# Ричард Длинные Руки – фрейграф

Гай Юлий Орловский

Вот она, земля, захваченная высадившимися с моря варварами, что медленно и упорно расширяют территорию и теснят королевские войска!

Сэру Ричарду непросто лавировать между всемогущим императором и ненавидящим его королем в королевстве, где даже собственные вассалы все громче требуют соблюдения их прав, новых феодальных вольностей, а церковь недовольна защитой магов, колдунов и чернокнижников.

Но есть вариант…

> Господь всегда в творении.

## Часть I

### Глава 1

За окном шелестит дождь, небо в тучах, мир погружен в полумрак, будто наступает ночь. В большом зале тепло, сухо и шумно, а в той стороне, где камин, даже жарко. Рыцари пируют с заметно раскрасневшимися лицами, кафтаны расстегнуты, пояса ослаблены.

Окна в оранжевых огнях от множества свечей и светильников, длинный стол сверкает золотом, серебром, драгоценными камнями на кубках и чашах, блестит жемчужинами влаги на жареных тушах кабанов, оленей и зайцев, их по традиции подают нерасчлененными, чтобы не лишать пирующих свирепой радости резать, кромсать и всячески расчленять.

Рыцари в доспехах, только прибывший от замка барона Волтона маркиз Ангелхейм ухитрился разодеться ярко и празднично, да еще сэр Колдуин, который в боях не участвовал, но выехал нам навстречу с большим отрядом, сейчас пирует в дорогом кафтане тонкой работы, красно-зеленых брюках и сапогах с задранными носками.

Герцог Готфрид, из-за которого рискнули на дерзкий рейд в королевство противника, тоже в доспехах, хотя у него с одеждой все в порядке, не захотел выделяться среди менее знатных рыцарей. Я то и дело ловил на себе его пытливый и слегка удивленный взгляд. Рыцари тянутся к нему с кубками и чашами, поздравляют с таким сыном, что оставил все дела и ринулся спасать родителя, такое достойно воспевания бардами.

Он принимает с улыбкой, похудевший, лицо словно высечено из камня, даже в разгар пира не забывает, что герцог, потомок легендарного рода, глава полусамостоятельного Брабанта с его отвоеванными правами и вольностями, постоянно подтянут, следит за каждым своим жестом и словом.

Я сам такой, сейчас-то я вообще не пьянею, а раньше, когда жил в моем срединном, чем больше пил – тем сильнее себя контролировал, а если вдруг перепивал, чего почти никогда не случалось, то сидел с приклеенной рассеянной улыбкой, не двигаясь, не вступая в беседы, даже не решаясь встать и пройти к туалету из боязни опрокинуть что-то, упасть, уронить достоинство и честь, попасть в смешное положение. Это над другими пусть смеются, над другими и я с большим удовольствием…

Сэр Клавдий и за столом в своем уникальном панцире, оранжевом, как солнце, и постоянно меняющем оттенки. Густые черные с сильной проседью волосы блещут под светом люстры, как смазанные жиром, сам возвышается гордый и хвастливый. На груди блещет холодным льдом голубоватый камень. Для бриллианта великоват, хотя кто знает эти семейные ценности, сэр Клавдий как-то упомянул, что получил его из рук деда, а тот в свою очередь от своего отца. Красивая огранка, холодный блеск, в воде такой будет абсолютно незримым, потому их и называют бриллиантами чистейшей воды…

Я с трудом оторвал от него взгляд и посмотрел на вдохновленное лицо его обладателя, тот воздел себя во весь рост и заявил грохочущим голосом:

– Барон Доминик слишком уверовал, что нападать может только он, ха-ха!.. Мы потеряли одного раненым, когда погнался за служанкой и, поскользнувшись в крови, упал с лестницы. А замок хорош, в нем можно выдержать осаду королевских войск с год! А то и больше, мы такие, клянусь!

Сэр Герцель, отличившийся при захвате замка Стальной Клык, сказал со вздохом:

– Если бы еще и его отобрать для Армландии…

Рыцари шумели, орали, речи становятся все воинственнее, я выжидал момент, чтобы вмешаться и напомнить, этот замок, в котором пируем и который отныне мой, к Армландии никаким боком. Здесь по-прежнему территория Турнедо, а верховный сюзерен – король Гиллеберд Фруассар.

– Жаль, – закончил сэр Клавдий с некоторой грустью, – что Стальной Клык оставили прежнему владельцу. Больно уж замок хорош и неприступен… Отдали без боя, вот что ранит рыцарское достоинство! Но что делать, если сэр Ричард и Его Величество король Гиллеберд договорились решать пограничные и прочие споры непонятными нам дипломатическими средствами.

– Хорошо, – проворчал сэр Ульрих, – хоть посуду побили. Я это люблю, когда бьют… Особенно, когда сам все разношу вдрызг!

– И мебель порубили, – добавил сэр Герцель со злобным удовлетворением в голосе. – Да и вообще, – уточнил сэр Герцель, – огонь рванулся до небес, будто его сто лет держали взаперти… Что так горело, не понимаю.

– Колдовские штуки, – буркнул сэр Ульрих зло. – Мы выжгли гнездо зла, порока и разврата.

– Не иначе, – согласился сэр Герцель. – Добрые христианские так не вспыхивают.

– Отстроят, – сказал Ульрих зло. – Хоть и не так уж сразу. Мы, молодцы, даже ворота сожгли.

Я прислушивался, нет ли недовольства той степени, что подходит к опасной грани. Сюзерена всегда критикуют, это понятно, важно только, как критикуют. Пока только ворчание, мол, их вождь – орел, высоко летает, да только сесть не умеет.

Сэр Колдуин оставил свое кресло и, тяжело ступая, подошел ко мне.

– Мой лорд… – произнес он тихо, наклонившись к моему уху, – я с вашего позволения послал свой отряд осмотреть окрестные земли… ныне ваши земли. Так, на всякий случай.

Я сказал с горячей благодарностью:

– Граф, вы просто чудо. Я только что собирался просить вас о такой великой услуге.

– Что вы, – ответил он довольно, – такая мелочь… Это мой долг – служить вам, сэр.

– Такая мелочь может удержать чашу весов, – заметил я. – Король королем, но что стоит приграничным вассалам сделать вид, что не слышали? Или забыли, не так поняли? А мне бы не хотелось терять этот важный замок. Барон Руаяль…

Он уточнил со смешком:

– Покойный барон!

– Да, – согласился я, – мелочь, а приятно, верно?

Он засмеялся:

– Потому и уточняю! Да, он обустроил замок весьма и весьма…

– Надо еще, – сказал я озабоченно, – поставить заставы из своих людей на дорогах и переправах, что ведут в Турнедо. И придать по одному-два легких конника.

– Чтобы сразу за помощью?

– Или с сообщением о нападении.

– Я как раз это и велел сделать, – сказал он. – Лес на постройку сторожек возьмут из вашего леса, если вы не против.

Я поднялся и обнял его за широкие и такие надежные плечи.

– Еще как не против! Граф, я в отличие от этих горячих голов понимаю, что захватить замок – пустяк, хотя именно это все замечают и ценят. А вот удержать… скучно и неинтересно, хотя насколько же важнее!

Он улыбался, очень довольный и чуточку удивленный, я должен быть одним из тех молодых дураков, для которых главное – захватить, а потом хоть трава не расти.

– Спасибо за понимание, – поблагодарил он все так же негромко, – сэр Ричард… не хотите сказать соратникам, празднующим победу?

– Что?

– Ну, – напомнил он осторожно, – что-нибудь. Соответствующее.

– Не хочу, – ответил я сердито, – но надо.

Он понимающе кивнул, я медленно поднялся, окидывая взглядом зал. Сволочью был барон, но замок сделал прекрасный. Вернее, выстроили предки, однако это он, по словам слуг, убрал старинную мебель, велел облицевать стены красным деревом, повесил гобелены. Даже на полу, невиданное дело, огромный роскошный ковер от стены и до стены. Стол тоже сделан мастерами, а посуда не просто из серебра и золота, но изысканна, изящна, в огнях многочисленных свечей горит, словно под яркими солнечными лучами. Наверное, под настоящим солнцем смотрится еще праздничнее, торжественнее и царственнее.

Зал полон блестящими рыцарями, в полном смысле блестящими: все в доспехах, мы все еще в походе и на территории стратегического противника. Глаза сияют ликованием так, что не могут соперничать даже сверкающие золотом выпуклые бока кувшинов с вином и драгоценных кубков, обрамленных рубинами.

Больше всех ликует, пожалуй, сэр Ульрих – основная часть похода и захвата замка барона Руаяля прошла под его руководством. Нет, сияют все, хотя бурчат и морщатся, оскорбляясь за сюзерена, которому король Гиллеберд пожаловал всего лишь титул гауграфа. Одному мне без разницы: гауграф так гауграф, что в титуле тебе моем… Конечно, при моем положении быть гауграфом совсем не ого, однако мы сейчас в чужом и потенциально враждебном королевстве Турнедо! В логове стратегического противника, так сказать. Будем довольны и тем, что удалось урвать. Опасно пытаться схватить кус, которым можно подавиться.

Я вообще когда-то жил в королевстве, так здесь называю, где и слово «граф» было диковинкой, и тот, кто знал его значение, выглядел таким умным, таким умным!.. Потом как-то и где-то в забитую всякой ерундой голову попали еще всякие – графы: марк-, пфальц-, гросс – и прочие-прочие, но все оставалось на периферии сознания, глубоко похороненное под пластами более востребованной информации.

А сейчас вот они, востребованные. Гауграф – не умаление титула, полностью звучало бы примерно так: Ричард Длинные Руки, граф Валленштейн, гроссграф Армландии, пфальцграф королевства Фоссано, маркграф Гандерсгейма… может быть, что-то еще, я же и майордом, и барон, а в самом конце – гауграф. Можно даже мелким шрифтом, хотя слово «шрифт» знает пока только отец Дитрих с его помощниками по типографии.

Я вскинул руку, призывая к вниманию. Гуляки начали благовоспитанно умолкать, а кто не заметил жеста сюзерена, того толкали и заставляли повернуться в мою сторону.

– Дорогие друзья, – сказал я проникновенно, – в данном случае не титул важен! Дело в этом участке земли! Просто уж сложилось, вы это знаете лучше меня, нельзя иметь под рукой такие земли… пусть не очень большие, согласен, не обладая титулом.

– Гауграф, – сказал сэр Клавдий сварливо, – мало!

– В Фоссано, – напомнил я, – коннетабль, в Армландии – гроссграф, в Черро – маркиз, в Сворве – барон… Ну и что? Меня ну ничуть не задевает, что гауграф – наименьшая, если не ошибаюсь, ступенька в иерархии графов.

Сэр Герцель прорычал злобно:

– А нас задевает! Гауграф… Это не насмешка ли? А меньше Гиллеберд ничего не мог дать?

– Если по земле, – вступился за Гиллеберда сэр Ульрих неожиданно благоразумно, – то все строго по закону. В Турнедо законы чтят, потому королевство крепче… соседних. Если сложить земли барона Руаяля и треть земель Волтона, что ныне отошли к сэру Ричарду, получается по размерам больше баронства, но меньше полноценного графства.

Некоторые призадумались, старательно вспоминая сложную таблицу соотношения размеров земель, количества деревень и крестьян с причитающимися в таких случаях титулами, другие и не пытались одолеть такую задачу, это бы в начале пира, когда вино только разливают по кубкам…

Я отмахнулся.

– Да ладно вам. Гауграфство позволяет нам контролировать эту пограничную землю. И даже соседние, но это между нами, вслух такое нелестное для противника не стоит… Хотя всем такое понятно, но мы же люди приличные? Прилюдно над поверженными и побежденными не улыбаемся, а все за спиной, за спиной… Это, так сказать, наш Кенигсберг, выдвинутый на территорию потенциального и весьма опасного противника. Наверное, надо будет переименовать замок покойного сэра Руаяля во что-то более нашенское.

– Ричардбург! – предложил сэр Ульрих.

Сэр Клавдий поморщился.

– Как вы можете, сэр Ульрих, – сказал он с упреком, – к славному имени сэра Ричарда прицеплять поганое плебейское слово «бург»! Это в Сен-Мари бургеры уже в почете, уж и не знаю, за что, а у нас простонародье знают свое место.

– Ричардберг, – сказал сэр Паллант, – намного лучше! Ричард-скала, Ричард-гора!

– Ричард-берег, – подсказал сэр Клавдий.

– Да и похоже на «Кенисберг», – согласился я, – но, наверное, все-таки оставим это на потом. Сейчас не стоит дразнить без пользы для себя Гиллеберда и его уже и без того раздраженное и разочарованное окружение. Для них все со словом «Ричард» будет лишним уколом шила в задницу. Пусть пока, как и раньше, зовется… как он зовется, кто помнит? Главное, кто владелец.

По их лицам видел, что это для мужчин не главное, куда важнее прилюдно щелкнуть противника по носу и побахвалиться бицепсами, а я какой-то весь из себя бюргеристый. Всего-то ничего побыл в Сен-Мари и уже обюргерился, куда уж тамошним бюргерам прививать начатки благородного поведения, если сами теряем.

Я оглядел зал, все смотрят внимательно, хотя рожи красные, а глазки осоловели.

– Главное, – сказал я настойчиво, – прикроем сэра Тамплиера! И вообще угрожать будем шведу. Не одному же сэру Будакеру нести всю тяжесть обороны наших священных границ? Государство должно снять часть нагрузки с подданных и постараться переложить на противника или хотя бы на союзников.

Сэр Клавдий проворчал угрожающе:

– Да уж… Одно дело нападать на беззащитный замок Тамплиера, другое – на владение самого сэра Ричарда, коннетабля Фоссано, гроссграфа Армландии, майордома Сен-Мари и маркграфа…

Я страдальчески поморщился.

– Хоть про маркграфство помолчите, а то у меня сейчас сердце схватит… По сути, оно еще меньше, чем гауграфство. Здесь хоть клочок земли! А там звук один. Пустой титул.

Сэр Клавдий покачал головой:

– Вы уж совсем, сэр Ричард…

– Что?

– Видите только черное впереди! Вполне может быть, под тем звуком немалые земли.

Я страдальчески скривился.

– Умеете утешить, мой дорогой друг. Это еще хуже!

– Сэр Ричард! Почему?

– Тут и один клочок земли отвоевали больше хитростями да внезапным напором, а как с немалыми? Вообще увязнешь! А я увязать не хочу.

Он кивнул, бросил на меня внимательный взгляд.

– Знаю. Уже и другие знают. Постепенно среди рыцарства начинает с вашей легкой… или тяжелой руки распространяться жажда вторжения на Юг, дабы милостиво с огнем и мечом в руке принести туда слово Божье.

– А может быть, – возразил я, – те земли совсем не стоят того, чтобы отвоевывать. Во всяком случае, у меня были совсем другие планы!

– Какие? – осведомился он.

– Другие, – огрызнулся я. – Так вам все и скажи. А вдруг и вы на Гиллеберда работаете? А то и вовсе на императора?.. Слава великому императору!.. Слава мудрейшему и благороднейшему!.. Это я на случай, если вы доносите.

Сэр Клавдий надулся, но другие все же врубились, ржали и гоготали, похлопывали его по плечам и спине и настойчиво допытывались, сколько и чем император платит и не даст ли рекомендацию, чтобы их тоже приняли шпионить за сэром Ричардом и вообще за местными лордами.

Глядя на развеселившихся рыцарей, я понял, за сэром Клавдием укрепится репутация императорского шпиона, как за сэром Растером – гарпиеведство.


На пиру всеобщим любимцем стал сэр Ангелхейм: отличился и при захвате замка барона Доминика Волтона, и при разделе добычи, великодушно отказавшись от своей доли, сейчас за столом потешает веселыми историями, шутками, остротами и первый затягивает походные песни.

Всеобщее веселье постепенно раздробилось на группки, где вспоминают одни и те же эпизоды, пьют одно и то же вино и чувствуют друг к другу повышенную пьяную симпатию.

Я вышел на крыльцо под широким навесом, дождь уже прекратился, летом они короткие, и осматривался уже по-хозяйски. Челядь старается без нужды не показываться на глаза, только кухня работает с полной нагрузкой да из подвала выкатывают с тяжелым хлюпаньем бочонки с вином.

Ветер разогнал тучи, открылась густеющая к вечеру синева неба. На западе медленно разрастаются пылающие бездны многоэтажных облаков. Закат обещает быть сказочным, солнце уже распухло просто неимоверно, превратившись в гигантский багровый шар, вдесятеро крупнее обычного.

За спиной хлопнула дверь, потом еще дважды. По шагам я узнал неторопливого сэра Клавдия, а также сэра Ульриха и сэра Герцеля, что отличился в странствиях под землей.

Сэр Клавдий подошел совсем тихо, опасаясь спугнуть государственные мысли. Эх, знал бы, о чем думаю, доблестный лорд сконфузился бы, а мне сгорать со стыда, но, к счастью, никто не умеет читать мысли. А когда научатся, человечеству придет жуткий конец.

– Сэр Ричард, какие-нибудь указания?

Я кивнул, не оборачиваясь.

– Немного, но… серьезные.

Он сказал почтительно и твердо:

– Все выполним.

– Я еще не сказал что, – заметил я, – а вы уже готовы… Вдруг я захочу невозможное?

Он сказал с еще большей твердостью:

– С вами нет невозможного, мой лорд!

Я проворчал:

– Вот так раздуете во мне манию величия, на ровном месте поскользнусь и сломаю шею. Добро бы вам, а то себе… Вы придерживайте особо горячих, придерживайте! Ишь, готовы затевать войну с Турнедо. Не понимают… Мы добились великой победы, теперь надо закрепиться на захваченном плацдарме. Граница – на замке. В отныне моем замке… как приятно сказать такое… останется крепкий гарнизон, который и замок не позволит захватить турнедским лордам, и нашим соседям придет на помощь. Но к вам, как соседям, хоть и на той стороне… ха-ха… просьба содержать остающийся здесь отряд и поддерживать его численность. Ротация кадров, своевременное снабжение провизией и все такое.

Сэр Клавдий сказал обеспокоенно:

– Дорогой сюзерен, у вас такой вид, словно собираетесь покинуть нас прямо сейчас!

Я виновато развел руками:

– Дорогой сэр Клавдий, вы все замечаете со свойственной вам прозорливостью. У меня слишком много неотложных дел, чтобы потратить их на неспешное возвращение.

Сэр Герцель подошел ближе, лицо из радостного медленно стало встревоженным.

– Вы в самом деле покинете нас… так неожиданно?

Сэр Ульрих ответил вместо меня:

– Сэра Ричарда понять нетрудно. И всякий бы понимал, у кого под седлом такой конь, как у него… или у меня. Когда я могу через два часа домчаться до своих земель, а не тащиться двое суток… то знаете, что меня от этого удерживает?

Сэр Герцель сказал весело:

– Знаем!.. Мы!

Ульрих преувеличенно скорбно ответил:

– Увы, да. Сэра Ричарда тоже держим мы, но на нем, в отличие от нас, вся Армландия, а теперь еще и Сен-Мари. Для него тратить несколько суток на дорогу – роскошь просто непозволительная. Он все еще рыцарь, но уже и правитель.

Рыцари посматривали на меня с уважением и в то же время с сочувствием.

Я сказал со вздохом:

– Ага, понимаете… Вам хорошо.

Сэр Ульрих сказал неожиданно:

– Сэр Ричард, я разделался со всеми срочными делами в своих землях. Могу я предложить свои услуги… со своим отрядом?

Я подумал, сказал неуверенно:

– В самом Сен-Мари пока вроде бы тихо. Но лорд Рейнфельс увел немалую часть войск, что меня все еще тревожит… однако еще больше сил потребуется для другой операции. Впрочем, тоже в Сен-Мари.

– Война?

Я подумал, пожал плечами.

– Сперва блокада.

– А что это?

– Санитарный кордон, – объяснил я. – Всех, кто попытается пройти с той стороны, пропускать, а дальше брать под стражу. В Гандерсгейм чтобы и муха не пролетела!.. Контроль над утерянными… гм… временно оккупированными территориями начнем возвращать медленно и упорно. Хотелось бы обойтись без масштабных боев. Я тоже люблю батальные сцены, но когда без них… мое сердце общечеловека ликует и даже радуется. Двигайтесь к Тоннелю, а когда пройдете, почти сразу справа от главной дороги увидите едва ли не самую грозную крепость в мире… Ну, из тех, что я видел. Брабант! Туда уже начинают стягиваться мои войска.

– Из Армландии?

– Больше из Сен-Мари, – ответил я дипломатично.

Он воскликнул с энтузиазмом:

– Прекрасно! Познакомлюсь с героями, завоевавшими такое огромное королевство!

– Только не очень на это напирайте, – предупредил я. – Не всем это понравится. Во-первых, брабантцы тоже часть Сен-Мари. Во-вторых, часть сен-марийской армии я включил в свое войско, с которым собираюсь вторгнуться в Гандерсгейм.

Он посерьезнел, тень пробежала по лицу.

– Спасибо, сэр Ричард, что предупредили. Я сглупил. Мог бы нечаянно обидеть доблестных рыцарей.

– И герцога Готфрида, – напомнил я. – Надеюсь, он достигнет Тоннеля раньше всех нас.

– Я выделил ему и его охране самых быстрых коней, – сообщил сэр Клавдий. – А двигаться будут напрямик, так что опередят намного. Он собирается выехать на рассвете.

– Спасибо, – сказал я с неловкостью. – Честно говоря, прибыл, чтобы освободить герцога, но даже не пообщался с ним как следует.

– Суровая жизнь, – с сочувствием сказал сэр Ульрих, – суровые нравы. Путь мужчин!

– Да, – согласился я, – путь мужчин.

### Глава 2

Они ушли, я поглядывал на небо, прикидывая, успеют ли за ночь дороги подсохнуть. Не люблю, когда копыта скользят в грязи и разбрызгивают жижу, отвык в сухом и солнечном Сен-Мари. Вечерний воздух застыл, как темная вода в лесном озере, туча темнеет уже далеко на востоке, там тускло и зловеще вспыхивает призрачно-красный свет.

За спиной скрипнула дверь, я не обернулся, здесь все свои, к тому же сразу ощутил по каким-то признакам появление герцога Готфрида Валленштейна Брабантского. Он встал рядом, статный и строгий, с запавшими глазами воина, суровое мужественное лицо с тяжелой нижней челюстью, глубокие складки у рта и на обеих щеках, седеющие волосы. Но если при первой встрече показался сорокалетним матерым волком, то сейчас уже знаю, сорок лет – не старость…

– Ричард, – произнес он, глядя, как и я, вдаль, – я так и не поблагодарил вас за все, что вы сделали.

– Разве я мог иначе? – ответил я. – Других дорог просто нет.

– Для рыцаря, – уточнил он, глаза его странно мерцали. – Но вы сейчас уже правитель, дорогой сын, а для них законы другие. Заботы о своих подданных приоритетнее, чем личные… если правитель хорош.

Я ощутил неловкость, развел руками.

– А еще лучше тот, который не затыкает собой все дырки.

– Вы это делаете?

– Постоянно, – признался я. – Мечусь по стране, пытаясь решить все вопросы лично. Я все еще не умею руководить, хотя у меня прекрасная команда!

– Команда, – повторил он знакомое слово в незнакомом контексте. – И все знают, что делать?

– Все не знаю даже я сам, – сказал я невесело. – Однако как-то тянем этот воз. Сообща. И если один на время отпускает оглобли, чтобы перевести дух и поплевать на ладони, остальные не винят, что отлынивает.

Он внимательно всматривался в меня, взгляд из теплого стал настолько растроганным, что мне стало неловко.

– Вы возмужали, Ричард, – произнес он строго и одновременно тепло, я бы так не смог, не умею. – Вы очень быстро мужаете.

– Я бы и рад походить в коротких штанишках, – сказал я, – да не дают, сволочи!

– Кто не дает?

– Все, – ответил я. – Жизнь не дает… Я вот все хочу сказать, но никак не решаюсь… Словом, прошу вашего разрешения забрать Дженнифер в столицу. Там во дворце самые знатные и лучшие рыцари, там владетельные лорды, там самые благородные леди…

Он смотрел испытующе, я сбился под его взглядом и умолк. Он рассеянно погладил выбежавшего из здания Бобика, лицо помрачнело, а глаза медленно погасли.

– Там слишком вольные нравы, – обронил он.

– Она будет под моим присмотром, – заверил я.

– Дело не в Геннегау? – спросил он. – Дело в… Брабанте?

Повисла неловкая пауза, мы оба отводили взгляды, мне очень не по себе, что сразу все понял, а ему неловко, что не смог оградить дочь от любимой жены, что наверстывает упущенные годы.

– Да, – ответил я, все еще глядя в сторону, – да. Но в любом случае, юной и такой красивой леди нужно вращаться в высшем свете, чтобы… словом, там можно присмотреть себе как друзей, так и будущего мужа… И вообще, столица – это столица.

Он кивнул:

– Да, конечно. Заберете ее сразу же?

Я огляделся по сторонам, понизил голос:

– Хотел бы, но…

Он посерьезнел:

– Что-то еще?

Я сказал тихо:

– Марка Гандерсгейм, пожалованная мне императором Германом Третьим, целиком и полностью под властью захвативших ее варваров. Как отвоевывать, еще не знаю. Потому сперва посмотрю, как там насчет дорог, водоемов, переправ… Не хочу, чтобы войско застряло, как стадо баранов, перед первым же серьезным препятствием.

Он отшатнулся, лицо окаменело.

– Это безумие! Если нужно узнать про земли вторжения, следует заслать несколько десятков лазутчиков. Задолго до начала операции. Благородные люди никогда не опускаются до того, чтобы лично…

Я сказал торопливо:

– Да-да, это я как раз имел в виду. Я пошлю людей, чтобы разузнали и сообщили. А я составлю карту.

– Такие люди есть?

– Есть-есть!

– Если надо, – сказал он, – могу предложить своих. Мы все-таки на границе с Гандерсгеймом. Что-то даже знаем, хоть и с самого краю.

– У меня есть такие люди, – повторил я как можно увереннее. – Они там… уже на границе с Гандерсгеймом.

Я беззастенчиво врал и при этом смотрел ему в лицо честными глазами благородного человека. Умение, которым в этом мире мало кто обладает, но в моем прошлом это норма, это именуется искусством добрососедского общения.

Он вздохнул и положил ладонь мне на плечо.

– Тяжкую ношу вы избрали, Ричард. Но… это дорога настоящего мужчины.

– Спасибо, – ответил я. – Постараюсь не уронить честь рода Валленштейнов!


Ночью снова обрушился короткий ливень с громом и молнией, кричали испуганные птицы, грозно склонялись и трещали ветки деревьев, но утром ласковое умытое солнышко заглянуло в покои и напомнило, что валяться подолгу в постели имеют право только женщины и дети.

Облака медленно уходят к горизонту, со двора донесся говор. Все еще сонный, я подошел к окну. Внизу во дворе слуги и конюхи седлают коней, те фыркают и потряхивают гривами, звенят удилами. Рыцари переговариваются друг с другом, оруженосцы затягивают на них последние ремни.

Герцог подошел к уже оседланному коню, прямой, словно статуя из блестящего металла, с нетерпением оглянулся.

– Все готовы?.. Сэр Ричард, при замке я обнаружил церковь. Там, в конце заднего двора. Может быть, нам стоит помолиться перед дорогой?

– Да, конечно, – ответил я. – А как же! Несомненно. Еще бы!.. Ну да, сразу же, я так почти и планировал, хоть и подзабыл малость. Пусть Господь будет нашим заступником в пути обратно, как был во всех наших делах.

Сэр Клавдий сказал в недоумении:

– Я видел ту церковь. Она заброшена! И почти разорена. Где возьмем священника?

– Священник необходим в цивилизованных местах, – ответил герцог строго. – А в диких краях Господь услышит наши молитвы и без посредников.

Сэр Клавдий вздохнул и убрал ладони с седла своего укрытого попоной коня.

Рыцари, оставив животных на попечение слуг, обошли замок, в заброшенной части двора сиротливо смотрит цветными витражными окнами скромная церковь из серого камня, уже изгрызенного временем.

Двери нет, в проеме ядовито-желтые потеки от поржавевших петель, под ногами хрустят мелкие веточки и листья, которые ветер занес в заброшенное здание.

Сэр Клавдий проворчал:

– Мне кажется, там дальше даже нагажено… Можно ли молиться в такой церкви?

Я бросил короткий взгляд на герцога, он вошел первым, перекрестился и отвесил поклон стене, где тускло блестят гвозди от украденного большого распятия.

– Разве Церковь в стенах? – ответил я. – Церковь – во множестве верующих.

Сэр Ульрих спросил за моей спиной озабоченно:

– Но услышит ли здесь нас Господь?

Сэр Герцель посоветовал:

– Молись громче.

Я сказал с мягким укором:

– Тот, кто громко читает молитву в надежде, что она будет услышана лучше, принадлежит к маловерам. Господь совсем не тугоухий.

– Я имел в виду, – сказал сэр Ульрих тихонько, – из такого места Господь и слушать не захочет!

– Он не войдет в нас, – сказал я, – пока мы пусты. Думай о нем, и он услышит нас всюду…

Раздался треск, окно из цветного стекла разлетелось яркими осколками. Я инстинктивно ожидал, что влетит огромный булыжник, однако в помещение ворвался лишь холодный злой ветер.

Рыцари оторопело оглядывались по сторонам, закрывали головы кто руками, кто краем плаща. Герцог опустил ладонь на рукоять меча, хотя вообще-то в цивилизованных землях в церковь с оружием не входят.

Герцель прокричал звонким и чистым, как у подростка, голосом:

– Что это? Господь нас испытывает?

– Вряд ли это Господь, – ответил сэр Ульрих. – Господь избегает шумных эффектов.

– Господь скромнее, – подтвердил сэр Клавдий. – Он даже молчит, что создал этот мир.

Герцель сложил руки на груди и начал громко молиться. Под сводами грохнуло громче, затрещала и выгнулась снаружи оконная рама. Стекла выпадали из деревянных желобков, рушились огромными цветными пятнами, бросая по сторонам цветные зайчики.

Люди в испуге приседали, кто-то споткнулся и рухнул на пол, где тут же укрылся плащом. Второе окно, третье вылетели с треском и грохотом, и всякий раз врывался все более холодный ветер. Герцель уже стучит зубами, глаза как блюдца, оглядывается по сторонам в ужасе.

С треском вылетели стекла и с другой стороны, словно ураган сменил направление. Сменил и усилился: стекла вылетали вместе с оконными рамами, а в самой церкви выл и завывал дикий ветер, бросался на стены и вырывал оттуда куски мозаики, изразцовую плитку.

Я отчетливо видел тугие струи воздуха, слишком упорядоченные, чтобы оставаться просто ветром.

Сэр Ульрих прокричал:

– Надо остановить… Кто остановит?

Ветер начал метаться по кругу, быстро превращается в смерч, набирая свирепую мощь. Рыцари, обнажив мечи, отступали. Я подумал запоздало, что зря не взял в рейд священника, они обычно идут с любым отрядом, в любом войске, а я, дурак, сплоховал…

Сэр Клавдий вскрикнул горестно, рука его метнулась к груди. Я не успел понять, что задумал рыцарь, как его пальцы сжались на сверкающем драгоценном камне на золотой цепочке. Тот вспыхнул неожиданно красным огнем, пальцы засветились, я увидел сквозь розовую плоть темные костяшки.

– Да пришел час! – сказал сэр Клавдий громко. – Убей это!

Я уловил в его мужественном голосе не столько страх, как печаль. Он с силой бросил амулет на каменный пол, тот ударился, рассыпая сноп багровых искр, подпрыгнул и покатился по вытертому ногами полу. Повалил красный туман, неспешно принял облик почти прозрачного демона с едва заметными трепещущими крыльями. Взлетел он медленно, словно преодолевал сопротивление воды, но движения его ускорялись и ускорялись, а призрачность на глазах наливалась коричневой плотью.

Смерч ввинтился острым концом в каменные плиты пола. Затрещало, возникло и начало расширяться багровое пятно, донесся запах горящего камня. Рыцари крестились, пятились, закрывались плащами.

Герцог оставался недвижим, меч выдвинул до половины из ножен, но обнажить в церкви не решился. Клавдий повел рукой, полупрозрачный демон по его знаку метнулся в самую середину смерча. Затрещали и взметнулись полуоторванные крылья, смерч заколыхался из стороны в сторону, расширился, пытаясь удержаться на месте.

Демон скрипел, как несмазанное колесо, бил всеми четырьмя лапами, от него сыпались короткие молнии. Смерч пытался хотя бы повернуть, но демон удерживался на месте, а лапами, оскаленной пастью и даже крыльями с когтями на краях рвал и нарушал упорядоченную структуру смерча.

– Спасибо! – крикнул я. – Не знал, что у вас отыщется такое чудо!

– Увы, – ответил сэр Клавдий горько, – его уже нет… А это было фамильное.

– От деда?

– Дальше, намного дальше…

– Одноразовое?

– Да… Дед завещал, чтобы только в самом крайнем случае…

Вихрь пытался раскрутиться, набирая мощь, приседал к полу, отшатывался, мы с надеждой видели, что ужасающая мощь слабеет, рев становится тише, а струи воздуха уже не тянут нас с прежней силой в центр урагана.

Демон из багрового стал оранжевым, как раскаленный слиток металла, пахнуло сухим жаром.

– Победит? – крикнул я.

– Должен, – ответил Клавдий с надеждой.

– У вас хороший воин!

– Был, – ответил Клавдий. – Дерется хорошо, но через полчаса исчезнет…

– Полчаса, – сказал я уже без крика, рев урагана слабеет, – это вечность! И от минуты зависит жизнь! Даже от секунды…

– Да, – согласился Клавдий, – однако зря он это сделал.

– Кто?

– Тот, кто послал смерч, – объяснил он. – Признался тем самым, что больше ничего у него нет.

Он говорил так, словно я сразу должен понимающе сказать «ага» и даже кивнуть. Я уловил недосказанное и спросил:

– Этот вихрь еще дороже вашего защитника?

– Намного. А защититься от него, как видите, можно.

Я постарался не передергивать плечами, а голос держать твердым:

– Ну да, конечно. Ваш страж хорош.

Смерч рассеивался, демон превратился в пылающий белым огнем сгусток, последние струи пронесли по кругу мелкий мусор и прижались, замерев, к полу. Демон медленно поднялся к своду и остался там светящимся комком, не крупнее лесного ореха.

Клавдий вздохнул, поднял и осмотрел амулет, сейчас превратившийся в серый невзрачный камешек. Я видел, как он еще раз опечаленно вздохнул и отбросил его в сторону. Амулет простучал по каменным плитам и затих под стеной, но никто из рыцарей даже не повел в его сторону глазом. Подзарядке не подлежит, мелькнуло у меня. Одноразовый, как уже сказано…

Все задрали головы и рассматривали демона, тем самым доказывая, что либо для всех очень редкий, либо вообще видят впервые. Я незаметно подобрал мертвый камешек и спрятал в карман.

### Глава 3

Бараны сбиваются в стадо, львы держатся порознь, но даже самые отважные из людей чувствуют острую необходимость в чувстве локтя, когда ощущаешь себя частицей могучего и слаженного отряда, когда стремена задевают ноги всадников справа и слева, когда слышишь запах пота со всех сторон, конского и человеческого.

Тараканы чувствуют себя намного увереннее и защищеннее, когда прижимаются один к другому так плотно, что сверху видишь только сплошную копошащуюся массу, но благодаря этому «чувству локтя» даже тараканы, не говоря уже о баранах, ощущают себя счастливее, чем одинокие и вообще-то глупые львы.

Мы выехали из замка тесным отрядом, с большой высоты точно выглядим, как сбившиеся в кучу тараканы. Ладно, пусть, зато нам хорошо и надежно, и когда сэр Ульрих загорланил веселую песню, множество голосов подхватили с готовностью и охотой.

Вперед выехали и помчались легкие всадники сэра Герцеля, все-таки эта земля только-только стала моей, может быть всякое. Нас с сэром Ульрихом догнал уже веселый с утра Ангелхейм, раскрасневшийся, вином пахнет даже от одежды и, как мне показалось, и от его коня с веселыми блудливыми глазами.

– Вот вы и стали гражданином королевства Турнедо, – сказал он с двусмысленной усмешкой.

Выражение его лица очень не понравилось, хмельной или не хмельной, но о некоторых вещах надо говорить очень осторожно или вовсе не говорить.

Я перекрестился и ответил благочестиво:

– Наше гражданство на небе, а не земле, дорогой друг.

Он хмыкнул, посмотрел с интересом.

– Простите, сэр Ричард! Не думал, что наступлю на больной мозоль.

Я проронил:

– Надменное извинение – еще одно оскорбление. Что с вами, мой старый друг? Вино прокисло? Вы пили, а конь побрезговал?

Он мотнул головой:

– Нет, эта скотина тоже пьет, что удивительно. Как мы умеем портить всех вокруг себя! Мне тоскливо, что едете навстречу великим делам… я же вижу!.. а мне возвращаться. Может быть, бросить все, у меня хватает родни, управятся? А я вольной птицей с вами…

Я удивился:

– Это я вольная птица? Маркиз, вы не представляете, какая это рутина… и как много тяжелой работы! Хорошо, хорошо, я не отговариваю! Напротив, я рад вам. Только не говорите, что не предупредил.

Он переспросил в недоумении:

– Работы? Вы сказали, работы?

Я вздохнул, развел руками.

– Человек был создан для беспечной жизни в раю. В этом мире он беженец. Что из этого следует?

Он поморщился.

– Могу многое предположить, но, зная вас, не ошибусь, если скажу с надлежащим пафосом, что этот дикий мир, куда мы попали по вине нашего праотца Адама, надо облагораживать. Угадал? А это значит, выкорчевывать сорняки и насаждать христианские цветы, чтобы тоже стал райским садом. Ну как, в яблочко?

– Маркиз, – сказал я искренне. – Я рад, что вы едете с нами.

Он фыркнул.

– Ежели людей по работе ценить, тогда лошадь лучше всякого человека. Думаю, скорее люди выйдут из моды, чем войны! Уж в них-то человек преуспел больше, чем в работе. И еще много раз уничтожит ваш райский сад. Я, честно говоря, не уверен, что Господь изгнал за какое-то яблоко… Это так Адам и Ева рассказали детям, чтобы оправдаться за свое неизвестно какое поведение! Перед детьми, повзрослев и одумавшись, надо выглядеть достойно и не все рассказывать из своей бурной молодости. На самом деле, думаю, они весь сад спалили. Или как-то иначе испоганили, уничтожили, испохабили настолько, что даже всемилостивейший и всепрощающий Господь разгневался и затопал ногами.

Я задумался, переваривая интересную идею. В самом деле, про изгнание знаем только со слов Адама, а ему наверняка стыдно было признаться детям, что и как по молодости творил в саду, как поступал с населяющими его животными и что с ними делал от избытка фантазии и будучи не стесненным никакими запретами. Вот и придумал насчет не вовремя сорванного яблока и чересчур строгого родителя… Детям нужны простые объяснения, преждевременная правда всех шокирует.

Ангелхейм расхохотался.

– Что вы так задумались?

– Заметно?

– Еще бы! Сейчас у вас даже самые светлые мысли отбрасывают тень!

– Мой меч может сломаться, – сказал я, – как и доспехи… Но моя вера никогда не сломится, никогда не иссякнет. Господь прав, хотя мне пока и непонятны его замыслы…

Тоскливый вой прервал мои слова. Я повернул голову, стараясь определись направление и расстояние. По спине пошел мороз, когда сообразил, что вой идет с расстояния в несколько миль. Зверь должен быть такого размера, что стадо быков употребит только на закуску перед обедом, однако же никто не всполошился, не хватается за оружие, не созывает народ, чтобы дать отпор.

Такое ощущение, что слышу только я. Нет, вот еще двое переглянулись, один сказал что-то бодрое, другой захохотал, и оба затянули бодрую походную песню про прекрасную леди, что ждет благородного рыцаря из похода.

Ангелхейм заметил мое напряжение, проговорил участливо:

– Вы не бывали в этих краях… Это всего лишь террованг.

– А он что, безопасен?

– Очень опасен, – сказал Ангелхейм.

– А почему поют?

– Террованги никогда не покидают свою пещеру, – ответил он. – Даже непонятно, камни жрут, что ли. Иногда находятся храбрецы, что спьяну обещают вернуться с головой зверя на пике… Знаете ли, это очень удобно! Он сам по себе ни на кого не нападает, так что гибнут только добровольцы.

– Удобно, – согласился я с облегчением. – Можно не спешить с очищением земель. А этого террованга оставить для тренировки, а также для испытания на нем новых видов оружия.

– Катапульт?

– Да, – согласился я. – И арбалетов повышенной мощности.

– Он это не любит, – предупредил Ангелхейм. – Однажды выскочил и гнался за такими с полмили, пока не растерзал всех. Только тогда решил, что вполне удовлетворен, и вернулся.

– Гм, – сказал я. – Этого я не учел. Это потому, что я шибко умный. Умные мелочи не замечают. А шибко умные не обращают внимание и на крупное…

– Вы очень шибко умный, – согласился Ангелхейм.

За кустами впереди порхает пташка, кричит взволнованно и сердито, но сесть не решается. Ангелхейм тоже заметил, опустил забрало и потянул руку к мечу.

– Может быть, – проговорил он, – просто лиса добралась до гнезда в кустах… Но, может быть, и не совсем лиса.

– А то и совсем не лиса, – согласился я.

Ангелхейм поднял щит как раз в момент, когда из-за веток вжикнула стрела, а за ней сразу еще три. Я послал коня вперед, кустарник распахнулся, как зеленые брызги. Под копытами вскрикнуло и затрещало, второго я зарубил, Ангелхейм прыгнул с коня и повалил третьего с кинжалом в руках.

Четвертый метнулся в заросли и пропал. Я метнул меч в кусты, ориентируясь на шелест. Там затрещало, ветви прогнулись, затрепетали, на землю грохнулось нечто тяжелое.

Ангелхейм поднялся, тяжело дыша, вломился в кусты, как носорог, у которого со зрением проблемы. Некоторое время там шумело, пыхтело, постанывало, наконец маркиз выбрался обратно, в руке мой меч, стальное лезвие в крови по самую рукоять.

Подскакал на горячем коне Ульрих, огляделся, остро сожалея, что все закончилось без него.

– Здорово вы его, маркиз!

Ангелхейм поморщился.

– Я только меч выдернул… кое-как. Наш сюзерен засадил ему в бок по самую рукоять. Насквозь, как жука.

Ульрих повернулся ко мне:

– Как вы это сделали?

– По звуку, – ответил я. – Он же топал, пыхтел, и кусты шевелились.

Ульрих с сомнением покачал головой, но промолчал, Ангелхейм спросил жадно:

– Научите?

– Есть и получше вещи, – сказал я нравоучительно, – чему стоит учиться. Вы читать-писать пробовали?

Дорога сделала поворот, в узком месте между двумя скалами пятеро неизвестных ждут нас на коленях. Легкие всадники Герцеля с ним во главе окружили их и с ожиданием смотрят на меня.

– Наши раненые есть? – спросил я.

– Да, – ответил сэр Герцель нехотя. – Если вашей светлости будет угодно…

Раненых уложили под скалой в тени, я так и понял, что рассчитывают на мое умение заживлять раны, хотя сказать такое вслух не решаются: не дело гроссграфа заниматься врачеванием, как простому лекарю.

Я быстро прошелся вдоль ряда, касаясь то лба, то обнаженной груди, это надо в первую очередь, есть такие, что не проживут лишнюю минуту, вернулся, поеживаясь от холода, к пленным.

– Кто такие?

– Люди барона Руаяля, – объяснил сэр Герцель. – Верны своему господину, хоть и знают, что тот убит.

– Даже у такой сволочи, как Руаяль, – сказал я, – в этом мире есть верные люди. Хотя вообще-то не должны. Это собака верна своему хозяину в любом случае, каким бы тот мерзавцем ни был! И она не виновата. Но человек не должен уподобляться…

Один из стоявших на коленях вскричал:

– Погодите! Что вы хотите? Я – рыцарь! Я благородный человек! Я верен своему сюзерену!

– С благородных спрашиваем вдвое, – отрезал я. – Сэр Ульрих, распорядитесь… Это теперь моя земля, а эти люди – преступники. Поступайте с ними, как положено.

Пленный рыцарь понял, что верность осталась неоцененной, прокричал, безуспешно вырываясь из рук стражников:

– Но как же милосердие? Вы же говорили о милосердии!

Ульрих и Ангелхейм посмотрели на меня в изумлении. Я переспросил заинтересованно:

– Я говорил?

Пленник помотал головой.

– Церковь говорит! – выкрикнул он торопливо. – Церковь глаголет о милосердии! А вы же церковник!

– Эра милосердия придет, – пообещал я со вздохом, – когда постареют люди и опекающая их церковь. Но я молод, а молодость живет справедливостью. Церковь тоже, слава Богу, еще молодая, злая и малость безрассудная… Эй, этого повесить, остальных зарубить на месте. И… поехали, поехали дальше.

Над пленными засверкали мечи, сэр Ульрих проворчал с удовлетворением:

– Это по справедливости.

– И никакого милосердия к преступникам! – добавил Ангелхейм.

Я покосился на его чистое улыбающееся лицо.

– Да, вы правы, дорогой друг. Пока никакого.

Мы оставили разведчиков завершать расправу, Ангелхейм пару раз заинтересованно оглянулся, а Ульрих проворчал:

– Как мало народу надо… Того и гляди, назовут вас Милосердным. Ричардом Милосердным!.. Тьфу, стыд какой. Видите, сэр Ричард, как превратно иные понимают такое незнакомое слово, как милосердие. Надо осторожнее с высокими понятиями.

Ангелхейм заметил рассудительно:

– Но сэр Ричард и так неосмотрительно милосерден. Когда другие вешают по двадцать человек, он только по пятнадцать. А то и, стыд какой, вообще не больше десятка!

– Да, – сказал сэр Ульрих, – это сразу заметно.

Я привстал в стременах, навстречу гигантскими прыжками несется Бобик с задавленным оленем в зубах и недоумением в глазах: почему так медленно?

– Прости, – сказал я ему, – все никак не расстанусь с друзьями. Но вообще-то пора. Сэр Ульрих, сэр Ангелхейм! Передайте мои извинения остальным рыцарям, но я изнемогаю от нетерпения. Мой конь уже нехорошо ругается, что тащимся так медленно. Он молчит, но я все слышу. А Бобик? Посмотрите на Бобика! Он кричит, что я должен поспешить в Брабант, чтобы вам подготовить достойную встречу! Да-да, для вас старается, негодяй.

Они помрачнели, а Ульрих сказал со вздохом:

– Спасибо, сэр Ричард, что проехали с нами почти полдня! Я, честно говоря, ожидал, что умчитесь сразу, как захватим замок и освободим благородного герцога.

– Я тоже, – сказал Ангелхейм серьезно. – Либо сэр Ричард устал трудиться, либо ему наше боевое братство с каждым днем все ближе.


Ветер свистел в ушах, я зарывался в гриву, чувствуя себя как будто накрыло плотным бронебойным куполом. Сверху только ревет и воет, но уже не пытается подцепить меня и выбросить из седла. Бобик ухитряется мчаться впереди, черная шерсть медленно коричневеет, потом стала багровой, наконец засветилась тонкими рубиновыми нитями.

Я не успел заорать, что надо остановиться, а то загорится от трения, впереди начала быстро расти каменная стена Великого Хребта. Зайчик сам сбросил скорость, а когда показалась черная дыра Тоннеля, мы уже неслись к ней, почти неотличимые от всадника на очень быстром коне с очень быстрой и очень крупной собакой.

Я недолго вроде бы пробыл на этой стороне, но за это время прибавилось охраны, появились еще две башенки, а между ними широкий навес из толстых досок прямо над входом в Тоннель. Не навес даже, а добротный мост, а уж что на нем за ящики, корзины и бочки – можно только догадываться, глядя на мрачных монахов с очень недоверчивыми лицами.

– Сэр Ричард, – сказал монах в первом ряду то ли обороны, то ли досмотра, – мы рады вашему возвращению… Взгляните вон в эту святую книгу… да-да… спасибо… Ничего не чувствуете? Хорошо… а теперь прочтите вот эти слова…

Я проделал все и поинтересовался:

– А с неграмотными как?

Он ухмыльнулся.

– Их проверяют более простыми методами. И вообще с ними проще…

– Не опасно снижать требования? – спросил я.

Он покачал головой.

– Нежить в личине простого крестьянина менее опасна, чем в облике лорда.

– Ну да, понятно… Много выявили?

Он нахмурился, кивнул.

– Первые дни и даже недели никого не было. А сейчас началось. Дня не проходит, чтобы одного-двух не поймали… И с каждым днем становится все больше.

– И все хитрее, – сказал я.

Жесткая улыбка раздвинула его бледные губы.

– Оружейник делает острее меч, бронник тут же укрепляет щит.

Второй ряд просканировал меня по другой методике, а третий – по третьей, еще более замысловатой. Зайчик и Бобик на этот раз отделались простым осмотром, на что я не преминул указать, их тоже можно незаметно подделать так, что я сам не замечу.

Монах посмотрел уважительно, что-то черкнул в толстой книге и кивнул стражам. Тяжелая баррикада легко сдвинулась в сторону, хотя я не заметил ни веревок, ни каких-либо хитрых штук. Зайчик ржанул и пошел в Тоннель, Бобик обогнал снова и пропал в темном зеве.

Я помахал рукой.

– Совершенствуйте щиты, святые отцы!.. Прогресс не стоит на месте!

– Благослови вас Господь, сэр Ричард!

### Глава 4

Сверкающая точка превратилась в огненный шар, налетела, ударила, и мы выметнулись в яркий мир палящего света, горячих камней, ослепительного неба, почти белого, так мало в нем голубизны. Дорога не пошла навстречу, а понеслась вскачь между сдвинутых с пути глыб в сторону моря, как угадывается по чуть-чуть влажному воздуху с той стороны.

Бобик иногда останавливался и оглядывался, морда ликующая, снова обгонял. Зайчик делал вид, что вообще не замечает это нечто несолидно прыгающее, а когда Адский Пес понял, куда направляемся, ринулся с такой поспешностью, что из-под лап вылетели в нашу сторону крупные камни.

Показались знакомые стены гор, между ними просвет, как выглядит это издали, а когда все это приблизилось, стало видно, что проход надежно перекрыт небывало высокой стеной, по бокам высокие башни, краями вросшие в каменные стены, а в середине стены чудовищные ворота, что все равно кажутся мелкими в сравнении со всем этим великанством.

Зайчик все понимает, сбавил скорость, к воротам мы мчались красиво и бодро, тяжелым галопом, от которого дрожит земля. Бобик уже стоит, приподнявшись на всех четырех и требовательно гавкает так мощно, что вздрагивают ворота.

Со стены и ворот закричали, калитка отворилась, когда мы были еще за пару сот ярдов, так что отворили не нам, а этому толстому гаду, что, конечно же, сразу помчится на кухню с инспекторской проверкой.

Бобик исчез, калитку открыли шире. Я зарылся лицом в конскую гриву, въезд сделан таким нарочито, чтобы всадник оставался абсолютно беззащитным, но едва копыта Зайчика вступили на вымощенный булыжником двор, со всех сторон раздались радостные вопли, а некоторые даже преклонили колени.

Хоть и демократ, мелькнуло язвительное, а еще и интеллигент-передвижник, но как приятно, когда приветствуют как господина…

Мартин сбежал со стены обветреннолицый, суровый, пронзительно голубые глаза стали еще светлее, недоверчивее, но сейчас широкий твердый рот сразу же дрогнул и расплылся в ликующей улыбке.

– Сэр Ричард, – сказал он и ударил себя сжатым кулаком в левую сторону груди, – приветствую, мой лорд!

– Рад тебя видеть, Мартин, – сказал я.

Конюхи ухватили повод, я соскочил на землю, обнял его широкие плечи. Мартин смотрит снизу вверх, в светлых глазах вопрос, который не решается задать, губы медленно вернулись на свое место, лицо снова стало суровым и недоверчивым.

– Да все в порядке, – сказал я тепло. – Так и передай всем.

Он покосился на слушающих нас боязливо и почтительно стражников и набежавшую челядь.

– Но вы так быстро вернулись…

– Думаешь, с полдороги?

Он пробормотал:

– Ну, вообще-то многие так решат.

Я хлопнул его по плечу и сказал громко:

– Герцог свободен!.. С надежным отрядом возвращается в Брабант. Просто я немного опередил. Совсем немного!

Лицо Мартина вспыхнуло, словно осветилось изнутри, а глаза стали ярко-синими. Сейчас он был почти красивым, а не просто надежным, который слово держит, службу знает, в спину не ударит, а скорее закроет ее своей грудью от вражеской стрелы или копья.

– Совсем немного… – сказал он, слегка задохнувшись от волнения, – мы уже знаем это ваше совсем немного… На неделю? На месяц?

– Не знаю, – ответил я весело. – Смотря как и где будут напиваться по дороге. Я вот, к примеру, маковой росинки во рту не держал, пока не домчался сюда.

Он посмотрел несколько странно, я спохватился, это же путь не меньше, чем в пару недель, если на обычном коне, но Мартин ничего больше не спросил, повел руку в сторону донжона.

– Леди Дженнифер, как обычно, вне крепости…

– Не опасно?

– Нет, она не покидает земель Брабанта. А еще ее всегда сопровождает группа молодых рыцарей. В последнее время пристрастилась смотреть на море с наших обрывов.

Я зябко передернул плечами.

– Не пускайте близко к краю. А леди Элинор?

Он нахмурился.

– Вся в своем нечестивом колдовстве. Зря вы ей разрешили! Половину вещей из подвала уже перетаскала в свои покои. И ночью с ними не расстается.

– Энтузиастка, – обронил я. – Ладно, пойду потревожу.

– Обрадуйте, – сказал Мартин. – Не своим появлением, если честно, а новостями. Она так исхудала, что временами смотреть жалко.

Я взглянул с удивлением, Мартин никогда никого не жалел, а чтоб вот так о леди Элинор, что тиранит его, как может, то для этого в лесу должно издохнуть стадо тираннозавров. Большое.

Слуги почтительно кланялись, и, как мне кажется, или же это мое самомнение распускает хвост, кланяются охотнее, чем кому бы то ни было здесь. Как будто вот приду и разом пересажу всех в райские кущи. И ангелы запоют или даже воспоют. Или это от того, что ничего не делал здесь, и потому в таком лорде разочароваться еще не успели?

Просторный холл за время моего отсутствия посветлел еще больше, чувствуется женская рука леди Элинор, добавилось цветных полотнищ…

Я взбежал по лестнице, ступени покрыты пурпурной ковровой дорожкой, очень красиво и возвышенно, но подумать о переменах не успел, дальше по коридору вспыхнуло оранжевое пламя: женщина с красными волосами и в пурпурном платье быстро идет в мою сторону. Мне даже показалось, что двигается слишком быстро, словно неслышно скользит над поверхностью пола.

Леди Элинор, исхудавшая настолько, что одни удивительно зеленые глаза на подурневшем кукольном личике, ускорила шаг, глядя на меня с отчаянной надеждой.

Я едва успел подхватить ее, когда споткнулась и рухнула в мои объятия. Пальцы наткнулись на выступающие, как лезвия топориков, острые лопатки, соскользнули на ребра, едва-едва прикрытые кожей. Весит не больше мелкого пуделя, в сердце мне кольнуло острой жалостью.

– Сэр Ричард!.. – прошептала она. – Мы ночами не спим.

– Комары? – пошутил я и ощутил, что сглупил.

Она вскинула на меня взгляд прекрасных глаз, веки покраснели, а белки пронизаны сетью полопавшихся сосудов.

– Какие вести?

Голос ее из прежнего музыкального стал хрипловатым, как после долгого плача. Я всмотрелся в ее подурневшее лицо с воспаленными красными веками и вдруг увидел под этой маской, а все женщины их носят, прячутся страх и отчаяние женщины, что после стольких лет нашла счастье и может потерять.

– Все сделано, – сказал я поспешно. – Не волнуйтесь!

– Что… сделано?

– Герцог свободен, – пояснил я.

Она упала передо мной на колени, ухватила мою руку. Я не успел отдернуть, ее горячие губы обожгли мне кисть так, что дрожь пробежала до плеча и ушла в сердце.

– Леди Элинор! – воскликнул я негодующе.

Я стыдливо выдернул руку и отступил на шаг. Она, не поднимаясь с колен, заговорила страстно:

– Сэр Ричард, все, что угодно!.. Я отныне не враг и даже не противник. Клянусь!

– Встаньте, – сказал я нервно. – Поднимитесь, умоляю вас. А то я и сам встану, не могу же я так… Будем, как дураки!

Она поднялась, в красных, как у карася, глазах столько счастья и горячей благодарности, что я готов был провалиться сквозь землю, а признательность струится из нее, как тепло от камина или теплой постели.

– Я совсем недавно смогла отыскать его, – сказала она торопливо. – Он был в маленькой комнате на самом верху башни… И очень-очень далеко отсюда.

Я вздрогнул.

– Да, точно… Как вы сумели?

– Сперва подобрала и составила нужные заклинания, – объяснила она, – а потом, когда убедилась, что он жив, но в плену, начала смотреть через глаза птиц. Это очень утомительно… когда не знаешь, в какой стороне искать…

Я смотрел на нее во все глаза.

– Вы сделали удивительно много, леди Элинор! Честно говоря, я поражен…

– Там еще был странный такой камин, – сказала она с мукой в голосе, – с двумя скрещенными змеями из красной меди… Герцог сел возле, как вдруг насторожился, подбежал к двери и начал придвигать мебель… А потом все задрожало и рассеялось…

– Эх, – сказал я, – если бы сумели увидеть это раньше! Ладно, все сделано, хоть и с большей потерей времени. Герцог уже в пути к Брабанту.

– Он… доедет благополучно?

– С ним отряд воинов.

– Сэр Ричард, я теперь всего боюсь!

– Отряд большой, – сказал я. – Даже не ради охраны герцога. Они потом прибудут сюда и вольются в мое войско.

– Спасибо, сэр Ричард!

– Вы меня обижаете, леди Элинор, – сказал я. – Как будто мне самому герцог… чужой человек.

– Сэр Ричард, – произнесла она и прямо посмотрела мне в глаза, – располагайте мной. Я ваша вечная должница.

– Это хорошо, – проворчал я, затаптывая в себе неловкость. – Я люблю должников. А вас я расположу, так расположу… будете моего Зайчика чистить, заплетать ему гриву или еще что похуже.

Она улыбнулась, глаза сияли.

– Чистить этого великолепного арбогастра? Да это счастье, а не принуждение. Даже не знаю, что может быть лучше… разве что чесать за ушами и кормить Бобика.

Я пугливо оглянулся.

– Какой арбогастр? Это просто конь. Крупный, сильный, быстрый.

– Простите, – произнесла она с нарочитым смирением, – оговорилась. Конечно же, у вас замечательный конь. И собачка. И сам вы, сэр Ричард, просто чудо.

– Это вы чудо, – ответил я галантно. – Но ладно, наговорили комплименты друг друга, заодно и домашним животным, а теперь к делу.

Она оглянулась на застывших у дальней двери стражей.

– Может быть, в моих покоях?.. Нет-нет, я не тащу вас в постель. Этот опасный этап у нас благополучно пройден. Просто мы в коридоре…

– Да, – согласился я, – это я заметил. Леди Элинор, обед пусть подадут в малый зал. Я сегодня же отбуду.

Она охнула:

– Куда?

– Дальше, – ответил я сумрачно.

Она в обеспокоенности покачала головой.

– Что-то стряслось еще?

Я ответил с внезапной злостью:

– Постоянно стрясывается! У меня столько великих планов, просто разрывает на части нетерпением, как глубоководную рыбу на берегу. Я должен быть уже на Юге… если верить моим же планам, не совсем же я дурак, но все топчусь здесь, текучка заела.

– Вы только прибыли, – сказала она обескураженно.

– Здесь, – пояснил я зло, – на этом материке!

Она вздрогнула, глаза в испуге расширились.

– Сэр Ричард, вы такими масштабами мыслите! Мне страшно.


В малый зал слуги заносили еду быстро и бесшумно, но я заметил, что ее на столе все же больше, чем принесли. Усмехнувшись, я не стал показывать, что распознал чародейство, сам сотворил кофе, сыр, мед, а также бананы и прочие неизвестные здесь фрукты. Леди Элинор чуть напряглась, но на этот раз смолчала.

К еде она почти не прикасалась, смотрела, как ем я, а у меня хоть после полета, хоть после скачки всегда волчий аппетит, за ушами трещит так, что понимаю все поговорки типа: когда я жру, то ничего не чую.

– По непроверенным данным, – промычал я с туго набитым ртом, – из заслуживающих доверия источников, вы, леди Элинор, перетаскали из подвалов в свои покои колдовские штуки…

Она выпрямилась, лицо напряглось.

– Сэр Ричард… Но вы сами разрешили…

Я буркнул:

– И сейчас не запрещаю. Это я завидую так. Думаете, я не променял бы свое гроссграфство и маркграфство на мирное копание с волшебными штуками? Эти приключения уже покруче!..

Ее красивые глаза стали размером с блюдца.

– Вы… такой?

– Представьте себе.

– Но, сэр Ричард, все в вашей власти… Что вам мешает?

Я пробормотал, продолжая пожирать жареное мясо, как Локи на соревнованиях:

– Обязанности, черти бы их побрали! В этом мире вся тяжесть на мужских плечах. Мы обязаны бдить и защищать, а здесь это приходится делать постоянно. Потому и нет молодых и сильных чародеев. Либо увечные старики, либо… женщины.

Она пробормотала:

– Вообще-то верно… хотя я однажды знавала молодого колдуна…

– Трус, – сказал я безапелляционно. – Увиливает от обязанностей мужчины… Леди Элинор, я хотел попросить вас об одной услуге.

– Приказывайте, – сказала она. – Теперь вы можете приказывать.

Я покачал головой:

– Нет, это именно просьба. Постарайтесь подружиться с леди Дженнифер. Сделайте над собой усилие!.. Это ненадолго. Я заберу ее в столицу. Вам придется притворяться доброй совсем недолго.

Она, хоть и держится прямо, как картина на стене, сумела еще больше откинуться на спинку кресла с высокой спинкой. В глазах мелькнуло удивление, сменилось облегчением, затем, к моему изумлению, проступил стыд, а щеки заалели..

– Неужели, – проговорила она с усилием, – я так плоха?

Я проговорил, опустив взор в тарелку:

– Вы… понятны, леди Элинор.

– Эгоистична?

– Это объяснимо, – ответил я дипломатично.

– Я стала такой, потому что жила полной хозяйкой в своем прежнем замке?

Я покачал головой:

– И это тоже. А еще… герцог. Вы ревнуете, леди Элинор. Дженнифер ежедневно могла видеться с ним, разговаривать, общаться, целовать его и обнимать, а вы всего этого были лишены.

Она опустила голову.

– Вы правы, – произнесла она едва слышно. – Она могла… и не пользовалась. А я этого страстно жаждала и… не имела возможности. Но у меня нет вражды к леди Дженнифер.

– Я знаю, – ответил я. – Вы как двое щенков, что отпихивают друг друга от мамы. Или папы. Но вы сильнее, леди Элинор! И не заметили, что не просто отпихнули его родную дочь, но и вообще загнали в угол и затоптали.

– Неужели так выглядит со стороны?

– Боюсь, – сказал я жестко, – так в действительности. Вы привыкли бороться, леди Элинор. А Дженнифер жила за широкой спиной отца и под крылышком матери. У нее нет умения постоять за себя, как у вас! И когда соревнование за внимание герцога перешло в жесткое соперничество, вы ее с легкостью затюкали, затоптали, забили! Она боится уже из своей комнаты показаться. А когда выходит, старается поскорее выскользнуть за пределы крепости.

– Вы такие страшные вещи говорите…

Я сказал решительно:

– Прошу вас поприкидываться хорошей матерью… или просто доброй женщиной не для того, чтобы восстановить добрые отношения, их не восстановить, а чтобы потом, когда случайно встретитесь через несколько лет, могли обняться… или хотя бы поздороваться, а не вцепляться друг другу в волосы.

Она несколько мгновений смотрела мне в глаза. Лицо ее неуловимо менялось. Я видел и стыд, и скорбь, и упрямство, и решимость, и гордость, наконец она глубоко вздохнула и проговорила упавшим голосом:

– Да… наверное, это единственное разумное, что я могу.


Низкое солнце нависает над зубчатой стеной и освещает под таким углом, что все камни стены и башни выглядят плотно подогнанными глыбами древнего металла, чужого и таинственного. Края вспыхнули напоследок, заискрились, от них даже брызнули искры, но тут же солнце ушло за стену, двор погрузился в плотную тень.

В щели кузницы пробивается багровый огонь, из-за чего во дворе еще темнее. В небе затихло, купол выгнулся и стал глубже, выше, величественнее.

Из сторожки, завидев меня, выскочил Мартин. На лице преданность и готовность немедленно броситься выполнять все мои распоряжения, глаза следят за каждым движением сюзерена.

– Я отбуду на время, – сказал я негромко.

Он спросил тоже тихо:

– На сколько?

– Не поднимайте шума, – сказал я в ответ.

– Это значит… тайно?

– Иногда так удобнее, – объяснил я дипломатично.

Он молчал ошарашенно лишь долю секунды, а когда заговорил, голос был строгим и деловитым:

– Прикажете оседлать коня?

– Нет, – сказал я. – И собачке ничего не говори.

– Отбудете… пешком?

Я ответил, отводя взгляд:

– Главное, отбуду тайно. Уже знаешь, умею.

– Да, мой лорд.

– Еще раз, Мартин… Бобик будет проситься на охоту, он сразу понимает, когда вы только подумаете о ней, но ни в коем случае! Как бы он ни прыгал и ни ходил на задних лапах.

– Бедный…

Я развел руками:

– Увы, Мартин. Не знаю, что может встретиться в лесу. Не хочу, чтобы попробовал человеческой крови. Пусть остается невинным псом.

Он посмотрел на меня вопросительно.

– Взяли щенком?

– Нет, – ответил я с сомнением. – Вроде бы уже не был щенком, хотя, кто знает, сколько у его породы щенячесть… Другие его боялись, я как-то не сообразил по дурости вовремя испугаться, я вообще как-то мало пуганный, вот он ко мне и прилип. Отныне я его отец и вожак стаи. Кем был и что делал, молчит, не признается. А мы сами не будем на всякий случай допытываться… А то такое вдруг узнаем! Со мной он начал жизнь с чистого листа.

– С чистого листа? – перепросил он.

Я махнул рукой.

– Выражение такое. Имеется в виду не лист дерева, а пергамента.

Он внимательно посмотрел на меня.

– У вас много слов, сэр Ричард, словно вы не просто грамотный, но и… долго были среди грамотных.

– Хуже, – ответил я.

– Что может быть хуже?

– Я и родился среди грамотных.

– Господи, спаси и сохрани!

Я улыбнулся загадочно и пошел в конюшню прощаться с Зайчиком. Бобик, как чуял мой приход, уже напрыгивает на арбогастра, приглашая побегать или хотя бы подраться.

– Люблю вас, морды, – сказал я с чувством. – Но, увы, если не появлюсь пару деньков… или больше, займите себя чем-нибудь.

Бобик оставил друга и члена нашей стаи, торопливо принес в зубах дубовую колоду со двора, на которой рубят двора. Я отказался взять ее в руки и бросать подальше, чтобы он приносил, а я бросал снова и снова, пока руки не отвалятся. Обиженный Бобик понес обратно, но притащить что-то взамен не успел: вдали пропел охотничий рог, послышался дробный стук копыт.

Во двор влетели всадники на разгоряченных конях, морды в мыле, с удил срывается белоснежная пена. Двое молодых рыцарей торопливо соскочили на землю и бросились навстречу единственной женщине в седле.

Леди Дженнифер любезно приняла их помощь, лицо за это время стало еще более бледным, чем в прошлый мой визит, но и прекраснее, что раньше мне казалось невозможным.

Она увидела меня, выходящего из конюшни, счастливо ахнула и со всех ног бросилась навстречу. Я подхватил ее на руки, она прижалась ко мне, как воробышек, что ищет защиты от злого холодного ветра.

– Рич!

Прибывшие рыцари почтительно преклонили колени. Дженнифер счастливо смеялась, целовала меня в щеки, в нос, в губы. Глаза заполнились чистейшей влагой, что быстро прорвала запруду, и сверкающие на солнце ручейки побежали по бледной коже.

– Рич, как я тебя ждала…

Я прижал ее крепче, нежную и трепещущую, рыцарям сделал знак подняться, а ей прошептал в ухо:

– Герцог свободен, уже возвращается. Я его просто обогнал.

– Ты правда хотел поскорее со мной повидаться?

– Ну да, конечно! Чего бы я так мчался впереди всех?

– Спасибо, Рич. Хоть и видно, что врешь, но все равно спасибо.

Я наконец бережно опустил ее на землю, рыцари уже поднялись и окружили нас. В глазах жадное нетерпение, на лицах страстное ожидание удивительных новостей.

– Правда ли… – начал было один.

Я прервал:

– Герцог свободен и скоро прибудет. Готовьтесь принять войска из Сен-Мари… Наши войска! Мои, если хотите. Кто все еще желает стяжать славу героя, еще может присоединиться к походу на варварские земли. Я не знаю, почему король Кейдан… да и предыдущие короли мирились с захватом исконных земель, но я намерен в свою очередь захватить королевство варваров и покончить с этой угрозой раз и навсегда!.. А сейчас прошу меня простить, мне надо пообщаться с сестрой.

Дженнифер так вжималась в меня, будто старалась втиснуться вся, а там поджать лапки, свернуться в клубочек и спрятаться от всего мира, что я то и дело задевал плечом каменную кладку. Наконец я просто подхватил ее на руки и понес по ступенькам наверх на стену крепости.

Часовые почтительно отступили, я шел медленно, сам стараясь продлить очарование, когда всем телом прижимается молодая девушка и страшится мгновения, когда я опущу ее на землю.

В Брабанте, где море совсем близко, солнце особенно огромное, яркое, а громады облаков библейски величественные, несказанно пышные, уже не горы, а целые горные хребты, их подсвечивает снизу алым, пурпурным, а затем багровым. Само небо не голубое и даже не синее, из оранжевого стало пышно-лиловым, и громады облаков на нем выглядят странно и пугающе.

Со стены видно, как далеко-далеко опускается за темный край земли солнце, почему-то резко уменьшившись, мелкий багровый диск. Горизонт некоторое время искрил бенгальскими огнями, сумрак сгущается по земле медленно, торжественно, словно шествует с короной маркграфа в руках и готовится водрузить мне на голову. А то и вовсе на чело.

Дженнифер я так и не отпустил, она прижалась ко мне и зачарованно смотрит на закат, затем перевела взгляд на темную землю, простирающуюся далеко внизу от стен крепости и уходящую в бесконечность.

– Ты в самом деле должен?..

– Увы, сестренка.

– Почему?

Я развел руками:

– Теперь я уже знаю, что время – это просто одна неприятность за другой. Вот и прыгаю… стараюсь все уладить.

– И никому поручить нельзя?

Я пошутил грустно:

– Каждый незаменим. А уж я… так и вовсе.

Она подняла лицо, ее полные созревшие губы оказались совсем близко от моих. Сердце мое отчаянно заныло, в мозгу стучит: да перестать сдерживать себя, подумаешь, паладин, честь, достоинство, а как же свобода чувств…

Есть несколько способов справиться с искушением, самый верный из них – трусость. Я поцеловал Дженнифер в лоб и с огромным сожалением, борясь с собой, опустил ногами на камень стены.

– Рич!

Она смотрела потерянно, как заблудившийся ребенок в лесу, где наступает ночь и уже воют волки.

– Я ненадолго, – пообещал я.

– Рич, что ты задумал на этот раз?

Я запнулся с ответом, переспросил:

– Сказать?

Она почти кивнула, но продолжала смотреть мне в глаза и наконец проговорила умоляюще со слезами на глазах:

– Не надо… Я боюсь заглядывать в твои бездны. Но ты – Рич, ты мой брат, я тебя люблю, и ты меня никому не дашь обидеть.

– Не дам, – подтвердил я. – Уже сказал, что сам буду обижать. Дженни, я просто должен… Слово-то какое… всю жизнь избегал, не было случая, чтобы сказал такое, а теперь чуть ли не каждый день вспоминаю, что должен это, должен то… Дженни, жди! Я очень быстро.

Она вздрогнула, когда я еще раз крепко поцеловал ее, отстранил и быстро вбежал в башню. Когда я с самого верха взглянул через парапет, она стояла на том же месте, прижав кулачки к груди, маленькая и беззащитная, и с мольбой смотрела вверх.

### Глава 5

Я сбросил личину исчезника, как только громада крепости Брабант уплыла далеко за спину. Крупная летучая тварь, одиноко парящая в небе, хоть и редкость, но все же не диковинка, время от времени кто-то да видит этих разных крылатых зверей, но если она в личине исчезника, обязательно привлечет внимание того, кто его заметит…

Правда, народ как раз не увидит, зато обязательно обратит внимание маг, а мне безопаснее толпы народа, чем один маг, от которого неизвестно чего ожидать.

Далеко внизу плывет темная земля, горизонт безумно расширился, а самого меня несет под высоким лиловым куполом, что уже перетек в черный и двигается вместе со мною, в какую бы сторону я ни направил полет.

Мир замер, все тихо, вокруг пусто, а в небе если и шныряют ночные птицы, то далеко внизу, где разную насекомую мелочь хватают на лету мелкие пташки, мелких пташек – более крупные, этих еще крупнее, а тех уже настоящие гиганты вроде сов и филинов…

Перед глазами то и дело, заслоняя весь мир, встает бледное лицо Дженнифер с отчаянными глазами, умоляющими о спасении. Я отгонял усилием воли и заставлял себя думать о том, как с минимальными усилиями составить карту Гандерсгейма. Военную карту, то есть в первую очередь дороги, мосты, переправы, источники воды, скопления военной силы противника…

Я вообще-то масштабник, и хотя одиночные рейды мне удаются лучше всего, но это уже пройденный этап. Больше всего тянет собрать армаду святого воинства и двинуться на Юг. Даже освобождение герцога, хоть и принесло успех, оставило чувство неудовлетворенности.

Сейчас же вообще занимаюсь какой-то ерундой… Хотя, конечно, отрядам Ульриха с освобожденным герцогом ехать не меньше месяца через всю Армландию к Тоннелю, а потом в Брабант, куда должны стягиваться и войска из гарнизонов Сен-Мари. Мне все равно нужно дождаться, когда все соберутся в одном военном лагере на подступах к Гандерсгейму.

Да и, честно говоря, никто лучше меня не составит его точную карту. Разве что колдун какой, что мог бы заставить летать птицу по указанным маршрутам, а сам, попивая вино в мягком кресле, рисовал карту. А еще лучше – запустить хробойла. Да только, видать, это такие дорогие и редкие штуки, что я вообще их не встречал больше.

Внизу уплывает равнина, с высоты идеально ровная, как выструганная столешница. Для конницы варваров разгуляться есть где, а вот мы, крестоносцы, больше предпочитаем… гм… не такие уж открытые пространства.

Да, в столкновении с такими же крестоносными войсками выбираем обширные поля, как, скажем, в битве при Грюнвальде, но в сражениях за гроб Господень с сарацинами у легкой конницы есть небольшое преимущество…

Значит, надо усилить возможности наших стрелков. А это в первую очередь повышение дальности стрельбы. То есть более дорогие и сложные в изготовлении композитные луки… Кстати, в крепость Слово Ричарда начали прибывать первые партии, производство которых развернуто в Амальфи весьма масштабно, я оказался молодцом, предвидел нужду.

Внизу белеющая, словно посыпанная солью, широкая дорога уперлась в достаточно широкую и, как мне показалось, бурную реку. Звездное небо трепещет в ней, будто там новый Армагеддон, орды правоверных ангелов сражаются с мятежными, что значит, вода идет быстро. Дорога с этого берега с ходу нырнула в воду, исчезла надолго, а потом как ни в чем не бывало появилась на той стороне все такая же широкая и невозмутимая, словно и не преодолела эту водную ширь.

Я не поверил глазам, снизился и, оглядевшись, нет ли кого поблизости, осторожно опустился на дорогу рядом с роскошным песчаным пляжем, как-то совершенно бездумно перешел в личину человека.

Под ногами захрустело, я непонимающе уставился на каменную крошку. Когда опускался на эту чистую дорогу, с которой ветер смел всю пыль, здесь ничего не было, кроме твердой, утоптанной множеством копыт и укатанной колесами телег земли, плотной, как камень…

Нагнувшись, я поковырял пальцем. Теплые, что странно, ведь уже полночи прошло, мелкие крупинки гранита. Такого же точно, из глыб которого башни крепости Брабанта.

Сердце стучит чаще, я набрал этой крошки в ладонь, тупо всматривался и кривил рожу, словно гримасы помогают в мыслительных процессах. Что-то торможу, но никак не пойму, откуда она взялась… а взялась именно в момент, когда я превращался в человека!

Вспомнил странное ощущение возросшей мощи, когда поднимался в небо, а затем пошел резать воздух острыми крыльями. Эта крошка была со мной… однако, похоже, тогда она была не крошкой.

Я воровато огляделся по сторонам, ночь, нигде никого, даже кузнечики не будут смеяться, сосредоточился, представляя, как превращаюсь в большого и страшного крылатого зверя… с буграми мышц, толстыми лапами, широкими крыльями, толстым и острым гребнем…

Долго ничего не шло, наконец перед глазами поплыло, песчаный берег и звездное небо раздвоились. Я поспешно закрыл глаза и начал внушать себе, что морда у меня совсем не такая, как у курицы или орла, без разницы, у меня, как у совы, бинокулярность… Обзор меньше, но не сойду с ума, синхронизируя два изображения с разных сторон.

Наконец почувствовал, что голова все еще кружится и малость тошнит, но все четыре лапы твердо уперлись в землю. Какие-то совсем не такие лапы…

Я поднял тяжелые кожистые веки. Почва от меня дальше, чем обычно, что значит, сейчас я выше ростом, но – главное, – я в приличной яме прямо посреди дороги!

Понятно, мелькнуло ошарашенное. Сперва Логирд научил меня захватывать в трансформацию одежду и оружие, а сейчас вот я уже способен использовать и окружающую, так сказать, среду. На панцирь поверх спины, на шипы, на костяные наросты, особо прочную чешую на боках и брюхе, на толстый и острый гребень…

Выбравшись из ямы, я подпрыгнул, неуклюже взлетел, но повело вбок, завалился тяжело, захрустели кости, остро кольнуло болью. К счастью, рептилии менее чувствительны, я сосредоточился, торопливо зарастил переломы. Значит, с тяжелым телом нужно учиться летать заново…

После трех попыток взлететь я решил сперва просто перенести тяжелую задницу вброд. Неспешная вода даже в самом глубоком месте поднялась не выше колена, а это значит, конница одолеет легко без всяких мостов. Да и пехоте не придется сколачивать плоты.

На том берегу я собрался и для тренировки возжелал стать человеком. Зрение смазалось, в голове головокружение и звон, чего раньше не наблюдал… очень медленно начал ощущать трансформацию, изменения во всем существе, легкая боль пробежала вдоль позвоночника и разом кольнула во все суставы.