ее визит будет первым и последним. – Спасибо, что пришли.

Анна, пожав плечами, как-то нехорошо усмехнулась, словно понимая всю бесполезность своих усилий, направленных на то, чтобы внушить ему какую-то очень важную мысль относительно смерти своей сестры, и, тяжко вздохнув, вежливо попрощалась, после чего вышла из кабинета.

Странный визит, странный и совершенно на первый взгляд бесполезный. Ну и что особенного в том, что портниха надела сшитое ею платье своей заказчицы? Ну, бес попутал. Ну, захотелось и ей блеснуть в красивом платье. Все живые люди. А она тоже женщина. Подумаешь, надела платье… Хотя надо бы проверить эту портниху. Но, с другой стороны, зачем? Больше делать нечего?

Он достал блокнот и позвонил Валентине. Вот уж кто действительно сейчас требовал его внимания, так это она. Это она сейчас ничего не помнит из того, что с ней произошло, а что, если вспомнит? Может повредиться рассудком.

– Привет, это Гарманов. Ты как, в порядке? – И услышал в ответ надрывное хлюпанье и мычанье. – Все, еду, не реви. Хочешь, по дороге торт куплю?

## Глава 3

Я не верила своим ушам. Гарманов едет ко мне. В такое было трудно поверить. Но он ехал, и от этой мысли меня бросало в жар, в приятный жар. Мне было тогда все равно, где он будет спать, важно, чтобы он просто находился в квартире. Даже спящий, даже занятой и не обращающий на меня никакого внимания. Такого страха перед тишиной квартиры я не испытывала еще ни разу. Эта тишина давила на уши вместе с бинтами, и порой мне казалось, что я схожу с ума.

Первое, что я сделала после того, как Гарманов привез меня домой из морга, где я увидела свою дорогую Басю, это рассмотрела свое тело. Вадим уехал, а я заперлась в ванной, разделась и предстала перед зеркалом голая, но вся в каких-то пластырях, повязках и с забинтованной головой. Надо сказать, увидев себя, такую вот разукрашенную, я поняла, что внешне мало чем отличаюсь от мертвой Баси. Я смотрела на свое отражение, но моя память рисовала мне в зеркале ее тихое, серое лицо с заострившимся носом, запавшими глазами и посиневшими губами. И мое сердце – да простят мне этот горький штамп! – разрывалось на части от боли при мысли, что я никогда не увижу ее живую, красивую, веселую, смеющуюся. Я любила Басю, мне всегда было с ней легко и хорошо. И то истерзанное тело, которое нам показали в морге, не имело с ней ничего общего…

Ее мать потеряла сознание, а брат глухо зарыдал, когда увидел ее на цинковом столе…


Мне кое-как удалось все же с помощью теплой воды отлепить от головы бинты. Как я и предполагала, ощупывая еще в больнице голову, волосы мне остригли. Вероятно, для того, чтобы было проще обрабатывать небольшие раны и шишки. В некоторых местах кожа была содрана, и оттуда сочилась кровь. Приняв душ и осторожно вымыв голову, я обработала раны водкой, некоторые ссадины прижгла йодом, но полностью избавилась от повязок, пластырей и бинтов. И, надо сказать, после этой болезненной и утомительной процедуры мне стало легче. Я надела халат и села на диван перед телевизором. Мне нужно было отдышаться, подумать о том, что со мной произошло и как мне теперь жить дальше. И вот тут-то судьба и сыграла со мной злую шутку. Вернее, даже не шутку, а целый спектакль, срежиссированный самим дьяволом. Ведь именно он, черт, дернул меня взять сумочку и подкрасить губы. Конечно, меня можно упрекнуть в некоторой легкомысленности, ведь красить губы в такой момент, когда надо бы думать о жизни и смерти, о вечном, наконец, разве не кощунственно? Но мною двигало не желание понравиться следователю Гарманову, которого я слезно просила навестить меня, нет. Просто я была тогда так ужасна, бледна и некрасива со своей почти лысой головой и сиреневыми кругами под глазами, что боялась самой себя. Вот я и решила слегка мазнуть красной помадой по губам, чтобы придать живого цвета своему – похожему на мертвое – лицу. Сначала я спросила себя: «Валя, а где твоя сумочка?» И поняла, что маленькая замшевая сумочка, с которой я ходила в последнее время, исчезла. Возможно, ее взял тот, кто убил Басю. Но у меня же не одна сумка. Тогда я достала свою красную сумочку, которую брала с собой последний раз, когда мы с Баськой ходили на мюзикл. У меня в каждой сумке обязательно есть помада. А как же иначе? Вот и на этот раз там оказалась помада. Да только не моя, а Баськина. И я вспомнила, что мы с ней поменялись тогда же, в театре, в туалете. Странное чувство испытала я, держа в руках ее помаду. Баськи нет, а ее помада у меня. Это хорошая помада, дорогая, алая, блестящая. С этой помадой на губах Баська была похожа на кинозвезду. И она знала это, но все равно легко рассталась с ней, чтобы подарить ее мне. Мы только вслух назвали это обменом, а на самом деле Баська просто знала, что мне ужасно нравится ее помада, и сама нарочно предложила ее поменять на мою, обычную, бежевую.

Я достала зеркальце и мазнула помадой по губам. И тотчас увидела Баську… В огромном зеркале туалета театра. Я смотрела в зеркало и красила губы, но отражение показывало мне Баську, красящую губы. Это был как раз тот момент, за минуту до злополучного обмена. Я Баськиным голосом вдруг сказала, обращаясь к кому-то, кто стоял позади меня и кого я по непонятным мне причинам не могла видеть:

– Слушай, мать, давай махнемся. Я тебе свою помаду, а ты мне – свою… Вечно намалююсь, как кукла, ярко, броско. Мне бы что поспокойнее… бежевого цвета…

И тут знакомый до одури голос, мой голос, ответил ей:

– Ты что, того? У тебя же помада – блеск!

– Вот и забирай…

…Все прекратилось. По моему лицу катился пот. Меня всю трясло. Сумасшествие было налицо. Грудь судорожно двигалась, словно кто-то очень нервный и обиженный бился и рыдал под ребрами… Но ведь я же только что была в театре и разговаривала голосом Баськи. И слышала свой голос. Что это?..

Я встала и медленно, на дрожащих ногах, двинулась к ванной, где была сложена пахнущая лекарствами и хлоркой больничная одежда: короткая и безобразная хлопковая рубашка, тяжелый, похожий на одеяло, теплый халат, отвратительный капюшон… Я искала свое белье, но его не было. Звонить в больницу и спрашивать, в каком виде меня привезли туда после всего, что со мной произошло, я не посмела. Меня могли бы не так понять. Но мне хотелось кое-что проверить… Ладно. Тогда я накинула на себя больничный халат, и в нос мне ударил мерзкий запах. В точности такой чуть не лишил меня сил в морге. Я уверенным шагом шла по гулкому больничному коридору, затем свернула направо и толкнула впереди себя обшарпанную желтую дверь. И тут же оказалась в небольшом, тускло освещенном зале. Подошла к столу, на котором лежал обнаженный синий мужчина с отрезанными гениталиями, и вместо того, чтобы закричать, почему-то сказала низким, грудным голосом:

– Бомж. Каждый день привозят таких вот… А потом оказывается, что они все сплошь порядочные люди. Жалко таких. Смотри, какой у него лоб. Как у профессора… Петровна, пойдем кашку поедим…

Ко мне подошла женщина, высокая, огромная, в длинном, до пят, клеенчатом фартуке, забрызганном кровью:

– А какая сегодня каша: рисовая или пшенная?

– Рисовая. Говорят, на молоке.

…Я сбросила с себя халат. Мне казалось, что в ванной комнате до сих пор пахнет мертвечиной. Да что же это такое?

Когда зазвонил телефон, я чуть не упала – настолько нервы мои были на пределе. Подбежала, схватила трубку и, услышав голос Гарманова, предательски зашлась в плаче. Не могла остановиться…

– Все, еду, не реви. Хочешь, по дороге торт куплю?

Совершенно чужой мне человек одним телефонным звонком вернул меня к жизни.

Я вернулась в комнату, спрятала Баськину помаду в сумочку и легла на диван, вытянувшись в струнку и закрыв глаза, пытаясь сосредоточиться. Конечно, я думала о той пятнице, 8 ноября, когда какие-то мерзавцы заманили нас с Баськой в квартиру на улице Бахрушина, изнасиловали, поиздевались над нами и вышвырнули из окна прямо на тротуар. Как ненужных и надоевших кукол с выбитыми глазами и вырванными волосами. Мне подумалось, что, слушая Гарманова, я даже не удосужилась спросить, в чем были мы, Баська и я, когда нас соскребали с асфальта. Неужто мы были голыми? Вспоминая фотографии мертвой Баськи, я почему-то видела перед собой лишь ее залитое кровью ухо, разбитое лицо и неестественно вывернутые ноги, тоже в кровоподтеках. Что же с нами произошло? С чего все началось и когда? Кто первый позвонил или пришел? Куда пригласил? Что предложил? Где мы с ней встретились? Куда пошли? Кого встретили? Что нам могли сказать такого, чтобы мы поверили и согласились пойти на квартиру к совершенно чужому человеку? Сколько их было?.. Как и с чего все началось? Были ли эти отморозки пьяными или обколотыми? И верит ли сам Гарманов в то, что хозяйка квартиры, из которой нас выбросили, ни при чем? А что, если она все знает и покрывает своего внука или племянника? Может, ей угрожают?

Я подумала о том, что если бы не мое нездоровье, то сама бы непременно разыскала эту квартиру, эту бабку и душу бы из нее вытрясла, чтобы только узнать, кого она покрывает. Знаю я этих старух. Вечно прикидываются несчастными, одинокими, нищими, а сами покупают стерлядь на рынке и копят деньги на стеклопакеты.

И вдруг снова эта дурнота. Этот страх, который накрывает с головой. На макушке такое ощущение, словно ее поливают сверху тонкой струйкой ледяной воды, – это нервное. Говорят же: волосы на голове шевелятся. И я не могу сказать, что этот страх конкретный. Я же не знаю своих мучителей и насильников в лицо, я не знаю, кого конкретно бояться, я боюсь вообще. Страшно боюсь. До головокружения, до обморока, до смерти. А еще много мыслей о кладбище, о земле, начинающей промерзать холодными ноябрьскими ночами, той самой кладбищенской земле, в которую буквально через пару дней закопают мою лучшую подругу, мою Баську.


Пришел Гарманов. Как осветил меня изнутри. Дурнота закончилась. Увидев его на пороге, я испытала невероятное облегчение. Совершенно незнакомый мне, чужой человек стоял передо мной с коробочкой торта в руках и смотрел на меня усталым взглядом.

– Привет, заяц, – сказал он, протягивая мне торт.

– А почему заяц? – покраснела я по еще не известной мне пока причине. Стушевалась просто.

– А потому что трусишка зайка серенький.

– А… Понятно. Проходите. Если бы вы не пришли, не знаю, что со мной было бы. Мне нехорошо… И перед вами неудобно… Может, вас дома кто ждет, а вы… тут… Неприятности будут? Или вы на пару минут?

– Вообще-то, я хотел попроситься к тебе на ночлег. Я и зубную щетку взял. Можно?

В груди у меня стало горячо, и дыхание перехватило. Я не верила своим ушам.

– Вадим…

– Можно без отчества.

– Вадим, я ужасно рада, что вы пришли. Я постараюсь, чтобы вам было здесь хорошо. Вы же понимаете, что меня надо охранять… Я же живой свидетель. Мои мучители не знают, что я ничего не помню, а потому могут желать моей смерти. То есть наверняка захотят избавиться от меня. Ведь так? Ведь мне есть чего бояться?

– Да успокойся ты. Я же здесь. Ставь чай, будем торт есть…

Он снял пальто, разулся, прошел в комнату, сел в кресло и тут же уставился на экран телевизора, где шли новости. Я пошла на кухню, поставила чайник, засыпала заварку, порезала на куски торт. Села за стол, положила руки на столешницу и увидела, что они дрожат. Сильно дрожат. Затем вышла из кухни, заглянула в комнату – Гарманов, оставаясь все в той же позе в кресле, делал вид, что смотрит телевизор, хотя на самом деле глаза его были плотно закрыты, да и похрапывал он слегка. Смешно. Сон застал его врасплох. И разбуди я его сейчас, он не сразу поймет, наверное, где находится и с кем.

Я на цыпочках подошла к вешалке и потрогала его пальто. Затем, рискуя всем на свете, осторожно сняла его с вешалки и накинула себе на плечи. И сразу же мне стало холодно. Я поняла, что стою на обочине дороги. Идет холодный дождь. Вокруг стоят милицейские машины, белый фургон «Скорой». Слева от меня, в овраге, поросшем деревьями с уже облетевшей листвой, лежит искореженная, обгоревшая машина. В воздухе пахнет гарью. В моей голове ни одной мысли о том, что я вижу. Внутренним зрением я обращен к женщине, обнаженной женщине, крепко спящей на незнакомой мне кровати. И я знаю ее и не знаю. К тому же я испытываю к ней очень сложное чувство: я люблю ее, я хочу ее, но одновременно я знаю, что никогда не увижу ее, я не хочу ее видеть, не могу… Более реально: мой взгляд скользит вниз, прямо у моих ног, на покрытой грязью обочине трассы, явно загородной трассы, лежит уже другая женщина. Точнее, то, что от нее осталось. Обгоревшая субстанция, едва прикрытая желтой клеенкой. Откуда-то взявшийся тусклый луч солнца высветил оригинальную пряжку на поясе ее одежды. Непонятно, пальто это или платье. Рядом с обгоревшим трупом – туфли. Закопченные, ставшие похожими на замшевые, с острым каблуком. Вероятно, ее туфли. Кто-то говорит: «Как она могла вести машину на таких каблуках?» Еще один голос: «Мужу еще не сообщили?»

…Я, потрясенная, сбросила с себя пальто моего гостя и спасителя и повесила его на место. Сходить с ума было приятно.

## Глава 4

Алексей Владимирович Тарасов пил коньяк у себя на кухне. Даже похоронив жену, он продолжал все еще воспринимать мир таким, каким он был до ее смерти. Он пил коньяк, но думал, что дома он не один, что Эмма рядом, где-то очень близко. Или стирает что-то в ванной, или гладит в комнате перед включенным телевизором, или просто читает в спальне, зажав в кулачке жареные семечки. Эмилией ее редко кто звал. Все звали ее Эммочкой, для Алексея она была Эммой. Она была необыкновенной женщиной. Красивой, умной, в меру ироничной и очень непритязательной. Работала в каком-то институте, который занимался неизвестно чем. Жена много раз объясняла Алексею, чем именно, но он так и не понял. Что-то связанное с биологией, химией или биохимией. Таких странных институтов в Москве – сотни, если не тысячи. Большое серое здание, куда вход только по пропускам. В здании есть все: и своя столовая, и свой санаторий-профилакторий, и маленький комбинат бытовых услуг, и даже бассейн… Микромир, в котором восемь часов в сутки проводила Эмма. Утром вставала, приводила себя в порядок, завтракала и бежала, чтобы успеть на служебный автобус. Вечером прибегала, готовила ужин, прибирала в доме и ложилась отдыхать. Они прожили вместе восемь лет. Алексею было сорок два года, Эмме – тридцать четыре. Детей не было. Что-то не получалось. Разговаривали мало – стали понимать друг друга без слов. Жизнь была налаженной, упорядоченной, простой, удобной. Гостей принимали редко – Алексей ревновал жену ко всем мужчинам, которые появлялись в их доме. И хотя она никогда не давала повода для ревности, Алексею достаточно было поймать взгляд мужчины, обращенный к Эмме, чтобы испытать неприятное до тошноты чувство кажущейся заброшенности и приближающегося одиночества. Воображение его тотчас рисовало жену в объятиях этого мужчины. Он был уверен, что то чувство восхищения, какое не проходило у него по отношению к жене вот уже восемь лет, свойственно и другим мужчинам, находящимся рядом с Эммой, будь то на работе или в иной обстановке. И он ревновал Эмму, получается, к целому институту, к тому микромиру, вход в который для него, Алексея, был закрыт. Нет, он мог бы, конечно, выписать пропуск и пройти туда, встретиться с женой и поговорить с ней на лестнице. Но и это была бы мука. Увидев в каждом проходящем мужчине своего потенциального соперника, он испытывал бы снова и снова саднящее чувство собственника, который рискует в любой момент потерять принадлежащую ему дорогую вещь. При такой болезненной ревности семейная жизнь могла бы превратиться для обоих в ад, если бы не выдержка, благодаря которой Алексей старался лишний раз не устраивать жене сцен. Он просто молча переживал, ревнуя ее ко всем подряд, но в душе радуясь, что мужем такой красивой женщины все же является он, а не кто-то другой. И что только ему позволено видеть ее во всех домашних положениях, в неприбранном и неодетом виде, купающуюся в ванне, укладывающую свои красивые каштановые волосы перед зеркалом или мирно спящую на супружеском ложе.

Теперь, когда ее не было, он никак не мог приспособиться к новой для себя роли вдовца. Он не знал, как живут вдовцы, чем живут, в чем находят утешение. Впереди он видел лишь тупик, очень напоминавший стоявшую в углу подъезда крышку гроба. Того самого гроба, в котором хоронили Эмму.

У него не было знакомых вдовцов, с которыми можно было бы поговорить по душам, а потому сама жизнь подсказала ему способ, как не сойти с ума от боли и одиночества: он стал играть сам с собой в игры. Разные игры. Но все они были связаны с присутствием Эммы. То он пытался поговорить с ней, лежа в постели. То пил с ней чай или коньяк на кухне и вел себя так, словно она и на самом деле была жива. А один раз он даже потанцевал с женой, кружась с ней по комнате и придерживая ее за талию. И ему, как ни странно, становилось легче. Что омрачало его жизнь, так это походы на кладбище и визиты сестры Эммы, Анны Майер. Он всегда недолюбливал Анну, считая, что та постоянно настраивает Эмму против него. У него не было никаких доказательств, просто он интуитивно чувствовал это. Он чувствовал, что Анна презирает его за слабохарактерность, за то, что он, по ее мнению, не достоин Эммы, за то, что не в состоянии содержать жену и она вынуждена работать. Алексей действительно не много зарабатывал, хотя и считался директором небольшого мебельного магазина. Но директор – не хозяин. У него был стабильный, но небольшой заработок, которого едва хватало на еду. Что же касается остального, то на это зарабатывала Эмма: одежда, квартирные счета, книги, телефон… Он не мог позволить себе купить жене хорошую шубу, дорогие духи. Но она как-то сама умудрялась подрабатывать и содержать себя достойно. И даже ее искусственная норковая шуба выглядела совсем как натуральная. Так же богато смотрелись и ее фальшивые бриллианты. Быть может, это происходило от того, что на женщине с такой породистой, неординарной внешностью все должно было смотреться дорого.

У Эммы были большие карие глаза с тяжелыми веками, аккуратный маленький нос, слегка припухлые, словно от поцелуев тысяч мужчин, розовые губы. Она была миниатюрна, стройна. Ее кожа, бледная и тонкая, казалась прозрачной, как у младенца. Грудь ее отличалась от груди остальных женщин, которых видел Алексей. Она была не округла, а представляла собой небольшие, налитые соком конусы с размытыми розовыми же сосками. А ее стройные ноги… Он готов был целовать каждый ее пальчик…


В передней раздался звонок. Алексей вздрогнул. Кто бы это мог быть? Ну, конечно, Анна! Вечно приходит, травит душу своими разговорами, задает дурацкие вопросы.

– Привет. – Она вошла, погладила по-матерински нежно щеку Алексея. – Пьешь?

– Вот, немного коньяку…

– И мне налей. Я принесла еды, перекуси, а то и сам скоро протянешь ноги…

Сначала он думал, что она влюблена в него и ходит к нему, чтобы постепенно обосноваться в его жизни и занять место умершей сестры. Но потом, когда он, напившись, несколько раз попытался довольно-таки грубо завалить ее в постель, а она отвесила ему оплеух, понял, что ошибался. Видимо, и она играла сама с собой в подобные его играм свои игры, связанные с иллюзией того, что Эмма жива. Ей, видимо, как и ему, становилось легче, когда она переступала порог их квартиры, где еще витал дух Эммы. Ведь на вешалке все еще висели ее куртки и плащи, в ванной – купальный халат, в спальне на комоде стояли ее духи и шкатулка с драгоценностями.

– Послушай, Аня, ты бы забрала ее побрякушки. Что проку от них теперь, когда ее нет? А так поносишь, да и память останется…

– Ничего мне не надо. Пусть все лежит на месте. Может, пройдет время, и я смогу проще отнестись к тому, что ты сказал, но только не теперь… Ну что, пойдем поужинаем? Да, чуть не забыла, в вашем почтовом ящике – он вечно распахнут и набит всяким мусором, черт бы побрал этих малолетних бандитов! – нашла вот это. – И она протянула ему извещение на ценную посылку.

Алексей покрутил его в руках и, пожав плечами, сунул в карман.

– Понятия не имею, что бы это значило. Ценная посылка, настолько ценная, что ее оценили в десять рублей. Должно быть, какие-то книги или рекламные дела, – сказал он первое, что пришло в голову.

– Причем на твое имя, – заметила Анна уже в кухне, доставая из сумки принесенные ею баночки с салатами, промасленный пакет с курицей гриль. – Хлеб-то в этом доме найдется?

– Найдется… Слушай, а который сейчас час? Как ты думаешь, почта еще открыта?

– Что, любопытство одолело? Открыта, открыта. Беги за посылкой, а я пока чай заварю, все подогрею…

Он ушел и вернулся буквально через четверть часа. В руках его был довольно большой ящик из фанеры, запечатанный по всем почтовым правилам – с бечевками, похожими на растопленный шоколад печатями из сургуча…

– Такая большая и стоит всего десять рублей? – усмехнулась Анна, доставая ножницы и протягивая Алексею.

– Думаю, что кто-то просто решил сэкономить и оценил посылку по минимуму, чтобы не платить лишнее. Хотя ящик удивительно легкий, как пушинка…

Он разрезал бечевку, принес из кладовой инструменты и вскрыл ящик.

– Какая-то солома… – Он порылся в ней и извлек что-то зеленое, какую-то ткань.

Они оба замерли. И Анна, и Алексей.

– Нет… – прошептала Анна и закрыла ладонью рот. – Этого не может быть.

Бледный как мел Алексей достал из ящика женское платье из зеленой шерстяной материи джерси.

– Это ее платье, Алексей… Я бы узнала его из миллиона платьев. И эти серебряные пуговицы… Что все это значит? Кто мог прислать тебе это платье?

Она пришла в себя первая и, схватив ящик, принялась осматривать его в поисках обратного адреса. В это время Алексей нашел в кармане платья Эммы записку, написанную печатными буквами: «Алексей, привет! Буду через полчаса, пожалуйста, разогрей курицу и сделай салат. Майонез в ведерке в холодильнике под окном. Целую, Эмма».

## Глава 5

Ночь прошла спокойно, и я, как ни странно, крепко спала. Меня не мучили кошмары, я не кричала во сне и не просилась, как маленькая, под одеяло к взрослому дяде-следователю. Конечно, этому спокойствию я была обязана Гарманову. Скромный и неразговорчивый, он сразу же после чая направился в ванную, признался, что уже почти неделю живет, как бомж, в своей прокуратуре, что дома у него неприятности и все в таком духе. И я, честно говоря, обрадовалась такому повороту дела. Стыдно сказать, но его неприятности обернулись для меня покоем. Я сказала ему, что буду только рада, если он поживет у меня какое-то время, и даже отдала ему запасной комплект ключей. Он, в свою очередь, утром оставил мне деньги на продукты и сказал, что будет счастлив, если я приготовлю ему что-нибудь домашнее. Вот это уже был удар ниже пояса. Готовить я не умела. Но просьба Вадима была воспринята мною как приказ. Благо книги по кулинарии имелись. Я быстро отыскала рецепт борща и сразу же обнаружила, что в доме нет практически ни одного компонента, кроме воды. Пришлось тащиться в ближайший гастроном и покупать необходимое: грудинку, овощи, зелень.