Элизабет Чедвик
Зимняя корона

Elizabeth Chadwick

THE WINTER CROWN

Copyright © 2014, 2015 by Elizabeth Chadwick

© Гордиенко В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Примечание для читателей

В романе я называю королеву Алиенорой, а не Элеонорой, потому что так она называла себя, и именно так ее имя написано в составленных ею хартиях и упоминается в англо-нормандских текстах. Мне показалось, что будет уместно таким образом признать ее заслуги.

1. Вестминстерское аббатство, Лондон, декабрь 1154 года

В то самое мгновение, когда Теобальд, архиепископ Кентерберийский, возложил на чело Алиеноры тяжелую золотую корону, ребенок в ее утробе бойко стукнул ножкой, и этот толчок отозвался во всем теле матери. В окна аббатства, выполненные в романском стиле, пробивался ясный зимний свет, заливая гробницу короля Эдуарда Исповедника и озаряя бледным сиянием помост, на котором Алиенора сидела рядом со своим мужем, новопомазанным королем Англии Генрихом II.

Генрих уверенно держал в руках инкрустированную драгоценными камнями державу и меч суверена. Его губы сжались в твердую, прямую линию, а серые глаза смотрели целеустремленно. В смешении мрака и света его борода сверкала медно-рыжим, он излучал жизненную энергию и пыл, как и полагается юноше двадцати одного года от роду. Он уже носил титулы герцога Нормандии, графа Анжу и герцога-консорта Аквитании и еще с тех пор, как в четырнадцать лет возглавил свой первый военный поход, был тем, с кем нужно считаться.

Архиепископ отошел, и Алиенора почувствовала, как на нее, будто яркий и неподвижный луч света, устремилось внимание всех собравшихся под сводами собора. Здесь собрались епископы, крупные феодалы и английские бароны, чтобы стать свидетелями знаменательного события, принести присягу новому монарху и вступить в эпоху мира и процветания. Все надеялись, что молодой король и его плодовитая королева залечат раны, нанесенные десятилетиями гражданской войны. Все было проникнуто духом сердечного воодушевления. Все стремились добиться от нового государя благосклонности и выгоды. В ближайшие месяцы Алиеноре и Генриху предстояло отделить алмазы от груды обычных камней и избавиться от ненужного.

Алиенора надевала корону во второй раз. Более пятнадцати лет она была королевой Франции, пока ее брак с Людовиком не был аннулирован по причине кровного родства. Это был удобный предлог, чтобы скрыть истинные основания для развода: куда важнее было то, что Алиенора родила Людовику в браке лишь двух дочерей и не сумела подарить сына. С Генрихом она состояла в куда более близком родстве, чем с первым мужем, и при мысли об этом Алиенора сардонически усмехалась. Деньги, влияние и человеческие страсти всегда имели большее значение, чем совесть и Божьи заповеди. За два года брака с Генрихом у нее родился здоровый сын, а к концу зимы она ожидала еще одного ребенка.

Генрих поднялся с резного трона короля Эдуарда Исповедника, и все опустились перед ним на колени и склонили головы. Он протянул руку Алиеноре – королева присела в реверансе, шелковые юбки золотым водопадом заструились вокруг ног. Генрих поднял ее, крепко сжав пальцы, и они обменялись ликующими взглядами: оба понимали, насколько значителен этот момент.

Облаченные в горностаевые мантии, рука об руку, они шли по широкому нефу аббатства, следуя за сверкающим драгоценными камнями крестом архиепископа. Дым ладана и облачка пара от жаркого дыхания медленно поднимались в небо. Алиенора ступала величественно, высоко держа голову и выпрямив спину, чтобы не потерять равновесие из-за тяжелой, усеянной драгоценностями короны и разбухшего живота. С каждым шагом ее платье сияло и переливалось, а хор пел торжественную хвалу, голоса певчих взмывали ввысь, чтобы сплестись с ароматным дымом и вознестись к небесам. В ее чреве весело ворочался ребенок, выгибаясь и толкаясь. Судя по всему, будет еще один мальчик. Полуторагодовалого первенца они оставили в Тауэре, под присмотром кормилицы. И однажды, с Божьей помощью, он тоже будет помазан на царство в этом со- боре.

За стенами аббатства, несмотря на пронизывающий декабрьский холод, собрались толпы простолюдинов, стремившихся полюбоваться на прекрасное зрелище и поприветствовать новых короля и королеву Англии. Стражники и распорядители держали толпу на расстоянии, но настроение царило радостное, тем более что придворные принялись осыпать собравшихся серебряными монетами и бросать в толпу небольшие буханки хлеба.

Алиенора наблюдала за толчеей, внимала возгласам благословения и одобрения, и, хотя она почти не понимала по-английски, чувства подданных были понятны.

– Нас принимают с радостью, – улыбаясь, сказала она Генриху.

– Конечно, после стольких лет войны, – широко улыбнулся он в ответ, но перевел взгляд с аббатства на Вестминстерский дворец и на мгновение озабоченно нахмурился. Когда-то это была величественная резиденция, но в последние годы правления короля Стефана здание пришло в упадок. Чтобы сделать его пригодным для проживания, требовался срочный ремонт. Пока Генрих вел государственные дела в Тауэре, а домашние покои устроил за рекой, в поместье Бермондси.

– Но ты права, – добавил он, – мы начинаем с высокой ноты. Да ждет нас процветание.

Он положил руку на ее округлый живот, намеренно выставленный на обозрение подданных сквозь распахнутые полы роскошной мантии. Королева должна быть плодовитой, и никогда это качество не было столь важным, как сейчас, в начале правления. Почувствовав, как ребенок сильно толкнул его в ладонь, Генрих восхищенно усмех- нулся:

– Наше время пришло. Мы должны воспользоваться успехом, ничего не упуская.

Взяв у придворного горсть монет, он бросил их в толпу. Молодая женщина, стоявшая в первом ряду с маленьким ребенком, поймала одну из них и ослепительно улыбнулась королю.

Алиенора устала, но все еще светилась от радости, когда баржа причалила у Тауэра. Матрос закинул канат на причальную утку и подтащил судно поближе к ступеням. Тут же подоспела прислуга с фонарями, чтобы развеять мрак зимней ночи и сопроводить королевскую чету в апартаменты. Золотые блики рассыпались по темным водам Темзы, от которых поднимался солоноватый запах. Даже закутавшись в подбитую мехом мантию, Алиенора стучала зубами от холода. Боясь поскользнуться, она осторожно ступала по покрытым инеем дорожкам в своих тонких кожаных башмачках.

Оживленно беседуя с придворными, среди которых был его сводный брат Гамелин, виконт де Турень, Генрих шел впереди, и его голос далеко разносился в ясной ночи. В тот день король поднялся задолго до рассвета, и Алиенора знала, что он не уйдет на покой до глубокой ночи. Зимой свечи и лампы были в их хозяйстве основной статьей расходов, за Генрихом было не угнаться.

Алиенора вошла в главную башню и медленно поднялась по ступенькам в свои покои, на мгновение остановившись и приложив руку к животу. Быстро заглянув в отделенный перегородкой альков, она убедилась, что наследник престола крепко спит в кроватке, укрытый мягкими одеялами и теплыми пледами. Его волосы отливали золотом в свете единственной лампы. Кормилица улыбнулась, уверяя, что все в порядке, и Алиенора повернулась к королевским покоям, где им с Генрихом предстояло провести ночь перед тем, как на следующий день переправиться через реку в Бермондси.

Ставни были плотно закрыты, чтобы не впустить в комнату ночной зимний воздух, а в очаге ярко пылал огонь. Алиенора встала к нему поближе, чтобы тепло окутало ее и прогнало холод, навеянный ледяным ветром на реке. Отблески пламени плясали, отражаясь на яркой ткани ее платья, выписывая на шелке самые разные истории.

Старшая горничная Марчиза подошла, чтобы помочь королеве раздеться, но Алиенора покачала головой.

– Нет, – с улыбкой произнесла она. – Мне хочется продлить этот день, насладиться им; другого такого уже не будет.

Эмма, сводная сестра Генриха, протянула Алиеноре кубок с вином, ее карие глаза сияли.

– Я запомню этот день на всю жизнь.

Всего два года назад, до свадьбы Алиеноры с Генрихом, Эмма жила в аббатстве Фонтевро в доме для мирянок. Она и ее брат Гамелин были незаконнорожденными сводными сестрой и братом Генриха, и обоим он нашел место при дворе.

– Мы все его запомним, – сказала Алиенора и поцеловала девушку. Она любила Эмму, ценила ее кроткую дружбу и восхищалась талантом вышивальщицы.

Вошел Генрих, энергичный, бурлящий, будто котелок на огне. Он сменил коронационную мантию на повседневную шерстяную котту[1] и надел любимую пару разношенных сапог.

– У тебя такой вид, словно ты готов поплевать на руки и приступить к работе. – Одарив мужа многозначительным взглядом, Алиенора осторожно опустилась на стул перед очагом и расправила юбку так, что ткань водопадом закрыла ноги.

– Конечно. – Генрих подошел к окну и принялся расставлять шахматы из слоновой кости, оставленные на маленькой скамейке. – Как ни жаль, приходится мириться с привычками других. Если не дать им выспаться, они тупеют, как неточеные ножи. – Он передвинул фигуры на доске, создавая картину шах и мат.

– Быть может, тебе все же стоит хоть немного поспать.

– Что толку лежать как мертвый, пока вокруг кипит жизнь?

Оставив шахматы, он сел на скамью напротив Алиеноры и взял ее кубок, чтобы глотнуть вина.

– Ранним утром, с рассветом, явится архиепископ Кентерберийский. Уверяет, что у него есть кандидат на должность канцлера.

Алиенора приподняла брови. При дворе полным ходом шел торг за благосклонность короля и выгодные должности. Из короткого разговора с Теобальдом Кентерберийским Алиенора успела сделать вывод, что архиепископ – лукавый хитрец. За благодушным выражением лица и близоруким взглядом скрывалась стальная воля. Он бросил вызов королю Стефану и помешал старшему сыну Стефана, Юстасу, объявить себя наследником Англии, за что был на некоторое время сослан. Теобальд поддержал Генриха, и за это ему причитались милости. Архиепископ прославился тем, что умел собирать в своем кругу людей редкого и острого ума.

– Некий Томас Бекет, его архидиакон и протеже, – сообщил Генрих. – Родился в Лондоне, но получил образование в Париже и жаждет продемонстрировать свои способности управления государственными финансами.

– Сколько ему лет?

– Чуть больше тридцати. Не в преклонном возрасте, как половина прочих претендентов. Я переговорил с ним на ходу, но особого впечатления пока не составил.

– Теобальд не просто так выдвинул его кандидатуру, должна быть причина. – Алиенора забрала у Генриха свой кубок с вином.

– Само собой. Архиепископ хочет посадить кого-нибудь со мной рядом, собирается влиять на то, как я управляю государством, и продвигать интересы Церкви. Его протеже наверняка очень умен, в этом у меня нет сомнений. – Он натянуто улыбнулся. – Однако если я выберу этого Томаса Бекета, ему придется поменять господина. Я не против того, чтобы мне служили честолюбцы, но вот играть с собой не позволю.

Услышав в его голосе нотку раздражения, Алиенора бросила на мужа вопросительный взгляд.

Генрих встал, беспокойный, будто пес в незнакомом месте:

– Преданность – добродетель, которая встречается реже, чем зубастые куры. Мать всегда говорила, что никому нельзя верить, и она права.

– Но ей ты доверяешь, не так ли?

Генрих оценивающе взглянул на жену:

– Я готов доверить ей свою жизнь, и я не сомневаюсь, что она всегда поступает в моих интересах, но ее суждениям я доверяю не всегда.

Наступило тягостное молчание. Алиенора не стала спрашивать, доверяет ли Генрих суждениям жены, потому что подозревала, что будет разочарована ответом.

Ребенок снова толкнул ее, и она погладила живот.

– Тише, малыш, – пробормотала она и горестно улыбнулась Генри. – Он похож на тебя – почти не спит и всегда в движении. Мне кажется, во время коронации он бежал с кем-то наперегонки!

Генрих усмехнулся:

– Наверное, радовался, что родится сыном короля. Что за дети у нас будут! – Он присел рядом с Алиенорой и сжал ее нежные руки своими мозолистыми пальцами, рассеивая ненадолго возникшее между ними отчуждение. И чтобы окончательно загладить недоразумение, как галантный кавалер опустился на пол у ее ног и, прихлебывая вино из ее кубка, начал спрашивать ее мнение по вопросам, касающимся назначения других придворных чиновников. Говорил в основном Генрих, а Алиенора слушала, потому что речь шла об английских делах, и касались они людей, которых она едва знала, но ей было приятно, что мужа интересует ее мнение, и она то и дело высказывала свои суждения. Они пришли к мнению, что Найджела, епископа Или, бывшего королевского казначея, следует уговорить остаться на службе, потому что только он, с его огромным опытом, сможет привести в порядок казначейство и гарантировать приток доходов в казну. Ричард де Люси, служивший королю Стефану, займет одну из высших должностей в управлении государством, как и Роберт де Бомон, граф Лестер.

– Мне безразлично, кому служили эти люди в прошлом, – сказал Генрих. – Мне нужны их выдающиеся способности и преданность. Я сказал, что никому не доверяю, но готов дать подданным, обладающим честной душой и умом, шанс доказать свою верность. И де Люси, и де Бомон знают, что такая служба в их интересах.

Алиенора нежно взъерошила кончиками пальцев его волосы, любуясь тем, как отблески пламени играют на рыжевато-золотистых волнах. Ей придется добиться расположения и этих мужчин. В отсутствие Генриха, который не всегда будет находиться в Англии, она должна будет с ними общаться, и пусть они станут ее союзниками, а не врагами.

– С сыночка Стефана глаз спускать нельзя, – продолжал Генрих. – Хоть он и отказался от притязаний на корону, его могут избрать своим предводителем несогласные.

Алиенора мысленно перебрала придворных, с которыми ей довелось встретиться за последние недели. Переживший отца младший сын короля Стефана, Вильгельм Булонский, был приятным, ничем не примечательным молодым человеком на пару лет моложе Генриха. Он чуть прихрамывал из-за давнего перелома и вряд ли годился в великие вожди. Разве что кто-нибудь решит использовать беднягу в своих интересах.

– Мудрое решение, – согласилась она и зевнула, прикрывая рот ладонью. Долгий день навалился на нее; у огня было тепло, вино приятно кружило голову.

Генрих поднялся:

– Пора пожелать тебе спокойной ночи, любовь моя.

– Ты не ляжешь в постель, хоть ненадолго? – спросила она с ноткой мольбы. Ей хотелось завершить этот великолепный день в его объятиях.

– Позже. У меня еще остались дела. – Он нежно поцеловал ее в губы и ненадолго положил ладонь на большой живот. – Ты – истинное воплощение настоящей королевы. Я никогда не видел женщины, которая была бы так прекрасна и величественна, как ты сегодня.

Его слова смягчили ее разочарование и наполнили Алиенору теплым светом. Она проводила взглядом направляющегося к двери Генриха: он ступал так же бодро, как и утром. На пороге он обернулся и одарил ее нежной улыбкой, а потом исчез с порывом холодного воздуха.

Алиенора созвала своих дам и приготовилась удалиться на ночь, сожалея о том, что осталась одна, но все же весьма довольная этим долгим днем.

Оруженосец Генриха осторожно постучал в дверь взятого внаем дома на улице Истчип, в нескольких минутах ходьбы от Тауэра. Засов отодвинулся, и служанка молча впустила молодого человека и его вельможного господина, после чего закрыла дверь и преклонила колени.

Не обращая на нее внимания, Генрих устремил взгляд на молодую женщину, которая при его появлении присела в реверансе. Она низко склонила голову, и он видел лишь пышную копну пепельно-каштановых волос на фоне бледного льна сорочки. Генрих подошел к ней и указательным пальцем коснулся подбородка, чтобы заглянуть ей в лицо.

– Мой король, – сказала она, и ее пухлые губы расплылись в улыбке, которая когда-то его околдовала. – Генрих.

Он поставил ее на ноги, прижал к себе и страстно поцеловал. Она обвила руками его шею и нежно, почти по-кошачьи, заурчала. Ощутив тепло ее гибкого тела, он зарылся лицом в ее густые локоны, вдыхая ароматы свежей травы и шалфея.

– Ах, Элбурга. – Его голос сорвался. – Ты мила, как весенний луг.

Она уткнулась носом ему в шею.

– Я и не надеялась, что ты придешь ко мне сегодня. Думала, будешь слишком занят.

– Ну да, я занят, но для тебя у меня время найдется.

– Ты голоден? Есть хлеб и вино.

Он покачал головой и обхватил ее грудь:

– Я сегодня наелся до отвала. Сейчас мне нужно безотлагательно удовлетворить голод другого сорта.

Элбурга с тихим смехом высвободилась из его объятий. Взяв с подставки свечу, она повела Генриха по крутой лестнице в спальню, на чердак.

Свеча почти догорела, когда Генрих потянулся за одеждой, собираясь уходить.

– Не уходи. – Элбурга нежно провела пальцами по его обнаженной спине.

Он с сожалением вздохнул:

– У меня слишком много дел, любовь моя. Скоро придет архиепископ Кентерберийский, и неуместно встречать его, едва покинув постель любовницы, какой бы соблазнительной эта постель ни была. – Он поднес ее руку к губам: – Я скоро приду снова, обещаю.

– Королева была сегодня очень красивой, – тихо сказала Элбурга.

– Это правда, но она – не ты.

Элбурга выпрямилась и принялась приглаживать растрепавшиеся пряди.

– Любовь моя, ты – совсем другое дело. – Он заправил выбившийся локон ей за ухо. – Есть обязанности… а есть удовольствия, и встречи с тобой – удовольствие.

К тому же Алиенора беременна, и он не мог делить с ней постель.

Из угла за шторой донесся тихий плач просыпающегося ребенка. Элбурга набросила сорочку и исчезла за занавеской, тут же вернувшись с рыжеволосым младенцем на руках.

– Тише, маленький, тише, – промурлыкала она. – Видишь, твой папа пришел.

Ребенок уставился на Генриха, собираясь заплакать, но тот скорчил ему рожицу, и малыш со смехом уткнулся носом в мягкую белую шею матери, а потом снова посмотрел на Генриха своими круглыми голубыми глазами. Генрих ответил ему радостным взглядом. Нет ничего хуже вопящего младенца, которого не успокоить.

– Я о нем позабочусь, – сказал он. – Этот мальчик – сын короля, и у него будет все, чтобы проложить себе дорогу в этом мире.

В глазах Элбурги мелькнул страх:

– Ты ведь не заберешь его у меня? Я этого не вынесу.

– Не болтай чепухи!

Генрих увернулся, чтобы снова поцеловать Элбургу. Конечно, малышу лучше с матерью. А вот когда он подрастет, станет умнее и сильнее, настанет время учиться, и от материнской юбки парнишку придется оторвать, но сейчас говорить об этом не было нужды.

– Мне пора.

Он ласково потрепал ее по волосам, поцеловал сына и, уходя, положил на стол толстый мешочек с серебряными пенни, в дополнение к той монетке, которую Элбурга поймала в тот день у собора.

В темном зимнем небе не было и проблеска рассвета, и Генрих решил, что может пару часов понежиться в кресле, а потом подготовиться к визиту архиепископа. По дороге в Тауэр его мысли были заняты государственными делами, а воспоминания об Элбурге отодвинулись на задворки сознания.

2. Поместье Бермондси, близ Лондона, декабрь 1154 года

Алиенора рассматривала человека, которого Генрих только что назначил канцлером Англии. Томас Бекет был высоким и худым, с квадратным тяжелым подбородком, крупным носом и проницательными серыми глазами, которые, даже сосредоточившись на чем-то конкретном, не упускали из виду ничего из происходящего вокруг.

– Вас можно поздравить, мастер Томас, – сказала она.

Он поклонился, легко взмахнув рукой:

– Я благодарен королю за предоставленную мне возможность, г-госпожа. Я сделаю все возможное, чтобы служить вам обоим в м-меру моих сил. – Он говорил медленно, размеренно. Впервые услышав его, Алиенора подумала, что он пытается придать себе больше значимости, но теперь поняла: Томас Бекет старался скрыть заикание. Дипломатом он был, несомненно, выдающимся, по словам архиепископа, во многом именно благодаря Бекету удалось убедить Рим не признавать Эсташа, сына короля Стефана, наследником Английского трона.

– Что ж, будем надеяться, что нас ждут великие свершения, мастер Томас.

– Только скажите, что нужно делать, и я сделаю все возможное, чтобы воплотить это в жизнь.

Он спрятал руки в меховые рукава, более широкие, чем обычно, видимо, призванные увеличить пространство, которое занимал сам канцлер. Алиенора заметила и роскошную брошь, приколотую к его плащу, и золотые кольца, украшавшие его ухоженные пальцы. У мастера Бекета были хороший вкус и тяга к роскоши, как и у многих при дворе. Занимающий высокое положение должен был и внешне выглядеть достойно – одеваться и вести себя, как заблагорассудится, мог лишь всемогущий Генрих. И все же за аппетитами канцлера нужно было проследить.

– Я уверена, что мы найдем общий язык. Всегда приятно познакомиться с тем, кто не понаслышке знает об особенностях дипломатии в королевстве.

Бекет поклонился:

– Да, г-госпожа. Однако всегда есть чему научиться, и я с нетерпением жду возможности приступить к своим обязанностям.

С каждым произнесенным словом его голос звучал все весомее и многозначительнее. Как он жаждет выслужиться, подумала Алиенора, но явно не прочь и воспользоваться новыми полномочиями.

Вошел, весело сверкая глазами, Генрих:

– Ну как, выходим на охоту, милорд канцлер? – Он приветливо хлопнул Бекета по плечу. – Конюхи подыскали тебе быстроногую лошадь, а я одолжу одного из моих ястребов, пока ты не обзаведешься собственным скакуном и птицами.

– Сир, я всегда рад служить, – поклонился Бекет.

– Ха! Ну тогда – вперед! – И Генрих направился к выходу, подхватив канцлера с таким воодушевлением, будто он ребенок, нашедший нового товарища для игр. Остальные придворные допили вино, проглотили последние кусочки хлеба и бросились следом, мечтая сейчас же выехать на охоту, желая произвести впечатление на нового короля. Алиенора смотрела им вслед, завидуя мужской свободе. В последние месяцы беременности ей приходилось ограничиваться делами в замке. Мужчины будут говорить о политике и государственных делах, восторженно спорить об охоте. Станут укреплять союзы, хвастаться достижениями, пускать пыль в глаза и выплескивать избыток энергии в скачке. Генрих поближе познакомится с Бекетом и другими государственными мужами, от которых зависело его правление, а они поближе узнают его – ровно настолько, насколько решит король.

Пока мужчины охотились, Алиеноре оставалось лишь общаться с их женами, дочерьми и подопечными, заодно налаживая и свои связи. Женские хитрости часто оказывались более действенными, чем мужская болтовня, и целей всегда можно было достичь и без участия в хвастливых состязаниях и безумных скачках.

Среди дам Алиенора сразу выделила Изабеллу, графиню де Варенн, жену Вильгельма Булонского, сына Стефана. Это была привлекательная молодая женщина с блестящими темно-каштановыми волосами, заплетенными в две толстые косы, которые выглядывали из-под вуали. Ее теплые карие, с золотыми крапинками глаза, искрились весельем и умом. Изабелла взяла маленького сына Алиеноры под свое крыло и рассказала ему незамысловатую историю о кролике, изображая животных особым образом сложенными пальцами и нежно щекоча малыша.

Гильом смеялся и восторженно визжал.

– Еще! – подпрыгивая, требовал он. – Еще… Давай!

На лице Изабеллы де Варенн мелькнула печальная улыбка. Молодая женщина была замужем за младшим сыном короля Стефана уже шесть лет, но их брак оставался бесплодным, что с политической точки зрения Алиенора считала благом. Пусть Вильгельм Булонский и отказался от прав на английскую корону, но кто знает, не прорастут ли семена мятежа в следующем поколении, и Генрих предусмотрительно не спускал с юноши глаз.

Наблюдая за тем, как Изабелла играет с ее сыном, Алиенора решила взять графиню ко двору и завязать с ней дружбу. От нее наверняка можно узнать много интересного об английских баронах, особенно о тех, кто поддерживал Стефана. Чем больше она приблизит к себе Изабеллу, тем лучше.

– Ты хорошо ладишь с детьми, дорогая, – тепло сказала Алиенора.

Изабелла рассмеялась.

– В этом нет ничего сложного, госпожа. Дети любят такие игры. – Она обняла малыша и сложила платок в другой руке в фигуру кролика. – И мужчины тоже, – кокетливо добавила она.

Алиенора улыбнулась, соглашаясь с этим утверждением, и подумала, что Изабелла де Варенн ей очень подойдет.

– Королева пригласила меня к себе придворной дамой, – вечером сообщила Изабелла мужу, когда они укладывались спать в съемном доме рядом с Тауэром. Ей очень понравился этот день. Многие годы у нее не было возможности общаться при дворе с женщинами, равными ей по положению, но теперь появилась уверенность, что все будет по-другому, и у нее улучшилось настроение. Играя с прелестным малышом беременной королевы, она ненадолго загрустила, но поспешила отбросить мысли о собственной судьбе.

Ее муж полулежал на кровати, опираясь на подушки, а Изабелла растирала ему правую ногу согревающей мазью. В прошлом году Вильгельм сломал голень из-за «несчастного случая» при дворе, говорить о котором отказывался. Туманные обстоятельства того происшествия так и остались для Изабеллы невыясненными. Она подозревала, что это было либо предупреждение Вильгельму, чтобы он отказался от притязаний на корону отца, либо неудачная попытка убийства. Не имея никакого желания добиваться королевского титула, Вильгельм охотно уступил свое право на престол, и опасность, казалось, миновала, хотя Изабелла чувствовала: за мужем по-прежнему пристально наблюдают.

– Ничего удивительного, – сказал он. – Король намерен оставить меня при дворе, и вполне логично, что тебе предлагают место при королеве. – Он язвительно усмехнулся. – С одной стороны – это дружеская благосклонность, с другой – скрытый домашний арест. Генрих не намерен выпускать нас из виду.

– Но ведь со временем это пройдет? – спросила Изабелла, которой всегда хотелось, чтобы все вокруг складывалось хорошо.

– Надеюсь. – Вильгельм надул щеки. – Никогда не встречал таких неугомонных королей. Генрих весь день носился по холмам и долинам, и, если бы его лошадь не начала спотыкаться от усталости, носился бы до ночи, черт бы побрал всех нас. За ним могли угнаться только Гамелин, его сводный брат, да новый канцлер, и то держались лишь благодаря силе воли и самым выносливым лошадям. Завтра на рассвете он снова отправится в путь, я уверен. – Скривившись, Вильгельм сел поудобнее. – На следующей неделе он собирается в Оксфорд, а потом в Нортгемптон.

Изабелла бросила на мужа острый взгляд.

– Кто едет? Только свита короля или весь двор?

– Только свита; о придворных дамах королевы он не упоминал – радуйся!

– Я буду скучать, – сказала Изабелла, продолжая массировать мужу ногу.

– Я ненадолго, не волнуйся.

Она сосредоточенно работала, хотя мазь уже полностью впиталась.

На месте перелома остался толстый шрам, похожий на сучок на ветке.

– Изабелла. – Он произнес ее имя так нежно и печально, что ей захотелось плакать. – Расплети косы. Мне очень нравится, когда у тебя распущены волосы.

Она нерешительно потянулась к пышным косам еще влажными от мази пальцами. Изабелла любила мужа, но так, как старшая сестра может любить младшего сводного брата, и в минуты близости чувствовала себя неловко. Они поженились по указу его отца-короля, когда ей было шестнадцать, а ему всего одиннадцать, и, хотя Вильгельм со временем достиг физической зрелости, их плотская любовь так и не расцвела. Они восходили на ложе, потому что были обязаны дать наследников землям Булони и Варенна, но за годы семейной жизни Изабелла так и не забеременела.

Она говорила себе, что время еще есть и это обязательно произойдет, но с каждым разом, когда все попытки оказывались тщетными, росли ее сомнения, как и ощущение вины.

Вильгельм запустил пальцы в ее волосы и притянул жену к себе, но за объятиями последовали лишь поглаживания и нежные поцелуи, которые, вместо того чтобы перерасти во что-то большее, постепенно угасли, будто прогоревшая свеча, – и он заснул. Изабелла лежала рядом, боясь пошевелиться, потому что Вильгельм сжал рукой ее длинные густые пряди, как ребенок сжимает любимую игрушку. С болью в сердце она прислушивалась к его медленному, ровному дыханию.

В конце февраля выпал поздний снег, покрыв за ночь землю пушистым белым одеялом. В Бермондси в родовой комнате жарко топили очаг, и, хотя нижняя часть тела Алиеноры на этой стадии родов была обнажена, ее плечи укрыли меховой накидкой.

– Подумать только, – сказала Эмма, подавая Алиеноре кубок вина с медом, – этот ребенок родится в горностаевой мантии, как ни посмотри!

Схватки ненадолго стихли, и Алиенора слабо улыбнулась. Ее старший сын родился у герцога и герцогини, а этот малыш будет отпрыском короля и королевы Англии.

– Верно, и на этот раз отец его сразу увидит. – Генрих недавно вернулся из стремительного путешествия по Англии. Из-за глубокого снега охоту пришлось отменить, и король находился в своих покоях вместе с Бекетом и де Люси, занимаясь государственными делами. Алиенора с удовольствием потягивала медовый напиток. – Когда родился Гильом, Генрих был в походе, и увидел сына, когда тому исполнилось семь месяцев!

Следующая схватка была сильнее предыдущей, и Алиенора, задыхаясь от боли, вернула кубок Эмме.

Повитуха осмотрела королеву.

– Уже совсем скоро, госпожа, – сказала она, стараясь подбодрить роженицу.

Лицо Алиеноры мучительно исказилось.

– Вряд ли! – охнула она. – Мужчины везде в выигрыше!

Был уже почти полдень, когда родильную комнату огласил громкий детский плач, а обессиленная Алиенора, едва переводя дыхание, откинулась на подушки.

– Госпожа, у вас прекрасный, здоровый мальчик! – Сияя улыбкой, повитуха приняла ребенка из окровавленных бедер Алиеноры и положила его, влажного и скользкого, матери на живот.

Несмотря на усталость, Алиенора торжествующе рассмеялась. Два сына, два наследника – она с честью выполнила свой долг.

Повитуха перерезала пуповину и занялась Алиенорой, пока ее помощница купала младенца в медном тазу у огня. Мальчика вытерли, завернули в теплые льняные пеленки и меха и вернули матери. Алиенора взяла сына на руки, погладила его еще сморщенное личико, пересчитала и поцеловала пальчики. В окна струился бледный свет, за стеклом с тихим шепотом кружились крупные, с зеленоватым отсветом снежинки. Алиенора подумала, что навсегда запомнит эти минуты: покой после тяжелой борьбы; тепло огня и меха, защищающих ее с сыном от холода; ощущение тишины и умиротворения – почти священное.

Алиенору разбудил звон колоколов лондонской церкви и ближайшей церкви Святого Спасителя, возвещающие о рождении принца. Свет за окном угасал, приближались сумерки, и снег перестал. У кровати стоял Генрих, с блаженной улыбкой на красном от мороза лице глядя на младенца в колыбели.

Алиенора приподнялась на подушках, жалея, что горничные не разбудили ее раньше и не дали ей времени подготовиться к приходу мужа.

Генрих повернулся, и она увидела, как в его глазах блеснули слезы.

– Прекрасный малыш, – сказал король, и у него перехватило горло.

Алиенора редко видела супруга таким беззащитным. Растерянное выражение лица, прерывающийся голос наполнили ее нежностью, как будто материнский инстинкт распространялся и на мужа. Генрих поднял спеленутого младенца из колыбели и сел с ним на край кровати.

– Ты дала мне все, – сказал он. – Выполнила все условия договора. Мне нелегко кому-то довериться, но тебе я доверяю безраздельно. Ты для меня дороже всего на свете.

Его взгляд светился искренностью, и к глазам Алиеноры подступили слезы. Она понимала, сколько мужества потребовалось Генриху, чтобы вот так открыто признаться в своих чувствах. Очевидно, вид новорожденного сына его сильно тронул. И все же Алиенора была настороже. Она давно на горьком опыте поняла, что все может измениться, и самые искренние слова могут быть забыты. Поэтому она ничего не ответила и лишь сдержанно смотрела на него, слушая звон колоколов.

Наконец Генрих поднялся, собираясь уходить, и с неохотой передал ребенка одной из придворных дам.

– Я договорюсь о крещении – назовем Генрихом, как мы и договаривались. Епископ Лондона совершит таинство утром. А пока отдыхай. Тебе нужно прийти в себя и окрепнуть для следующего ребенка.

Он поцеловал ее и стремительно, как всегда, ушел. Алиенора улыбнулась, но глаза ее раздраженно вспыхнули. Еще минуту назад Генриху все казалось прекрасным и «идеальным», а теперь он заговорил о следующем ребенке – не таких слов ждет измученная родами женщина. От мысли о том, что нужно набраться сил, чтобы произвести на свет еще одного ребенка, Алиенора недовольно прищурилась. Ведь вскоре после свадьбы она предупредила Генриха, что никогда не согласится на роль всего лишь жены и матери и не позволит обращаться с собой, как с племенной кобылой!

3. Винчестер, сентябрь 1155 года

– Архиепископ настаивает, чтобы я отправил войска в Ирландию, – сказал Генрих, энергично и раздраженно вышагивая по полу. – Старый лис хочет подчинить ирландскую Церковь влиянию Кентербери. Предлагает мне поставить там королем родного брата. Однако если старик надеется использовать нас с Жоффруа в своих играх, то его ждет большой сюрприз.

Алиенора сидела у окна, держа на коленях семимесячного Генриха, и смотрела, как его старший брат скачет вокруг стола на деревянной лошадке, потряхивая красными кожаными поводьями.

– А что говорит Жоффруа?

Генрих вцепился в свой пояс.

– Он не против стать королем, но не в такой глуши, как Ирландия. Ну а я, конечно же, не рвусь отдавать ему контроль над моими морскими границами.

– Ты совершенно прав.

Алиенора так и не смогла поладить ни с одним из братьев Генриха. Жоффруа, второй сын, вздорный и завистливый, не смирился со стремительным взлетом Генриха. Алиенора не доверяла Жоффруа, опасалась за сыновей и по возможности его избегала. Младший брат Генриха, Гильом, тоже вызывал у королевы неприязнь, пусть и не такую сильную. Он отстаивал свои привилегии не столь откровенно, но постоянно запугивал других, чтобы укрепить свое положение при дворе. Единственным достойным братом Генриха был Гамелин, незаконнорожденный, которому приходилось завоевывать расположение короля верной службой.

– Церковь мне диктовать не будет! Я не позволю! – распалившись, прорычал Генрих. – Теобальд может сколько угодно ссылаться на Рим и рассказывать о важной роли, которую сыграл в переговорах со Стефаном. Пусть и дальше намекает, сколь многим я ему обязан, – это ничего не изменит. Я разберусь с Ирландией, когда придет время, а не по чужой указке.

– Ты сказал ему об этом?

– Не напрямую. – Генрих лукаво улыбнулся. – Я сказал, что раз это касается моего брата, то это семейное дело и нужно посоветоваться с матерью. Она не согласится, я уверен. Поддержит меня, сочтет это пустой тратой времени и ресурсов – и напомнит об опасности. Теобальд, конечно, просто так не отстанет, но я это переживу.

– Мудрое решение, – сказала Алиенора. Мать Генриха была его наместником в Нормандии и управляла из аббатства в Беке. Она хорошо знала архиепископа и могла бы стать хорошим посредником в переговорах, исполняя при этом волю Генриха.

– Конечно, – усмехнулся он.

– Смотри, папа, мой конь скачет галопом! – прощебетал Гильом, который недавно начал говорить целыми фразами.

Лицо Генриха смягчилось.

– Молодец! Мужчине нужна быстрая лошадь, чтобы скакать впереди и обгонять соперников. – Он подхватил мальчика на руки и обнял – головы отца и сына прижались друг к другу: рыжие кудри Генриха смешались с золотисто-рыжими волосами Уильяма – как две стороны одной монеты.

– Что говорит канцлер, ведь он когда-то был ставленником Теобальда? – поинтересовалась Алиенора. – Он не пытался тебя переубедить?

– Томас сделает то, что я прикажу. – Генрих бросил на нее острый взгляд серых глаз. – Теперь он получает указания от меня, и его задача – увеличить доходы в казну, в чем он и преуспевает. Должно быть, сказывается происхождение из торгашей. – Он поставил сына обратно на пол. – Моя мать отвлечет Теобальда, и пока они будут вести переговоры, я смогу заняться другими делами.

Алиенора передала ребенка няне.

– Ты хочешь сказать: мы займемся? Это и мои дела, так же как твои.

Его глаза настороженно блеснули.

– Само собой разумеется.

– Однако мне приходится об этом напоминать.

Теперь Генрих разозлился.

– Когда я отправлюсь за море, чтобы уладить дела в Нормандии и Анжу, ты останешься моим регентом здесь; я доверяю тебе, ты – мое доверенное лицо, как я – твое. Мы всегда будем править вместе, успокойся.

Алиенора не собиралась «успокаиваться», потому что не верила мужу. Если он и привлекал ее к делам, то только ради собственной выгоды.

– Аквитания, прежде всего, моя земля, – твердо сказала королева. – Помни об этом. И это я решаю, прибегать ли к твоей помощи, а не наоборот.

Генрих нетерпеливо фыркнул.

– К чему этот спор из-за слов? Тебе нужен мой меч, чтобы держать в узде твоих баронов, я забочусь о защите и обороне Аквитании. Однажды наш сын унаследует твое герцогство, и мы должны позаботиться о будущем. Не понимаю, почему ты так беспокоишься.

– Потому что это важно для меня. Ты должен со мной считаться, Генрих.

Он нетерпеливо охнул, привлек ее к себе и настойчиво поцеловал. Она вцепилась в его плечи, их объятия превратились в поле битвы, искрясь от напряжения и сдерживаемой страсти, которая требовала выхода.

– Как будто я не считаюсь.

– Уверяю тебя, мои права на Аквитанию дороже, чем твоя жизнь, – она выдохнула эти слова ему в губы.

Он засмеялся.

– А мои дороже твоей, любовь моя. И раз уж мы так идеально подходим друг другу, полагаю, нам следует заключить перемирие…

Он снова поцеловал ее и увлек к кровати, задернув полог, отгораживаясь от всего мира. И пока они раздевали друг друга, задыхаясь от вожделения, Алиенора вдруг подумала, что перемирие заключают противники, а не союзники.

Алиенора стояла рядом с Генрихом в большом зале Вестминстерского дворца и с удовольствием рассматривала, как он преобразился. Запах свежей штукатурки и древесины изгнал холод, сырость и запустение. Мастера еще трудились над внутренней отделкой, нанося последние штрихи краской и лаком. Под фризом[2] с красными и зелеными листьями аканта[3] развешивали драпировку[4], недавно доставленную из Кентербери, добавляя роскоши и пышности. Английские вышивальщицы были лучшими во всем христианском мире.

– Все будет готово к совету через три дня, сир, – сказал Томас Бекет, взмахнув рукавом с меховой подкладкой. – Мебель прибудет сегодня до заката, а столовое белье доставят завтра.

Канцлеру было поручено позаботиться о ремонте Вестминстерского дворца, чтобы подготовить его к Большому совету и собранию придворных на Рождество перед отъездом Генриха в Нормандию.

Генрих одобрительно кивнул.

– Прекрасно, – отозвался он. – Год назад это была жалкая халупа с дырявой крышей и сырыми стенами. Теперь здесь можно делать все, что нужно.

Бекет поклонился и с признательностью взглянул на Алиенору.

– Я прислушался к советам королевы и приложил усилия, сир.

– Рад видеть, что мой канцлер и жена нашли общий язык, – с удовлетворением сказал Генрих. – Лучше и быть не могло.

Бекет снова поклонился, и Алиенора ответила тем же. Она так и не разгадала Бекета до конца. Он всегда был с ней вежлив, не допускал фамильярности. Они с легкостью обсуждали различные темы и понимали друг друга – Бекет был образованным, наблюдательным и остроумным собеседником – но в их общении не хватало теплоты; Алиенора никогда не знала наверняка, о чем думает канцлер, и это ее тревожило. Казалось, он стремился к тому, чтобы исполнить приказы короля и королевы, особенно когда дело касалось притока доходов в казну, и это говорило в его пользу.

Алиеноре нравилось обсуждать с Бекетом ремонт в Вестминстере, проектировать и выбирать лучшее, но, если она всего лишь работала с удовольствием, канцлер напоминал голодного, который не мог наесться. Порой Алиеноре приходилось сдерживать его безудержные стремления. Тонкие, изящные шторы из мастерских в Кентербери выбрала она, а высокий стол из розового мрамора с арочными колоннами предложил Бекет, как и подходящие по стилю скамьи и роскошно украшенный фонтан. Алиенора пока не бывала в доме канцлера, но слышала, что его интерьеры едва ли не роскошнее, чем у византийского императора. Забавно, но Генрих с одинаковым удовольствием спал и на соломенном тюфяке, и на пуховой перине, тогда как его канцлер обладал вкусами и наклонностями венценосца – или того, кто стремится забыть о своем простом происхождении в показном величии.

Из большого зала Бекет повел их по мощенной камнем дорожке. С реки, покрывшейся белыми шапками волн, налетали порывы холодного ветра. Алиенора плотнее запахнула теплую накидку, укрывая обозначившийся живот, в котором рос зачатый в сентябре ребенок. Они подошли к меньшему зданию, в прошлом году заброшенному, а теперь гордо сиявшему свежепобеленными стенами, дубовая крыша блестела, словно матовый шелк.

Здесь было тепло, как в ласковых объятиях, и Алиенора подошла к пылающему в середине зала очагу, наслаждаясь этим ощущением. Внутри стены тоже были заново оштукатурены, пол покрывали густым слоем душистая солома и камышовая рогожа. С потолка на латунных цепях свисали керамические лампы, и зал наполнял нежный аромат благовоний. На массивном сундуке под окном стояла изящная шкатулка из слоновой кости с необычными замками. Генрих бросился к ней.

– Знакомая вещица! – воскликнул он. – Мать привезла ее с собой, когда приехала сражаться за свою корону. Помнится, она хранила в ней кольца. В последний раз я видел шкатулку в далеком детстве.

Приподняв крышку, он удивленно окинул взглядом содержимое: множество маленьких комочков тусклой серо-золотистой смолы, похожих на мелкие камешки на речном берегу.

– Ладан! – Алиенора взглянула через плечо мужа и улыбнулась.

– Епископ Винчестерский оставил шкатулку, когда ударился в бега, – сообщил Бекет. – Мне жаль, что внутри нет драгоценностей, но и ладан ценится на вес золота.

– Странно, что мы не нашли в ней тридцати сребреников, – пробормотал Генрих. Он положил три темных комочка на небольшую жаровню у очага и держал ее над огнем, пока из смолы не начал подниматься бледный ароматный дым.

Генрих, епископ Винчестерский, был братом короля Стефана. Не желая разрушать замки, построенные им во время анархии, он предлагал взятки и всячески изворачивался, пытаясь сохранить имущество, а когда увидел, что его в любом случае ждет крах, то быстро договорился отправить награбленные сокровища во Францию, в аббатство Клюни. И сам последовал за ними темной ноябрьской ночью, выскользнув из страны с морским приливом.

Генрих поводил ладонью над дымом. Закрыв глаза, Алиенора вдохнула аромат королевской власти и божественных литургий. Ее окружили воспоминания, яркие и отчетливые, хотя и не всегда счастливые.

Когда она открыла глаза, к ним уже присоединился сводный брат Генриха, Гамелин, державшийся скованно и мрачно. Алиенора немедленно насторожилась.

– Новости об Элбурге, – сказал он Генриху. – Произошел несчастный случай.

Генрих стремительно поднялся от очага и быстро отвел Гамелина в сторону. Алиенора проводила их взглядом: Гамелин наклонился, чтобы что-то прошептать Генриху на ухо. Она увидела, как король напрягся. Английское имя ни о чем ей не сказало, она даже не поняла, о мужчине речь или о женщине, но для Генриха это имя явно говорило о многом. Не сказав ни слова ни ей, ни Бекету, он вышел, увлекая за собой Гамелина.

Алиенора смотрела им вслед с изумлением и тревогой. Она привыкла к переменчивому настроению Генриха, но не к таким резким поступкам.

– Кто такой Элбург? Или Элбурга? – Она оглядела придворных дам, которые покачали головами. Тогда королева повернулась к Бекету, который как раз уносил от очага шкатулку с ладаном. – А вы что скажете, милорд канцлер?

Он откашлялся.

– Лично не знаком, госпожа.

– Но вы знаете, кто это?

– Полагаю, будет лучше, если король сам вам обо всем расскажет, госпожа.

Алиенора вспыхнула от гнева. У нее едва не подкосились ноги.

– «Полагать» вы можете что угодно, милорд канцлер, но, если вы знаете, о ком речь, прошу вас мне сообщить.

Он потупился и тщательно закрыл шкатулку.

– Я полагаю, что король знает эту леди уже много лет, – произнес он. – Больше я ничего сказать не могу.

Выходит, дело в женщине, причем давней знакомой Генриха. В делах постельных король отличался такой же буйной энергией, как и во всем остальном, и Алиенора давно смирилась с тем, что он находил способы удовлетворить свою похоть на стороне, когда она ожидала ребенка или ее не было рядом. Случалось, король не приходил ночью в ее покои. По большей части его удерживали государственные дела, но наивной Алиенора не была. Любая придворная шлюха с радостью согласится оказать ему услугу – королям не отказывают. Однако женщина, которую он знал много лет, – не просто мимолетное увлечение, и судя по тому, как спешно Генрих ушел, он даже не пытался скрыть озабоченности.

Придворные избегали ее взгляда. Алиенора с достоинством выпрямилась.

– Благодарю вас, милорд канцлер, – величаво произнесла она. – Король удалился по неотложным делам, но я бы хотела увидеть все, что было здесь сделано.

Бекет поклонился и мгновенно понял, чего от него ждут.

– Мадам, я полагаю, вам понравится то, как изменился малый зал, – произнес канцлер, взмахом руки приглашая королеву пройти дальше.

Алиенора последовала за ним, и пока он показывал ей новые стены и отделку, она отвечала, с интересом задавая вопросы, но позже не могла вспомнить ни слова из того, о чем шла беседа.

Генрих смотрел на неподвижное тело любовницы. Если бы не восковая бледность лица, можно было подумать, что укрытая простыней до самого подбородка женщина просто спит. Ее прекрасные локоны разметались по подушке, будто в них еще пульсировала жизнь.

– Груженная бочками телега перевернулась и придавила ее, – сказал Гамелин. – Когда ее вытащили, она была мертва. Мне очень жаль.

Слова звучали неуместно, глупо, но Гамелин все же произнес их, пытаясь заполнить пустоту.

Генрих коснулся волос Элбурги, намотал локон на палец, потом наклонился и поцеловал женщину в ледяной лоб.

– Я встретил ее, когда мне было четырнадцать, – сказал Генрих и откашлялся, пытаясь справиться с подкатившим к горлу комом. – Тогда она только приехала из деревни, красавица, слаще яблоневого цвета. Другой такой у меня не будет.

– Мне очень жаль, – снова пробормотал Гамелин. – Я знаю, как ты дорожил ею. – Сжав плечо Генриха в знак сочувствия, он на мгновение застыл в молчании и все же спросил: – Что же будет с ребенком?

Генрих прерывисто вздохнул.

– Заберу в Вестминстер, его будут воспитывать вместе с остальными моими детьми. Я все равно собирался так поступить.

Он отвернулся от искалеченного тела Элбурги, оставив его женщинам, которые пришли подготовить покойницу к отпеванию.

В нижней комнате его сын Джеффри сидел на коленях у няни и теребил клочок одеяла. Его голубые глаза округлились от удивления и тревоги.

– Мама еще спит? – спросил он.

Генрих выхватил мальчика из рук няни.

– Твоя мама больше не может о тебе заботиться, – сказал он. – Теперь ты будешь жить со мной. У тебя есть братья, с которыми ты станешь играть. Найдутся и слуги, которые будут за тобой присматривать. Ну как, хочешь прокатиться на моей большой лошади?

Ребенок закусил нижнюю губу, но храбро кивнул. Генрих бросил на Гамелина взгляд, исполненный скорби и раздражения.

Гамелин понял, что невольно навлек на себя королевский гнев. Генрих не любил, когда приходилось подчиняться обстоятельствам. И терпеть не мог показывать другим свою слабость.

– Я не помню матери, – проговорил Гамелин. – Она умерла при моем рождении – но я помню, как заботился обо мне наш отец и как он признал меня сыном, хотя у меня не было никаких прав на наследство. Я всегда любил его и почитал до конца его дней, ты же знаешь.

Генрих сглотнул.

– Да, знаю, – сказал он и посмотрел на маленького мальчика у себя на руках. – Этот ребенок – все, что осталось мне от его матери.

Король стремительно вышел на улицу. Начался снегопад, и Генрих укрыл сына полами меховой мантии. Гамелин вышел следом, закрыл дверь и велел стражнику разогнать собравшихся зевак.

С наступлением сумерек Алиенора отложила шитье, чтобы отдохнуть. Работать при тусклом зимнем свете было тяжело, однако ей всегда легче думалось за вышиванием: повторяющиеся однообразные действия успокаивали.

– Госпожа, могу ли я что-нибудь для вас сделать? – спросила Изабель де Варенн, которая составляла ей компанию в течение всего дня. Маленький Гильом, у которого закрывались глаза, прижался к Изабель, зарывшись в складки ее плаща. Совсем недавно он еще носился по комнате, размахивая игрушечным оружием, но вдруг присел передохнуть. Его младший брат спал в колыбели под присмотром кормилицы.

– Нет, – ответила Алиенора. – Разве что попроси принести к возвращению короля хлеб и сыр. Он наверняка вернется голодным. И позови Мэдока. Раз для шитья слишком темно, послушаем музыку.

– Да, госпожа. – Изабель убрала нитки и иголки, двигаясь изящно и неторопливо. Глядя на нее, Алиенора смягчилась и преисполнилась благодарности.

– Спасибо, – сказала она, легко коснувшись руки Изабель.

– За что, госпожа?

– За сочувствие без слов.

Лицо Изабель порозовело.

– Я заметила, что вы опечалены, но решила оставить свои мысли при себе. Мудрых советов я дать не в силах.

– В твоих словах звучит мудрость. Если бы ты болтала без удержу, я бы тебя отослала.

– При прежнем дворе я научилась благоразумию, – ответила Изабель с легкой усмешкой. – Иногда молчание важнее слов. – Она начала подниматься, ласково тормоша Уильяма. – Просыпайтесь, мой принц, – сказала она. – Поищем вам хлеба с медом?

Гильом потер глаза и скривился, но Изабель уговаривала его, пока мальчик не улыбнулся и не взял ее за руку, другой рукой сжимая игрушечный меч.

Внезапная суматоха у дверей зала и порыв ледяного воздуха возвестили о возвращении Генриха. С облегчением, к которому примешивалось отчаяние, Алиенора увидела его рыжеватую шевелюру и развевающиеся полы короткого зеленого плаща.

– Папа! – крикнул Гильом и бросился от Изабель к отцу, размахивая мечом. Приблизившись, он остановился, удивленно и растерянно оглядывая другого мальчика, стоявшего рядом с Генрихом. Тот был старше Гильома и выше ростом, однако их сходство бросалось в глаза.

– Это Джеффри, – объявил Генрих Гильому, приседая и обнимая новоприбывшего. – Он переехал жить к нам и будет с тобой играть.

Алиенора с горечью смотрела, как муж обнимает этого кукушонка, оставив законного сына в стороне.

Дети настороженно смотрели друг на друга, и Изабель шагнула между ними.

– Сир, я как раз собиралась предложить милорду Уильяму хлеба с медом; возможно, Джеффри тоже захочет. – Она улыбнулась и протянула мальчику руку, как будто ничего особенного не произошло.

Генрих взглянул на нее с облегчением и благодарностью.

– Это очень мило с твоей стороны, Изабель, спасибо.

Изабель присела в реверансе и увела детей, взяв их за руки.

Генрих встал, проводив взглядом Изабель и мальчиков, после чего направился к очагу.

Алиенора едва сдерживалась, чтобы не высказать мучившие ее чувства перед придворными, которые видели, как король вошел с мальчиком.

Губы Генриха сжались в тонкую линию. Он потирал руки, и, хотя его пальцы покраснели от холода, он скорее выпускал раздражение, чем пытался согреться.

Слуга поставил на стол возле очага глазурованный кувшин и тарелки с хлебом и сыром. Генрих махнул рукой, отгоняя всех прочь, и жестом пригласил Алиенору сесть рядом.

Алиенора взяла кубок с вином, который ей налил король, отпила глоток и ее чуть не вырвало – вино было кислым, а к горлу подступала тошнота.

– Почему ты не сказал мне, что у тебя есть сын? – спросила она.

Генрих пожал плечами:

– До сегодняшнего дня тебя это не касалось, но теперь я должен о нем позаботиться. – Подержав вино во рту, он сделал глоток.

Алиенора изо всех сил сохраняла самообладание.

– Ты говоришь, что меня это не касается, но ради безопасности нашего рода мне стоит знать о таких вещах. – Она чувствовала себя львицей, защищающей детенышей. – Ты явно скрывал его от меня не один год.

– В марте ему исполнилось три года, – сообщил Генрих.

– А что с его матерью?

– Она умерла, – бесстрастно произнес король. – Я только что распорядился насчет ее похорон.

Алиенора отвернулась. Она не позволит ему поставить себя в неловкое положение и не станет чувствовать себя виноватой, мелочной и злой.

– Я знаю, что ты ищешь, где бы утолить свою похоть, – сказала она. – Знаю, что целомудрия от тебя ожидать не приходится, когда мы в разлуке или когда я жду ребенка. Я не глупа и понимаю, что ты не пропускаешь ни одной юбки. Однако держать у меня под носом любовницу и ребенка, ни слова не говоря, оскорбительно по отношению ко мне.

– Ни он, ни она не имели к тебе отношения. – Лицо короля покраснело от гнева. – Я не держал ее при дворе. И ничем не оскорбил тебя, равно как и не угрожал нашим детям. У моего деда в замке росло двадцать бастардов от разных матерей, и его супруги принимали их всех. – Взмахом руки он указал на стоявшего поодаль сводного брата. – Мой отец воспитал Гамелина при своем дворе, а Джеффри будет воспитываться при моем как мой сын. Я обязан позаботиться о его благополучии, и твой долг, дорогая супруга, принять его в семью.

Алиенора тряхнула головой.

– Я бы сделала это и без твоего приказа – ведь ребенок невинен, каковы бы ни были грехи его родителей. Я лишь не хочу, чтобы меня в таких случаях держали в неведении, пойми.

Он раздраженно пожал плечами:

– Я тебе обо всем рассказал! Но пока в этом не было необходимости.

Алиеноре захотелось плеснуть ему в лицо вином из кубка. Невероятно! Для него это пустяки!

– Сама посмотри, он неплохой парнишка, – сказал Генрих.

– Неплохой, – сухо подтвердила она и поднялась. – Прошу прощения, мне нездоровится. Пойду прилягу.

Генрих бросил на нее острый взгляд.

– Надеюсь, ты не собираешься дуться?

– Нет, сир, не собираюсь. Но мне надо как следует подумать… и тебе тоже.

Не дожидаясь его разрешения, она покинула зал со всей его прекрасной новой мебелью и отделкой и отправилась в свои покои, где отпустила придворных дам, села на кровать с балдахином и задернула шторы, скрываясь от всех. Оставшись в одиночестве, Алиенора дала волю слезам и гневу, колотя кулаками по подушкам и покрывалу. Какое предательство! Хуже и не представить. Выходит, когда она носила и рожала маленького Уильяма, считая его первенцем Генриха, у него уже был сын неизвестно от кого, и теперь радость ее воспоминаний навсегда поблекла. Алиенора не винила ребенка, и все же она не могла сдержать ужасной ревности. Ей предстоит каждый день видеть этого мальчика в детской, узнавая в его лице черты Генриха и незнакомой женщины. Этот малыш старше, а значит, крупнее и сильнее ее законных сыновей и вполне может с ними соперничать.

В конце концов она собралась с силами и вытерла глаза. Сделанного не изменить, а вот о будущем стоило поразмыслить.

Когда пришел Генрих, Алиенора сидела в постели, одетая в свежую белую сорочку, ее волосы золотой волной рассыпались по плечам. Положив на колени восковую табличку, она задумчиво постукивала концом стилуса по губам.

– Кому пишешь? – подозрительно спросил Генрих.

– Твоей матери, – ответила она. – Хочу сообщить, что у нее есть еще один внук – если, конечно, она об этом не знает.

Генрих покачал головой.

– Ее это тоже не касается.

Он принялся бесцельно бродить по комнате, брал в руки шкатулку, рассматривая резьбу, ставил на место и снова брал в руки. В конце концов, потирая шею, Генрих повернулся к жене.

– Я думал, что тебе это безразлично, иначе ты бы спросила.

Она с усталой обреченностью отметила, как он переложил на нее вину.

– Ну что ж, я спрашиваю сейчас: есть ли другие дети, о которых мне следует знать?

– Больше ничьи матери не признавались. Ребенок пригодится семье, станет хорошим другом нашим мальчикам. Вот увидишь.

Сердце Алиеноры сжалось.

– Меня не интересуют женщины, с которыми ты спишь; более того, я не желаю о них знать, но, если от таких связей рождаются дети, это другое дело, потому что это влияет на наш род. Я должна о них знать.

Он пожал плечами:

– Как пожелаешь. – Глаза Генриха блеснули, словно он подсчитывал, о чем можно рассказать жене, а что лучше скрыть и оставить при себе.

– Пожелаю. Мы об этом уже говорили: я тебе не племенная кобыла.

– Можешь не повторять – я и так все прекрасно помню, но не собираюсь цепляться за женскую юбку. Я на две недели уезжаю в Нормандию, ты остаешься управлять Англией – при чем же здесь «племенная кобыла»?

Он снова прошелся по комнате, потом резко развернулся на каблуках и с тяжелым вздохом плюхнулся на кровать.

– Давай покончим со всем этим. Мне нужны твои помощь и поддержка. Управлять нашими землями совсем не просто, и по сравнению с этим сын от другой женщины, да еще рожденный до свадьбы с тобой, – сущий пустяк.

Алиенора поджала губы. В ней все еще бурлили обида и возмущение, но она не могла не признать: муж во многом прав. Генрих никогда не изменится; у него всегда будут другие женщины, а государственные дела в любом случае важнее, чем ссоры из-за любовниц. Однако муж злоупотребил ее доверием – чем сильно ее ранил.

– Хорошо, – сухо ответила она, – хватит об этом.

Генрих наклонился и поцеловал ее, на что она ответила без особого желания и быстро отстранилась.

– Что ты собираешься делать с ребенком?

Он вопросительно взглянул на нее.

– Ты сказал, что он будет воспитываться в нашей семье, но какая роль предназначена ему в будущем? – пояснила Алиенора.

Генрих развел руками.

– Всему свое время. Посмотрим, к чему его больше тянет, а там и решим, что вложить ему в руки – перо или меч.

Алиенора ничего не сказала. Будь ее воля, мальчика ожидала бы судьба священника. Так он служил бы делу семьи, не представляя угрозы для ее собственных сыновей.

Генрих начал раздеваться.

– Можешь не писать об этом моей матери. Я сам ей обо всем расскажу, когда приеду в Нормандию.

Алиенора отложила письмо и подвинулась, чтобы он мог присоединиться к ней в постели. Обычно накануне Большого совета Генрих засиживался допоздна с Бекетом, Робертом Лестером и Ричардом де Люси, а потом, насколько она знала, отправлялся утолять зов плоти. Но сегодняшний вечер король решил посвятить примирению с женой, навести разрушенные мосты, чтобы по ним, пусть и поврежденным, можно было с осторожностью пересечь реку жизни.

4. Виндзорский замок, май 1156 года

Читая письмо от Генриха, Алиенора прижала ладонь к занывшему вдруг животу. Рожать, по ее расчетам, предстояло только через несколько недель, но тело уже готовилось к этому. С наступлением весны она переехала из Вестминстера и поселилась в Виндзорской крепости. Спокойное место, всего в двадцати пяти милях от Лондона, где ее легко могли отыскать гонцы, прибывающие из портов южного побережья.

Приятный ветерок шелестел свежими зелеными листьями на яблонях, а солнце окрашивало сад в теплые бледно-золотистые тона.

Гильом и его сводный брат Джеффри играли во фруктовом саду, весело скакали на своих деревянных лошадках, размахивали игрушечными мечами, издавая пронзительные крики.

– Вам нездоровится, госпожа? – Изабель осторожно коснулась ее руки.

– Ничего страшного, – успокоила ее Алиенора. – Легкие спазмы. Повитух звать пока рано, хоть я и буду рада разрешиться от этого бремени.

Она с сожалением вздохнула:

– Генрих не вернется к родам, если только обстоятельства не изменятся, в чем я сомневаюсь. – Она посмотрела на письмо. Королевские войска все еще осаждали Миребо и не собирались возвращаться домой до конца лета. – Я знала, что брат Генриха поднимет восстание, стоит ему переплыть море. Здесь, в Англии, он лишь выжидал, тянул время и верность хранил лишь на словах.

Алиенора никогда особенно не доверяла Жоффруа Фицэмпрессу[5], младшему брату Генриха. Спустя всего несколько дней после расторжения ее первого брака с королем Франции Людовиком он пытался ее похитить, и Алиенора не могла стереть те события из памяти. В сущности, Жоффруа был грубияном, вовсе не глупым, но начисто лишенным остроумия и харизмы, которыми блистал Генрих. Жоффруа утверждал, что отец завещал ему Анжу, и уже поднимал однажды мятеж, пытаясь свергнуть старшего брата. И вот он снова бросил Генриху вызов, и король намеревался покончить с этими бесчинствами раз и навсегда.

Алиенора опустила письмо на колени.

– Как только приду в себя после родов, поеду к Генриху. В Англии царит мир, самое время познакомить мою свекровь с внуками, которых она еще не видела.

Королева взглянула на маленького Джеффри Фицроя. За последние несколько месяцев она смирилась с его присутствием при дворе и успокоилась. Она по-прежнему считала, что лучшей стезей для него будет сан священника, но пока перед ней был всего лишь ребенок. Алиенора намеренно не пыталась ничего разузнать о его матери и о том, какие отношения связывали ее с Генрихом. Так было проще.

– И мне пора посетить мои владения. – Она улыбнулась Изабель. – Ты не бывала в Аквитании?

– Нет, госпожа, – ответила Изабель, – но очень бы хотела там побывать.

Алиенора оглядела сад.

– Сегодняшний день напоминает мне о родных местах, но солнце там светит иначе – более ярко. Здесь фрукты на вкус терпкие, а вино кислое, потому что винограду не хватает солнца. В Аквитании все слаще меда – или, быть может, мне это просто кажется, ведь я слишком давно там не была. – Она горестно взмахнула рукой. – Пора мне навестить подданных и показать им наследника. – Она с нежностью посмотрела на Гильома, который присел отдохнуть в тени, раскрасневшийся от беготни, – и ее сердце затопила безграничная любовь.

В тот вечер Гильом что-то притих. За ужином он клевал носом и почти не притронулся к накрошенному в молоко хлебу. Джеффри съел весь ужин, попросил добавки и бросился играть с другими детьми.

Алиенора усадила Гильома рядом с собой и попросила арфистку сыграть что-нибудь успокаивающее, пока Изабель рассказывала мальчику басню Эзопа о лисе и вороне. Прислонившись к Алиеноре, Гильом молча слушал и сосал большой палец, а мать гладила его по голове.

Как только рассказ был закончен, Алиенора позвала Павию, свою кормилицу.

– Тебе пора в постель, малыш, – ласково сказала она.

Вымыв лицо и руки, Гильом забрался в маленькую кроватку, поставленную рядом с колыбелью его младшего брата. Алиенора пришла проведать спящего малыша и поцеловать детей на ночь. Чистая сорочка Гильома, которую она закончила шить вчера, сияла в полумраке, будто подснежник. Алиенора погладила сына по голове.

– Спокойной ночи, да благословит тебя Бог, – прошептала она.

– Мама. – Он зевнул, повернулся на бок и спустя мгновение уже крепко спал.

Алиенора и Изабель сели за партию в шахматы, слушая нежную мелодию, которую продолжала тихо наигрывать арфистка – казалось, что за окном капает дождь. Няня привела Джеффри и уложила его в постель, не обращая внимания на протесты и заверения, что он ничуть не хочет спать.

Алиенора передвинула на доске фигуру слона и подавила зевок.

– Меня тоже клонит в сон, – сказала она, – в последнее время я стала быстро уставать.

– Однако ум ваш свеж и бодр даже после долгого дня, – недовольно скривившись, ответила Изабель. – Не представляю, как мне выбраться из ловушки, которую вы мне расставили.

Алиенора улыбнулась:

– Я тренирую ум, готовлюсь к встрече с Генрихом. Он всегда настроен на победу, а мне нравится доказывать ему, что он не прав, и держать его узде.

Женщины играли в шахматы, пили вино и слушали музыку, пока свечи медленно догорали. Алиенора поморщилась – разболелась спина. Не помогали даже подложенные подушки.

– Хотите, я помассирую вам спи… – Вопрос Изабель прервал пронзительный крик Гильома:

– Мама! Мама!

Алиенора и Изабель одновременно вскочили и бросились в детскую. Павия, няня Гильома, уже склонилась над его кроваткой.

– Боюсь, у мальчика жар, госпожа.

Алиенора приложила ладонь ко лбу Гильома. Перед сном он был теплым, будто чуть перегрелся на солнце, теперь же малыш пылал, его глаза лихорадочно блестели, он отворачивался от света фонаря.

– Голове больно, – прохрипел Гильом.

– Тише, тише, все хорошо, мама с тобой, – успокаивала его Алиенора спокойным, ровным голосом, хотя ее покачивало от страха. – Позовите Марчизу, – приказала она няне и взяла Гильома на руки.

Сын крепко обнял ее за шею, и Алиенора почувствовала, как его дрожь передалась ей. Внезапно ей на платье пролилось что-то теплое – ребенок описался и громко застонал от боли. От шума проснулся малыш Генрих и тут же принялся всхлипывать – Изабель поспешила к нему, пытаясь успокоить.

Выполнив поручение, вернулась Павия и подошла к королеве.

– Госпожа, позвольте мне вымыть и переодеть принца. Я принесла свежее белье. – Она протянула Алиеноре сложенные стопкой простыни и полотенца.

Алиенора передала мальчика няне. Моча Гильома оставила на ее платье мокрое темное пятно, жидкость просочилось сквозь сорочку до самой кожи. Влажная ткань липла к телу чуть ниже сердца и над набухшим животом, и Алиенора содрогнулась от ужасного предчувствия.

Сняв с Гильома рубашку, Павия отшатнулась, прикрывая рот ладонью, чтобы сдержать крик.

Алиенора пристально взглянула на сына, и у нее перехватило дыхание: грудь и плечи мальчика покрылись темно-красной сыпью.

– Нет! – Она затрясла головой. – Нет!

Марчиза выглянула из-за шторы.

– Госпожа? – Она тут же увидела Гильома, и ее обеспокоенно-вопросительный взгляд вспыхнул ужасом. – Я позову врача, – сказала она и ушла.

Алиенора забрала Гильома у Павии и отнесла в главную комнату, чтобы осмотреть его при лучшем освещении. Пятна на коже мальчика не походили на волдыри от оспы или кори, которые нередко приводили к смерти, но радоваться было нечему. Неизвестная болезнь лесным пожаром сжигала нежное тело ее сына.

Вернулась Марчиза, с ней пришел магистр Радульф. Лекаря явно подняли с постели: весь всклокоченный, едва одет, волосы торчат вокруг перекошенной шапочки. На его плече покачивалась сумка с лекарствами.

Отругав врача за опоздание, Алиенора расплакалась от облегчения.

– Сделай что-нибудь! – кричала она. – Ради Бога, помоги ему!

Врач взял Гильома на руки и попросил принести еще свечей, чтобы осмотреть мальчика. Гильом застонал и попытался отвернуться от яркого пламени. Губы мастера Радульфа сжались, едва он увидел сыпь.

Алиенора сжала руки в кулаки.

– Ты ведь можешь что-то сделать, да? – Он окинул ее бесстрастным взглядом.

– Я сделаю все, что в моих силах, – сказал он. – Но не больше. Не стану лгать; состояние очень опасное. Все мы в руках Господа и должны уповать на его милость.

Всю ночь Алиенора просидела рядом с Гильомом, бессильно наблюдая, как мальчику становится хуже, несмотря на все старания магистра Радульфа. Не помогали ни лекарства, призванные облегчить боль, ни кровопускания, чтобы снять жар. Поначалу малыш пронзительно стонал, словно смычком цитоли[6] водили по готовой оборваться струне, но ближе к рассвету затих и обмяк на руках у матери, безвольный, будто горячая тряпичная кукла. Пятна на его коже слились в синюшно-пурпурные лоскуты, покрыв его тело.

Алиенора отчаянно просила у Господа милости, но видя, как с каждым вздохом угасает ребенок, понимала, что небеса ее не слышат. За что Господь решил наказать ее и Генриха, забрав их первенца?

Все обитатели замка, от знатных рыцарей до последнего холопа, преклонили колени в молитве, а помощник камердинера распахнул ставни, впуская яркое майское утро, свежий воздух, наполненный ароматом набирающей силу жизни.

Королевский капеллан, отец Питер, соборовал безжизненного, едва дышащего ребенка, которого Алиенора продолжала держать на руках. Она прижала к себе сына, ловя каждый его вздох. Всего лишь прошлым утром от вскочил с постели и схватил игрушечный меч, готовый впитывать жизнь каждой частицей своего существа.

Услышав за спиной сопение и всхлипы, королева возмущенно обернулась к придворным дамам.

– Прекратите! – прошипела она. – Я не позволю Гильому слушать ваши рыдания!

От группы дам отделилась Эмма и, зажимая рукой рот, выбежала из комнаты. Алиенора откинула потускневшие волосы со лба Гильома.

– Не бойся, мой храбрый мальчик, – сказала она. – Мама с тобой. Вот так, не тревожься, все хорошо, все хорошо.

Грудь мальчика поднялась и опустилась, снова поднялась – он вздрогнул всем телом и затих. Алиенора смотрела на него, страстно желая, чтобы он сделал еще один вдох, но мгновение тянулось, превращаясь в вечность. Его глаза были почти закрыты, из-под опущенных век пробивался слабый блеск. Страшные пятна лихорадки не коснулись его лица, чистого и совершенного, но остальное тело выглядело так, словно его растерзал демон.

– Госпожа, – капеллан мягко коснулся ее плеча. – Он отправился к Отцу небесному в райские кущи. Милостивый Господь позаботится о нем.

Алиенора оцепенела. Где-то внутри ее копилось горе, готовое разорвать грудь, но этот момент был промежутком между ударом ножа и осознанием смертельной раны.

– Почему он не мог остаться на земле, с матерью? Зачем было забирать его? – Сквозь оцепенение пробился гнев. Почему не забрать другого ребенка, рожденного от прелюбодеяния? Это была темная и ужасная мысль, грех, но прогнать ее Алиенора не могла.

– Не нам задавать вопросы, – мягко сказал капеллан. – Божий промысел нам неизвестен.

Алиенора сжала губы, чтобы не произнести богохульство. Душа ее ребенка была в пути на небеса, и она поставит препоны на его пути, произнося над еще не остывшим телом святотатство. Алиенора не выпускала сына, продолжая прижимать его к груди. Зная, что все кончено, она отчаянно ждала, не сделает ли он еще один вздох. Малыш был доверен ее заботам, оставлен под ее защитой, и это она виновата в том, что его яркая маленькая жизнь оборвалась. Но что можно было сделать? Что скажет Генрих? Он оставил детей на ее попечение, доверил их ей, а она оказалась неспособной справиться с этой задачей. Алиенора тихо застонала и согнулась бы пополам, если бы не ребенок в ее утробе. Новая жизнь билась в ней, даже когда она смотрела на смерть.

– Госпожа… – Отец Питер мягко коснулся ее плеча. – Ступайте, я пошлю за женщинами, которые омоют тело и подготовят его к погребению.

– Нет! – Алиенора оттолкнула священника. – Это мой долг и мое право. Никто другой не сделает этого лучше меня. Я справлюсь.

Следующие часы тянулись для Алиеноры целую вечность, и в то же время день пролетел в мгновение ока. Нужно было многое сделать, чтобы организовать похороны, продиктовать письма и отправить их тем, кто должен был узнать о трагедии. Уладить дела, подтверждая жестокий факт смерти Гильома. Труднее всего было написать письмо Генриху. Алиенора была слишком разбита, чтобы найти верные слова, и отправленное письмо было посланием королевы королю, а не одного скорбящего родителя другому.

Омывая безжизненное, покрытое пятнами тело сына розовой водой, она вспоминала, с какой радостью и триумфом встречала его рождение августовским утром в Пуатье. Вспоминала свое воодушевление, надежды и ожидания. Как она держала его на руках, а потом преподнесла вернувшемуся из похода Генриху, будто чудесный подарок. Златовласый малыш прыгал на ее коленях, живой, как солнце, крепко обвивая ее руками за шею. Теперь останутся лишь прах и тлен. Алиенора готовила сына к погребению и разговаривала с ним, шептала себе под нос, говоря ему, что она здесь, все хорошо, хотя это было не так.

Изабель и Эмма увели малыша Генриха и Джеффри в другие комнаты, чтобы их не затронула страшная болезнь, унесшая Гильома. Отец Питер и советники Алиеноры уговаривали ее отдохнуть, но она отказывалась, а когда они стали упорствовать, рассердилась. Она велела окуривать комнату благовониями и распахнуть настежь ставни, чтобы весенний воздух заливал комнату, потому что хотела запомнить сына в лучах света, а не угасающим в страшные ночные часы жестокой лихорадки, которая сжигала малыша у нее на глазах. С каждым часом Алиенора все сильнее впадала в оцепенение, все ее чувства словно накрыли тяжелой железной крышкой, будто котел, в котором кипели горе, вина и страх. Она не осмеливалась приподнять эту крышку, потому что знала, что вплеснувшееся горе убьет и ее.

К тому времени, когда снова наступил вечер, Гильома зашили в саван из тончайшего льна, дважды обернули в него, а затем завернули в красный шелк, оставив открытым лицо. Усопшего положили в наскоро сколоченный маленький гроб, усыпали лепестками роз и положили рядом его любимый игрушечный меч, которым всего лишь день назад сорванец разил в саду воображаемых врагов, пока смерть ждала своего часа в тени.

Гроб выставили в Виндзорской часовне, окружив сиянием свечей и ламп, чтобы не оставлять в темноте с заходом солнца. Алиенора простояла на коленях у гроба в мерцающем свете свечей до утра. Изабель и Эмма оставались рядом с ней, и ни одна из женщин не сказала ни слова, чтобы отговорить королеву, потому что они любили ее и восхищались силой ее воли.

На рассвете, после заупокойной мессы, гроб Гильома вынесли из часовни и поместили в повозку, украшенную королевскими щитами и роскошно задрапированную, чтобы отвезти в Редингское аббатство, в семнадцати милях от Виндзора, и похоронить рядом с его прапрадедом, легендарным королем Генрихом I.

Отец Питер пытался отговорить Алиенору, умоляя остаться в замке, ведь она и так слишком много пережила, уверял, что ради нерожденного ребенка королеве следует остаться в Виндзоре и позволить другим заняться погребением, но Алиенора была непреклонна.

– Я буду рядом с ним, – сказала она. – Я его мать, и он остается под моей защитой и опекой, даже если больше не дышит. И не старайся меня переубедить.

Из-за беременности Алиенора не смогла ехать верхом и весь путь проделала в паланкине. Дорога между Виндзором и Редингом была хорошей, и кортеж уверенно продвигался вперед. Задернув занавески, Алиенора пыталась отдохнуть и собраться с силами для того, что ее ожидало. Живот ее снова начал сокращаться и расслабляться через регулярные промежутки времени, но без боли. Путешествовать было рискованно, но она не могла отпустить своего маленького мальчика одного во тьму. Будь рядом Генрих, все было бы иначе. Но муж далеко, а значит, всю ответственность несет только она одна. В это солнечное весеннее утро ей предстояло довести дело до конца – до горького конца.

На следующий день, когда они возвращались в Виндзор, погода изменилась. Облака затянули небо до самого горизонта, сильный дождь превратил дорогу в месиво грязных луж. Ехали медленно, и за занавесками паланкина Алиенора перебирала четки и видела мысленным взором свечи, расставленные вокруг гробницы короля Генриха I, и темноту ямы, в которую опустили ее сына. Ему было отпущено на земле менее трех лет. Королева слышала пение монахов, скрежет лопаты по камням и земле, плач женщин. Алиенора не плакала. Все ее чувства были погребены оцепенелой отрешенностью.

Два дня назад, в яркий солнечный день, люди выбегали на дорогу, чтобы посмотреть на похоронную кавалькаду, ожидая милостыни, любопытные, но почтительные. На обратном пути лишь несколько смельчаков или самых отчаянных храбрецов отважились пройти по обочинам, кутаясь в плащи и спрятав головы под капюшоны, с протянутыми руками. Алиенора не раздвигала занавесок, но услышала их голоса, вознесенные в мольбе. Дождь стучал по крыше ее паланкина, и несколько холодных капель упали ей на колени, будто слезы, которых она не могла пролить.

Когда они прибыли в Виндзор, редкие судороги ее матки сменились регулярными схватками – начинались роды. Едва взглянув на вышедшую из паланкина королеву, Марчиза позвала акушерок.

На Алиенору обрушились мучительные схватки, и она сжала кулаки, уверенная, что чрево ее вот-вот разорвется. Повитуха омыла ей лоб прохладным травяным настоем.

– Госпожа, все идет как положено, – ободряюще произнесла она. – Скоро вы возьмете на руки новорожденного малыша, он заглушит вашу боль и восполнит потерю.

Кокон бесчувствия, в который заключила себя Алиенора, пошел трещинами, выпуская наружу ярость.

– Как ты смеешь говорить мне такое? – в гневе выдохнула она. – Ни один ребенок никогда не займет место моего сына! Он был для меня всем!

Женщина виновато присела в реверансе и опустила взгляд.

– Я лишь хотела утешить вас, госпожа, простите меня.

Алиенора не нашла сил ответить – ее накрыло новой волной боли, а вместе с ней пришли и слезы. Ребенок выскользнул из ее тела в потоке крови и слизи, и, когда он вздохнул и закричал, Алиенора забилась в рыданиях и завыла от горя. Ей не нужен этот ребенок; ей нужен Гильом!

– Девочка, госпожа! У вас дочь, – негромко произнесла повитуха, поднимая повыше пищащего младенца, все еще привязанного пуповиной к Алиеноре. – Прекрасная девочка.

Алиенора зашлась в безутешных рыданиях. Встревоженная повитуха перерезала пуповину и быстро передала ребенка помощнице.

– Чрево королевы сместилось; она в серьезной опасности, – сказала женщина. – Нужно немедленно вернуть его на законное место, иначе надежды нет.

Порывшись в снадобьях, повитуха достала орлиное перо и поднесла его к пламени ближайшей свечи. Перо начало тлеть, и повитуха ловко направила едкий дым под нос Алиеноре.

От горького, густого смрада Алиенора задохнулась и судорожно отстранилась. Ужасные спазмы перешли в приступы кашля и рвотные позывы, и когда, наконец, к ней вернулась способность нормально дышать, она затихла, хватая воздух, будто выживший после кораблекрушения, выброшенный на берег. Слезы постепенно иссякли, и Изабель де Варенн заключила королеву в крепкие объятия, сочувственно укачивая, как ребенка.

Родовые схватки возобновились, и послед выпал в чашу, подготовленную повитухой. К Алиеноре вернулись чувства, она была несчастна и измучена горем. Истекая кровью после родов, она думала, что плачет кровавыми слезами по своему потерянному сыну.

Новорожденного младенца искупали, завернули в чистые пеленки и показали матери. Дочь. В каком-то смысле это было благословением, потому что никто никогда не увидит в ней замену Гильому. Даже едва родившись, малышка была красива, с лицом в форме сердечка и челкой мягких темных волос, чем напомнила Алиеноре Петрониллу, ее младшую сестру, которая была слаба здоровьем и жила под опекой монахинь в аббатстве Сенте, в Пуату.

– Как вы ее назовете? – спросила Эмма.

– Матильда, в честь ее бабушки-императрицы, – ответила Алиенора прерывающимся голосом. – Таково было пожелание короля, если родится девочка.

Генрих сказал, что если будет мальчик, то имя Алиенора может выбрать сама. Но теперь это уже не важно. Вслед за известием о смерти Гильома гонцы принесут ему весть о рождении дочери.

Королева скорбно вздохнула. По новорожденной принцессе не будут звонить колокола, ибо все они были заняты тем, что возвещали о смерти наследника – и в этом была ее вина.

5. Шинон, июнь 1156 года

В крепости Шинон, на Луаре, Генрих пребывал в хорошем настроении. Он наконец-то подавил мятеж своего брата Жоффруа и захватил восставшие замки Миребо, Шинон и Лудон. Шинон выбросил белый флаг рано утром, на рассвете, и Жоффруа склонил голову и смирился с неизбежным, пусть и без особой охоты, но с унылой покорностью. Он уже во второй раз бунтовал против Генриха. Братья спорили из-за замков Шинон, Миребо и Лудон и не собирались мириться. Жоффруа уверял, что отец завещал эти земли ему, но после повторного мятежа Генрих никак не мог оставить их брату.

– Сир, будет ли мне позволено высказать некоторые соображения?

Генрих обернулся от амбразуры и посмотрел на своего канцлера. За несколько недель кампании Томас оказал королю неоценимую помощь, занимаясь государственными делами и наполняя казну. К тому же он оставался общительным и интересным собеседником, проницательным и всегда знал, в чем найти выгоду.

– Конечно, не стесняйся, выкладывай.

– У меня есть основания полагать, что ваш брат в обозримом будущем будет сидеть у вас в боку занозой. И едва вы отвернетесь, примется снова разжигать мятеж.

– Я не намерен отворачиваться, – заявил Генрих, – однако продолжай.

– Возможно, если у него будут свои земли, какой-то надел, возможно, выкроенный из другого поместья, в этом будет польза и для вас?

Генрих провел указательным пальцем по бороде.

– Где же именно?

– В Бретани, сир. Они недавно восстали против своего графа, и почему бы не убедить бретонцев, что ваш б-брат станет их правителю хорошей заменой? Он займется сдерживанием б-бретонцев, и в то же время Бретань войдет в сферу вашего влияния. Таким образом ваш брат удовлетворит свое желание получить титул и повысит свой статус. Это его утихомирит.

Глаза Генриха сверкнули.

– Интересная мысль. На задворках, но не в Ирландии.

Бекет элегантно взмахнул рукой в знак согласия, отчего гранаты и жемчуг, украшающие манжету на его рукаве, ярко сверкнули.

– Это нужно обдумать, но мысль неплохая. – Генрих похлопал канцлера по плечу. – Ты заслуживаешь похвалы, Томас.

– Я делаю все возможное, чтобы выполнить свой долг, сир.

– Нет, это больше, чем просто обязанность, тебе это нравится, – многозначительно улыбнулся король.

Генрих бросил взгляд в сторону двери, куда только что ввели гонца. После захвата Шинона царила суета, посланцы сновали туда-сюда, однако Генрих узнал в только что прибывшем придворного Алиеноры. Король первым делом подумал, что королева сообщает о рождении ребенка, и подозвал гонца. Однако, когда тот подошел вслед за дворецким, Генрих понял: что-то не так. На лице гонца не было улыбки, не было предвкушения награды за радостную весть.

– Сир. – Мужчина опустился на колени и достал из ранца только один тонкий свиток с печатью Алиеноры. Затем он склонил голову и мрачно потупился. Генрих взял письмо и сломал печать, не желая открывать, но зная, что должен сделать это, и немедленно – от него могли требовать действий.

Слова были написаны рукой Алиеноры, но звучали официально. Она писала ему как королева, и то, что она сообщала, было настолько огромным и разрушительным, что он не мог этого осознать. Его будто заставили проглотить камень. Он оцепенел. Оторвавшись от письма, Генрих оглядел комнату. Он видел камни в стенах, драпировки, украшенные драгоценными камнями манжеты одеяния канцлера, сверкающие грани горного хрусталя. Все вокруг было реальным, он мог протянуть руку и прикоснуться к окружающим его предметам, однако полученное письмо говорило о том, чего он не видел, сообщало о настолько ужасном событии, которое не могло произойти. От одного только предположения, что это все же случилось, Генрих потерял дар речи.

– Сир? – в замешательстве глядя на короля, произнес Бекет.

Генрих передал ему письмо; он не стал читать его снова, потому что все написанное неизгладимо запечатлелось в его мозгу. Он вышел из зала и чуть ли не бегом направился в свои покои, приказал всем удалиться, а потом захлопнул дверь и задвинул засов. Повернувшись, он прислонился к ней спиной и закрыл глаза, отгораживаясь от всего, надеясь, что произошла ошибка. Это у других дети умирали, но не у него: его малыши были сильными и благословенными. Старший сын наследует за ним английский трон. Генрих видел, как Гильом мчится по улице, полный сил, размахивая игрушечным мечом и крича, помнил влажный поцелуй младенца в щеку и доверчивую ладошку, которую он сжимал в своей руке, когда они шли по заледеневшему двору в Вестминстере, где горели свечи в честь рождения Христа.

Генрих закрыл лицо широкой ладонью, и редкие слезы полились по его щекам. В младенчестве он сам не раз болел, иногда тяжело, но выжил. Почему же Уильям не смог? Почему ему не хватило силы духа, чтобы выстоять? Вытирая лицо рукавом, он ругался и плакал, а в его груди пылал гнев.

Наверняка мальчика можно было спасти, если бы его опекуны были бдительнее? Как же Алиенора допустила такое? Она должна была позаботиться о том, чтобы в его комнатах воздух был чище. Теперь в груди его сына вообще не было воздуха, только прах. От мысли о том, что Гильом, совсем еще малыш, окружен тленом и разложением, у Генриха потемнело в глазах. Он оставил сына заботам Алиеноры, а она не выполнила свой долг. Вероятно, была слишком занята, по обыкновению вмешиваясь в политику и дела, которые следовало бы предоставить мужчинам. Думая о том, что не оказался рядом, чтобы спасти сына, он почувствовал, как его переполняют темные подозрения, и не дал им воли, чтобы не пасть под их гнетом. Генрих вытер кулаками глаза и проглотил слезы, потому что всей земной скорби не хватит, чтобы вернуть его сына к жизни. Гильом ушел навсегда. Остается лишь молиться, прокладывая его душе путь на небеса, но король не был уверен, что сможет сейчас войти в церковь.

В дверь постучали.

– Генрих, впусти меня.

Смахнув слезы, он отодвинул засов. На пороге стоял Гамелин, его лицо исказилось от горя и беспокойства.

– Мне очень горько было узнать трагические новости из Англии, – откашлявшись, произнес вошедший. – Бекет сообщил мне. Я пришел узнать, не могу ли я чем-нибудь помочь? Что-то для тебя сделать?

– Никто не даст мне того, что я хочу или в чем нуждаюсь, – хрипло ответил Генрих, но посторонился, впуская брата в комнату. – Гильома не вернуть.

Король закрыл дверь и снова прислонился к ней. Его грудь судорожно вздымалась.

– Хочешь, я объявлю обо всем двору?

– Не надо. Я сам. – Генрих сглотнул. – Я не позволю прерывать государственные дела. Пусть по моему сыну отслужат мессы, и мы помолимся за его душу, а потом вернемся к заботам, которые касаются живых. Я отказываюсь упиваться горем и не позволю другим упиваться им за меня, ясно?

Гамелин нахмурился.

– Я не уверен, что понимаю, но, если ты так хочешь, так тому и быть. Мне искренне жаль; он был славный мальчуган.

– Да, – мрачно кивнул Генрих, – и теперь его больше нет, поэтому мне предстоит произвести на свет других сыновей, чтобы обеспечить престол наследниками.

Вот так он и справится с горем. Будет жестким и прагматичным, пока рана не затянется твердой оболочкой и ничто не сможет ее пробить.

– Ты напишешь Алиеноре? Она, должно быть, в смятении.

Генрих стиснул зубы.

– Мы с ней скоро встретимся и поговорим. Сейчас у меня нет для нее слов, которые я готов высказать писцу или нанести на пергамент.

6. Бек-Эллуэн, Руан, лето 1156 г.

Мать Генриха, императрица Матильда, качала на руках свою спеленутую тезку. От ласковой полуулыбки морщины вокруг ее рта пролегли глубже. Она уже поздоровалась со своим почти полуторагодовалым внуком, после чего поспешно передала его няне, чтобы та сменила малышу мокрые штанишки.

– У меня не было дочерей, – сказала она Алиеноре. – Возможно, это и неплохо, потому что, как бы мы ни старались, миром правят мужчины, и им не приходится сталкиваться с теми испытаниями, которые выпадают на нашу долю.

– Верно, – согласилась Алиенора, – не приходится.

Два дня назад она прошла обряд воцерковления после родов, спустя почти семь недель после смерти Гильома. Рана по-прежнему кровоточила, но она заставляла себя жить дальше, мгновение за мгновением, час за часом и день за днем. С каждой минутой его смерть отдалялась, но отдалялись и те времена, когда он был жив. Алиенора цеплялась за память о нем и каждый день рисовала сына в своем воображении, зная, что воспоминания о нем будут медленно угасать, пока от них не останется лишь тень в ее душе.

Императрица встретила ее нежными объятиями и со слезами на глазах – и это женщина, которая никогда не плакала. Алиенора боялась, что мать Генриха будет винить ее в смерти Гильома, но Матильда смотрела на нее с заботой и состраданием.

– У тебя усталый вид, – сказала она. – Не надо было отправляться в путь так скоро после родов и ужасной потери.

Алиенора покачала головой.

– Останься я в Англии, целыми днями бы оплакивала то, чего не изменишь. – Она прикусила губу. – Мне нужно поговорить с Генрихом, а ему следует увидеть свою дочь.

Этого мгновения Алиенора ожидала с ужасом. И не только потому, что предстояло говорить о смерти сына, она не знала, как поведет себя Генрих с дочерью – ведь родилась девочка, а не мальчик, который хотя бы отчасти мог бы заменить потерянного сына. Алиенора рассудила, что если встретится с мужем сейчас, когда она воцерковилась, то сможет быстро забеременеть, и, кто знает, быть может, у нее родится еще один сын, и Генрих простит ее. Вот только она вряд ли когда-нибудь себя простит.

– Побудь со мной хотя бы до конца недели, – сказала императрица, похлопав Алиенору по колену свободной рукой.

– Да, госпожа, конечно.

– Вот и хорошо. – Она покачала малышку на руках. – Ты правильно поступила, выбрав для погребения аббатство Рединг и положив Гильома рядом с моим отцом. Он был великим правителем. Мой внук стал бы таким же, если бы остался жив.

– Я сделала все, что могла. – Слезы обожгли глаза Алиеноры. – Но этого было недостаточно.

Императрица взглянула на нее пронзительно, но без злобы.

– Те же слова я сказала себе в тот день, когда отплыла из Англии. Я девять лет стремилась завоевать трон, который принадлежал мне по праву. Бывали времена, когда я думала, что погибну в этой борьбе или буду сломлена навсегда. Каким бы ни было твое горе, нужно принять удар судьбы и жить дальше – таков твой долг.

– Да, матушка, я знаю. – Алиенора старалась не обижаться. Матильда хотела как лучше и давала дельные советы, но все же не могла понять чувств матери, потерявшей ребенка. Матильда, с высот главы семьи, указывала Алиеноре, сколь многому ей еще предстоит научиться, позабыв о том, что та успела пережить многие несчастья.

– Я напишу Генриху и попрошу его быть с тобой помягче.

– Спасибо, матушка, но я не нуждаюсь в вашем заступничестве. – Алиенора чуть было не сказала «в вашем вмешательстве», но вовремя сменила слово: – Я могу за себя постоять.

Губы императрицы сжались, как будто она собиралась возразить, но потом тоже заколебалась и смягчилась.

– Я знаю, что можешь, дочь моя, – сказала она. – Однако тебе стоит тщательно обдумать свои слова. Мой сын похож на своего деда и ожидает, что весь мир будет беспрекословно выполнять его приказы. Но он многое унаследовал и от своего отца, и далеко не всегда считается с нуждами других людей. Не позволяй ему слишком давить на себя, особенно сейчас, когда ты не совсем оправилась.

Алиенора склонила голову.

– Спасибо за заботу, матушка. – Она знала, что Матильда, скорее всего, все же напишет Генриху. – Я хочу попросить вашего совета по другому вопросу.

Свекровь сразу же немного выпрямилась:

– В самом деле?

Ее глаза заблестели.

– Речь идет о внебрачном сыне Генриха. – Алиенора указала на маленького мальчика, сидящего с няней в глубине зала. Ей до сих пор было тяжело на него смотреть. Поразительно похожий на Гильома, Джеффри постоянно напоминал об ужасной утрате.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Европейская средневековая верхняя одежда (туника), до колена или ниже – чем выше статус человека, тем длиннее. Надевалась поверх камизы – прототипа современной рубашки. (Прим. ред.)

Вернуться

2

Декоративная композиция в виде горизонтальной полосы или ленты, декорированной рельефом или росписью. (Прим. ред.)

Вернуться

3

Тропическое травянистое растение с узкими, острыми листьями, часто использовалось как элемент орнамента в архитектуре и росписи. (Прим. ред.)

Вернуться

4

Собранная складками занавеска или иное тканевое украшение, которое вешают на стену, окно и т. п. (Прим. ред.)

Вернуться

5

Он же – Жоффруа VI, граф Анжуйский, Мэнский и Нантский. Фицэмпресс – матроним, часть родового имени, которая присваивается ребенку по имени матери. У Генриха такая же часть родового имени. (Прим. ред.)

Вернуться

6

Щипковый струнный инструмент, который предположительно появился в XII веке, а спустя несколько веков потерял популярность и был вытеснен другим похожим инструментом – лютней. (Прим. ред.)

Вернуться