Андрей Дышев
Точка замерзания крови

Предисловие

Эта мрачная и запутанная история, в общем, закончилась для меня вполне благополучно, хотя в кругу друзей я стараюсь не распространяться о всех деталях, потому как меня однозначно сочтут полным и неисправимым идиотом.

Думаю, что все мои беды начались с того теплого осеннего дня, когда я любовался собственным отражением в гигантском зеркальном окне ультрасовременного здания, коих расплодилось в Москве великое множество. Подо мной натужно гремел нескончаемый поток автомобилей, над головой светило еще теплое солнце, и его светлый лик, облагороженный боцманской бородкой из мыльной пены, отражался в черном окне.

Первый час я всегда работал с усердием, а потом начинал дурачиться. Если солнце отражалось в окне, то я тугой струей пены пририсовывал ему бороду, усы, уши и нос. Полюбовавшись на шедевр, я начинал растирать пену мочалкой. Еще мне нравилось, спустившись ближе к земле, неожиданно проорать сверху у проходящей подо мной девушки: "У меня упала лестница! Скажите, там нигде ее не видно?" Девушка вздрагивала, крутила головой, отыскивая сначала меня, потом лестницу, а потом вполголоса ругалась либо улыбалась.

Зимой, наверное, высотным мойщиком стекол работать труднее. Не знаю, я так и не попробовал. В фирме бытовых услуг я отпахал всего лишь август и сентябрь, и к тому времени не успел вкусить всех "прелестей" этой работы. До этого я два года провел в Приэльбрусье, в контрольно-спасательном отряде. Там была работа, достойная мужчин, плюс прекрасный коллектив, но когда от бабушки в наследство мне перешла комнатушка в коммуналке, я оставил горы и рванул в Москву.

Сколько себя помню, меня всегда тянуло куда-то вверх. В классе я был самым высоким, оттого, наверное, и произошла эта неистребимая тяга к вершинам. После школы я каждое лето отдыхал на альпбазах Кавказа, потом поехал на Памир, и за неполных два года дорос до мастера спорта, покорив три шеститысячника. Потом, правда, меня дисквалифицировали за открытие принципиально нового метода спуска с гор, но это мелочь жизни.

С образованием у меня было намного больше проблем, чем со спортом. С родителями шесть лет жил в ГДР, где хорошо научился лишь крепкому солдатскому мату и немецкой разговорной речи в рамках интеллекта мусорщика. Как вернулись на историческую родину, я стал активно посещать клуб ДОСААФ, даже раз прыгнул с парашютом, и мой папочка, учитывая мою тягу к высоте, решил сделать из меня летчика. Может быть, сейчас бы я лихо крутил штурвал самолета, но из-за банальной драки меня отчислили с первого курса, и я был вынужден спасаться от родительского гнева сначала у тетки в Красном Роге, где она заведовала музеем-усадьбой Толстого, а потом в горах Кавказа.

Вернувшись в Москву, я легко нашел работу по душе, тем более, что у меня была протекция самого Мысловского. Фирма, в которую я устроился, в самом прямом смысле слова наводила в городе блеск. Какой-нибудь крутой во всех отношениях пятидесятиэтажный офис делал заявку на мытье окон, к которым штатные уборщицы близко подойти боялись, не то что их открыть и вымыть с наружной стороны. Вооружившись шампунем и ведром, альпинистской веревкой, карабинами, жюмаром и прочими атрибутами скалолазов, я выезжал на место. Там заведующий хозяйственным сектором или еще какой-нибудь клерк в обязательном порядке давал мне подписать бумагу, в которой я снимал всю ответственность с фирмы и не претендовал на пенсию по инвалидности в случае моего падения мордой на асфальт.

А потом начиналось самое интересное. Я поднимался на лифте на последний этаж, через машинное отделение и чердак выходил на крышу. Повсюду, куда не кинь взгляд, – простор, смог и крыши высоток. Я находил какую-нибудь серьезную опору, привязывал к ней веревку, репшнур, закреплял жюмар и пропускал через карабин страховочной уздечки. Если заведующий хозяйственного сектора присутствовал при этом, то я любил подурачиться: пристегнусь, подойду к краю крыши и сделаю вид, что меня вдруг сдуло ветром. Повисну на веревке и жду, когда заведующий выползет на карниз, чтобы полюбоваться с высоты моим размазанным по тротуару трупом. Какая у него в этот момент физиономия – в цирке не встретишь!

Словом, в тот теплый осенний день я любовался своим отражением в чисто вымытом тонированном окне на высоте пятьдесят метров над уровнем асфальта, как вдруг окно дрогнуло, повернулось на шарнирах, и в образовавшемся проеме показались две девушки. Одной из них было лет двадцать пять, она была темноволосая, с ярко накрашенными губами и довольно массивным носиком, напоминающим клювик хищной птички. Вторая была постарше, и выглядела она не столь броско, так как на ее лице вообще не было никакой косметики.

Девушки прикурили тонкие сигареты, выпустили по облачку дыма и лишь потом заметили меня.

– А это кто у нас за окном повесился? – грубо пошутила носатенькая, которую, как позже выяснилось, звали Нинель.

– Вам чем-нибудь помочь, молодой человек? – спросила вторая, опустила локти на край оконного проема, и я уставился на ее грудь, делая вид, что рассматриваю тонкую цепочку на ее шее. – Закурить хотите?

– Я не курю, – признался я. – Но от чашки кофе не отказался бы.

Они рассмеялись, замолчали. Это была необходимая пауза, прежде чем вернуться к своему прерванному разговору.

– Значит, кофе отменяется? – напомнил я о себе.

– Вы что, серьезно? – рассмеялась девушка с красивой грудью и тряхнула головой, рассыпая на плечам пепельные волосы. – Но как вы будете его пить? Вам же неудобно!

– Это мне неудобно? – фыркнул я. Девушка задела мою профессиональную гордость. – Да я в таком положении не только пить кофе, но и… В общем, много еще чего могу.

– Может быть, и девушек целовать? – с прозрачным намеком спросила незнакомка и протянула мне чашечку.

Осторожно упираясь ногами в стыки между стекол, я приблизился к окну.

– Вас как зовут? – спросила незнакомка.

– Стас, – ответил я, принимая чашечку и проливая вниз несколько капель кофе.

– А меня Лариса.

– Красивое имя, – сказал я, а сам подумал: грудь красивее.

– Значит, вы работаете мойщиком стекол?

Носатенькая Нинель заскучала. Мойщики окон ее не интересовали. К тому же, на столе вдруг замурлыкал телефон, и она отошла от окна.

– А вы, наверное, крупная бизнесменша? – в свою очередь спросил я.

Лариса рассмялась. Она мне начинала нравиться. В ее глазах горел какой-то бесовский огонь. Я чутьем угадывал в ней родственную душу – авантюристку и романтика.

– Нет, я просто деловая женщина.

– Наверное, замужем? – нагло пошел я в атаку.

– К счастью, уже нет.

– А я, к счастью, еще нет, – ответил я и рассмеялся.

Подо мной начинал собираться народ. Люди смотрели на бесплатный цирк, как мойщик окон, болтаясь на веревке, пьет кофе и клеится к девушкам.

– А чем вы заняты сегодня вечером? – совсем осмелел я.

– Сегодня занята, – ответила Лариса, повернулась ко мне спиной и отошла к столу. Я подумал, что на этом наш разговори закончился, но она вскоре вернулась.

– Извини, пришла информация по факсу… Позвонишь мне завтра после шести, – сказала она, неожиданно перейдя на "ты". – А лучше, сразу заходи ко мне в кабинет. Номер четырнадцать – шестьдесят пять. Запомнишь?

Я даже рот открыл от столь стремительного развития отношений.

– Но… меня пропустят к вам… к тебе?

Лариса сокрушенно покачала головой и вздохнула.

– Ты меня разочаровал. Я думала, что ты придешь на свидание, как рыцарь в средние века, через окно.

– Да? – поспешил я исправить ошибку. – Я могу и через окно, только нужна заявка на мойку.

– Ладно, – кивнула Лариса. – Я пошутила. Пропуск я тебе закажу. Все! Чао, милый, до завтра!

Она свела меня с ума сразу и надолго. Я приперся к ней в кабинет в костюме с галстуком и цветами. Лариса усадила меня рядом с окном, которое я позавчера так тщательно мыл, долго смотрела мне в глаза, словно читала мои мысли, а потом как-то очень просто и по-свойски спросила:

– Хочешь хорошо заработать?

Я готовился к другому предложению и, как минимум, расчитывал на вечер в баре и жаркие поцелуи. Лариса заметила мой конфуз.

– Ты не предполагал, что между мужчиной и женщиной могут быть деловые отношения? – усмехнулась она.

– Я предполагал, но…

– Но рассчитывал на постель? – добавила Лариса.

– Нет, – сказал я и почему-то кивнул.

Она еще раз смерила меня долгим взглядом, потом решительно встала из-за стола и сказала:

– Ну, тогда поедем ко мне.

У нее была трехкомнаткая квартира в Лианозово, отделанная в стиле русских народных сказок. И все в ней напоминало сказку, в том числе и сама хозяйка, похожая на добрую фею. Она была несколько старше меня, наверняка умнее, и теплая аура заботы и нежности, окружавшая ее, чем-то напоминала материнскую ауру. Я откровенно балдел и отдыхал так, как никогда и нигде. Лариса кормила меня домашними деликатесами, мягко расспрашивала о моей жизни, о родных и знакомых и дарила книги по искусству. Мне было так хорошо и просто с ней, что я с ужасом думал, какую бы совершил глупость, если бы пригласил ее в пошлый ночной клуб.

Она встала рано, в часов шесть, приняла душ, приготовила мне кофе с горячими бутербродами и уехала в офис. Когда я встал и заглянул на кухню, то нашел короткую записку:

"НЕ ЗАБУДЬ ЗАХЛОПНУТЬ ДВЕРЬ. ТЫ БЫЛ ХОРОШИЙ МАЛЬЧИК. ПРОЩАЙ!"

Эта записка меня возмутила. Что значит – не забудь захлопнуть дверь? А что значит – прощай? Меня откровенно посылали, хотя и вежливо.

Я быстро оделся и поехал к ней на работу. Как ни странно, в бюро пропусков, откуда я хотел позвонить, воспользоваться телефоном не разрешили, но сказали, что на меня снова заказан пропуск.

Лариса, как только я зашел к ней, сразу перешла к делу:

– Ты фотографировать умеешь?

– В каком смысле?

– Смотреть в объектив, наводить резкость и нажимать спуск.

– Это умею.

Она удовлетворенно кивнула и вынула из стола фотоаппарат, вооруженный мощным объективом-телевиком.

– На этой неделе, – сказала она, ты получишь заказ от одной фирмы. Офис – на Юго-западе. Будешь мыть окна восточного крыла. Когда к тебе привыкнут, перекинешь свои веревочки на северную сторону, опустишься до двадцать третьего этажа и через стекло, крупным планом, отснимешь всю пленку.

– А что я должен снимать? – не понял я.

– Стол, милый мой! Рабочий стол. Все бумажки, календарь, блокноты, мусор в корзине.

Я усмехнулся и покачал головой.

– Ах, вот оно что! Короче, шпионские страсти!

Лариса не сводила с меня глаз.

– Боишься?

Лишь одно подозрение в трусости вывело меня из себя.

– Было бы чего бояться. Отсниму.

– Почему не спрашиваешь, сколько я тебе заплачу за эту работу?

Это был удобный для глупости момент, и слова выпали из меня, как семечки из перезрелого подсолнуха:

– Мне не надо гонорара. Я не могу брать твои деньги. Я люблю тебя!

– И я тебя тоже люблю, – ответила Лариса.

* * *

Я сделал все, как она просила. Шикарный кабинет, наполовину скрытый от моих глаз шторкой жалюзи, был освещен слабо, но я рассчитывал, что высокочувствительная пленка все равно вытянет. На большом овальном столе было полно всяких бумаг, и я, метр за метром, заснял все, что могло представлять интерес. Когда я уже закончил работу и заталкивал фотоаппарат в кофр, в кабинет вошел пожилой мужчина. Он тотчас увидел меня, глянул на стол и снова на меня. Шагнул к окну, но перед столом остановился и нажал кнопку селекторной связи.

Я понял, что сейчас мной займется служба безопасности офиса и поспешил подняться наверх, но на крыше меня уже поджидали два крепких парня в малиновых пиджаках. Ни слова не говоря, они подтолкнули меня к стене машинного отделения, обыскали, растегнули кофр, вытащили из фотоаппарата пленку и засветили ее. Потом они меня били – очень больно, но без крови и синяков. Потом отвезли на первый этаж и сдали дежурному милиционеру.

Мне было неясно, какой, по большому счету, криминал я совершил. Четыре следователя, меняя друг друга, больше недели вели со мной пространные беседы, но ни в чем конкретно не обвиняли, подолгу расспрашивали о моем увлечении альпинизмом, о Кавказском хребте, о работе в спасательном отряде, а потом подписывали повестку и отпускали домой. Лариса встречала меня у ворот отделения милиции, и мы вдвоем до поздней ночи ломали головы над тем, как теперь выкрутиться. Боясь себе во вред наговорить лишнего, я решил во время очередного вызова в милицию молчать, как рыба.

Адрес очередного вызова поменялся. Следующая повестка пришла с Лубянки.

– Это уже серьезней, – сказала Лариса, рассматривая повестку. – Органы госбезопасности так просто не вызывают…

– Скажи правду, – попросил я, – кто хозяин того кабинета, который я снимал?

– Обыкновенный банкир! – клялась Лариса. – Ни он, ни его бумажки не могут представлять никакого интереса для эфэсбэ!

Я ей верил. Я ей вообще верил.

Меня допрашивал странного вида мужчина, мало похожий на следователя. Голова его была сплюснута с боков, словно ему часто приходилось пролезать через узкую ограду с железными прутьями. Он был хил и много курил.

– Знаешь, как это называется?.. Молчишь?

Я молчал.

– А называется это коммерческим шпионажем.

Во всяком случае, подумал я, в уголовном кодексе такой статьи нет.

– Но не это самое страшное, – продолжал следователь. – Плохо то, что фирма, которой ты пытался нанести материальный ущерб, может жестоко наказать тебя.

Мне показалось, что следователь начинает торговаться со мной. Я поднял глаза.

– И что теперь делать? – спросил я.

Мужчина с приплюснутой головой сел напротив меня и, как Змей Горыныч, стал выпускать изо рта дым.

– Мы хотим предложить тебе сотрудничество, – сказал он.

Это было настолько неожиданно, что я подумал, не смеется ли он надо мной.

– Я гарантирую тебе безопасность и хорошую работу на ближайший год, – продолжал следователь.

– А где я должен работать?

– В Приэльбрусье. Начальником контрольно-спасательного отряда.

– Начальником меня никто не поставит.

– Я поставлю! – жестко сказал следователь.

– И что я должен буду делать?

– То, что обязан делать горный спасатель. И вместе с нашими сотрудниками искать в горах секретную базу боевиков.

– А если я откажусь? – спросил я.

– Тогда с тобой будет разбираться служба безопасности фирмы. Оч-ч-чень не советую попадать в их лапы. Через суд разденут, как липку. Всю свою оставшуюся жизнь будешь отрабатывать ту фотопленку.

Я подумал и сказал:

– Хорошо. Я согласен.

С этого, наверное, все и началось.

1

– Как вы мне все надоели!

Я снял с вешалки пуховик, накинул его себе на плечи и вышел из вагончика. Солнце уже катилось к перевалу Азау, и двуглавый Эльбрус, покрытый гладкой корочкой наледи, похожей на облизанную поверхность леденца, порозовел, потеплел и уже не казался ослепительным и недоступным ледяным колоссом.

– Гельмут! – крикнул я, подходя к двери. – В котором часу Илона должна приехать?

Гельмут Хагемайстер – личность почти экзотическая. Семидесятилетний немец в сорок третьем штурмовал Эльбрус в составе горной роты дивизии "Эдельвейс" и лично долбил темечко Западной вершины древком гитлеровского штандарта. Полвека спустя старый вояка решил вспомнить молодость. Осенью он прикатил в Приэльбрусье с группой таких же сухих, седых и пронзительно белозубых стариков-ветеранов с "миссией примирения", да еще прихватил с собой свою излишне эмансипированную внучку Илону, которую я фамильярно называл Мэдхен[1] или просто Мэд. Всю эту странную толпу бывших врагов мне, как начальнику контрольно-спасательного отряда, пришлось сопровождать на вершину.

Немцам понравилось. Летом и осенью они приезжали ко мне трижды, причем привозили с собой свои семьи, внуков, друзей и знакомых. Я регистрировал восхождения по всем правилам и водил немецкий народ на высочайшую вершину Европы – естественно, за валюту.

Немец отозвался из кухни – маленького фанерного домика с жирным полом, тусклой лампочкой под потолком, и большой электрической плитой посредине. На фоне ослепительных снегов Большого Кавказского хребта и мрачной серости кухни Гельмут выглядел жизнерадостным красным пятном. Он неизменно был одет в красный свитер толстой вязки, широкие зеленые брюки, утепленные синтепоном, и красную шапочку, едва прикрывающую его снежные седины. Вот ботинки у него были жуткие: черные, тяжелые, с толстой подошвой, покрытой лабиринтом замысловатого протектора, с высокой шнуровкой и укрепленные по канту стальной полоской. Я подозревал, что эти ботинки Гельмут носил еще на фронте, и по отпечаткам на снегу изучал рисунок протектора подошвы – мне казалось, что на нем обязательно должна быть изображена свастика.

– Когда должна приехать Илона? – повторил я. – Ин вифиль ур фарен зи?

Я украшал общение с Гельмутом своим бульварным немецким, а он, в свою очередь, подкидывал мне совершенно невероятные русские обороты. Но мы понимали друг друга, как два разнопородных пса, состоящих в одной упряжке.

– Понимаешь, – произнес Гельмут свое любимое слово, в которое он умудрялся вкладывать огромное количество смысловых оттенков, повернулся к плите, поставил кастрюлю, вынул из заднего кармана брюк портмоне, из него – пластиковую картонку с календарем и стал водить по числам пальцем. – Der erste marz: Schtutgart. Der zweite: Moscow. – После каждого слова он поднимал голову и смотрел на меня. – Der vierte: Mineralny Wody, Terscol.

Все это мне было хорошо известно. Первого марта его внучка, жертва акселерации, вылетела из Штутгарта в Берлин, второго она была уже в Москве, а четвертого, то есть, сегодня, последним рейсом прибыла в Минеральные Воды. Гельмут не подвергал сомнению то, что каждый раз встречать Илону в Терсколе.

Конечно, дочь Баварии уже наверняка давно приехала, переминается с ножки на ножку, топчет скрипучий снежок своими жгуче-красными пластиковыми "альпинами" и поглядывает по сторонам – не мелькнет ли среди серых домиков балкарцев и туристских баз знакомый, оранжевый в заплатах пуховик Стаса Ворохтина?

Неуемный реваншист обнял меня за плечо свободной рукой. Мы пошли к бочке. После сумрачной утробы кухни на снег сейчас было невозможно смотреть, и я шел почти с закрытыми глазами.

– Глоток виски? – спросил Гельмут, останавливаясь перед входом в бочку. – Есть водка. Есть твердый вайн. Понимаешь?

Он все время путал слова "твердый" и "крепкий", но я не стал его поправлять.

– Завтра будем делать разговор, – продолжал он. – Завтра будем думать, когда идти на Эльбрус.

– Не надо торопиться, – ответил я. – Много снега выпало. Я должен подорвать лавины.

– Илона не может долго ждать. Зи муст лернт… Учиться надо, понимаешь? Только три дней. Восьмой март, зи коммт ауф флюгцойг. Айн, цвай, драй – и все, надо лететь… Сейчас я буду показать билет.

Я вздохнул и поднял вверх два кулака – это был наш знак, символизирующий единство альпинистов всего мира и готовность ползти на гору хоть ногами вперед.

2

Я вынес из вагончика лыжи, кинул их на снег, сел на скамейку и принялся натягивать на ноги тяжелые, как колодки, горнолыжные ботинки. Говорят, в горнолыжном спорте самое приятное – снимать эту пластиковую обувку. Я мог согласиться с этим лишь отчасти. Самое приятное – это мчаться вниз по склону, опираясь грудью на упругий ветер, и чувствовать, как лыжи отзываются на малейшее движение, с тонким свистом распарывают наст, поднимая в воздух снежный фонтан. Катание на горных лыжах чем-то напоминает полет, и потому приглушает ностальгию, основательно поселившуюся в моей душе после того, как я оставил авиацию.

Крепления с привычным щелчком намертво захватили ботинки, словно я угодил ногами в капканы. Опустил на глаза защитные очки с желтыми фильтрами, надел перчатки, просунул руки в петли лыжных палок. Легко оттолкнулся, и весь хрустально-прозрачный мир с белоснежными пиками Кавказского хребта поплыл на меня.

Сразу за колесом канатно-кресельной дороги трасса обрывом пошла вниз, и меня понесло с нарастающей скоростью в слепящую пропасть, лыжи подо мной задрожали от скорости, с легким шипением шлифуя снег. Я присел глубже, принимая удар округлой, как поверхность яйца, кочки. Меня подкинуло вверх, словно выстрелили мной из рогатки. Несколько десятков метров я летел над склоном, расставив руки с палками в стороны, как крылья. Приземлился, сразу же ушел в сторону, погасив скорость и подняв облако мелкой снежной пыли, сделал еще один вираж, проскочил в метре от скалы, торчащей из-под снега, как обелиск, и вылетел на покатый склон, с хорошо накатанной лыжниками трассой.

Гася скорость, я сделал на поляне Азау "круг почета" и медленно покатил к стартовой станции канатной дороги, от которой вниз спускалось шоссе. Зубами стянул с рук перчатки, очки сдвинул на лоб – они уже не были нужны. В сравнении с высотой, к которой я уже привык, здесь дышалось легко, а воздух, насыщенный запахом хвои и смолы, казался густым, как кисель.

Я схватился рукой за ветку ели, останавливая движение. Спереди, из-за поворота, медленно выкатил желтый милицейский "уазик" с включенными передними фарами, следом за ним – белого цвета "жигули", затем – рейсовый "икарус" с табличкой "Минеральные Воды – Терскол" на лобовом стекле. Двигатели машин гудели в унисон, к тому же "уазик" постоянно сигналил, и этот вой напомнил мне прошлогоднюю трагедию.

Тогда с отвесной стены Донгозоруна сошла лавина и накрыла несколько домиков базы отдыха МГУ. Семнадцать человек мы откопали из-под снега и вытащили из-под обломков домиков. Шестеро из них погибли от травм и переохлаждений. Цинковые гробы отправили в Минводы на обычном рейсовом "икарусе". Автобус с траурным грузом до Тырныауза ехал медленно, а сопровождающие его автомобили непрерывно сигналили.

Я зачерпнул рукой снега, похожего на мокрый сахар, и прижал его ко лбу. Эскорт выруливал на площадку перед корпусом станции. "Уазик" часто моргал фарами, словно подавал мне сигнал, но свет на фоне ослепительных снегов казался блеклым и терялся, и я заметил его не сразу.

– Ты что, дурной, здесь стоишь?! – прошипел кто-то за моей спиной и схватил меня за руку.

Я обернулся. Малорослый, кучерявый балкарец Боря, работающий техником на подъемнике, оттаскивал меня от сосны, как от своей жены. Лицо его, вечно в чем-то вымазанное, украшенное большими ушами, круглыми, близко посаженными глазами и выгнутыми скобочками бровями было скомкано выражением страха и обиды, словно ему только что надавали тумаков.

– Бегим, бегим!! – бормотал он, пятясь задом к дверям станции канатной дороги.

Борину озабоченность я никогда не воспринимал всерьез. Техник всегда пребывал в перманентном страхе за свою жизнь, здоровье и исправность дизеля, вращающего стальной диск с буксирным тросом. Перед ним, сколько я его помню, неизменно стояли неразрешимые семейные проблемы, его постоянно кто-то бил, оставляя на его лице маленькие синячки и припухлости, а когда я пытался выяснить, кто именно это сделал, Боря расплывчато говорил о каких-то чужаках, о мафии и наемных убийцах. Боре очень нравились приезжие горнолыжницы. Он выбирал самых высоких и непременно блондинок, на протяжении всего времени отдыха пропускал их к вагончику канатки без очереди и бесплатно, после смены пас их, окружая заботой и любовью, угощал горячими хичинами и шампанским и, в конце-концов, сам напивался до безобразного состояния, а утром жаловался своим друзьям, что девушка попалась нечестная, "кинамо" (надо понимать, это нечто среднее между "динамо" и "кидалой").

Не сопротивляясь, я дал Боре затащить себя в вестибюль станции. Автобус и легковые машины выкатывались на стоянку перед станцией. Ветка сосны с шорохом скользнула по крыше автобуса, шишки, прыгая, как мячи для регби, покатились под колесами машин.

Боря норовил затолкать меня в уборную.

– Сюда! Здесь лучше! – громко шептал он, не поясняя, почему в темном старом туалете должно быть лучше, чем в вестибюле.

Через стеклянные двери было видно, как из "уазика" выскочил милиционер без фуражки и кинулся к автобусу. Передняя дверь автобуса открылась, но оттуда никто не вышел. Милиционер встал перед дверью навытяжку, словно готовился встретить генерала.

– Ай, беда будет! – заскулил Боря.

– Чего ты так испугался, малыш? – спросил я, не сводя глаз с двери. Борины кудряшки мешали мне, как высокая трава разведчику, и мне пришлось немного надавить на его голову. Боря присел, вывернулся из-под меня и взорвался:

– Мне по телефону звонили!! Это террористы! В Минводах автобус захватили! Там заложники, бензин, тротил, сейчас стрелять будут!

Боре не удалось нагнать на меня страху и вовлечь в состояние паники. Собственно, пока ничего страшного не происходило. Автобус, окруженный легковыми машинами, остановился на стоянке у станции. Из его окон не торчали стволы, не вылетали гранаты и людские головы. И вообще, Боря мог что-то напутать. Какого черта, спрашивается, террористы пригнали автобус сюда, на Азау, где единственная автомобильная дорога заканчивается отвесной стеной?

Мое спокойствие передалось Боре, и он затих под моей рукой, как голубок в теплых и неподвижных ладонях. Стоя перед распахнутой дверью, помеченной двумя нолями, мы смотрели на милиционера, майора Гаджиметова, начальника местного отделения, который круто повернулся на месте и бегом устремился к стеклянным дверям станции.

Боря кинулся ему навстречу, как сын к отцу после долгой разлуки.

– Где начальник!!? – вдруг неожиданно зло заревел Гаджиметов, сразу догадавшись, что ни кучерявый человечек с перепуганным и немытым лицом, ни я, утонувший в оранжевом пуховике, как косточка в персике, не можем быть начальником станции.

Боря раскрыл рот, провожая взглядом милиционера, который громко топал ботинками по бетонному полу и разгонял по вестибюлю сквозняки.

– Начальника станции сюда! Быстро!! – орал милиционер, ни к кому из нас конкретно не обращаясь.

– Уже поздно, – ответил я подчеркнуто спокойно. – И начальник ушел домой.

– Как домой?! – Милиционер остановился напротив меня и выпучил глаза. – Почему домой?! Здесь такое творится, беньвашмать, а он домой ушел!! К херам пересажу всех!! Бегом сюда его!!

Этот человек был слишком возбужден и наделен слишком большой властью, чтобы с ним можно было нормально разговаривать. Боря, почувствовав, что от представителя органов правопорядка, как и от автобуса, исходит угроза, стал медленно пятиться ко мне. Милиционер метался по вестибюлю, все время хлопая себя рукой по тому месту, где, возможно, еще недавно висела кобура.

– Ты кто?! – крикнул он, резко остановившись и ткнув пальцем Борю в живот.

– Техник, – едва слышно прошептал Боря, словно сознавался в каком-то преступлении.

– Так какого черта!! Запускай подъемник!

Здесь Боря явно дал маху. Он стал пожимать плечами и, заикаясь, бормотать:

– Без разрешения… Не имею права без разрешения. Начальник должен лично позвонить…

Мне показалось, что милиционер сейчас задушит кого-нибудь из нас. Он раскрыл рот, чтобы произнести нечто ужасное, но от гнева не смог вытолкнуть из себя ни слова, и лишь покрутил головой. Боря, делая мелкие шажки, быстро выбежал из опасной зоны и взлетел по лестнице на второй этаж, где находилось машинное отделение и диспетчерская.

– Ты кто?! – повторил милиционер, револьвером наставляя на меня палец.

– Начальник каэсэс.

Не думаю, чтобы он правильно понял, начальником чего я являюсь. Снова покрутил головой, кидая быстрые взгляды то на дверь, то на меня, то на лестницу, по которой ретировался Боря.

– В общем так, начальник, – с искусственной хрипотцой сказал милиционер, нагоняя морщины на лицо. – Дело гнилое. Приказано крови не допустить, все требования террористов выполнить. Бабки я уже им передал. Они обещали отпустить здесь всех, кроме десятерых, если мы без задержек отправим вагон наверх.

– Куда? – переспросил я. – Наверх? Они собираются подняться по канатной дороге?

– Да о чем и речь, беньвашмать!! – Милиционер снова перешел на крик. – Я тут тебе об этом целый час толкую! Будешь помогать! Вопросов не задавать! Все делать быстро!

Я кинул взгляд на автобус. Внутри него по-прежнему не было заметно никаких признаков жизни. Казалось, что милиционер неудачно разыграл нас с Борей.

– Послушай, – сказал я милиционеру, – я здесь, вообще-то, оказался случайно. Мне надо в Терскол. Я встречаю одну важную персону.

Кто во гневе, тому лучше не перечить. Милиционер даже побагровел.

– Да я, – произнес он, – да я… Я тебе сейчас такую персону покажу…

Он замолчал, повернулся к двери и неуверенным шагом пошел к ней, махая мне рукой, чтобы я освободил проход. На ступенях автобуса показалась среднего возраста женщина в длинном кожаном плаще и с небольшим брезентовым рюкзаком в руках. Она спускалась как инвалид, делая множество неуклюжих движений. Я не сразу различил за ней рослого темнолицего мужчину с бритой головой и повязкой, закрывающей глаза и нос. Его рука толстым шарфом сжимала женщине шею, в подбородок упирался ствол пистолета. Не отрываясь друг от друга, они сошли на землю.

Это было похоже на кино. Никогда ничего подобного я не видел "живьем", но зрелище не вызывало страха и, тем более, паники. Я отошел к стене. Милиционер раскрыл перед парой дверь. Часто перебирая ногами, словно исполняя какой-то странный танец, женщина и мужчина поднялись по ступеням и протиснулись в двери. Теперь я увидел, что лысый во второй руке держит стволом вниз автомат.

– Сейчас техник запустит машину… – начал говорить милиционер, но лысый перебил его:

– Лицом к стене! Оба! Руки на стену!

Сказать, что женщина была испугана – значит, не сказать ничего. Она была никакая. Лицо белое, как склоны Чегета, глаза пустые, рот безвольно приоткрыт, словно там застрял, а потом умер крик. Террорист выглядел очень шумным и подвижным. Казалось, он заполнил собой весь вестибюль. Недостаток уверенности в голосе он компенсировал силой крика. Поверх черного свитера на нем была одета безрукавка со множеством карманов и "молний". Черные джинсы, горные ботинки-"вибрамы" на высокой шнуровке. В автомат вставлены два связанных изолентой магазина.

Я пялился на террориста, как ребенок на экзотическое животное в зоопарке. Это я делал напрасно. Террорист, оказывается, был человеком скромным и не любил пристальных взглядов. Он махнул ногой и несильно впечатал свою толстую подошву как раз в то место, где у меня был шрам от аппендицита. Я сделал вид, что от боли согнулся пополам. Пусть потешится, урод.

Странно было видеть здесь такое зрелище. Здесь, где все было родным, где моими врагами были лишь многодневные метели да лавины, и всюду, от вершины Эльбруса до поселка, я чувствовал себя как в собственной квартире, здесь никогда не было и, казалось, не могло быть агрессивных людей, а этот лысый человек – всего лишь сильно выпивший ревнивец, намеревающийся намылить шею своей неверной жене.

Мне было почти весело. Я глянул на милиционера и подмигнул ему. Гаджиметов, уже не имеющий власти надо мной, отвернулся и сплюнул под ноги.

Было слышно, как задрожало стекло в двери, ведущей на перрон.

– Эй, майор! – крикнул лысый.

Я повернул голову, будто окрик касался меня. Прижимая женщину грудью к стеклу, лысый поднял автомат.

– Выводи десять человек по одному. Пять женщин, пять мужчин. Всем руки за голову! Не останавливаться. Шаг влево или вправо – я стреляю. Все понял?

Милиционер отпустил стену и повернулся.

– Да. Все понял. Все будет нормально. Сейчас дам команду.

– Пошел, не тяни! – крикнул лысый.

Я устал от горнолыжных ботинок. Верхняя защелка на правом ботинке слишком туго стягивала ногу. Я стал топтаться на месте, будто хотел по малой нужде. Лысый не реагировал. Тогда я приподнял ногу и потянулся рукой к защелке, чтобы расстегнуть ее…

Мне показалось, что станция взорвалась, и невольно присел, вплотную прижимаясь к стене. Оглушающий грохот автоматной очереди эхом метнулся по лестнице на второй этаж, обратно и снова наверх, словно искал выход. Мне на голову посыпалась штукатурка, но я не успел ее стряхнуть.

– Еще одно движение, – предупредил лысый.

Я застыл, как скульптура, и сразу позабыл о ноющей ноге. Молодец, подумал я о лысом, умеет убеждать.

Открылась дверь. Кто-то неслышно зашел в вестибюль. Я слышал учащенное дыхание за своей спиной.

– Быстрей! – крикнул лысый, поторапливая заложника.

И вдруг я почувствовал, как кто-то обхватил меня за шею руками, и в затылок ткнулись теплые и влажные губы:

– O, mein Gott, Stas, helfen Sie mir bitte![2]

Так и знал. Илона!

3

Стены вновь содрогнулись от выстрелов. Мэд пронзительно запищала и упала на колени, прижимаясь лицом к моим ногам.

– Стоять!! – закричал лысый. – Убью, как тараканов! Еще одно движение!

Мне впервые стало страшно. Я поднял руки над головой и, не решаясь обернуться, сказал:

– Не стреляй! Она не понимает. У нее истерика.

Мэд, согнувшись, словно над могилой любимого человека, громко всхлипывала и все не отпускала мои ноги. Я скосил глаза и посмотрел на нее. Салатового цвета рюкзачок за ее плечами дрожал, будто в нем сидело перепуганное живое существо. Белый пышный бубон, венчающий вязаную шапочку, удлиненную по моде, касался пола и был похож на сорванную астру. Меня шокировал не столько выстрел, сколько вид этой несчастной, перепуганной до смерти немки, униженно обнимающей мне ноги.

– Что значит, не понимает? – после паузы спросил лысый. – Не русская?

Я осторожно повернулся к нему лицо.

– Она немка.

– Из Германии?

– Да.

– Очень хорошо, – ответил лысый, медленно опуская ствол автомата и встряхивая едва ли не теряющую сознание женщину в кожаном плаще. – Это замечательно… Веди сюда свою немку. Я научу ее русской разговорной речи… Эй, мамзель! Хэндыхох!

Мэд опять заскулила и до боли вцепилась ногтями в мои ноги. Я попытался поднять ее на ноги.

– Послушай, – сказал я, – может, отпустишь иностранку? Тебе что, наших мало?

– Заткнись, – посоветовал лысый. – Делай, что говорю.

Я присел на корточки и взял девушку за плечи.

– Илона, вставай, ауфштеен! – бормотал я какую-то ахинею. – Не надо ничего бояться, все зер гут. Твой гроссфатер уже заждался тебя.

Я с трудом заставил ее встать. Бледное, лишенное какой-либо косметики лицо девушки было мокрым от слез. Красная болоньевая курточка на гагачьем пуху в нескольких местах была выпачкана то ли в мазуте, то ли в саже. От одежды шел сильный запах бензина. Немка прижимала сжатые в кулаки руки к груди, отрицательно качала головой и отказывалась отойти от меня даже на полшага.

– Nein, nein, – бормотала она, боясь поднять голову и взглянуть на лысого. – Ich habe Angst vor ihm[3].

Мне пришлось повести ее к лестнице силой. Мэд, как кошка на руках хозяина, который вышел к шумной и оживленной дорожной магистрали, все пыталась спрятать лицо у меня на груди. Она передвигалась бочком, лысый наводил на нее едва ли не мистический ужас, и чем ближе мы подходили к нему, тем сильнее она прижималась ко мне. Я был единственным здесь человеком, которого она знала, и безоглядно искала во мне спасение, хотя я сам не меньше ее нуждался в помощи.

Мы поравнялись с лысым. И он, и его несчастная заложница молча следили за нами, словно они были единым организмом, неким монстром, сочетающим в себе и палача, и его жертву.

– Стоять! – приказал лысый и повел стволом автомата в мою сторону. – Выворачивай карманы.

Мэд держалась за мою руку и мешала мне. Я вывернул карманы пуховика. Больше карманов у меня не было.

Лысый переключил внимание на Мэд.

– Вытряхивай рюкзак!

Мэд, не понимая, чего от нее хотят, с удвоенной силой сжала мою руку.

– Nein! Nein! – заскулила она.

Лысый стал нервничать.

– Слушай, заткни ей рот! – прорычал он мне. – Или я сделаю ей больно.

– Илона, – сказал я как можно спокойнее. – Гебен зи… твой рюкзак. Ты понимаешь меня? Не надо бояться!

– У меня кончается терпение! – крикнул лысый.

У него были заняты обе руки, и он не мог сам сорвать с нее рюкзак. Я потянул за лямки. Немка, отрицательно качая головой, вцепилась в рюкзак двумя руками и пронзительно запищала.

– Вот же дура! – нервничал лысый. – Мне проще ее прикончить! Стащи с нее этот рюкзак, или я устрою ей Берлин сорок пятого!

Я чувствовал, что это уже не просто угроза. Лысый часто и глубоко дышал от возбуждения. Возня с немкой отнимала слишком много времени, и он мог выстрелить. Мэд сопротивлялась. Я сделал страшное лицо и прикрикнул:

– Прекрати! Молчи! Опусти руки!

И быстро сорвал с нее рюкзак.

– Вытряхивай! – поторопил лысый.

Я расстегнул "молнию". Из рюкзака вывалилась пара замшевых, на меху, сапожек.

– В вагон, оба! – крикнул лысый, отшвыривая ногой сопожок.

Я подтолкнул Мэд к двери, но она вывернулась, наклонилась и подобрала с пола обувь. Лысый выругался, сплюнул и крикнул милиционеру:

– Эй, майор! Давай следующего!

Я вывел немку на платформу. В проеме покачивался красный подвесной вагон. Старые доски прогибались под ногами. Я шел медленно и смотрел вниз. Лысый через стекло следил за нами. Мэд все еще не пришла в себя и дрожала, будто ей было холодно. Сапожки и скомканный рюкзак она прижимала к груди. Перед выдвижной дверью вагона я остановился, взялся за ручку, нарочно подергал ее на себя, хотя она открывалась, как в купе, в сторону.

Я не поднимал глаз, но чувствовал на себе взгляд лысого. Два шага по платформе, за вагон, и оттуда можно спрыгнуть вниз. Высота – не больше трех метров, это, собственно, пустяк, несильный удар по ногам. Если это сделать быстро, то лысый не успеет выстрелить. Но черт возьми как быстро объяснить Илоне, что нужно сделать?

Я снова дернул ручку двери на себя. Еще выиграл несколько секунд. Но что они мне давали? Все равно я не мог оставить Илону и бежать один.

Лысый приоткрыл дверь и выставил ствол:

– Ты у меня сейчас доиграешься.

Я сразу "вспомнил", как открывается дверка вагона. Мэд вошла в вагон первой. Пол закачался под ее ногами, и она испуганно схватилась за поручень.

– Сядь, – сказал я ей, взял девушку за плечи и подтолкнул к скамейке.

– Was wird geschehen? – бормотала она, заталкивая сапожки в рюкзак. – Armer Grossfater, er wird verruckt, wenn er erfahrt, welches Ungluck hat mich getroffen[4].

Я подошел к торцевому борту и посмотрел через окно наверх. Из диспетчерской выглядывала обезьянья физиономия Бори. Техник жестикулировал, шевелил губами, усердно демонстрируя свое сочувствие.

Он готов отправить он нас на станцию "Старый кругозор", на высоту три тысячи двести, думал я. А что будет потом? Что задумали бравые ребята с автоматами? Станут требовать от властей денег и готовый к вылету самолет?

День утекал все глубже за горы. Снежные склоны окрасились в бледно-голубой цвет, словно я смотрел на них через светофильтр. Если сначала эта злополучная история вызывала у меня любопытство, то теперь на душе не осталось ничего, кроме усталости и легкого раздражения. Вместо того, чтобы отвязываться в уютном баре, наполненном запахом кофе, вина и французских духов, я сидел в вагоне, куда меня загнала лысая обезьяна, глубокомысленно смотрел в перепуганные глаза переразвитой Илоны и вспоминал какие-нибудь немецкие анекдоты, которые ей можно было бы с умным видом промычать. Как назло, ничего веселенького я вспомнить не мог и, мысленно плюнув на коммуникацию, стал думать о том, какими последствиями может обернуться для меня этот финт с террористами.

В это время на платформе появилась молодая дамочка лет двадцати восьми в безобразно-привлекательных лосинах, напоминающих по расцветке трупные пятна, и в овчинной безрукавке, одетой поверх ядовито-желтого свитера. Ее лоб обтягивала такая же желтая повязка, и в мочках ушей покачивались капли янтаря. Она напоминала индонезийскую ниаску, для которых желтый цвет символизирует чистоту, благородство и процветание. Похоже, что лысый попросту вытолкнул дамочку на платформу. Она пятилась к вагону спиной, будто набирала необходимую дистанцию, чтобы разогнаться и пробить собою дверь.

– Сумку верни, бизон вареный! – крикнула она и предупредительно двинула ногой по двери. – Если там что-то пропадет, я тебе брови выщипаю!

Стекло задрожало от серии ударов. Дамочка распалялась прямо на глазах. Она принадлежала к тому типу женщин, которых невозможно переспорить и перекричать, а в гневе они опаснее мужчин.

– Was sagen sie?[5] – шепотом спросила Мэд.

– Это не переводится, – ответил я.

Лысый не долго терпел бунт, приоткрыл дверь и сунул под нос дамочке свой волосатый, похожий на стриженого ежа, кулак.

– Дурак! Колобок пережаренный! – голосом безусловной победительницы крикнула дамочка, плюнула на стекло и пошла к вагону. Я подал ей руку, но она проигнорировала мой рыцарский жест, зашла, отчего вагон закачался, как лодка на волнах, и села посреди скамейки. Мэд, искоса рассматривая дамочку, сдвинулась на край.

– Вы, кроме русского матерного, случайно немецким не владеете? – пошутил я, но, как позже выяснилось, напрасно.

Дамочка подняла глаза, рот ее скривился.

– О! Еще один сексуальный гигант! – устало произнесла она и предупредила: – Вот что, йети, тронешь меня рукой – выщипаю бороду!

Кажется, она приняла меня за сообщника лысого. Я попытался объяснить ей, что, как и она, нахожусь в этом вагоне не по своей воле.

– Поздравляю, – сквозь зубы ответила дамочка, не очень интересуясь моей судьбой, закинула ногу за ногу и прикурила от зажигалки тонкую сигарету.

Я повторил свой вопрос насчет знания немецкого.

– Я что – похожа на идиотку? – фыркнула дамочка и уставилась на кончик тлеющей сигареты. – Более глупого вопроса мне в жизни никто не задавал. На кой черт тебе немецкий, если ты по-русски как следует говорить не научился?

Дамочка наглела. Я не смог промолчать.

– Вам не кажется, что вы разговариваете слишком грубо? Вашего папу случайно зовут не Парасрам?

– Чего?! Какой еще, к черту, Панасрам?

– Парасрам – это индийский мальчик, которого украли и воспитали волки… Но это я так, в порядке бреда.

– Вот-вот, это и видно, что вы все время бредите! – обрадовалась моему признанию дамочка. – И не очень-то похожи на заложника. В автобусе я вас что-то не замечала.

– Я случайно оказался рядом со станцией, и меня заставили зайти в вагон, – ответил я.

– Меня это не интересует, – часто щелкая пальчиком по кончику сигареты, ответила дамочка. – Прокурору будете рассказывать, как вас заставили куда-то зайти… Троянский конь, шпион, пятая колонна…

Мэд смотрела то на меня, то на дамочку, пытаясь понять, что между нами происходит, и как нам удалось в считанные секунды найти повод для конфликта.

– У вас красивые колготки, – сказал я, как бы подводя итог нашему короткому диалогу, и демонстративно отвернулся к окну.

Дамочка шумно выдула дым мне в затылок и громко прихлопнула ногой окурок.

4

Из дверей на платформу вышел очередной заложник. Это был молодой сухощавый мужчина в очках, одетый не для гор – в черную, на синтепоне, куртку и темные брюки, заправленные в полусапожки. Щурясь, он посмотрел на вагон, оглянулся на дверь, словно хотел получить подтверждение, и неуверенно подошел к краю платформы.

– Не стесняйтесь, – сказал я. – Смелее!

И тут же стал противен самому себе. На фоне этих испуганных, озабоченных своей судьбой людей, которые уже не один час терпели грубость и заглядывали в автоматный ствол, я был веселым кретином. Для чего я бравирую, демонстрирую свой оптимизм, если он непонятен и даже неприятен тем, кто рядой со мной?

Мужчина зашел в вагон и молча встал у торцевого окна к нам спиной.

– Много людей осталось в автобусе? – спросил я у него.

– Что? – переспросил он, оборачиваясь. – Каких людей?

Через толстые стекла очков его глаза казались маленькими, сидящими глубоко в черепной коробке. Черная шапочка, надвинутая до бровей, плотно обтягивала голову и скрывала уши – так шапки надевают только заботливые мамы своим детям. Тонкой шее с точечками ранней щетины было слишком просторно в растянутом вороте зеленого свитера; из-за этого, должно быть, мужчина все время втягивал голову в плечи. Поверх нагрудного кармана куртки висела нелепая медная эмблема с изображением сосны и надписью: "ПЕТРОЗАВОДСК – ГОРОД СЛАВЫ".

– Я имею ввиду заложников, которые остались в автобусе, – уточнил я. – Вы не обратили внимание, сколько там человек?

– Человек тридцать, – ответил мужчина. – Или сорок.

– Какая разница, сколько там осталось! – вмешалась дамочка. – Они пообещали отпустить всех, кроме десятерых. Значит, еще семерых пригонят сюда.

– Шестерых, – поправил я.

– Вас я не считаю, – язвительно ответила дамочка. – Надо еще разобраться, что вы за гусь.

Ну вот! Эта фурия невзлюбила меня всерьез и надолго.

– Отпустят, если милиция выполнит требования, – сказал мужчина, прижимая к груди красные, словно ошпаренные кипятком, руки.

– А какие требования? – спросил я.

– Насколько мне известно, если, конечно, я правильно понял… Обо все этом, видите ли, мы можем только догадываться по урывочным и, подчас, очень противоречивым сведениям…

– Они требуют не препятствовать уходу в горы. – Дамочка не выдержала нерешительности мужчины, но самолюбие не позволило ей смотреть при этом на меня, и она вроде как ответила сама себе.

– Только и всего? – удивился я.

Дамочка не сдержала презрительной усмешки. Покачивая головой, словно была поражена моей тупостью, она процедила, и на этот раз не обращаясь конкретно ни к кому:

– Только и всего, что они уйдут в горы с "лимоном" баксов. Какой, право, пустяк!.. Вот дерьмовщики, совсем баб не жалеют!

На этот раз в вагончик вбежала пара – мужчина и женщина. Оба были невысоки, круглы фигурами и лицами. Мужчина сильно вспотел, лицо его, казалось, плавилось, источая из себя воду. Женщина, круглоглазая от страха, тем не менее восторженно улыбалась и смотрела на тех, кто был в вагончике, как на родственников.

– А вы не знаете, – заговорщицким шепотом спрашивала она, глядя на всех поочередно, – ОМОН уже вызвали или нет? И вообще, нами будет кто-нибудь всерьез заниматься?

– Ага, ОМОН, – кивнула зловредная дамочка, глядя в пол. Она снова курила и опять часто щелкала пальцем по кончику сигареты. – Нам тут еще только ОМОНА не хватает. Чтобы пришили всех, как баранов на бойне.

– Ну что вы говорите! – возмущенно, будто услышала пошлость, сказала круглоглазая и со знанием дела добавила: – ОМОН теперь очень, очень грамотно действует. И жертвы они не допускают…

– Ну да, как же! Дождетесь! Они отправят этот сливной бачок вместе с нами, а потом расстреляют его снизу из гаубичных орудий.

– Не-е, – протянул потный мужчина, вытирая платком лицо. – Стрелять из пушек не станут. Валюту пожалеют. Миллион долларов – это вам не хухры-мухры.

– А чего их жалеть? Доллары все равно фальшивые!

– Откуда вы знаете? – всполошилась круглоглазая.

– Знаю, – уклончиво ответила дамочка и цокнула губами. – Были уже такие случаи: фальшивые доллары и – прямой наводкой из гаубиц.

– Вы говорите страшные вещи.

– А вы надеялись, что с вами тут шуточки шутить будут? Вляпались мы, голубушка, по самые ноздри.

– Давайте знакомиться, что ли? – сказал потеющий и протянул мне скользкую, как мыло, ладонь. – Власов. Дмитрий. А это, – он кивнул на круглоглазую, – моя супруга Ирэн.

– На вашем месте я бы сначала поинтересовалась, откуда этот гражданин здесь взялся, – заметила дамочка, кивая в мою сторону. – И какой вообще смысл в этом знакомстве? Все равно через минуту вы забудете мое имя.

– Почему вы так плохо… – возразил потеющий. – У меня прекрасная память. К слову, да будет вам известно, персидский царь Кир знал по именам всех солдат своей армии, а греческий Фемистокол – каждого из двух тысяч жителей Афин…

– О, господи! – вздохнула Ирэн. – А ты знаешь даты дней рождения всех сотрудников своего управления. Это никому не интересно, Димон!

– Вы, надо полагать, с нами в автобусе не ехали? – без всякой задней мысли спросил меня Дима.

– К счастью, нет. Я работаю здесь начальником контрольно- спасательного отряда.

– Спасатель! – ядовито прошипела дамочка. – Хорошо вы, однако, спасаете. А зарплату, должно быть, получаете вовремя и премии гребете?

– Я спасу вас первой, – пообещал я. – Выкину из вагончика на небольшой высоте.

– Только попробуй! – пригрозила дамочка. – Коснешься меня – ресницы вместе с глазами повыдергиваю.

– Друзья, давайте не будем ссориться! – без особого энтузиазма предложил потеющий. – Нам надо выработать совместный план действий.

– Давайте, давайте, – закивала дамочка и со злостью придавила окурок ногой. – Не то нас очень скоро расстреляют из реактивных снарядов.

– Бедненькие! Такие молодые! – воскликнула круглоглазая, глядя на еще одну пару, бегущую по платформе к вагону.

– Мы тут все бедненькие, кроме одного дурака, – отозвалась дамочка.

Вот она – расплата за мой неосторожный комплимент в отношении лосин. Я едва сдержался, чтобы не ответить грубостью.

– В отличие от меня, вы совсем недавно производили впечатление умной женщины, – сказал я.

– А чего вы всполошились? – вскинула она голову. – С чего вы взяли, что я имела ввиду вас?

– О ком же вы высказались так нехорошо?

– О вашем соседе.

Справа от меня стоял мужчина в очках. Похоже, он думал о чем-то своем, и лишь когда в вагоне стало тихо, и все посмотрели на него, мужчина повернулся, с затаенным испугом принимая любопытные взгляды.

– Каждый волен поступать так, как считает нужным, – высказал банальную мысль потеющий.

– Это было благородно! – уточнила круглоглазая.

– Благородство, милая, это почти всегда глупость, потому и наказуемо, – возразила дамочка.

Мужчина, которого дамочка назвала дураком, медленно покрывался красными пятнами, а его глаза, казалось, утонули еще глубже.

– Кому-то же надо было, – кашлянув, произнес он.

– Господи! Все только и мечтают о том, как подставить своего ближнего! – нехорошо рассмеялась дамочка. – Вы думаете, что о вас в газете напишут? Или премию выдадут? А может быть, вам просто наплевать на жизнь?

– Может быть, – произнес очкарик.

– А-а! – обрадовалась дамочка. – В таком случае не надо говорить: "Кому-то же надо". А то вы и счеты с жизнью хотите свести, и заодно стать героем. Но героем, мой милый, можно стать только бескорыстно.

– Перестаньте, это цинизм! – возмутилась круглоглазая.

Я взял за локоть потеющего.

– О чем речь? Что этот очкарик натворил? – негромко, чтобы не услышала дамочка, шепнул я.

Власов исподлобья посмотрел на меня.

– Когда стало известно, что отпустят всех, кроме десятерых, – на ухо ответил он, – то этот чудик добровольно вызвался идти с террористами.

В это время на платформу вышла еще одна пара – одетые в одинаковые салатовые горные комбинезоны мужчина и женщина. Мужчине было под пятьдесят, он был высоким, стройным, а обширная лысина матово отливала медью. Он был очень взволнован, но старался казаться спокойным.

– Черт знает что! – бормотал он, ступая по платформе так, что скрипели доски. – Управы на них нет. Совершенно идиотские правила игры!

Его спутница – молодая особа лет двадцати с кукольным глупым личиком следовала на полшага за мужчиной и улыбалась так, как улыбаются дети близкой перспективе попасть в игрушечный магазин. Мужчина зашел в вагон, и в нем сразу стало тесно.

– Ну что, что теперь, по-твоему, мне делать? – спросил мужчина свою спутницу с таким видом, словно вагон был пуст, или он сел в собственный автомобиль.

– Позвонишь позже, – безразличным голосом ответила девушка.

– Да никогда, не при каких обстоятельствах я не нарушал своего слова! – начал выходить из себя мужчина. – Всю жизнь я звонил ей строго в определнные часы и в определенные дни! Если я не позвоню сегодня – это будет чепэ! Катастрофа! Она обо всем догадается!..

Девушка, в отличие от своего кавалера, видела вокруг себя людей, и ей немного было стыдно.

– Вот и хорошо, – неожиданно вставила дамочка-змея, прячась за спиной круглоглазой. – Не будете изменять жене.

От этой фразы мужчиной с медной лысиной словно очнулся, осекся на полуслове и пробежал взглядом по лицам окружающих его людей.

– Что?! – спросил он поморщившись. – Мне что-то послышалось?

– Вы на следующей остановке выходите? – громко пропищала дамочка с садистской улыбочкой. – А талончик закомпостировали?

Дима захихикал и, гася смешок, громко высморкался. Мэд протянула ко мне руку и с немой мольбой посмотрела мне в глаза.

– Stas, was ist loss? – произнесла она. – Was wird mit uns?[6]

– Еще раз то же самое, но только, пожалуйста, по-русски, – никак не могла угомониться дамочка в лосинах.

– Она немка, – ответил я. – И по-русски, к сожалению, говорить не может.

– Да что вы говорите! – воскликнула круглоглазая. – Неужели из самого Берлина?

– Нам здесь еще только немцев не хватало, – вздохнула дамочка. Ну, сколько нас тут уже набралось? Заложники самого правового государства в мире, едрешкин кот, в одну шеренгу стано-овись!.. Раз, два! – ткнула она пальцем в круглоглазую и потеющего. – Три, четыре, пять, – сосчитала она себя, Мэд и очкарика-героя. – Шесть, семь, – завершила она очень педантичным мужчиной и его индифферентной любовницей, при этом так вытягивала шею вверх, словно была родом из самого длинношеего в мире бирманского племени падаунги.

– Восемь, – уточнила круглоглазая, зачем-то подталкивая меня ближе к дамочке, словно та ни разу не видела меня и не знала о моем существовании.

Дамочка пропустила это уточнение между ушей. Она приподняла подбородок, глядя через окно на платформу.

– Ну, наконец-то! Вон еще двое. Теперь полный комплект. Как в мультфильме про дебильного козла, который умел считать только до десяти…

В вагон вбежали двое мужчин с автоматами. Лысый с маской на лице, которого я уже видел в вестибюле, наставил на нас ствол и истошно закричал:

– Всем к бортам!! Живо!! Мордами к окнам!! Руки за головы!!

В голосе его было столько злобы и готовности выстрелить, что ему подчинилась даже дамочка-змея. Толкая друг-друга, мы прижались к лицами к окнам. Справа от меня, под рукой, тряслась Мэд. Слева сопел и сдувал с кончика носа капельки пота Дима.

Вагон вздрогнул и просел – в него запрыгнул второй террорист. Это был рослый, тяжеловесный мужчина в черных горнолыжных очках, закрывающих большую часть его высокого лба и глаза, а поверх рта и носа был повязан красный платок. Его длинные, почти белые волосы на затылке были сведены в косичку и перетянуты черной лентой. Утепленная куртка из крепкой ткани была расстегнула, оголяя часть груди. На шее поблескивала тяжелая золотая цепь.

– Эй, чмошник! – крикнул лысый, высунувшись через дверной проем. – Заводи свой самолет. Полетели!

Прозвенел сигнальный звонок. Вагон дрогнул и беззвучно отчалил от платформы. Подняв автомат стволом вверх, второй террорист смотрел через открытый дверной проем вниз, на удаляющийся корпус станции, где среди сосен виднелись крыши автобуса и милицейских машин. Сплюнул, повернулся к лысому и похлопал по рюкзаку, висевшему на своем на плече.

– Ххха-а-а!! – крикнули оба террориста, подняли руки, хлопнули ладонью о ладонь и, словно клоуны, завершившие спектакль, одновременно сорвали со своих лиц маски.

5

Переваливая через поперечные балки опор, вагон скрипел, раскачивался, и оттого на мгновение замирало сердце: упадет или нет? Мы, прижавшись лбами к холодному стеклу, дышали на него и сквозь запотевшие матовые круги смотрели на плывущий под вагоном выкат Азау, торчащие из-под снега рыжие скалы и валуны.

Дамочка-змея первая опустила руки и, повернувшись вполоборота, голосом ведущей "Спокойной ночи, малыши!" спросила:

– Товарищ террорист! Вы позволите даме сесть?

Блондин и лысый переглянулись. Лысый, закуривая и кидая спичку вниз через оконный проем, небрежно посоветовал:

– Не наглей, цапля болотная!

Видит бог, это он напрасно сделал. Дамочка подбоченила руки, смерила лысого испепеляющим взглядом и сквозь зубы процедила:

– Вот же гадина! Мало того, что в спину меня толкнул, так еще и разговаривает, как с уличной девкой.

Лысый вздернул вверх брови.

– По-моему, она умеет летать, – сказал он блондину.

– А по-моему, нет.

– Вот сейчас и проверим, – ответил лысый, схватил дамочку за воротник и подтащил к открытой двери. Она взвизгнула, попыталась вывернуться, но он пригнул ее голову к своим коленям, схватился свободной рукой за поручень, чтобы ненароком не вывалиться самому, и стал подталкивать ее к краю.

– Ребята, она же пошутила! – сказал я, поворачиваясь к дверному проему и протягивая руку, чтобы схватить дамочку за куртку.

Блондин приподнял автомат и несильно ударил меня прикладом в грудь.

– На место!

– Ой-ой-ой!! – заголосила дамочка, хватая лысого за колени. – Не надо, пожалуйста, не надо!!

– Вроде не умеет, – пожал плечами блондин.

– Притворятеся! – покачал головой лысый, не вынимая изо рта сигарету. – Такие словоохотливые летают лучше цаплей.

– Пожалуйста! Пожалуйста!.. – кричала дамочка.

Мэд негромко заскулила, прижимаясь ко мне. Круглоглазая стала нашептывать молитву.

– Да вы с ума сошли! – крикнул потеющий, не рискуя, однако, опустить руки и оторваться от стекла.

– Мужики! – добавил я. – Вам же омоновцы этого не простят! Зачем лишний грех на душу брать?

– О! – сделал удивленное лицо лысый, слегка ослабляя прессинг в адрес дамочки. – Еще один летчик! Сейчас будет воздушный дуэт. Заодно вагон разгрузим.

Блондин схватил дамочку за мохнатый ворот безрукавки и притянул ее к себе.

– Лапки за голову! – ласково произнес он.

Дамочка медленно выпрямилась, все еще с ужасом глядя в дверной проем и, вмиг превратившись из змеи в кроткую телку, послушно подняла руки. Блондин расстегнул пуговицы на ее безрукавке, провел ладонью по груди и извлек из внутреннего кармана стопочку документов. Раскрыл паспорт и стал его листать.

– Алексеева Лариса Дмитриевна. Муж?.. Муж почему-то под другой фамилией: Сандус Лембит. Африканец, что ли? Детишек нет. Это понятно. Зачем такой склочной бабе детишки? – Он сложил и протянул паспорт своему напарнику: – Тенгиз! На, полистай, познакомься с нашими, так сказать, клиентами… Что тут у нас еще?.. Билет на поезд…

Лариса только раскрывала рот, но уже не смела ничего говорить и всякий раз, когда вагон раскачивался под опорами, отходила дальше от проема.

– Единый проездной за февраль, – продолжал рассматривать документы блондин. – Уже не понадобится. За борт его!.. Пропуск. Это ты на фотографии, что ли? На все пятьдесят выглядишь. Какая же ты, Лариса Дмитриевна, нефотогеничная.

Блондин раскрыл небольшой квадратный бумажник.

– Что у нас тут? Рублишки и баксы. Ну, баксами нас теперь не удивишь. Забирай все обратно, нам твоего не надо.

– А чего, в самом деле, удивляться этим баксам, да, Бэл? – спросил Тенгиз, заглядывая в ствол автомата и сдувая мнимую пыль. – Тот мент тоже сначала удивился, когда я у него миллион баксов потребовал. А как я показал ему две канистры с бензином, так он сразу удивляться и перестал… О! торжественная встреча на орбите!

Мимо нас проплыл вниз встречный вагон. Тенгиз, вскинув автомат, послал ему вслед очередь. Люди одновременно вздрогнули и переступили с ноги на ногу. В вагоне запахло кислой пороховой гарью. Тенгиз заметил, как заложники отреагировали на автоматную очередь. Ему это понравилось, он не смог сдержать улыбки. Подняв автомат над головой, для чего-то несколько раз клацнул лепестком предохранителя.

– Нет у нее удостоверения, что летать умеет, – сказал Бэл, проверив оставшиеся карманы дамочки, которые оказались пустыми.

– Нету, – совершенно серьезно подтвердила Лариса и отрицательно покачала головой.

– Это плохо, – помрачнел Тенгиз, выплевывая окурок в проем. – Тогда запустим переводчика.

– Какого еще переводчика? – уточнил Бэл.

– А вот этого! – ткнул мне стволом в живот Тенгиз. – Раз за бабу заступился, пусть вместо нее и прыгает… Ну, ты готов, сокол?

Тенгиз смотрел на меня своими карими зрачками с мутными, красноватыми белками, какие бывают от недосыпания или пьянства. Он старался не моргать и хотел, чтобы я не выдержал его взгляда и первым опустил глаза. Мне же было легко рассматривать вблизи лицо этого человека. Когда так, в упор, рассматриваешь какого-нибудь неоднозначного субьекта, всегда удивляешься: оказывается, он самый обыкновенный – и губы у него потресканные, и зубы подпорчены, и под глазом смазанное грязное пятно.

– Ну что? – не выдержал Тенгиз и оттолкнул меня стволом автомата. – Что пялишься? Может, хочешь, чтобы я к тебе по-немецки отбратился?.. Гитлер капут, дранг нах остен! Быстро сигай вниз и изображай полет "мессершмита" над Сталинградом!

Он думал о себе, что остроумен и, ожидая реакции Бэла, повернул лицо в его сторону. Бэл помог Тенгизу и усмехнулся. Мэд вдруг стала вздрагивать, словно ее одолела неудержимая икота, и я увидел, что по ее щекам текут слезы.

– Nein, nein, es ist unnotig! Dass ihn in Ruhe![7]

Тенгиз, продолжая невыносимо фальшиво играть самоуверенного и остроумного хозяина нашей судьбы, склонился над мокрым лицом немки и, рассматривая его, произнес:

– Ни хрена не понимаю, чего она хочет. Курлы-мурлы, шихт-михт… Ну-ка, полиглот, – перевел он взгляд на меня. – Переведи!

– Она просит, чтобы вы оставили ее в покое.

Тенгиз оттопырил губы, часто заморгал воспаленными глазами.

– А до нее очередь еще не дошла… Ой, блин, слезки горькие капают! Отольются, тебе, немчура, слезки моей прабабки, которую, может быть, на фронте грохнули. И слезки моего прадедки тоже! Знаешь, что такое кровная месть, арийка долбаная?

Мэд молча крутила головой и крепко держала меня за руку.

– У нее же марки должны быть, Бэл! – громко, почти криком сказал Тенгиз. Когда он кричал, он выглядел не таким жалким. – Как мы об этом сразу не подумали!.. А ну-ка, Ева Браун, хэндыхох! Финансируй возведение памятника героям обороны Эльбруса!

– Оставь ее, – не глядя, приказал Бэл, взялся за поручень и выглянул наружу. – Причаливаем к "Кругозору"!

Двуглавый конус Эльбруса исчез за мутной шторой облаков. Чем выше мы поднимались, тем заметнее усиливался ветер. Под его порывами вагон стал раскачиваться, трос скрипел, стонал, гулко гудел, ударяясь о конструкции опор. Вагон, снижая скорость, въехал в "карман" между бетонных стен и остновился у платформы. Никто не вышел его встретить, хотя на станции был дежурный технарь, и он не мог не знать, что несколько минут назад канатная дорога была включена.

Бэл соскочил на платформу. В опущенной руке он нес автомат, другой держал лямку рюкзака. Он шел к двери свободно и, в отличие от Тенгиза, не был напряжен. Здесь, на станции "Кругозор", на высоте более трех тысяч метров, ему не было кого опасаться. Милиция осталась внизу, а подняться сюда без помощи канатки могли только специально подготовленные люди, но и на это у них ушло бы не меньше трех часов.

Мелкий и сухой, как соль, снег кружился вокруг ботинок Бэла. Порывы ветра, спиралью затягивая снежную пыль в небо, пригороршнями кидали ледяные иглы нам в лица. Тенгиз заворчал и втянул лысую голову в плечи. Мы молча ждали своей участи. Мэд уже успокоилась, слезы на щеках высохли, но теперь она мелко дрожала от холода и изредка всхлипывала, напоминая посаженного в чулан Буратино. Лариса стояла у окна в торце вагона спиной ко всем и смотрела на остывающий, покрытый стылой синевой Главный хребет. Фигура ее была неподвижна, но в этой скованности чувствовалась скрытая агрессия, и я хорошо представлял, какой поток гнева обрушился бы на меня, посмей я обратиться в ней в эти минуты. Упакованный в салатовый комбез мужчина, озабоченный недержанием своего слова, находился в противоположном торце вагона и, несмотря на свой выдающийся рост, был малозаметен среди нас. Его инфантильная подруга устроилась на краю скамьи и, высунув кончик языка, красила ногти, делая узкие быстрые мазки кисточкой. Супружеская чета Власовых громко сосала леденцы. Круглоглазая Ирэн доставала из кармана конфетки и поочередно предлагала их находящимся вокруг нее заложникам, но угощение принял только ее муж. Холодный высотный ветер охладил даже его, и Дима уже не потел, лицо его побледнело, стало матовым и скучным. Молодой человек, совершивший героический поступок в автобусе, заметно страдал от холода. Он мял ладонь в ладони, дул на покрасневшие пальцы, отчего очки его с толстыми линзами запотели, и невыразительные, глубоко спрятанные глаза пропали вовсе.

Все мы думали о будущем.

Я смутно представлял, что может произойти с нами в ближайшие часы, но был уверен, что ждать помощи не следует. Насколько я мог судить, террористы действовали как полные идиоты, и потому прогнозировать их дальнейшее поведение было бессмысленно. Несколько раз в Минводах уже случались захваты заложников, но всякий раз основная драма разворачивалась в аэропорту, и была связана с самолетами или вертолетами. Эти двое отказались от привычной схемы. Они, получив мешок долларов, потащили нас в высокогорье. Я мог бы считать их умными людьми только в том случае, если бы узнал, что где-то там, наверху, их дожидается летательный аппарат.

Дверь открылась. Бэл качнул стволом автомата.

– Гони!

Нас перевели через коридор на другую платформу. Отсюда вагон ходил еще выше, на станцию "Мир". Там были комнаты для ночлега, чем-то напоминающие гостиничные номера, кафе и гараж для гусеничных машин. Выше "Мира" протянулась канатно-кресельная линия, почти достигающая ледовой базы. Других маршрутов в этом районе не было.

Тенгиз тыкал прикладом каждого заходящего в вагон, хотя никто не сопротивлялся и не медлил. Мне он угодил в позвонок, который я малость попортил прошлой осенью, спускаясь без страховки с перевала Донгозорун. Боль была острой, а на боль я привык реагировать искренне.

– Ты кому кулак под нос суешь!? – закричал Тенгиз и закрутил головой, но Бэла рядом не было, и лысый, отойдя на шаг, наставил на меня автомат и стал клацать предохранителем. – Пристрелю, вошь облезлая!

Не стоит воспроизводить всю ругань, которой я удостоился – гнев Тенгиза не слишком меня взволновал. Моего терпения хватило бы еще надолго, если бы не Лариса. Увидев, что я позволил себе фамильярность по отношению к вооруженному террористу и после этого безнаказанно занял место на лавочке вагона, она не преминула съязвить:

– Должна вам заметить, уважаемый спасатель, что вы переигрываете.

– Что вы имеете ввиду? – сквозь зубы спросил я, не поднимая головы.

– А то, что любого из нас, сделай мы нечто подобное, пристрелили бы сразу, в одно мгновение.

– Не делайте скоропалительных выводов, – неожиданно подключился к разговору и стал жить нашими проблемами высокий мужчина в комбезе. – Нас очень даже могут скоро расстрелять.

– Нас! – сделала ударение Лариса. – Но не этого…

И она повела головой в мою сторону. Я не выдержал:

– Мало того, что у вас красивые колготки, – сказал я равнодушным голосом, – так вы к тому же еще и умная.

– Эд! – вскинуло светлые глазки инфантильное создание и спросило бесцветным тоном: – Ты в самом деле считаешь, что нас очень могут расстрелять?

Она помахивала рукой и дула на пальчики, чтобы лак быстрее высох.

– Вы знаете эти места? – вполголоса спросил меня Дима. Мягкая и объемная, как воздушный шарик, Ирэн склонила голову в нашу сторону. Она искала середнину – ту невидимую точку, откуда можно было бы услышать разговор Эда с любовницей и мой ответ на вопрос Димы.

– Выше – станция "Мир", – ответил я.

– А еще выше?

– Ледовая база.

– А еще?

– Вы думаете, нас погонят так высоко?

Дима пожал плечами.

– От них, – он скользнул взглядом по фигуре Тенгиза, стоящего на платформе, – можно ожидать всего… А ледовая база – это что? Переночевать, поесть можно?

Любовница Эда, услышав слово "поесть", постучала по спине своего спонсора ладонью.

– Ты слышал? На какой-то ледовой базе можно поесть! Я умираю с голода! Я съела бы сейчас килограмм жаренных окорочков, сковородку картошки на сале и большую банку йогурта.

– Для кого йогурт с картошкой – предел мечтаний, а для кого – туалет, – вслух подумала Лариса и закинула ногу за ногу.

– Маша! – покачал головой Эд, стараясь разговор о еде перевести в шутку. – Довожу до твоего сведения, что тингас, небольшой приамазонский крокодил, модет прожить без еды и питья три месяца.

– Я не крокодил! – пискнула Маша.

– А позвонить с ледовой базы можно? – спросил меня Эд.

Я отрицательно покачал головой.

– База! – фыркнул он. – Что за база без связи! Дыра! Каменный век! На горнолыжных курортах Швейцарии позвонить можно хоть с Сен-Бернара, хоть с Симплона.

– А ты был в Швейцарии, Эдька?! – воскликнула подруга, на мгновение забыв про голод и окорочка.

Они говорили слишком громко и могли привлечь внимание Тенгиза. Я не хотел, чтобы террористов заинтересовал тот же вопрос. В моем вагончике на базе была радиостанция, по которой можно было связаться с дежурным контрольно-спасательного отряда Тырныауза и с моими ребятами – Чаком Касимовым и Глебом Литвиновым. Станцией я пользовался редко, аккумуляторы для нее получал еще реже, потому вероятность надежной связи была невысока, и все же.

Бэл запрыгнул в вагон, махнул кому-то рукой, и вагон тотчас отчалил от платформы. В борт ударил шквал ветра, и фонтан перемолотого в пыль льда ворвался через распахнутую дверь. Юная леди тонко запищала и спряталась за спиной Эда. Лариса, сохраняя достоинство, медленно повернулась к дверному проему спиной, столь же неторопливо достала из кармана безрукавки платочек и прижала его к глазам. Чета Власовых обнялась, а Мэд закрыла лицо ладонями. Герой в запотевших очках не двинулся с места и даже не спрятал лицо. Раскрыв рот, он судорожно глотал ледяную пыль и смотрел сквозь непроницаемые линзы в никуда. Тенгиз схватился за дверь и задвинул ее. Мы с облегчением вздохнули. Облако, сожравшее нас, переваривало вагон, превращая его в снежный ком. Снег залепил окна снаружи. Эльбрус, черная трещина Баксанского ущелья, обгрызанный катаклизмом Главный хребет исчезли, и весь мир сузился до размеров вагона. Нас окружала молочно-белая мгла, и лишь только стук колес на опорах и жесткое раскачивание воздушного экипажа свидетельствовали о том, что мы движемся, а не висим в каком-то странном пространстве, где нет ни верха, ни низа, потому как оно бесконечно во все стороны.

6

Циничная, меркантильная душонка! Каюсь, более всего я опасался за жизнь Илоны, но не потому, что мною управляли высокие чувства, вроде долга или человеколюбия. Илона была внучкой богатого предпринимателя, сама владела каким-то совершенно ломовым замком в Вейсенбурге, и с какой бы яростью я не натравливал на себя совесть, упрекая за мздоимство и расчетливость, все равно на душе становилось тепло: если все обойдется, и я доставлю внучку дедушке в полном порядке, старый вояка не останется передо мной в долгу.

Мэд пребывала не в лучшем состоянии. Полураскрытые губы, готовые выплеснуть мольбу или крик, широко раскрытые глаза, скованная страхом фигура, которая, казалось, пытается занять как можно меньше места в пространстве, – все эти признаки говорили о надвигающемся нервном срыве. После приятного полета в салоне первого класса на борту "Боинга", ночевки в московском "Космосе" и сносного сервиса в отечественном "Иле", наша грустная действительность устроила ей спектакль, который девушка приняла слишком близко к сердцу. А нашу действительность никогда нельзя подпускать близко к сердцу. Это чревато.

Я взял Мэд за руку и солегка сжал ее. Немка подняла глаза, измученные увиденным и воображаемыми картинами будущего, и слабо ответила на мое рукопожатие.

– Все будет зер гут, – сказал я и, пожалуй, впервые с момента нашей встречи на станции Азау улыбнулся естественно. Это получилось легко и без натяжки. Для того, чтобы оставаться самим собой в трудные минуты жизни, Карнеги советует заняться заботой о ближних. Меркантильная сторона моего сердца увлеклась перекачкой крови, а второй половиной, предназначенной для любви, я искренне пожалел Мэд.

Лариса, краем глаза наблюдавшая за нами, громко фыркнула, словно я позволил себе непристойность в присутствии настоятельницы женского монастыря. Я уже не реагировал на движения этой фурии, смирившись с ее стойкой нелюбовью ко мне. Я пытаюсь переделать какого-нибудь антипатичного собеседника "под себя" только в том случае, если на это нахожу шансы. Лариска же была безнадежна. Сейчас она часто затягивалась сигаретным дымом, качала головой, усмехалась краешком ярко накрашенных губ и, в отличие от меня, находилась в прекрасной боевой форме.

Дима Власов молча сочувствовал мне, улыбался одними глазами и беспрестанно подмигивал. Он растегнул "молнию" на своем пуховике и привлек к своему горячему телу Ирэн, прикрывая полой куртки ее спину. Ирэн, положив голову на плечо мужа, делала вид, что дремлет. Есть такие женщины, которые все время хотят быть похожими на кошек.

Эд, нахмурив лоб, методично вскидывал руку с красивыми золоченными часами и смотрел на стрелки, словно опаздывал в аэропорт. Кажется, ему было совершенно наплевать на то, в какой мере террористы опасны для его жизни. Его намного больше беспокоило то, что он не может позвонить жене. Храбрец этот человек или трус? Его юная подруга была однозначно смелой, но ее смелость была перерожденной глупостью. Все, что произошло, было для нее лишь забавным приключением, которое уже немного наскучило и утомило, и девушка, старательно надувая шарик из жевательной резинки, думала о куриных окорочках и йогурте. Глупые – они счастливее прочих.

Молодой человек, вызвавший недоумение среди заложников очень даже нормальным поступком, страдал от холода и непонимания. Он держался в стороне от нас, невольно кучкующихся в центре вагона, где, казалось, было теплее и безопаснее, чем у заклеенных снегом окон. Он напоминал неудачника, терзаемого комплексом вечной вины за все плохое, что происходит в мире, включая ненастную погоду и экономический хаос, и сейчас, возможно, остро переживал свой благородный порыв, терзал душу обвинениями в свой адрес, и еще больше уходил в себя. Он дышал на пальцы, попутно покусывая короткие, безжалостно съеденные розовые ноготки, и его скулы ритмично двигались, словно за щеками бились крупные кровеносные сосуды. Он был единственным в вагоне, кто не был одет соответственно климату и особенностям Приэльбрусья. В брюках и тонкой синтепоновой куртке в горы не ездят, и я не мог понять, какого черта он оказался в рейсовом Терскольском автобусе, который обычно заполняют только местные жители да фанаты горных лыж.

На очередной опоре нас хорошо тряхнуло, и я сделал вид, что потерял равновесие, ухватился за боковой поручень и оказался рядом с молодым человеком.

– Как зовут? – спросил я.

Молодой человек глянул на меня. Снег на его очках расстаял, и теперь на стеклах дрожали капли, будто человек плакал сквозь очки.

– Глушков, – ответил он и сразу отвернулся к окну.

– Замерз, Глушков?

Он не ответил и лишь повел плечами. Общение со мной было для него мучительной тяжбой. Закомплексованные больше опасаются доброго отношения к себе, нежели откровенной агрессии.

– Когда поднимемся на "Мир", я постараюсь добыть тебе какую-нибудь одежку, – сказал я.

Бэл повернул голову в нашу сторону.

– Эй, ты! – лениво пригрозил он. – Закрой рот.

– Этот парень плохо одет, – ответил я. – Он замерз.

– Тогда отдай ему свой пуховик! – визгливо вставил Тенгиз. – Позаботься о ближнем, вошь кукурузная! Или слабо?

Он, пританцовывая на месте, уставился на меня. Его физиономия излучала улыбку участника какой-то идиотской телеигры, типа "Выбери друга" или "Угадай, чей зад". Я пожалел о том, что начал с ним разговор. Выходило, что я проявлял добродетель лишь в доказательство своего благородства, и все же расстегнул замок на куртке и стащил ее с себя.

– Ну что вы! – ужасно смущаясь, произнес Глушков и покраснел пятнами. – Не надо!

– Давай, давай, мерзляк! – подзадоривал Глушкова Тенгиз. – Парень расщедрился, чтобы показать всем, какой он хороший. Хватай пуховик, пока дают, не то он сейчас передумает.

Я накинул куртку на плечи Глушкову. Тот покорился. Я стоял перед ним в одном свитере и успокаивал себя тем, что этим поступком нейтрализую грех меркантильных мыслишек относительно Мэд и ее богатого родственничка.

– Теперь вы будете мерзнуть, – заметил мне Эд, делая ударение на "вы". – Так что, собственно, изменилось?

– Теперь мы должны проникнуться глубочайшим уважением и доверием к господину спасателю, – воткнула Лариса и, вздохнув, процедила: – Умираю, хочу в туалет.

Бандиты не слушали нашей вялотекущей дискуссии. Тенгиз распахнул дверь и, прикрывая глаза от снега, всматривался в белую пелену. Все снова повернулись к плюющейся снегом двери спиной, только оцепеневший от моей заботливости Глушков не шевельнулся. Он принадлежал к той категории скромных людей, которые из-за собственной стыдливости никогда не уступают место в общественном транспорте, боясь даже этим поступком привлечь к себе внимание. Если бы я сейчас стал снимать с себя свитер и теплое белье, он вряд ли бы остановил меня и, краснея, молча бы принял одежду.

Сквозь густой туман и штору снегопада проступили бесцветные контуры станции "Мир". Тенгиза что-то насторожило. Он схватил за руку юную леди, притянул и поставил перед собой. Девушка изобразила на своем кукольном личике оскорбленное целомудрие, но жевать не перестала и подчинилась. Лариса с любопытством уставилась на Эда. Тот, поймав этот взгляд, пожал плечами и сказал то, что я потом тщетно расшифровывал целую минуту:

– Совершенно идиотские правила игры!

– М-да! – вскоре резюмировала Лариса и потеряла к Эду интерес.

Серое здание обретало контуры, детали и тени. Вагон, раскачиваясь, как маятник, тяжело стукнулся о край платформы. Чета Власовых, не удержавшись, свалилась на колени Ларисе и Илоне. Тенгиз прижал леди к борту и та певуче вскрикнула: "А-а-у-у-у!". Бэл, подняв автомат стволом вверх, выскочил из вагона, когда тот еще не остановился, кинулся к стене, оперся о нее спиной, глядя во все стороны.

Замерев, мы смотрели на серые стены, дверь, ведущую в тамбур, и маленькое окошко диспетчера.

– Ну, что там? – с надеждой спросил Тенгиз Бэла.

Тот не ответил, вернулся к вагону, мельком осмотрел нас и, схватив за руку Ларису, вытащил ее на платформу.

– Эй-ей! – крикнула она. – Поаккуратнее!

Тенгиз скопировал действия своего коллеги, но грубее. Юную леди под тяжкий вздох Эда он выволок из вагона за ворот комбинезона и толкнул на стену.

– И немку, – коротко приказал Бэл Тенгизу и на редкость неприятно улыбнулся. – Ее пожалеют, бомбами забрасывать не станут.

Я еще не понял, что террористы выбирают только тех, кто им нужен, и взял Мэд за руку, чтобы выйти из вагона вместе с ней, но Тенгиз ударил меня стволом в живот.

– На место! – на высокой ноте прокричал он и показал Илоне свои оскаленные зубы. – Эй, Ева Браун, на выход, одна! С вещами! Шнель, шнель!

Мэд прижала к груди рюкзачок с сапожками, словно он был живым, сильным существом и мог защитить ее и, глядя на Тенгиза затуманенными глазами, отрицательно покачала головой.

– Что-о? Бунт на корабле?.. Бэл! Она хамит!

Если бы Бэла удалось выкинуть из вагона, то с Тенгизом справились бы даже женщины. Я сказал:

– Послушай, немка плохо подходит для роли заложницы. Она не понимает, что ты от нее хочешь.

– Быстрее! – рявкнул Бэл.

У юной леди, которая стояла за спиной Бэла и прижималась к стене, проявилось естественное человеческое чувство.

– Эд! – позвала она. – Мне страшно.

– Все будет хорошо! – пообещал из вагона Эд и уставился на стрелки часов.

Неожиданно меня потеснил сзади Глушков и вышел на платформу.

– Куда?! – вспетушился Тенгиз и приставил к его подбородку ствол автомата.

– Она еще совсем ребенок, – произнес Глушков, не смея шелохнуться.

Я сначала подумал, что он имеет ввиду Мэд.

– Кто ребенок?! Эта?! – злорадно взвыл Тенгиз, кивая в сторону жующей леди. – Да этот ребенок из-под мужиков часами не вылезает!

– Я ее знаю, – тихим голосом сказал Глушков и плотнее прикрыл грудь моим пуховиком. – Она больна. У нее туберкулез. Девочка может задохнуться на высоте.

– Нет! – рыгнул Тенгиз.

– Я пойду вместо нее. Я сделаю все, что вы скажете, – умолял Глушков и вдруг, к моему удивлению, рухнул на колени и прижался лицом к джинсам Тенгиза. – Очень прошу, очень прошу…

– Вот блюдолизый мерин, что творит! – выкрикнул Тенгиз, удивленный поступком Глушкова не меньше нас, и оттолкнул его от себя.

– Пусть остается, – сказал Бэл, с выражением гадливости глядя на Глушкова. – А девчонку – в вагон.

Не дожидаясь помощи Тенгиза, леди впорхнула в наш круг и спряталась за Эдом.

– Ну вот, – сказал Эд, старательно придавая голосу будничный оттенок. – Я ведь говорил тебе, что все будет хорошо. Я всегда знаю, что говорю! – И потрепал девушку по щеке.

Тенгиз, отыгрываясь за леди, грубо схватил Мэд за руку:

– Пшла, говорю!

Я несильно ударил его в плечо.

– Оставь ее!

Тенгиз раскрыл рот. Его авторитет стремительно падал. Оказывается, ему можно было перечить, и этому открытию террорист, похоже, удивился больше, чем я. Какое-то мгновение он стоял ошеломленный собственной беспомощностью.

– Еще один защитник! Я тебя урою, – не совсем уверенно пригрозил Тенгиз, но ничего не предпринял.

Я навалился на него, оттеснил на полшага. Мэд оказалась за мной. Тенгиз шевелил пухлыми губами, сдвигал к переносице неопрятные, разросшиеся кустами брови, утробно рычал, и все же пятился к двери, не в силах противостоять мне. Мы не сводили друг с друга глаз. В его крупных карих зрачках я видел две пешки. Отраженные, мои лица казались выпуклыми, дебильными и вовсе не страшными, но на Тенгиза моя физиономия произвела впечатление. Он отступил еще на шаг, медленно поднимая автомат до уровня груди.

– Урою, обанный бабай, – ослабевшим голосом повторил Тенгиз, как вдруг Бэл, стоящий на платформе, оттолкнул Тенгиза в сторону и пудовым кулаком двинул мне в плечо. Сбитый ударом, я повалился на Мэд, с опозданием понимая, что поступил слишком опрометчиво, когда начал наезжать на Тенгиза. Вдогон пошел приклад автомата, от которого я, к счастью, успел увернуться, но поскользнулся на обледенелом полу и сильно припечатался носом об оконное стекло.

Я тряс головой, как сумку с бутылками, которую нечаянно уронили на асфальт, а потом подняли. Темные и густые капли щекотали ноздри, срывались вниз и бомбили руки, которыми я опирался в пол. В голове гудело, и я едва расслышал чьи-то голоса:

– … платком ноздри закройте…

– … а снегом на переносицу, холод остановит…

– … как много крови!..

Я поднял голову и увидел прямо перед собой ноги в салатовом комбинезоне. Глянул еще выше. Юная леди с нескрываемым отвращением смотрела на мой нос.

– Вставайте, вставайте! – приговаривал за моей спиной Дима Власов, хватал меня за свитер на спине и тянул вверх. – Эх, как вам досталось! Возьмите носовой платок.

– Ужасные правила игры! – снова изрек нечто многозначительное, со скрытым смыслом Эд. – У вас кровотечение. Не надо было перечить этим… нелюдям!

Я привстал и сел на скамейку, где только что сидела Мэд. До меня не сразу дошло, что девушки в вагоне нет.

– Где она? Где Илона? – спросил я, прижимая платок Власова к носу и сморкаясь кровью.

– Увели, – ответила Ирэн.

В вагоне, не считая меня, осталось четверо: чета Власовых и Эд с подругой.

7

Вагон дрогнул и с нарастающей скоростью заскользил вниз. В первое мгновение никто из нас не понял, что произошло. Серая стена станции и угловатая скоба платформы вдруг стали отдаляться, постепенно растворяясь в белой мгле. Мы все схватились за поручни, ожидая либо срыва и удара о скалы, либо автоматной очереди по окнам, но не произошло ни того, ни другого.

– Господь услышал мои молитвы, – первой произнесла Ирэн.

– Кажется, нас отпустили? – с заметной радостью спросил Эд и посмотрел на часы. – Если так, то я успею позвонить!

– Отпустили? – недоверчиво переспросил я, рассматривая темные пятна на платке.

– Кто ж, в таком случае, запустил машину?

– Это могли сделать техники с "Мира"… Но в любом случае нам повезло больше, чем женщинам, – ответил я и в сердцах врезал кулаком по жестяному борту вагона.

– Кажется, вас что-то угнетает? – сказал Эд, обнимая и прижимая к себе Машу. – А у меня, честно сказать, гора с плеч свалилась.

– Эта немецкая девушка… – спросила Ирэн, доставая расческу и разгребая спутавшуюся копну волос. – Вы в самом деле ее переводчик?

– Я не только переводчик, но и гид. Но сейчас это уже не имеет никакого значения.

Бедная Мэд, подумал я. Старик Гельмут, наверное, еще ничего не знает.

– Я хочу йогурта и окорочков, – жалобно промяукало из-под руки Эда юное создание.

– Все будет! – возбужденно заверил Эд и сделал широкий жест рукой. – Слушай меня, и у тебя будет все.

– А этот молодой человек, – сказала Ирэн. – Он молодец, да?

Эд осторожно пожал плечами и состроил гримасу:

– Что-то здесь не то, – сказал он. – Не та игра… Не нравится мне этот тип.

– Этот тип, между прочим, – угрюмо заметил я, – сделал то, что должны были сделать вы.

Эд моментально убрал руку с плеча девушки и сунул ее в карман комбеза.

– Вы вздумали читать мне мораль? Вы моралист?

– Вряд ли, – честно признался я.

– Да будет вам известно, что это был мой тонкий и точный расчет. Если бы я, уподобляясь тому глупому гражданину, поменялся с Машей местами, она бы пропала без меня. Она, в самом деле, совсем еще ребенок! Вы только взгляните на нее!

– А ты пошел бы в заложники вместо меня? – кокетливо спросила Ирэн мужа.

Власов, чтобы не ставить Эда в неловкое положение, широко улыбнулся, превратил глаза в тонкие щелочки и дипломатично ответил:

– Я бы тоже сделал точный и тонкий расчет.

– Интересно бы знать, – нахмурившись, произнес Эд, глядя в на снежный хаос, – а как мы отправимся вниз с "Кругозора"?

– Будем надеяться, что там нас встретят…

Ирэн не договорила. Как раз в этот момент вагон резко остановился, и Эд с Машей повалились на чету, сталкивая на пол Ирэн. Дима единственный из них избежал падения, потому как успел дотянуться до верхнего поручня. Я сидел на скамье и едва опять не припечатался к стеклу своим разбитым носом.

– Что такое?! Почему застряли? Авария?! – кудахтала Ирэн.

Эд, пружинисто вскочив на ноги, подлетел к окну и с деловым видом профессионала стал крутить головой, пытаясь что-то разглядеть под вагоном и над ним.

– Должно быть, прервалась подача электроэнергии, – предположил он.

– О-о-о! – простонала Маша. – А это надолго? Я хочу кушать. У меня уже животик сводит, и скоро начнутся голодные обмороки.

– Да что ты мне про свой глупый животик! – оборвал ее Эд. – Одно на уме! У меня снова срывается звонок, а ты думаешь только о своих окорочках!

– Не о своих, – поправила Маша. – А о куриных.

– Не волнуйтесь, – стал утешать Эда Власов. – Сейчас поедем. Минута-другая – и все. О нас помнят и заботятся власти… Что с тобой?

Ирэн, бледнея, опустилась на скамейку рядом со мной.

– Кажется, меня укачало.

Вагон раскачивался, как лодка в шторм. Ветер, напарываясь на трос, выл стаей волков и с легкостью раскачивал люльку, повисшую в пятидесяти метрах над землей. Амплитуда колебаний возрастала с каждой минутой; трос вместе с вагоном хлыстом уходил вверх, замирал на мгновение, а затем гигантской дугой начинал падать вниз. Мы хватались за поручни, удерживая невесомые тела на скамье. Несколько раз где-то недалеко оглушительно громыхнул гром. Маша стала поскуливать, но делала она это не столько из-за страха, сколько ради поддержания имиджа нежного и кроткого существа. Эд крепко припечатался темечком о потолок вагона, но не мог даже погладить свою шишку, потому как обеими руками держался за поручни. Ирэн стало совсем плохо. Она икала и всхлипывала, и ее круглые глаза, как рюмки водкой, были наполнены слезами. Дима пока еще улыбался, кряхтел и ухал, отрываясь ногами от пола и с грохотом опускаясь на него, словно веселился на качели, подмигивал мне и урывками гладил по голове жену.

Я не разделял оптимизма Власова. Остановка вагона на большой высоте, при сильном ветре и в той ситуации, в которой мы увязли, ничего хорошего не обещала. Вагон в любую минуту могло сорвать с каната, и тогда он стал бы для всех нас братской могилой.

– Как вы думаете, это долго будет продолжаться? – сдержанно спросил Эд, поглядывая на позеленевшую Ирэн. Он боялся стать похожим на нее. Здесь, в этой подвешенной на тросе бочке, ему намного труднее было скрывать от Маши свои недостатки и слабости, а Маше – труднее казаться хрупкой девочкой, нуждающейся в защите.

– Боюсь, что долго, – ответил я.

– Продержимся! – с легкомысленной уверенностью сказал Власов. – Поболтаемся малость и покатимся вниз.

– Сколько это – малость? – простонала Ирэн. – Меня сейчас стошнит.

– Если бы у нас была веревочная лестница или парашюты! – мечтательно произнесла Маша, упираясь спиной в борт, а ногой – в скамью. – А вообще, все это очень романтично и забавно. Девчонки, когда я расскажу им о своих приключениях, попадают на пол от зависти.

– Для того, чтобы рассказать, надо, как минимум, выбраться отсюда живыми, – заметил Эд.

– Выберемся! – махнул рукой Власов и едва не свалился на пол.

Эда, как и меня, он начал раздражать, но я промолчал, а Эд процедил:

– Ваша безосновательная уверенность лишь настораживает и пугает женщин.

– Почему безосновательная? – захлопал длинными ресницами Дима, ничуть не обидившись на тон Эда. – Самое худшее уже позади. Пришло время пить шампанское, а вы сгущаете краски.

– Не говори мне про шампанское! – взмолилась Ирэн. – У меня в желудке раскаленное железо!

– Позаботьтесь лучше о своей жене! – посоветовал Эд, давая понять, что намерен заткнуть Власову рот.

– Милая, тебе уже легче? – спросил Дима супругу.

– Поди ты к черту! – ответила Ирэн.

– В прошлом году, на Чегете, я целый час провисел на креселке. И ничего, – все никак не мог успокоиться Дима, протягивая жене свой носовой платок.

Вагон повело в сторону, трос дико заскрипел, заскрежетал, левый борт накренился с такой силой, что мы буквально легли на окна. Дима на некоторое время замолчал.

– Если не ошибаюсь, вы где-то здесь работаете? – спросил меня Эд, когда вагон выровнялся и стал покачиваться вверх-вниз. – Как вы думаете, эта метель надолго?

– Погода в горах может меняться каждые пять минут. Но эта метель не утихнет до утра.

– Тогда я умру с голоду! – мяукнула Маша.

– Господи, не говорите о еде! – взмолилась Ирэн.

– Если до утра – то это провал, – вслух подумал Эд.

Мне стало смешно. Эд заметил это и скрипнул зубами.

– Вам меня не понять, – негромко произнес он. – Хоть вы и корчите из себя моралиста. Да, для меня лучше свалиться отсюда, чем вовремя не позвонить. Потому что я человек долга и чести.

– Я вовсе не пытаюсь умалять ваши достоинства, – ответил я, поворачиваясь к Эду спиной. Самое глупое занятие, которое сейчас можно было бы придумать – это начать ругаться.

Я взялся за ручку двери, пытаясь сдвинуть ее в сторону, но пластиковые ботинки заскользили по обледеневшему металлическому полу.

– Помогите мне, – попросил я Власова.

– С удовольствием, с удовольствием! – оживился Дима. – А что я должен делать?

– Давайте приоткроем дверь.

– Вы сошли с ума! – громко возмутился Эд. – Нам надо беречь тепло. Никто не знает, сколько нам тут сидеть, а уже темнеет, усиливается мороз.

– Тоже верно, – согласился с ним Власов и вопросительно посмотрел на меня.

– Кажется, вы уже смирились с тем, что не можете позвонить? – спросил я Эда.

– А вы собираетесь прыгать? – с усмешкой спросил он.

– Всего минуту назад вы предпочитали свалиться вниз, нежели нарушить принципы долга и чести, – напомнил я.

– Вы цепляетесь к словам, – начал заводиться Эд. – Кто вы такой? Откуда вы вообще тут взялись? Спасатель? Так выполняйте свои обязанности, а не цепляйтесь к словам.

– Господа! Господа! – пропел Власов и попытался обнять нас с Эдом, но вагон в очередной раз качнуло, и Дима облапил только меня.

Маша наблюдала за нами с нескрываемым любопытством. Ирэн, низко опустив голову и обхватив ее ладонями, смотрела себе под ноги и морщилась.

Быстро темнело. Надо было беречь каждую минуту.

– Взялись! – сказал я и, чтобы Власов не успел возразить, подтолкнул его к двери.

Мы вдвоем налегли на ручку. Дверь дрогнула, но не съехала в сторону, ее заклинило. Снаружи что-то звякнуло.

– Да что вы мучаетесь! – сказал Эд. – Ее закрыли!

Я прижался щекой к стеклу и скосил глаза. На дверные петли была накинула металлическая скоба.

– Прыжок отменяется? – ехидно спросил Эд.

– Не могу понять, чему вы радуетесь, – сказал я, хотя все мне было ясно: Эд радовался тому, что я не открыл дверь и не прыгнул вниз. В таком случае, чтобы не упасть в глазах юной подруги, ему пришлось бы проделать то же.

– Радоваться, насколько вы понимаете, нам всем нечему, – ответил Эд. – Ситуация у нас почти безнадежная. Качаться нам здесь, по всей видимости, придется до утра.

– Это кошмар! – произнесла Маша. – Ты меня убил.

– Я привык реально смотреть на вещи, Креветка.

– Вы своей реальностью только отравляете нам жизнь, – проворчала Ирэн, не поднимая головы.

Прошло полчаса, как террористы взяли с собой двух женщин и Глушкова, а нас заперли в вагоне и подвесили над пропастью, как белье на веревке. Где сейчас несчастная Мэд? – думал я. Что с ней, как долго ее будут держать под прицелом автоматов?

Маша, оказывается, думала почти о том же.

– Зря я не пошла с ними, – сказала она, рисуя узор на запотевшем стекле. – Может быть бандиты накормили их чем-нибудь? Тушенкой или бутербродами с салом. Заложников ведь надо кормить, правда, Эд? Если их не кормить, то они не смогут идти.

– Послушай, милая, заткнись, пожалуйста, – устало попросила Ирэн.

– Эт-то точно! – подхватил Дима и, кряхтя, разлегся на скамье. – Чего напрасно травить душу? Давайте укладываться спать.

– Ты способен заснуть здесь? – чуть приподняла голову Ирэн.

– А почему бы и нет? Все равно ничего не изменится от того, будем мы спать или пялить глаза друг на друга… Можно я положу тебе голову на колени?

– Ты толстокожий бегемот. Тебе совершенно наплевать на меня, – пришла к выводу Ирэн, но Власов, по-видимому, слышал это не первый раз и, вместо того, чтобы обидеться, улыбнулся.

Эд повернулся ко всем спиной и уставился в окно, где ровным счетом ничего не было видно. Маша, одинокая в своем страдании, загрустила, надула губки и занялась изучением ногтей. Ирэн молча терпела болтанку и мужа, громко сопящая голова которого лежала у нее на коленях.

Я изредка прижимал почерневший от засохшей крови платок к носу, пока не поймал себя на той мысли, что делаю это ради того, чтобы В какой-то степени приблизитиься к окружающим меня людям и разделить с ними их судьбу, хотя это была совсем не моя роль, не мое предназначение. При всем своем желании я не мог расслабиться, как Дима, и безучастно ждать чуда, когда вагон вздрогнет и поплывет вниз, или когда нас на веревках снимут спасатели. Я отлично понимал, что ни милиция, ни ОМОН, ни спецназ, как бы хорошо они не были бы подготовлены, не смогут подняться до станции "Мир". Это по силам только моим ребятам из спасотряда – Чаку и Глебу, или профессиональным альпинистам-высотникам. Но в эту ночь даже они не рискнут идти на гору в метель, когда лавины срываются с ледовых карнизов одна за другой, чудовищным холодным взрывом сметая все на своем пути. Время играло на бандитов.

Оставалось, в самом деле, ждать чуда или же творить его самому.

8

От первого удара плексигласовое стекло гулко загудело, как барабан, а когда я снова подтянулся на верхних поручнях и ударил ногами в горнолыжных ботинках второй раз, треснуло пополам и вывалилось наружу.

Снег косяком вонзился в слабо прогретую утробу вагона, в минуту покрыл белой крошкой пол, скамейки, мокрой шерстяной тряпкой прошелся по моему лицу и вскоре перестал таять.

– Зря, – сказал Эд. – Он ничего не сможет сделать. Он убьется.

– Да остановите же его! Вы мужчины или нет? – повысила голос Ирэн, обращаясь к тихому и малоподвижному из-за недолгой дремоты мужу и Эду.

– Мы мужчины, – зверил ее Эд. – Но не держать же его силой? Человеку надоела жизнь, и он вправе сам ею распоряжаться.

– Послушайте, как вас там? – позвала меня Ирэн. – Вы нам скажите, что вы собираетесь сделать?

– Господин спасатель собирается выпрыгнуть в окно, – пояснил Эд. – Он мне напоминает правителя древнеафриканского государства Ойо, которому неудовлетворенный народ преподнес яйцо попугая, что означало пожелание скорой смерти.

Маше было так интересно, что она забыла про еду. Подошла к оконному проему, оперлась руками о край и осторожно посмотрела вниз.

– В меня хоть из пулемета стреляйте – ни за что не выпрыгну, – призналась она.

– К счастью, Креветка, никто тебя к этому не принуждает.

Я отстегнул от пояса перчатки и стал натягивать их на руки.

– Не валяйте дурака, – пробормотал Власов. – Зачем-то вышибли окно, собираетесь через него пролезть… Надо держаться всем вместе.

– Умная мысль! – заострил всеобщее внимание Эд и показал мне поднятый указательный палец. – Таковы правила игры. А что касается вышибленного окна, то наш жалкий вагончик теперь похож на третьеклассный железнодорожный. В девятнадцатом веке, если не ошибаюсь, у них не было крыш, и пассажиры вынуждены были сидеть под скамьями, спасаясь от искр паровозной трубы…

– Вы не могли бы одолжить мне свой шарф? – спросил я Эда, который невовремя начал давить своим интеллектом.

– Шарф? – переспросил Эд. – Мой шарф? Нет, не могу… Только не подумайте, что мне его жалко. Просто я хочу удержать вас от безумных поступков.

– Возьмите! – сказала Маша, отматывая с шеи длинный сиреневый шарф.

– Не делай этого, Креветка!

Эд попытался отобрать у нее шарф, но Маша спрятала его за спину, а затем ловко кинула его мне.

– Вы хотите, чтобы девушка простудилась? – пристыдил меня Эд.

– Я не знал, что вы такой зануда, – ответил я, связывая концы шарфа узлом.

– Нет слов! Нет слов! – развел руки в стороны Эд. – Мало того, что мы вляпались в скверную историю, что отпуск безнадежно испорчен, так еще какой-то безумец намеревается распрощаться с жизнью на наших глазах… Да разве вы не видите, что шарф слишком короткий! И даже если мы свяжем воедино все наши шарфы, свитера и, пардон, трусы, этого будет слишком мало, чтобы опуститься на землю!.. Нет, он совершенно ничего не соображает!

Все замолчали, когда я встал на край оконного проема, ухватился за лесенку, дугой поднимающуюся на крышу вагона, перебрался на нее и медленно поднялся наверх. Крыша была скользкой, обледеневшей, и я долго не мог разжать пальцы и выпрямиться. Я не видел того, что было внизу, под вагоном. Вокруг меня закручивался спиралью снежный рой, словно творожные хлопья в прокисшем молоке. Вагон подо мной ритмично двигался, словно дышал, и я интуитивно чувствовал высоту, отчего внутри холодело, и руки до боли сжимали лестничную перекладину. Страх на какое-то мгновение сковал меня, и я застыл в нелепой позе, не в состоянии ни выпрямиться, чтобы достать до подвесной системы, удерживающей вагон, ни вернуться назад, к оконному проему.

– Эй, вы там живы? – донесся до меня голос Эда.

– Не кричите так громко, – ответил я, чувствуя, что, как ни странно, голос Эда придал мне уверенности. – А то сильно раскачаете вагон.

– Нет, уже без шуток! Огромная к вам просьба! Если вы каким-то чудом все же спуститесь вниз, не сочтите за трудность позвонить в Москву. Триста восемьдесят четыре, ноль шесть, сорок шесть. Подойдет Рая, скажете ей, что вы – мой друг, а я лежу у вас в номере в сильном подпитии. В долгу перед вами не останусь… вы запомнили?

– Эд, а если чуда все-таки не произойдет, и сбудется ваш мрачный прогноз?

После недолгой паузы Эд ответил:

– Ладно, не надо выжимать из меня слезу. Я вас не заставлял лезть на крышу. Если повезет вам – значит, повезет всем… Ну так как?

– Боюсь, что не смогу вам помочь. Я не собираюсь спускаться на Азау.

– А куда же вы, черт вас подери, собираетесь в таком случае?

– Наверх.

– К бандюгам?! – воскликнул Эд. – Нет, вы в самом деле сумасшедший! Вам выпал такой редкий шанс…

– Вы меня отвлекаете, – перебил я его.

– Ну что ж, – сдержанно ответил Эд. – Воля ваша. Примите мои соболезнования. А шарфик, если вас это сильно не затруднит, оставьте, пожалуйста, под вагоном. Это мой подарок Маше, и мне бы не хотелось…

Его последние слова унесло ветром. Я выпрямился и как за дерево ухватился за мощную стальную лапу подвесной системы. Два густо смазанных соледолом колеса скрипели как раз над моей головой. Под ними прогибался черный и жирный, как удав, несущий трос. Еще ниже – трос потоньше, который тянул за собой вагон.

То, что я задумал, теоретически было возможно, но чтобы кто-то продемонстрировал на практике этот цирковой трюк – я не слышал. От волнения у меня начали дрожать колени, чего никогда не случалось даже на большой высоте, даже на стометровой отвесной стене ледопада Уллукам, откуда мы с Чаком в прошлом году снимали группу китайских альпинистов.

Шарф Маши-Креветки, связанный кольцом, я завел себе под зад, верхнюю часть перекинул через несущий трос, и получившуюся петлю пропустил под спиной и под мышками. Эта примитивная страховка, конечно, будет здорово мешать ползти по тросу, но зато сохранит мне жизнь, если не останется сил держаться за холодный, в грязной смазке металл.

Вагон находился ближе к станции "Мир", чем к "Кругозору", в каких-нибудь пятистах метрах от вышки опоры. Хотя ползти по торсу вниз было бы намного легче, чем вверх, все же я выбрал путь сложный, но короткий. Перекрестившись, зачем-то поплевал на перчатки, ухватился за трос, закинул на него ноги и полез вверх. Петли шарфа, если их не натягивать, хорошо скользили по тросу, правда, сразу же выпачкались в смазке, и я подумал, что очень скоро подарок Эда придет в полную непригодность. Но если эта история закончится для меня благополучно, я подарю Маше самый лучший шарф, какой найду на рынках Приэльбрусья.

Я медленно удалялся от вагона, и еще некоторое время видел между своих ног темное окно и светлые пятна неподвижных лиц, примкнувших к стеклу. Потом все исчезло в тумане.

Я взял высокий тепм, двигался быстро и легко, и мне казалось, что задачка эта – пустяковая, которая под силу любому храброму "чайнику". Но минут пятнадцать спустя, когда руки и спина налились свинцовой тяжестью, а петли шарфа почти начисто изорвались о металлические заусеницы и были готовы вот-вот оборваться, я начал жалеть, что так безрассудно бросился в эту авантюру. Я висел над пропастью, как медведь коала на ветке эвкалипта, и пальцы мои медленно разжимались, скользя по жирному тросу. Я пытался опереться спиной о буксировочный трос, но тот сильно прогибался, и толку от него не было. Как назло, ветер и снег ничуть не выдохлись, не сбавили своей агрессивности, и мне до боли шлифовала лицо ледяная крошка, и нечем было прикрыться. Я полз уже в полной темноте, постепенно теряя счет времени, изредка выгибая голову назад и глядя вперед, но там не было ничего, кроме черноты, поливающей меня сухим колким снегом.

Я все чаще останавливался и отдыхал, хотя висение под тросом на руках трудно было назвать отдыхом. Пальцы рук занемели, я уже не чувствовал их, и это было опаснее всего. Я закрывал глаза и полз вслепую, чтобы не видеть черный, покрытый слизью трос, напоминающий гигантского червя, который, раскачиваясь в резонансе, прилипал к моей груди и лицу, обжигая холодом. Наступал момент, когда у меня иссякали последние силы и воля, и я со стоном крутил головой, пытаясь рассмотреть, камни подо мной, лед или глубокий снег, ибо тот до того мига, когда ослабевшие пальцы разомкнутся и отпустят трос, оставалось совсем немного времени.

Петля шарфа лопнула с треском, и хлипкая опора подо мной ушла куда-то, открывая подо мной бездну. Я не успел хорошо закрепить ноги, и они соскочили с троса. Каким-то безумным усилием я прижал трос к своему лицу и перекинул через него руку, пропуская трос под мышкой.

Я висел, беспомощно болтая ногами, всего в нескольких метрах от спасительной опоры, похожей на мачту корабля, реи которой были снабжены монтажными площадками и перильцами, миниатюрными лесенками, по которым так легко и приятно спускаться на землю. Я стонал, кусал губы и едва ли не плакал от бессилия и боли. Я понимал, что надо каким-то образом двигаться к опоре, потому что висение только отбирало силы, и с каждой минутой их становилось все меньше, и казалось, что все мышцы и кости орут благим матом, моля о пощаде и покое.

Я стиснул зубы, замычал, дернул ногами, как лягушка в клюве цапли. Получился уродливый прыжок, точнее, едва заметное движение троса вверх. Скрипнули колеса на стыке. Я качнул себя еще раз, затем еще. Раскачиваясь, трос подкидывал меня вверх, и на предельной точке мне удавалось проползти несколько сантиметров, часто перебирая руками, будто хотел заталкать трос себе за пазуху.

Когда я выкарабкался на монтажную площадку, сил у меня не было даже на то, чтобы встать на нее или, хотя бы, сесть. Я лежал на стылом металле, хрипло дышал и никак не мог разжать пальцы в изорванных в лохмотья перчатках и отпустить трос. Это был нервный шок, и я смотрел на свои непослушные руки, как на что-то запредельное, как на живое существо, намертво вцепившееся в мое туловище.

Я встал на колени и стал кусать липкие, пахнущие мазутом руки. Только когда почувствовал боль и увидел капли крови, пальцы разжались.

Какой из меня спасатель, обреченно думал я, с трудом спускаясь по лестнице. Меня самого спасать надо…

На несколько нижних перекладин меня не хватило. Одно неверное движение – и я спиной полетел в снег.

Я находился на краю обширного снежного поля, где начинался выкат с "Мира", на котором горнолыжники легко набирали бешеные скорости. Относительно покатый склон упирался почти в отвесный снежный бастион. Его я штурмовал несколько раз, срывался, скользил на животе вниз, и карабкался вверх опять. Я цеплялся за жесткий наст измученными пальцами, царапал его, ломая ногти, бил ботинком, вырубая ступени. Я уже не мог остановиться, отдохнуть или поискать иной путь. Я шел уже напролом, исступленно, как раненный бык на корриде. Злость придавала сил, но лишала ума, и я весь извалялся в снегу, оцарапал о наждачную поверхность наста лоб и нос, пока выбрался на козырек, неподалеку от которого высилась черная и немая громада станции "Мир".

9

Бандиты могли остаться здесь на ночь, такой поворот нельзя было исключать, но усталость притупляет чувство опасности. Кроме того, у меня не было выбора. В том жалком состоянии, в каком я пребывал, я не мог добраться до ледовой базы. Как минимум, я должен был отогреться, подыскать какую-нибудь одежду взамен пришедшего в негодность свитера, выпить горячего кофе и привести в порядок свои мысли.

Я обошел станцию, глядя на окна, но ни в одном из них не горел свет. Входная дверь, обитая жестью, была заперта, и на стук никто не отзывался. Я стучал кулаком, ногой, звал на помощь, но все было тщетно. Вполне возможно, что террористы прихватили с собой и техника, который дежурил на станции.

Стеклянные двери кафе были закрыты изнутри на замок, но, к счастью, форточка пищевого блока была распахнута настежь, и мне удалось в нее пролезть головой вперед.

Я упал на жирный пол, сел и некоторое время прислушивался к тишине. Электрическая плита еще не остыла, и я долго отогревал окоченевшие руки, прижав ладони к конфоркам. Потом отыскал чайник, налил в него из большого бака воды и поставил кипятиться.

В подсобке я нашел три предмета, которые могли бы оказаться очень полезными в моем положении: большой кухонный нож, топор и ломик. После недолгих колебаний я сунул за пояс только топор. Этой штукой проще всего взломать дверь станции. Там же я раздобыл старый, пропахший помоями армейский бушлат и варежки.

Кофе я решил выпить по-человечески, в зале. Прихватив с барной стойки ополовиненную бутылку коньяка, я развалился в глубоком кресле и стал стремительно возвращаться к жизни. Голубоватые тени замерли на стенах и потолке кафе. В сумраке можно было различить призрачные силуэты столов, стульев, сложенные из нетесанных булыжников декоративные перегородки, отделанные лакированной вагонкой. Днем, всего несколько часов назад, здесь было многолюдно, толпились у стойки загорелые до черноты горнолыжники – в ярких комбинезонах, фирменных налобных повязках, поверх которых отсвечивали желтыми стеклами широкие очки; за столиком в углу шумно гудела толпа "чайников", одетых в нелепые куртки-"аляски", старые спортивные костюмы, допотопные солнцезащитные очки; начинающие покорители горных склонов активно употребляли спиртное, перебивая друг друга, взахлеб рассказывали о своих успехах и падениях и с благоговением поглядывали на "фирмачей". В зале пахло свежим морозом, подгоревшим кофе и шашлыками, а за окнами полыхали ослепительным пожаром ледники и горные вершины…

Меня стало клонить ко сну и, прогоняя навалившуюся на меня истому, я потянулся, вскочил с кресла. О себе я позаботился. Теперь надо было помочь людям, оставшимся в холодном вагоне, подвешенном над пропастью.

В тамбуре, где находились умывальник, гардероб и ящик для лыж, я увидел дверь с табличкой "Посторонним вход воспрещен". Если мне не изменяет память, этой дверью пользовался персонал станции и, возможно, через нее можно попасть в диспетчерскую и машинное отделение.

Дверь была заперта на щеколду, и мне не пришлось воспользоваться топором. Аккуратно надавил на дверь плечом, и та, недолго сопротивляясь, звякнула и распахнулась. Наверх вела лестница. На ее пролетах не было ни одного окна, и я поднимался в полной темноте, почти наощупь.

Второй этаж. Поворот налево. Длинный коридор, по обе стороны которого белели двери. Это была небольшая гостиница, точнее, приют, где можно было разместить на ночлег дюжину человек. Как-то мне пришлось остаться здесь на ночь. В ноябре прошлого года, в самый разгар схода лавин, я с ребятами выловил у скал Пастухова двух безумцев – московских студентов, которые в спортивных костюмах и кроссовках намеревались штурмовать Эльбрус. Поздно вечером мы приволокли их сюда. Парни были обморожены, пришлось принимать экстренные меры и оставаться здесь до утра.

Стараясь не греметь своими пластиковыми колодками, я прошел в конец коридора, поднялся еще на этаж выше и зашел в комнату диспетчера. Широкое, на полстены, окно, пульт с телефоном прямой свзя с "Кругозором", стартовый рубильник, кнопки подачи сигналов.

Я поднял трубку и покрутил ручку. Телефон был исправен, но с "Кругозора" никто не ответил. Странно все это. Эльбрус словно вымер. Дежурные техники, конечно, никогда не отличались особой бдительностью и по ночам спали крепким сном горцев. Но ведь ныне ночь особая!

Я не видел и не знал, как террористы обошлись с техником "Кругозора", но раз он отправил нас на "Мир", то, смею предположить, он цел и невредим.

Я взялся за рубильник и включил массу. В диспетчерской вспыхнул свет. Лампочка была тусклой, но на мгновение ослепила меня. Прикрывая глаза ладонью, я кинулся к стене, нащупал выключатель и нажал кнопку. Комната снова погрузилась во мрак.

Все ли правильно я делаю, думал я, возвращаясь к пульту. Взялся за рукоятку управления транспортным тросом. Все просто: если потянуть рукоятку на себя, вагон поднимется ко мне, на "Мир". Если от себя – заскользит вниз, на "Кругозор".

Я толкнул рукоятку вперед. Включился главный движок, загудел, набирая обороты; через секунды автоматически сработало сцепление, над платформой закачался и пришел в движение трос.

Четверо пленников покатили вниз. Через несколько минут вагон должен благополучно причалить к платформе "Кругозора". Все будет хорошо, думал я. Там им ничто не угрожает. Если техник жив, он встретит их и устроит на ночь. Все будет хорошо, мысленно повторил я, если только…

Я тряхнул головой, отгоняя страшную мысль. Нет, Эда ни за что не потянет на подвиги, за это я ручаюсь. За чету Власовых тоже можно не беспокоиться: Дима наверняка спит, а Ирэн физически не способна совершать сложные трюки. Вот только Маша с Уралмаша. Взбалмошная, глупая девчонка. Смелая по той причине, что еще не знает, что такое смерть, а острых ощущений ой как хочется. Только она из той четверки, подражая мне, могла вскарабкаться на трос. И если это все-таки случилось, то катки вагона пройдут по ее пальцам, раздавливая их, размазывая, как солидол, по тросу, а потом ее зацепит подвесной системой, сомнет, разорвет чудовищной силой… Нет, только не это!

Я почувствовал, как испарина выступила на лбу. Еще некоторое время я прислушивался к мерному гулу двигателя, глядя через окно в черную бездну. Снежные иглы продолжали шлифовать стекло, на подоконнике образовался небольшой сугроб. Если метель до утра не утихнет, окно наполовину будет скрыто снегом. Потом сугроб свалится какому-нибудь горнолыжнику на голову, забьется за ворот, залепит очки. Для его друзей это будет хороший повод посмеяться.

Но вот на склонах, в глубоких кулуарах, обширных каминах я смеяться очень не советовал бы. Выпавший за ночь снег на дневном солнце покроется фирновой коркой, превратившись в многотонные доски. Они будут держаться за скалы до поры до времени, пока сила сопротивления не станет на тысячную долю ньютона меньше силы притяжения, пока какой-нибудь "чайник" не попытается проехаться по слепящей целине, пока какой-нибудь восторженный турист не завопит во всю глотку: "Красота-а-а-а!!". И тогда с ужасным воем, визгом, хрустом эта чудовищная доска тронется с места и, стремительно набирая скорость, понесется вниз, увлекая за собой тонны мокрого, как сырой бетон, снега. Лавина с тупой, сметающей все на своем пути силой полетит вниз, слизывая, как блох, людей, взбивая их в снежном коктейле, с легкостью разбирая на доски деревянные домики, пригибая до земли величественные сосны, вышибая окна в гостиницах и турбазах. Никому не советовал бы я оказаться на пути этого чудовища.

Даже если я не смогу добраться сегодня до ледовой базы и связаться по радио с дежурным КСС, мои ребята сделают все сами: закроют трассы, остановят подъемники, под вой протеста запрут и опечатают пункты выдачи лыж, и все обитатели Баксанского ущелья хлынут в бары и рестораны. Так было всегда: когда в горах лавиноопасная ситуация, прибыль питейных заведений возрастает в несколько раз. Может быть, потому меня любят все местные бармены?..

Задумавшись, я не сразу заметил, что из темноты выплывает встречный вагон. Значит, мои пассажиры причаливают к "Кругозору". Ярко-красный экипаж, раскачиваясь, вошел в проем между платформами. Я поставил рычаг в нейтральное положение и снова взялся за телефон. Безрезультатно!

Ладно! – успокоил я сам себя. Через торцевое окно они сами выберутся на платформу, и на станции найдут приют. Не дети! В конце-концов, там двое взрослых мужчин.

Необходимость выходить сейчас на мороз, под порывы ледяного ветра, отравляла сознание, но я не стал тянуть время, наступив на горло минутной слабости. Больше всего сейчас меня беспокоила судьба Мэд. Перед старым Гельмутом я отвечал за девушку головой. Даже если это сказано слишком громко, то гонораром – это уж точно.

Я уже готов был выйти из диспетчерской, как уловил едва различимый звук. Мне показалось, что в коридоре скрипнула дверь. Идиот! – мысленно выругался я, вытаскивая из-за пояса топор. Надо было проверить комнаты, прежде чем заходить в диспетчерскую.

Еще некоторое время я прислушивался к тишине, прижавшись ухом к щели, затем приоткрыл дверь, осмотрел пустой коридор и, держа топор на уровне груди, медленно пошел вперед. Со стороны я, должно быть, выглядел достаточно комично и напоминал Чингачгука, телодвижениями рассказывающего соплеменникам о своих подвигах. Если террористы все же спрятались в комнатах станции, то уже пора было готовиться достойно принять грудью порцию свинца. И все же у меня была слабая надежда, что на станции кроме меня и перепуганного до смерти техника нет никого.

Я дошел до середины коридора, остановился, затаил дыхание, превратившись в одно огромное ухо. Казалось, что стук моего сердца эхом отзывается в конце коридора. Прошла минута, другая… За моей спиной тихо скрипнула дверь и тотчас захлопнулась.

Круто повернулся на пластиковых каблуках, подскочил к двери, ткнул в щель лезвие топора, но дверь была не заперта, и я распахнул ее настежь. На какое-то мгновение я увидел два глаза с застывшем в них ужасом, а затем мне в лицо полетела подушка, и я неловко шлепнул ее топором.

– Между прочим, – заметил я, поднимая подушку с пола, – это имущество числится за управлением канатной дороги.

На кровати, забившись в угол и накрывшись одеялом, сидела Лариса.

– Это ты! – с облегчением прошептала она, вскочила и кинулась мне в объятия. – Наконец-то! Я уже схожу с ума!

– Все нормально, – ответил я, покрывая ее лицо поцелуями. – Все идет по плану. Ничего не бойся… Ты отлично сыграла свою роль!

– Да, да! – шептала она, ощупывая меня, словно хотела найти травмы. – И эти тоже… Нет, мы никогда не умрем с голода, нас всех возьмут в театр…

Она тихо смеялась, но смех был нервный. Я пошарил рукой по стене в поисках включателя.

– Не надо света! – взмолилась Лариса.

– Чего ты боишься? – задал я глупый вопрос. – Кто-нибудь еще, кроме нас, есть на станции?

– Не знаю… Наверное никого. А меня они оставили. Я подумала, что так даже будет лучше.

– А остальные? Немка и этот… очкарик?

– Они на кресельной канатке поехали выше.

Значит, террористы уже на ледовой базе, подумал я.

– Я могу отправить тебя вниз, на "Кругозор". Там безопаснее, – предложил я.

Она отрицательно покачала головой.

– Нет. Я хочу быть ближе к тебе.

– Я сам не знаю, где буду завтра.

– Тогда я поднимусь на Приют. Там встретимся.

– На Приюте сейчас полно альпинистов. Боюсь, что они станут ухаживать за тобой.

Она снова принялась меня целовать и шепотом повторяла:

– Пусть ухаживают, какая все это чепуха! Главное, чтобы с тобой все было в порядке.

10

Если судить по взятому темпу, думал я, бандиты могли не остановиться и на ледовой базе. Неужели они погнали заложников еще выше? Обоих или все же оставили Мэд с дедом?

Я прошел по скрипучему снегу до фанерной постройки с кассовым окошком, перилами и дверью, ведущей на посадочную площадку к креслам. В стылом воздухе, как стая фантастических птиц, покачиваясь, поскрипывая, двигались одиночные кресла. Левая стая плыла в мою сторону, ныряла под козырек, лязгая металлом разворачивалась по вращающемуся валу и, снова выстраиваясь в цепочку, плавно летела над склоном вверх.

Я прошел на посадочную площадку, встал на рифленный металлический квадрат, слегка согнул ноги. Сзади подплыло кресло, мягко ткнуло под зад, и меня потащило вверх. Я сел удобнее, накинул страховочную цепочку. Через минут пять я спрыгнул на платформу, отпуская свою красную птицу в обратный путь, и стал подниматься по вырубленным в снегу ступеням на взлет. Если они ушли, то куда? – думал я, помогая себе топором, как айсбайлем. Ближайшее место, где можно переночевать – Приют Одиннадцати на высоте 4200. До него час ходу по тропе, пробитой альпинистами в глубоком снегу. Но тропу наверняка занесло снегом, заблудиться или угодить в трещину – проще простого. А впрочем, террористы – люди отчаянные, их риск окупается миллионом долларов, который им передала служба безопасности. Я остановился, успокаивая дыхание. К высоте трудно привыкнуть. Дышишь – и надышаться не можешь. Недостаток кислорода особенно ощущаешь при хорошей физической работе. Холодная металлическая стена кухни, к которой я прислонился лбом, остудила распалившееся чело. Я сорвал с крыши сосульку и с хрустом разгрыз ее. Сейчас, досчитаю до двадцати – и пойду, думал я.

Осторожно заглянул за угол кухни. Хорошо утоптанная минувшим вечером снежная площадка между бочками, кухней и моим вагончиком сейчас была покрыта толстым слоем рыхлого снега. Несколько темных цепочек следов пересекали ее крест-накрест. В кухне было темно, в моем вагончике – тоже. В бочке Гельмута горел свет.

Я пригнулся и быстро пересек площадку, нырнув в плотную тень моего вагончика, прижимаясь к стене, обошел вокруг и замер у двери. Так и есть, замок сорван. Грубая работа, петля вырвала довольно крупную щепку. Приоткрыл дверь, скользнул в щель.

В полной темноте я мог только расквасить себе лицо, тыкаясь, как слепой котенок, в стены и шкафы. Пришлось рискнуть – на несколько секунд чиркнуть зажигалкой. Прикрывая пламя рукой, я быстро осмотрел свое жилище и был приятно удивлен: террористы, если и похозяйничали в моих аппартаментах, то сделали это интеллигентно. Во всяком случае, мебель стояла на своих местах, книги – на полках, кровать застелена, на столе – мой привычный бардак.

Я подсел к радиостанции и загасил огонь зажигалки. Провел рукой по крышке корпуса – наушников нет. Нашел их за тыльной стенкой. Я никогда туда их не клал, значит, станцией кто-то пользовался. Нащупал тумблер включения, щелкнул раз, второй – станция молчала. Проверил наощупь гнездо аккумуляторов. Так и есть! Ниша пуста, батареи унесли.

А чему я удивляюсь, думал я. Эти два бравых бойца – не пионеры из команды Тимура. Может быть, не достаточно обученные, не совсем опытные, но, тем не менее, до сих пор диктуют правила игры… Тьфу, я уже думаю словами Эда!

Нагнувшись, я выволок из-под кровати свой старый китайский пуховик, надел его взамен бушлата, отыскал запасную пару перчаток, отстегнул ботинки, опустив босые ноги на прохладный пол и сел на стул напротив маленького слепого окошка, полностью залепленного снегом.

Что дальше?

Привычная обстановка моей холостяцкой берлоги действовала успокаивающе. Еще некоторое время я сидел в полном оцепенении, чувствуя, как жизненная сила медленно возвращается в измученные ноги. Топор упирался рукояткой в ребра, я вытащил его из-за пояса и кинул на кровать. Кажется, в качестве оружия он мне не пригодится, надо будет утром вернуть его поварам, иначе плакали шашлычки! Да, мысленно согласился я с тем, во что очень хотел верить, все мы отделались легким испугом. На базе террористов нет. Даже самый неопытный, самый глупый бандит обязательно позаботился бы о личной безопасности и не допустил бы, чтобы на базу кто-либо вот так просто мог проникнуть. Скорее всего, они ограничились коротким отдыхом и пошли дальше. Вопрос в том, одни пошли или взяли с собой заложника?

С книжной полки, прибитой над столом, я снял толстую тетрадь, вырвал из него лист бумаги, зажег свечу и стал писать письмо своей тетке в Красный Рог. Собственно, это было не письмо, а короткая записка. В ней я просил подготовиться к встрече… Впрочем, об этом позже. Письмо я спрятал в конверт, написал подробный адрес и спрятал между страниц томика стихов Бернса.

Потом нехотя натянул на ноги альпинистские ботинки на высокой шнуровке и вышел из вагончика. Кажется, метель выдыхалась. Где-то над Эльбрусом, пока невидимым из-за тумана, пробивался неоновый свет полной луны. Ветер слабел, мороз усиливался.

По кругу, обойдя все бочки с тыла, я подошел к светящемуся окну. Бочка стояла на металлической опоре, и окно находилось гораздо выше моей головы. Пришлось карабкаться по ржавым, обледеневшим трубам, подтягиваться, хватаясь за монтажные скобы.

Окно было завешено шторкой, и я мог заглянуть только через узкую щель. Пластиковый откидывающийся стол, вроде тех, которые установлены в плацкартных вагонах, был заставлен консервными банками и кружками. На тарелках лежали кружочки колбасы, тонко порезанный хлеб, соленые огурцы и еще какая-то снедь. Рядом, на кроватях, сидели Гельмут, Мэд, а чуть дальше – на стуле – очкарик Глушков. Все молча жевали.

Я спрыгнул с карниза в снег. С души свалилась гора. С души свалился Эльбрус! Не таясь, пошел по пояс в снегу, разгребая его руками, как культиватор. На пороге отряхнулся, попрыгал и толкнул дверь "предбанника".

– Эй! – крикнул я, наощупь отыскивая ручку второй двери. – На ночь есть вредно! Ферштеен зи михь?

– Вредно! – подтвердил кто-то.

Дверь распахнулась, и мне в грудь уткнулся ствол автомата. Я, холодея, поднял глаза. Напротив меня, улыбаясь во всю ширину небритого лица, стоял Тенгиз.

11

Должно быть, своим видом я доставил ему удовольствие. Тенгиз качнул стволом, приглашая меня войти, и радостно протянул:

– Ой! Кого я вижу! Господин переводчик, обанный бабай! А мы тут без тебя лбы расшибаем об языковой барьер. Присоединяйся, гостем будешь!

Из-за спины Тенгиза появился Бэл. Он был в спортивной майке, оголяющей крепкую шею с толстой золотой цепью, волосы распущены – эстрадный певец, а не террорист. Молча подтолкнул меня к переборке, обыскал, повернул спиной к себе и подтолкнул.

– Носик уже не болит? – проявил он заботу. – Иди!

Почему раньше мне казалось, что я – умный человек, подумал я. Во всех бочках по два отсека. Из окна я видел только жилой отсек. За дверью – еще один, с обеденным столом, рукомойником, шкафами и полками. Эти веселые ребята преспокойно сидели в этом отсеке и ждали меня.

Я открыл дверь и вошел в жилой отсек. Гельмут, Мэд и Глушков перестали жевать и посмотрели на меня.

– Привет! – сказал я и довольно глупо улыбнулся.

По лицу Мэд пробежала судорога боли. Она привстала, шагнула ко мне, схватила мои руки и сказала по-немецки:

– Это ужасно! Зачем ты сюда пришел?

Она хороший человек, подумал я, глядя в ее влажные глаза. Она мучается от угрызений соывести, будто виновата в случившемся.

– На место! – спокойно приказал ей Бэл.

Гельмут положил на стол кусочек хлеба, пожал плечами.

– Это есть беда, Стас, – сказал он. – Илона не виноват, я тоже не виноват…

– Перестаньте, Гельмут, – перебил я старика. – При чем здесь вы?

Тенгиз взял меня за воротник пуховика и заставил сесть на кровать. Глаза его хищно блестели, физиономия просто сияла от восторга.

– Так ответь мне, переводчик, ты зачем сюда прискакал? Мы ж тебя отпустили, сокол ты наш ясный! А в ту халабуду зачем тайком лазил? – кивнул он в ту сторону, где стоял мой вагончик. – Что ты там искал?

– Я здесь работаю, – ответил я и с опозданием прикусил себе язык.

Террористы переглянулись. Тенгиз подсел ко мне и положил руку мне на плечо.

– Ягодка ты наша! Мы ж тебя, родного, ждем – не дождемся. Что ж ты сразу, на канатке, не сказал, что работаешь начальником спасотряда? Мы б тогда по твоему дражайшему телу не били и пуховичок отдать этому комсомольцу-добровольцу не позволили бы. Тебя же беречь и защищать надо, как родину-мать.

Я молчал. Бэл налил в стакан водки и протянул мне:

– Выпей, а то ты на черта похож.

– Спасибо, – отказался я.

– Как хочешь.

Он выпил сам, выгреб ножом из банки паштет и толстым слоем намазал на хлеб. Я повернулся к Мэд, которая все это время не сводила с меня глаз.

– Все в порядке? Тебя не били? – спросил я.

За нее ответил Гельмут:

– Все в порядке, Стас… Если, конечно, так можно сказать, – сказал он, горько усмехнувшись и добавил: – В России это есть порядок.

– Ну ты, немчура! – вспылил Тенгиз. – Ты Россию не трожь! Я тебе сейчас Бухенвальд устрою, тогда поговоришь о порядке.

Гельмут замолчал, но не надолго. Он вскинул седую голову и властным голосом сказал:

– Вы позволишь мне выпить?

Бэл усмехнулся и сделал движение головой, мол, нет проблем, наливай. Немец понял, что ему предлагают водки, отрицательно покачал головой и потянулся к своей сумке, лежащей на кровати.

– Руки! – крикнул Тенгиз.

Гельмут замер. Тенгиз шагнул к столу, заставил подвинуться Мэд и протянул руку к сумке.

– Дай сюда!

Он недолго рылся, потом извлек квадратный штофф с коричневой жидкостью, отвинтил крышку, понюхал, отхлебнул и скривился:

– Самогонище! Свекольный первач!.. На, дядя, хлебай свои виски!

Гельмут придвинул к себе два стакана, плеснул в них на сантиметр и протянул граненый мне.

– Твое здоровье, Стас! – сказал он, поднимая свой стакан и приглашая меня выпить.

Все-таки, молодец этот старый хрыч!

Глушков, всеми забытый, никому не нужный и не интересный, сидел в стороне, отщипывал от куска хлеба крошки и отправлял их в рот. Пуховик, который я ему дал в вагоне, лежал на кровати рядом с черной курткой. На Глушкове остался легкомысленный зеленый свитер с красными ромбиками, из-под заштопанных рукавов которого выглядывали рукава старой, застиранной фланелевой рубашки. Часы на кожаном ремешке, с мутным, выцветшим циферблатом, он снял и положил на стол перед собой. Я вспомнил, как этот странный парень упал на колени перед Тенгизом, умоляя взять вместо Маши его. Бывают же люди!

Выпив, Гельмут стал активно и с аппетитом есть, словно хотел показать, что не обращает внимания на бандитов, не боится их и действует так, как привык. Мэд вяло тыкала вилкой в тарелки, думая о чем-то своем, и нередко подносила ко рту пустую вилку. Я расслабился, мысленно плюнув на весь преступный мир, и последовал примеру Гельмута. Мы выпили еще по глотку виски, хотя это прославленное пойло я ненавидел и с большим удовольствием выпил бы водки, но надо было продемонстрировать солидарность с Гельмутом.

Когда мы закончили свою полуночную трапезу, Бэл, глядя на меня, сказал:

– Все насытились? Теперь поговорим о деле. Скажи бабе, пусть уберет со стола.

Мэд не надо было ничего говорить. Она поняла, что от нее требуется, собрала грязную посуду, свернула скатерку и под конвоем Тенгиза вынесла все во второй отсек.

– Сядь ближе, – сказал мне Бэл и расстелил на столе карту. Я глянул на шапку: "Центральный и Восточный Кавказ. Восточное Приэльбрусье."

Бэл подождал, когда я снова подниму глаза, и спросил:

– Тебе знаком этот район?

– В каком смысле?

Он терпеливо объяснил:

– Ты бывал в этих местах?

– Где бывал, а где – нет.

Вернулась Мэд. Я сидел на ее месте. Она опустилась на кровать рядом со мной и стала коситься на карту.

– По Главному хребту до перевала Местиа маршрут тебе знаком?

Все ясно. Со мной разговаривал полный дилетант в высотном альпинизме.

– Маршрут? – переспросил я. – Ты уверен, что по хребту проложен маршрут?

– Ну что там есть? Тропа…

– Шоссейная дорога, – в открытую поиздевался я. – И прокладывают метро.

Бэл поморщился. Наверное, я напрасно так вел себя, но интуитивно я понял: они нуждаются в моих услугах, а значит, можно торговаться, набивать себе цену и даже ставить условия.

– Значит, до перевала пройти нельзя? – пока еще сдержанно уточнил он.

– Можно, – честно ответил я. – В альпинизме это называется траверсом: штурмуешь все вершины подряд, не спускаясь вниз. Высшая категория сложности, шестая "А". За подобные подвиги раньше награждали орденами и денежными премиями.

– Бэл, он хамит, – вставил Тенгиз.

– И мы тебя наградим, – не обратив внимание на реплику коллеги, сказал Бэл. – Если проведешь нас до перевала.

– Интересно, чем это вы меня наградите?

– Сто тысяч долларов устроит?

Я усмехнулся и откинулся на подушку.

– Нет, ребята. Жизнь дороже.

На лице Бэла появилось недоумение.

– Дороже? Ошибаешься, приятель. Твоя жизнь стоит намного меньше. Я бы сказал, что сейчас она вообще ничего не стоит.

– Это вопрос, конечно, спорный… – начал было я, но Бэл несильно, предупреждая, двинул меня кулаком в голову.

– Я тебя убедил, что никакого спорного вопроса не существует? – поинтересовался он, когда гул в моей голове утих и я обрел возможность нормально слышать.

– Подожди, – сказал я, потирая ладонью висок. – Если ты будешь таким способом убеждать, то вам придется искать себе другого проводника.

– Я бы этого не хотел, – искренне ответил Бэл. – А потому предлагаю тебе нормальную, джентльменскую сделку.

Я глянул на Мэд. Она, покусывая губы, смотрела на карту. Понимала ли немка, о чем сейчас идет речь? Глушков слился со стулом, и из-за очков нельзя было сказать наверняка, спит он или пялится на нас. Гельмут демонстративно читал Гейне и, возможно, даже не прислушивался к нашему разговору.

– Это безумие, ребята, – сказал я. – Нас нагонят омоновцы и насадят голыми задницами на пик Ленинского комсомола.

– А разве среди омоновцев много высотных альпинистов? – поинтересовался Бэл.

– Не знаю. Но если мало, то нас расстреляют с боевых вертолетов.

– А мы, приятель, поднимемся выше вертолетов.

Он загонял меня в угол. Я искал аргументы, хотя понимал, что ничего не смогу доказать этим тупицам, которые совершенно не знали гор, но были уверены, что мешок с долларами каким-то чудодейственным способом поможет им перейти через Главный хребет.

– Вы хотите идти по пятитысячникам, не имея даже элементарных навыков?

– А ты нам поможешь освоить эти навыки.

– По-твоему, я должен тащить вас на себе?

– А как ты, спасатель, снимал с вершин и тащил обмороженных и поломанных?

Мне нечем было крыть.

– Если я откажусь? – спросил я, хотя ответ мне был известен.

– Тогда мы тебя зарежем, – ответил Тенгиз и деланно зевнул.

– А эти? – Я кивнул на немцев и Глушкова. – Вы собираетесь взять их с собой?

– А как же! – ответил Бэл. – Без прикрытия, приятель, нас в самом деле могут закидать бомбами.

– Бред! Бред сивой кобылы!! – зло рассмеялся я. – Неопытную девчонку, дряхлого старика и этого… – я не подобрал более удачного слова и добавил: – и этого героя вы хотите провести через Главный хребет?.. Если я скажу, что это возможно хотя бы на один процент, то о меня, как об альпиниста, можно вытирать ноги.

– Я сейчас сделаю это даже без процентов! – Тенгиз нашел повод сострить.

– Во-первых, – с завидной выдержкой стал объяснять Бэл, – девчонка не такая уж неопытная. Насколько мне известно, ты несколько раз водил ее на Эльбрус.

– Эльбрус, парень, это не Ушба, и даже не Донгузорун. Третья категория сложности, всего лишь третья!

– … Дряхлый старик, как ты выразился, – не обращая внимания на мои доводы, продолжал Бэл, – имеет завидное здоровье и больше полусотни лет ползает по горам. Разве не так, фатер? – обратился он к немцу и похлопал его по плечу.

– Я не понимаю, что вы говоришь, – отозвался из-за книги Гельмут.

– Это ничего, – усмехнулся Бэл. – Скоро поймешь. Вот будет миссия примирения! Весь мир ахнет!

– Это точно! – согласился Гельмут, по-прежнему не опуская книгу и вдруг с нескрываемой злостью и раздражением добавил: – Мир придет в печаль, когда станет знать про ваш подвиг! Пока есть вы, пока делаете такой терроризм, Россия не будет идти в сивилизованный мир, и совет Ойропы покажет вам, какой есть кюкишь, и Россия будет стоять по нос в терьмо, и все вы будет жить как русская свыня…

Старика занесло. Он явно перегнул. Такого сочного фольклорного набора я не слышал от него ни разу.

– Э-э, батяня! – вспылил Тенгиз. – Ты что себе, фриц недобитый, позволяешь?! Ты где находишься, курва?! Да я тебе, обанный бабай, сейчас напомню Берлин сорок пятого… Ты у меня, эдельвейснер траханый, сейчас мордой в сортир заглянешь…

Он, сжав кулаки, двинулся на старика, но Бэл схватил Тенгиза за руку и оттолкнул в сторону.

– Стоять!! – приказал он.

Мэд побледнела. Она прижалась щекой к плечу деда, исподлобья глядя на Тенгиза.

– Вот видишь, – сказал мне Бэл. – старикан полон сил и энергии и готов хоть сейчас взять в руки оружие. А что касается этого мямлика, – кивнул он на Глушкова, – то, видит Бог, я не гнал его сюда силой. Он сам напросился… Правильно, малыш? – ласковым голосом сказал Бэл покрывшемуся красными пятнами Глушкову. – В жизни всегда есть место подвигу!

Я молчал. Мне нечего было говорить, настолько дикую, несуразную идею выдвигал Бэл.

– Ну что? – подвел итог Бэл. – Будем считать, что мы заключили взаимовыгодный договор. Сейчас всем бай-бай, а завтра рано утром выходим в путь.

Я даже головой дернул от злости.

– Он что – пойдет в этих ботиночках? – кивнул я на Глушкова.

– Нет, ты обуешь и оденешь его по всем правилам высотного альпинизма, – ответил Бэл. – Не станешь же ты утверждать, что у тебя на складе нет снаряжения?

Значит, они взломали крайнюю бочку – базовый продуктовый и вещевой склад, подумал я, и вдруг почувствовал смертельную усталость и безразличие ко всему и всем. Гори оно все синим пламенем! И чего я так переживаю, что-то доказываю, пытаюсь переспорить? Поведу я их, куда прикажут. В горах, среди ледопадов, морен и кулуаров, где в мертвой тишине в предстартовом напряжении застыли лавины, я чувствую себя в своей стихии, и пусть первая же лавина или ледовая трещина станет для террористов могилой – я только помолюсь за это богу.

– Спокойной ночи! – буркнул я, встал и направился к двери, но Тенгиз преградил мне дорогу.

– Прости, приятель, но ночевать сегодня тебе придется здесь! – Он кивнул на кровать, где сидели дед с внучкой и, кривляясь, проговорил краем рта: – Может быть, тебе хочется впиндюрить немочку? Давай, дружбан, я не против!

– Клоун, – ответил я, рухнул на ближайшую к двери кровать, накрылся одеялом с головой и, как ни странно, моментально уснул.

12

Мне снился мой вечный сон, который всегда сопутствовал нервным перегрузкам. Я ползу по ледовой стене, вбивая клюв айсбайля в голубое тело льда, и вдруг срываюсь и лечу вниз. Дыхание, сердце и мысли замирают в ожидании удара. В ушах нарастает свист ветра. В животе – пустота. Секунда, другая, третья, и нет уже сил терпеть этот полет в бездну, и хочется закричать, как, наконец, я утопаю в глубоком и мягком, как пуховая перина, сугробе.

И просыпаюсь.

Перед глазами – полусферическая рифленная стена, покрытая бороздами и оттого похожая на пашню. На ней – изломаная тень моего плеча и головы. За моей спиной – слабый свет. Я поднес руку с часами к глазами и долго всматривался в циферблат. Четыре двадцать пять. Нет ничего хуже, чем поспать два-три часа, а потом резко проснуться. Мозги, как старый компьютер, загружаются долго-долго.

Я привстал и повернулся к окну. Мэд спала, из-под ее одеяла выбивалась прядь светлых волос и выглядывала розовая коленка. У противоположной стены бодрствовал Гельмут. Он сидел в кровати, сбоку от него горело бра. Лица немца я не видел – оно было закрыто картой Приэльбрусья.

Глушков лежал на кровати животом вниз, широко раскинув руки в стороны, словно опасаясь, что во сне его могут скинуть на пол. Истоптанные полусапожки с белыми разводами выглядывали из-под кровати. Из граненого стакана, стоящего на тумбочке, торчали зубная щетка и пузатый тюбик с зубной пастой.

Дверь в соседний отсек была закрыта, но тем не менее из-за нее отчетливо доносился храп. Я несколько раз щелкнул пальцами, привлекая внимание Гельмута, но он не сразу опустил карту и посмотрел на меня.

– Как вы думаешь, Стас, – шепотом спросил Гельмут. – Это реально?

– О чем вы? – не понял я.

Гельмут смотрел на меня сквозь очки. Бра маленькими огоньками отражалось в линзах, и я не видел глаз немца. Я встал, подошел к столику и налил из бутылки воды. На высоте меня всегда донимала жажда. Я пил бесвкусную воду из талого снега и смотрел в черное окошко, где едва заметным контуром прорисовывалось ступенчатое тело ледника Азау.

– Вы говоришь, там есть горы, которые имеют пять тысяч высоты, – продолжал Гельмут, водя пальцем по карте. – Но я вижу четыре четыре, четыре ноль, четыре три…

Я скосил глаза и проследил за пальцем Гельмута. Немец рассматривал "маршрут", как выразился Бэл, и проверял высоту всех пиков. Насчет пятитысячников я, конечно, преувеличил, но странная наивность Гельмута меня удивила.

– Скажите мне честно, Гельмут, – произнес я, отдергивая шторку и легко надавливая на стекло. – Вы хорошо представляте, что такое Накра-Тау, Шхельда или Уллукара?

– Я понимаю вопрос, – кивнул Гельмут, снимая и кладя на столик очки. – На Шхельда ходил мой товарищ в восемьдесят шестом году. Это есть отвесная скала.

– Хорошо, что вам это известно.

– Но! – поднял палец вверх Гельмут. – Но можно идти по седловинам, по склонам, на пики не подниматься.

– Илоне по силам такой путь?

– Думаю, да.

– Думаю, да! – передразнил я немца, задергивая шторку. – У меня складывается ощущение, что вы, Гельмут, хотите меня убедить в том, что пройти траверсом до перевала Местиа, в общем-то, совсем несложно. А я голову ломаю, как бы нам избежать такого удовольствия и сохранить вам жизнь.

– Простите, Стас, я не совсем понял вас.

Проснулась Мэд. Подняла голову, посмотрела на меня глазами-щелочками, улыбнулась, тряхнула головой, закрывая лицо локонами. Девочке, должно быть, снилось что-то хорошее, она еще не вошла в ночь, в бочку с террористами и не вспомнила о предстоящем переходе. Лучше бы не просыпалась, подумал я, стараясь не смотреть на девушку, но Мэд вовсе не стеснялась меня, потому как стесняться было нечего. Она была одета и, несмотря на недавние потрясения и недолгий сон, сохранила приятную внешность. Села на колени, качнулась на пружинах кровати и потянулась, демонстрируя грудь. Перед тем как лечь спать, она зачем-то затолкала свои горные ботинки в щель между спинкой кровати и стеной, и теперь, согнувшись вдвое и опустив руку за спинку кровати, пыталась их оттуда вытащить.

Наш разговор с Гельмутом прервался, но возвращаться к нему мне не хотелось. Старик вел себя с террористами достойно, но его достоинства хватило только на то, чтобы отказаться пить с бандитами. Главное, но тем не менее бредовое условие, которое они выдвинули, он принял безоговорочно и, кажется, всерьез намеревался идти траверсом по хребту. Его интеллигентная готовность безоглядно следовать за дураками меня выводила из себя.

Мэд будто подменили, и сейчас она совсеми не походила на ту перепуганную до смерти девчонку, которая прижималась к моей руке, пытаясь спрятаться за ней, словно цыпленок под крылом у курицы. Или она была настолько глупа, что реагировала на опасность лишь при непосредственном соприкосновении с нею, или же стала полностью владеть собой, подражая арийской выдержке деда, но в ее поведении не было ничего, что говорило бы о подавленном настроении и страхе. Она кокетничала со мной, натягивала на ноги шерстяные носки толстой вязки такими движениями, словно это были чулки, долго расчесывалась, всматриваясь в маленькое зеркальце в позолоченой оправе, красила губы, накладывала на шеки защитный противоожоговый крем и при этом кидала на меня вопросительные взгляды, будто ждала комплимента.

Глушкова, самого флегматичного в нашей странной компании, вытаскивал из сна в грустную реальность Тенгиз, при этом наш неприметный герой никак не мог открыть глаза, упрямо натягивал на голову одеяло, поворачивался к Тенгизу спиной, чем привел бандита в полное замешательство и вынудил его обратиться за помощью к Бэлу.

Я смотрел на своих товарищей по несчастью, на Тенгиза, который очень хотел, но никак не мог казаться страшным. Немцы и индиферентный Глушков, в отличие от меня, видели в террористах безобидных хулиганов или настырных авантюристов, которым легче подчиниться, нежели переспорить. Никого они не подвергли, так сказать, физическому оскорблению, тем более, не убили и не ранили. Бэл общался с нами вполне вежливо и за все то время, пока мы находились в качестве заложников, ни разу не повысил голос. Тенгиз, несмотря на экспансивность и деланную агрессивность, был безобиден и смешон, как рассерженный пудель. Единственное, от чего исходила угроза, так это от идеи, которую бандиты намеревались осуществить.

Подпухший от выпитой накануне водки, Тенгиз наблюдал за нашими сборами. Ему хотелось быть агрессивным, но он не мог найти к чему придраться. Глушков, сидя на кровати, пытался натянуть на ногу промокший сапожок. При этом он кряхтел, краснел, бил ногой о пол и выглядел совершенно несчастным.

– Какой размер? – спросил его Тенгиз.

– Ноги или ботинка? – уточнил Глушков.

– Не все ли равно, обаный бабай? – вспылил Тенгиз. Ему показалось, что Глушков над ним издевается.

– Я тоже думал, что все равно… А выходит, что ботинок на размер меньше.

Тенгиз таращил на Глушкова глаза и приоткрывал рот. В этот момент я был солидарен с Тенгизом: неприметный герой раздражал меня не в меньшей степени. Предупреждая шквал ругательств, я поторопился уточнить:

– Я буду подбирать тебе обувь. Какой размер нужен?

– Сорок третий, – ответил Глушков, продолжая громыхать ногой о пол. – Или сорок четвертый.

– Я много чурок на свете повидал! – в бессилиии разводя руками сказал Тенгиз. – Но такого…

– Сорок четвертый, – поспешил исправиться Глушков.

– Идем! – кивнул мне Тенгиз и, все еще сокрушенно покачивая головой, вышел во второй отсек.

Следом за ним я вышел из бочки. Изумрудное небо сияло звездной пылью. Эльбрус, напоминая дремлющего исполинского верблюда, возвышался над снежной пустыней. До него, казалось, можно дотянуться рукой, погладить его голубые горбы. Мы шли по тропе к крайней бочке. Снег попискивал под нашими ботинками. Морозный воздух имел привкус родниковой воды.

– Они уже там? – спросил Тенгиз, кивая в сторону Приюта.

Я понял, что он имеет ввиду сборную команду альпинистов из Азербайджана и пожал плечами.

– Заявку подавали на пятое число. Сегодня четвертое.

– Ты уверен?

На этот раз я промолчал. Не терплю никаких уточняющих вопросов после утверждения "да". Тенгиз это понял, и пока мы не дошли до склада, не произнес ни слова.

Складской замок промерз до самых винтиков и пружинок, и я долго ковырял в нем ключом. Надо было бы снять рукавицы, но я пожалел свои израненные ладони.

– Давай, я! – сказал Тенгиз, оттеснив меня в сторону.

Он быстро справился с замком, потянул на себя дверь. Она открылась лишь на четверть, но нам этого хватило. Я нащупал включатель. Яркая "стоваттка" вспыхнула под сферическим потолком, и мы одновременно прикрыли глаза ладонями.

– Это облом, – сказал я.

– Ты о чем?

– О сорок четвертом размере ботинок. Такого у меня нет.

– Ты уверен? – задал свой любимый вопрос Тенгиз, но тотчас спохватился: – Доставай сорок третий.

– А если не натянет?

– Пусть старается.

– Зачем этот Глушков нам нужен? Пусть остается на базе.

Тенгиз отрицательно покачал головой. Я стащил со стеллажа болоньевую высотную палатку типа юрты. Шестеро человек в ней разместятся запросто, если лягут ногами к центру, изображая аленький цветочек. Тенгиз поймал мешок, прикинул его вес, покачивая на руках.

– Килограмма два?

– Два шестьсот, – уточнил я.

– Всего-то!

Я принялся скидывать скрученные в узкие рулоны пуховые спальные мешки. Тенгиз ловил их и складывал на полу. Очередь дошла до веревок. Три бухты по пятьдесят метров шлепнулись на палаточный чехол. Следом за ними полетели мешки с карабинами и ледовыми крючьями.

Тенгиз, глядя на этот обвал снаряжения, постепенно менялся в лице.

– Не много ли барахла? – спросил он и едва увернулся от клубка вцепившихся друг в друга "кошек".

– Самый минимум… Лови айсбайль!

– Э! э! – выставив руки вперед, заволновался Тенгиз. – Зашибешь раньше времени!

Он поймал длинноносый дюралевый топорик за древко, покрутил его в руке, рассматривая со всех сторон, и подвесил за петлю к поясу.

– Не обижай Илону, – сказал я.

– Да пошел ты! – махнул рукой Тенгиз. – Никто ее не обижает. Я ее пальцем не тронул.

– И не дави на нее, – посоветовал я.

Тенгиз взвалил на меня все, кроме палатки, довел до жилой бочки и втолкнул в отсек. Я шумно вломился к своим товарищам, сбрасывая все, что нес, на пол. Мэд отставила чашку с чаем и подошла ко мне.

– Что он тебе говорил? – спросила она.

– Я просил, чтобы тебя оставили здесь, – ответил я.

Девушка покачала головой:

– Бесполезно. Не надо злить их. Это наш крест.

– Черт с ним, с крестом! – ответил я, выбирая спальник поновее и протягивая его девушке. – Речь о том, чтобы не тащиться на Голгофу.

Немцы не признают вольный порядок слов. Мэд с трудом поняла, что я имел ввиду.

– К сожалению, нет черта, который вместо нас понес бы крест наверх… Это надо одевать сейчас или потом?

Она прикладывала к подошве ботинка похожую на капкан "кошку". Я присел у ее ног, чтобы помочь ей приладить эту конструкцию, но Мэд тотчас опустила обе ноги на пол и поднялась с кровати.

– Я сама, – ответила она.

– Наверное, ты боишься щекотки, – предположил я, глядя на мощные, как гусеничные траки, подошвы ее ботинок.

– Ты опекаешь меня, как маленькую девочку.

Гельмут стоял перед раскрытым рюкзаком и держал в руке помазок для бритья.

– Как вы думаешь, Стас, – спросил он. – Эта штука мне пригодится?

– Ею можно будет счищать снег с ботинок, – ответил я. – И щекотать пятки Илоне.

Гельмут рассмеялся.

Глушков рассматривал вибрамы, которые я ему принес.

– Это сорок четвертый? – спросил он.

– Сорок третий.

– Но ведь я просил…

– Других нет, – перебил я его. – Поговори с Бэлом, может, он оставит тебя здесь.

– Я привык доводить все дела до конца.

– Какие, интересно, у тебя могут быть дела на перевале Местиа?

– Дело не в перевале, а в моих принципах.

Пока мы вели эту предрассветную беседу, упаковывая свои рюкзаки, окошко посветлело. В сгущенную до черноты синеву будто добавили каплю молока, и проступили синие контуры.

К нам заглянул Бэл.

– Закругляйтесь, – сказал он.

Я первым вышел в "предбанник" и чуть не споткнулся о консервные банки с тушенкой, поставленные горкой. Это был мой стратегический запас.

– Чего уставился? – спросил Бэл. – Отсчитывай одну четвертую часть и закидывай в свой рюкзак.

Четверть – это пять банок. Всего двадцать. В день мы умнем не меньше шести. Значит, террористы рассчитывают добраться до Местиа за три, максимум четыре дня.

Мэд вышла в "предбанник" следом за мной. Ей тоже пришлось укладывать в рюкзак консервы. Пару банок из ее пяти я сунул в верхний клапан своего рюкзака.

– Джентльмен, – усмехнулся Тенгиз. – А жрать тоже за нее будешь?

Остро отточенные зубья "кошек", которые Мэд нацепила на ботинки, цокали и скрежетали о бетонный пол. Теперь, благодаря этой стальной платформе, она сравнялась со мной по росту. Мы стояли у двери, ведущей наружу. Тонированный крем, которым Мэд густо намазала лицо, напоминал макияж далеко не молодой женщины. На ее лбу поблескивали черными стеклами горные очки. Капюшон пуховика, потрепанный по ободку морозами и ветрами, напоминал портретную рамку с какого-нибудь запыленного бабушкиного чердака. В таком прикиде Мэд сразу повзрослела лет на двадцать.

Она кивком спросила, почему я на нее так странно смотрю.

– Ты хорошо выглядишь, – брякнул я.

Бог не наделил меня способностью говорить женщинам комплименты.

За нашими спинами загружались тушенкой Гельмут и неприметный герой. Бэл, намертво прижатый ремнями к большому, литров на сто сорок, рюкзаку из камуфлированной ткани, первым вышел из бочки. "Кошки", подвязанные к накладному карману, стали позвякивать, ударяясь об автоматный ствол, словно колокольчик на шее бычка. Я вышел следом за ним. Мэд – за мной. Затем Гельмут, неприметный герой и, наконец, Тенгиз. Я благодарил судьбу, что она развела нас по разные концы колонны. Дойдя до металлической рамы, врытой в снег, Бэл остановился, повернулся ко мне и отступил на шаг в сторону.

– Вперед! – сказал он мне, жестом приглашая занять его место.

– Ты успел помолиться? – спросил я его. – Нет? Напрасно.

Бэл усмехнулся, пропустил следом за мной Мэд.

– Бог под нами, – ответил он. – Кому молиться?

Я сделал шаг, погружаясь в снег по пояс. Нет, под нами и над нами, к сожалению, очень даже смертные существа, подумал я. Далеко внизу, отделенный от нас непроходимым склоном, лавинами и снежными карнизами, просыпается Терскол, звенит бараньим стадом, коптит утренним дымком, вьющимся из печных труб, шумит бурным синеводным Баксаном. А выше нас, на Приюте, проходят акклиматизацию альпинисты из Азербайждана, Самары и Питера, делают короткие вылазки на склон Эльбруса, штурмуют, напрягаются, ввинчивают ледовые крюки, дырявят фирн айсбайлями, вонзаются в него острыми когтями "кошек" и думают только о вершинах.

Если бы не террористы, то Мэд, Гельмут и я обязательно встретились бы с ними где-нибудь на продуваемой всеми ветрами, вызывающей астму и головную боль седловине, которую поэты всуе сравнивают с ложбинкой на женской груди. Но этой встречи никто посторонний не увидел бы. Высотный альпинизм – единственный вид спорта, у которого не бывает зрителей.

13

Лямки, которые держали скрученный в рулон пенопленовый каримат, ослабли, и с каждым шагом каримат хлопал меня по затылку. Некоторое время я терпеливо пробивал тропу, не обращая внимания на подзатыльники, но через четверть часа терпение стало иссякать. Мне казалось, что это упражняется тупой Тенгиз, пользуясь тем, что рюкзак мешает мне развернуться и врезать ему в лоб.

Я остановился, сдвинул очки на лоб, принимая галазми белый вопль снежной пустыни. За спиной тяжело дышала Мэд. Она поторопилась с "кошками", и стальные когти в глубоком снегу только мешали ей идти. Я склонился, зачерпнул ладонью рыхлый фирн, похожий на горсть мелких стеклянных шариков, и впечатал в него полыхающее огнем лицо. Странно, что топленый лед не шипел от соприкосновения с моей кожей.

– Передохни малость, – великодушно разрешил Бэл, занимая мое место.

Мы шли по обширному цирку, издали напоминающему гигантскую чашу, до краев заполненную сливками. Можно было значительно сократить путь, перейдя через глубокий кулуар, снежный язык которого свисал на километр вниз, но я не был уверен, что этот язык не сорвется вниз и не слижет нас, как медведь сахарные крошки. Мои конвоиры, а также Гельмут не вмешивались в мое дело и не давали советов, что было их одним из немногих положительных качеств. Бэл, встав во главе группы, обернулся и напомнил:

– Говори, Сусанин, куда идти!

И довольно резво пошел по снегу. Теперь я видел только его внушительных размеров рюкзак да ствол автомата с налипшими к нему снежными комками.

Мэд стала задыхаться. Я слышал, как она тяжело и часто дышала, а веревка, связывающая нас, натягивалась, тянула меня за поясную обвязку назад. Если Бэл все время будет держать такой темп, то девушка через час свалиться в снег.

– Бэл, – предупредил я спокойным и даже равнодушным тоном, будто речь шла о поземке, которая может запорошить глаза. – Здесь полно трещин. И в них запросто можно расклиниться.

– Что в них можно? – переспросил он, не оборачиваясь и не снижая темпа.

– Узнаешь, – многообещающе произнес я.

Бэл, не оборачиваясь, потрогал веревку, которой мы все были повязаны, но на всякий случай снизил скорость. Теперь он шел как по раннему льду, проверяя надежность снежной доски лыжной палкой.

Гельмут бодрился, и когда я оборачивался, приветственно вскидывал руку. Поднять ее высоко ему мешала страховочная обвязка и толстые складки пуховика. Получалось что-то вроде гитлеровского приветствия. Он напоминал какого-то выжившего из ума старого бойца вермахта, который потерялся в горах и до сих пор бродил по снегам в поисках своей дивизии.

Неприметный герой, похоже, горько сожалел о своей безумной выходке. Переход давался ему тяжелее всех, во всяком случае, об этом можно было судить по его движениям. Он дышал, широко раскрыв рот и высунув кончик языка, как охотничья собака, которая несколько часов кряду гонялась за зайцем. Ему не удавалось идти след в след, его шатало из стороны в сторону, и он заметно расширял нашу тропу. Мэд была намного выносливее его, опытнее, а по силе, пожалуй, превосходила своего деда.

Бэл объявил привал, когда все мы изрядно извалялись в снегу и устали. Мы уже сошли с белого поля цирка и спустились по контрфорсу вниз. Перепад высот между Ледовой базой и местом нашего привала составлял более километра. Здесь дышалось легче, и снег не был так сильно спрессован жестокими морозами.

Тенгиз первым начал разгружать рюкзак. Он вытащил оттуда банку сгущенки, галеты и шоколад, а Бэл пустил по кругу флягу с водой. Мы молча жевали, глядя на окружающие нас полукольцом ослепительные горы. Мэд почти ничего не съела, лишь выпила воды, встала, скинула с себя рюкзак, сняла с поясного карабина веревку, которой мы были связаны, и пошла к скальной гряде, наполовину засыпанной снегом.

Тенгиз, наблюдавший за ней, на всякий случай крикнул:

– Эй, фрау! А ну-ка, цурюк на место!

Мэд не обернулась.

– Пусть идет, – сказал Бэл. – Даме положено.

– А, черт! – выругался Тенгиз. – С этими дамами только одни проблемы.

Когда Мэд скрылась за скалами, он проворно вскочил на ноги, отошел на шаг в сторону и принялся ковыряться в сложных замках и пуговицах пуховых брюк.

– Умрешь тут, пока доберешься, – бормотал он, поливая струей снег.

Еще несколько минут мы лежали на рюкзаках, глядя в небо. От солнечного света, многократно усиленного зеркальной поверхностью гор, пощипывало кожу лица и рук. Если не прикрыть физиономию платком – сгореть можно в считанные минуты. Кожа на губах и носу потемнеет, станет трескаться, шелушиться, обнажая мокрые розовые пятна, и все лицо будет нестерпимо зудеть и жечь. Улыбаться, говорить и, тем более, умываться снегом, будет невозможно. Сквозь трещинки будет сочиться кровь, засыхая коричневыми корками.

Я приподнялся, достал из кармана черный шелковый платок и стал прилаживать его к нижней части лица. Бэл, взглянув на меня, качнул головой.

– А ты не боишься, что омоновцы могут спутать тебя с нами? Такой маской только детей пугать!

– Ты серьезно говоришь про омоновцев? – спросил я, завязывая концы платка на затылке. – Всякое видал в горах. Альпинистов, само собой, геологов, самоубиц, обычных самоуверенных дураков. Но только не омоновцев.

Бэл улыбнулся.

– С тобой приятно разговаривать.

Вдруг со стороны скальной гряды раздался короткий крик. Мы вскочили со своих мест и замерли, прислушиваясь к тишине.

– Ну-ка, переводчик, – кивнул мне Бэл, – сходи, посмотри, что там случилось.

Я сплюнул и отвязал от рюкзака веревку, смотанную в бухту. Случиться могло только одно – Мэд свалилась в трещину.

– Гельмут! – крикнул я. – Мне может понадобиться ваша помощь!

– Иди сам! – рыкнул Тенгиз.

По следам, напоминающим отпечатки страусиных лап, я добежал до скал, и едва успел свернуть за ребристый угол, как едва не сбил с ног Мэд. Она схватила меня за края капюшона и прижала палец к своим губам.

– Тихо!.. Ты бегаешь, как маленький слон, – сказала она.

– Чего ты кричала?

Мэд сделала гримасу, будто я задал наивный вопрос, взяла меня за рукав и повела вдоль гряды, постепенно опускаясь вниз. Я заметил, что она успела вытоптать ступени.

– Здесь нас не увидят, – сказала она, показывая на узкую расщелину, вход в которую наполовину был занесен снегом.

Мы втиснулись в холодное и казавшееся совершенно темным убежище, и некоторое время лишь тяжело дышали. Наконец, Мэд сказала:

– Хорошо, что взял веревку. Скажешь, что вытащил меня из пропасти. Так будет убедительней.

– Зачем ты это сделала?

– Нам надо поговорить. Не знаю, удасться ли еще… Слушай меня внимательно, – зашептала она, почти прислоняясь губами к моей щеке. – Перевал Местиа, ледник Лехзыр, пик Доллакора – все эти места, про которые они говорили, мне хорошо известны. Я была там, когда мы командой ходили на Ушбу.

– Ты мне об этом не говорила, – начал было я, но Мэд меня перебила:

– Пусть ведут нас, насколько у них хватит сил. Тенгиз уже выдыхается, а Бэл один с нами не справится. Только ты, ради бога, не перечь им, не спорь, не зли и не пытайся завладеть оружием. Рано или поздно, они угодят в ловушку. Там много мест, куда легко зайти, но выбраться может только альпинист.

Она говорила достаточно быстро, но главное из того, что она хотела мне сказать, я понял.

– Меня волнует Глушков и твой дед, – ответил я. – Гельмут уже не в том возрасте, чтобы совершать такие переходы. А Глушков долго не протянет. У него, кажется, началась "горняшка".

– За Гельмута не переживай, – ответила Мэд, глядя мне в глаза. – Ты его плохо знаешь. А этот Глушков меня не интересует. Он сам выбрал свой путь. Пусть загибается…

Мэд, оказывается, была жестокой девочкой. Она стянула зубами рукавицы, двойным узлом привязала конец веревки к карабину на своей обвязке, подняла подбородок, сдвинула очки на лоб.

– Поцелуй меня, – попросила она.

14

Если бы мы не вляпались в эту скверную историю, я никогда бы не узнал, насколько талантлива Мэд как артистка. К группе она шла медленно, сильно припадая на "больную" ногу и при этом очень натурально вздыхала и постанывала. Несчастный гроссфатер, не ведая об игре, всерьез воспринял виртуальные страдания внучки и, завидев ее, кинулся к ней, тотчас провалился сквозь фирновую доску, упал плашмя, снова поднялся на ноги.

– Девочка моя! – кричал он. – Что с тобой?! Ты цела?! Ты сильно ушиблась?!

Мэд упала ему на руки. Я, невольно включаясь в игру, помог Гельмуту донести ее до нашего временного бивака. Мы опустили девушку на рюкзак.

– Черт возьми! – заворчал Тенгиз. – Что с ней? Куда она свалилась?

– Дайте пить! – попросила Мэд, облизывая губы, которые минуту назад я целовал.

– Что она говорит? – спросил Бэл, толкая меня в плечо.

– Она просит пить.

– Переводи без напоминания, – с угрозой добавил он, снимая с поясного ремня флягу.

Мэд сделала несколько глотков, схватилась за руку деда и попыталась встать, но в ту же секунду вскрикнула и снова села на рюкзак.

По-моему, она опасно переигрывала. Террористы вполне могли ее пристрелить, как обузу. Я пошел на помощь.

– Где болит? – спросил я по-русски, опускаясь перед ней на снег. – Коленка?.. Идти сможешь? Надо идти, Илонна! Ту муст геен, понимаешь меня?

И сдавливал пальцами ее ногу, будто сквозь брючину проверял, цела ли кость и не растянуты ли связки.

Бэл и Тенгиз лапшу заглотили и не поморщились.

– Глубокая трещина? – поинтересовался Бэл.

– Метров десять, – не моргнув глазом, ответил я.

– Странно, что вообще жива осталась. Будешь ей помогать, понял? Можешь переложить ее вещи себе.

Удружил, сука! Мэд, к счастью, не воспользовалась ситуацией и сказала:

– Не надо. Я способна нести рюкзак сама.

– Вольному – воля, – ответил Бэл, когда я перевел ему слова немки. – Но идти будем быстро.

Опираясь на мое плечо, Мэд встала, вялыми движениями отряхнула с пуховика снег. Я снял рукавицы и помог ей надеть рюкзак. Незаметным движением девушка поймала мои пальцы и крепко сжала их, словно хотела поблагодарить и напомнить, что мы теперь союзники.

– Вперед, потомки тевтонского ордена! – крикнул Тенгиз и подергал за веревку, словно впереди него стоял не Гельмут, а конь. Это, конечно, было совпадением, но вслед за его словами до нас донесся раскатистый гул, словно горы начала бомбить гроза.

Тенгиз затих, подняв палец вверх.

– Это что еще такое? – спросил он. – Неужели мое эхо?

– Это сошла лавина, – сказал я, застегивая на поясе опорный ремень рюкзака. – Из-за того, что ты орешь, как бегемот.

– Кончай пургу гнать! – не поверил Тенгиз.

– Ну-ну, – зловещим голосом предупредил я. – Ты в этом еще убедишься.

– Хочешь сказать, что от моего голоса может сойти лавина?

– Да, от голоса, от крика, свиста. И, тем более, от автоматного выстрела. Это я тебе гарантирую.

– Бэл! – негромко позвал Тенгиз, криво усмехаясь. – Ты слышишь, куда он клонит? Из автомата, говорит, палить нельзя, иначе лавиной накроет.

Я пожал плечами, мол, мне добавить нечего, и с дураком разговора не получится.

– Правильно говорит, – ответил Бэл и, неожиданно сдернув автомат с плеча, дал короткую очередь вверх. Глушков вздрогнул и зачем-то присел, словно опасался, что лавина может снести ему голову. Шипящее эхо волнами покатилось по контрфорсу, заметалось в кулуарах и растаяло всреди голубого хаоса ледопада.

– Ну!! – выждав минуту, закричал Тенгиз. – Где твоя шизданутая лавина? А? Лапшу вешаешь, пентюх! Пошел вперед, пока я тебя вместо лавины вниз не спустил.

Они напомнили о том, кто есть ху. Контраргументов я не нашел.

* * *

Во второй половине дня мы начали подъем по гребню и снова вышли на рубеж четырех тысяч. Бэл уступил мне место во главе связки, и я, щадя Глушкова, старался идти как можно медленее, и все-таки к вечеру неприметному герою стало совсем худо. Мы встали на привал в плотной тени, которую бросал на склон пирамидальный пик. Здесь было холодно и ветренно.

– Ты можешь идти дальше? – спрашивал я Глушкова, растирая ему щеки и массируя шею.

– Да… Наверное… – с трудом отвечал он, едва разлепляя болезненно порозовевшие губы и пытаясь оттолкнуть мои руки. Его пальцы были ледяными, как сосульки, зрачки "плавали", и мне никак не удавалось поймать его взгляд.

– Подыхает? – спросил Бэл.

– У него началась горная болезнь, – ответил я, поднимаясь на ноги.

– Это что еще за болезнь? – спросил Тенгиз, подойдя к нам. – Сифилис знаю, триппер тоже…

А ведь он слишком грубо притворятеся идиотом, подумал я, взглянув на непроницаемо черные очки Тенгиза.

Глушков засыпал сидя. Я принялся его тормошить.

– Эй, парень! Не спи!

– Козленочком станешь, Глушкович! – добавил Тенгиз и снова ко мне: – Врежь ему по зубам, чего ты с ним церемонишься?

– Единственный, кому бы я с удовольствием врезал по зубам, – ответил я, – это ты.

Тенгиз, словно перископ из подводной лодки, выдвинул шею из воротника пуховика.

– Бэл, он опять хамит! – пожаловался он.

Бэл, не обратив внимания на своего компаньона, сказал мне:

– Ты понимаешь, что мы его бросим здесь, если он не сможет идти?

– Понимаю, – ответил я.

– Тогда его жизнь остается на твоей совести.

Мы стояли вокруг Глушкова. Некоторое время молча смотрели на сидящего на снегу жалкого человечка и прислушивались к тонкому вою ветра.

– Я хочу сказать! – вдруг с необычной эмоциональностью для своей нордической натуры произнес Гельмут и шагнул к Глушкову. – Я есть немец, я был фашист. Да, это правда, но я не боюсь это сказать. Время идет, река меняется. Я думал, что все ушло в прошлое. Но теперь вы делаете, как фашисты! Вы хотите кинуть здесь человека, но он не виноват, что он есть человек и устал…

А Гельмут, оказывается, любит витийствовать и говорить с пафосом. Президент торговой фирмы "Нордвальд", а выступает, как политработник с полувековым стажем.

Немец тем временем опустился на снег рядом с Глушковым, словно объявлял вместе с неприметным героем сидячую забастовку. Мэд незаметно для всех бегала пальчиками по моей спине, но я не мог понять, что означали эти сигналы.

– Вы правы, Гельмут, – сказал я. – Оставить здесь человека – это омерзительно…

Мэд двинула меня кулаком под лопатку. Кажется, я сказал что-то не то.

– Фашисты не оставляли раненых, – снова сказал Гельмут, но уже более бесцветным и спокойным голосом. – Когда человек умирает один в горах – это много больше страшно, чем ад. Фашисты делали быструю смерть, и это есть гуманизм…

У меня мурашки пошли по коже. На что этот старый вояка намекал? Неужели предлагал пристрелить Глушкова? Бред какой-то! Немец не слишком хорошо владел русским, он попросту мог неточно выразиться.

– Ты о чем, батяня? – склонил голову Тенгиз. – Что-то я не въезжаю… Ну-ка, переводчик, растолкуй! – обратился он ко мне.

– Он говорит, – вольно пересказал я, – что никто из нас не пойдет дальше, если вы оставите Глушкова здесь.

– Да? – недоверчиво уточнил Тенгиз. – А мне показалось, что немчура имел ввиду другое.

– Тебе показалось, – подтвердил я, но это подтверждение лишь распалило любопытство Тенгиза.

– Нет, постой-постой, – отстраняя меня, произнес он, присаживаясь рядом с Гельмутом. – Какую ты там мысль о гуманизме изрек, Ницше? Раненных лучше пристрелить, а не оставить?

– Отвяжись от него, – усталым голосом сказал Бэл.

– Пусть объяснит! – все не мог успокоиться Тенгиз. – Мне просто очень интересно, как этот холеный представитель цивилизованного мира понимает гуманизм.

– Мы должны идти, – повторил Бэл. – Если опоздаем, сам понимаешь, ждать нас никто не станет.

– Плевать, – махнул рукой Тенгиз. – Доберемся до базы сами.

– Ой ли? – с сомнением покачал головой Бэл и, заметив, что я, Мэд и Гельмут внимательно прислушиваемся к разговору, прервал сам себя: – Ну все! Хватит болтать. Всем встать, пристегнуться к веревке!

– Мы никуда не пойдем, – упрямо повторил я. – Глушков болен. До утра, как минимум, он должен отдыхать.

И снова толчок кулаком в спину. Я повернул голову, вопросительно взглянув на Мэд. Лицо ее было напряжено. Она покусывала губы и смотрела на Глушкова как на пропасть, в которую кто-то намеревался ее столкнуть. Тенгиз заметил мое движение.

– Что там? Наша юная подруга тоже хочет высказаться? Битте, фрау, мы вас очень внимательно слушаем.

Мэд повернулась ко мне и, делая паузы между словами, словно ей, как и Глушкову, не хватало воздуха, сказала:

– Я еще молода. У меня впереди еще целая жизнь. Я не хочу погибать из-за какого-то авантюриста. Пусть он остается здесь или, если может, возвращается назад.

Я не стал переводить. Тенгиз терпеливо ждал.

– Ну так? – напомнил он. – Чего задумался? Что она там проблямкала?

– Она сказала, что, как и я, никуда не пойдет без Глушкова.

Тенгиз с недоверием покосился на Мэд, затем заглянул мне в глаза и нехорошо улыбнулся.

– Врешь ведь? – спросил он. – Точно врешь! В гробу она видала твоего Глуховина. Писала она на него с вершины Казбека. И сейчас я тебе докажу, что это так.

Он вдруг снял с плеча автомат и сдвинул вниз лепесток предохранителя. Я почувствовал, как у меня похолодела спина.

– У тебя хоть горсть мозгов осталась? – не веря в происходящее, спросил я.

– О чем ты? – захлопал глазами Тенгиз.

– Ты нахаляву загреб миллион баксов, смог уйти с ними, и теперь богат и свободен. Так на кой хрен тебе пачкать руки в крови, брать на душу труп?

Тенгиз вздернул кверху брови.

– Обаный бабай! Ты чего пургу несешь? Кто тебе сказал, что я намерен руки пачкать? Это сделает наша прекрасная мадам со свойственной ей арийской решимостью. Так ведь, Ева Браун?

Гельмут вскочил на ноги. Мне показалось, что он, возмущенный таким предложением, сейчас кинется на Тенгиза. Но немец отошел на пару шагов и демонстративно повернулся к нам спиной. Бэл, скрестив руки на груди, спокойно наблюдал за Мэд. Глушков, уронив голову на колени, спал.

Тенгиз протянул девушке автомат. Она смотрела себе под ноги и не двигалась. Когда короткий черный ствол приблизился к ее глазам, она с каким-то удивлением взглянула на оружие, словно впервые видела это предмет, затем подняла глаза на Тенгиза, будто спрашивая: не шутит ли он.

– Бери, бери! – кивнул Тенгиз. – Не стесняйся, здесь все свои.

Мэд взялась за цевье. Тенгиз разжал пальцы, и автомат оказался в руках девушки.

– Ты сошла с ума, – сказал я Мэд. – Неужели ты сделаешь это?

– Переводчик! – укоряюще произнес Тенгиз. – А ну-ка, на три шага назад!

Мэд вполоборота повернулась в Глушкову, поднесла автомат на уровень груди.

– Илона, что ты творишь! – повторил я.

Бэл передернул затвор и нацелил ствол мне в голову. Мэд с интересом рассматривала полированные бока автомата.

– В нем нет патронов, – улыбнувшись краем губ, сказала она и вдруг я заметил, что она смотрит куда-то в сторону, поверх моей головы, и ее глаза стремительно наполняются кровавым отблеском. Я круто повернулся, и в первое мгновение мне показалось, что по натечному льду пологого склона на нас несется красная лавина.

– Что это, господи?! – негромко произнес Тенгиз.

На склоне громко шипел, разбрызгивал искры и кровянил лед сигнальный патрон. Плотные клубы ярко-красного дыма дирижаблем взмывали в небо, вытягивались по ветру в косой эллипс.

– Кто это поджег? – крикнул Бэл.

Мы все переглянулись. Гельмут вздохнул и пожал плечами. Мэд кинула быстрый взгляд сначала на меня, потом на Глушкова.

– Мы все были здесь… – сказал я, но Бэл меня перебил и поднял палец вверх:

– Тихо!

Он поднял лицо, глядя на небо. До нас долетел слабый, но нарастающий с каждой секундой рокот. В первое мгновение мне показалось, что в километре-двух от нас сошла лавина, но рокот становился громче, выразительней, он струился сверху, из-за скального гребня.

– Вертолеты! – крикнул Тенгиз, выхватывая из рук Мэд автомат.

Бэл все еще крутил головой, но ничего не видел.

– Сваливаем! – коротко приказал он Тенгизу.

Тенгиз первым кинулся вниз и, поднимая тучи снежной пыли, заскользил на заднице по пологому склону, к скалам, среди которых можно было укрыться. За ним, волоча за лямку рюкзак с долларами, побежал Бэл. Твердый наст, который выдержал Тенгиза, проломился под тяжелой задницей Бэла, и он, освобождая себя от лишней тяжести, швырнул рюкзак вниз и, подобно бревну, покатился следом.

Рокот нарастал, я уже чувствовал, как дрожит воздух и ледовый балкон, на котором мы стояли. Волна восторга обожгла все внутри. Звук вращающихся лопастей уже бил по ушам, и вот, на мгновение закрыв собою солнце и кинув огромную тень на ледник, над нами пронеслась пара "Ми-двадцатьчетверок". Я, подняв руки вверх, закричал изо всех сил, но мой голос безнадежно утонул в рокоте. Мелькнули темно-зеленые узкие днища, растопыренные, как лапы крокодилов, подвески, красные звезды, блеснуло на полупрозрачных "тарелках" солнце, и вертолеты, сделав карутой вираж, нырнули за хребет.

Стало тихо. Я все еще смотрел на ломаный край хребта, похожий на зубы чудовища, сожравшего два вертолета одним махом. Неужели они нас не заметили? Но ведь красный сигнальный дым невозможно было не заметить!

– Они летели напротив солнца, – услышал я голос Гельмута. – Они не видели нас. Плохо…

Я опустил голову. Старый вояка по-прежнему сидел верхом на своем рюкзаке.

– Послушайте, Гельмут, – изумленно произнес я, озираясь по сторонам. – Это вы сделали? У вас есть сигнальные патроны?

Немец отрицательно покачал головой.

– К сожалению, Стас. Если бы я имел такой патрон, то я зажег бы его много раньше.

– А где Илона? Где Глушков?

Мэд и неприметный герой бесследно исчезли.

15

Я схватил немца за руку и потащил за собой. Он слабо сопротивлялся, спотыкался, падал. Я бежал по тропе в ту сторону, откуда мы пришли.

– Да пошевеливайтесь же вы! – поторапливал я Гельмута. – Пока они не опомнились!.. Что вы все время падаете?

– Стас, вы бежите, как маленький лошадь! – задыхался Гельмут. – Я не есть молодой… Я не бегал так даже на войне…

Край снежного карниза под нами очень кстати обломился, и мы съехали по ледовому языку до кучки каменного мусора, где слегка потрепали свои пуховики. Рядом гудел сквозняком обросший сосульками камин. Я затолкал туда Гельмута, а затем втиснулся в узкий проем сам, как в переполненный автобус.

Там мы отдышались.

– Я не мог думать, – признался Гельмут, – что буду скакать, как… Э-э, Стас, есть такой шерстяной и трусливый животное, забыл, как по-русски.

– Ладно вам! – поморщился я. – Вы свою храбрость уже показали, когда отвернулись от Глушкова.

Старик несколько мгновений врубался в то, что я ему сказал. Затем протянул:

– О-о, Стас! – И покачал головой. – Вы плохо думаешь. Я имею столько лет, что не должен уже ничего бояться. Я похож на самый храбрый лев, который имеет самый маленький… Herz… Wie sagt man russisch "Herz"?[8]

– Господи, Гельмут, про какой еще хер вы говорите?! – с возмущением сказал я.

– О, найн! Я имел ввиду другое… "Herz, mein Herz! Was soll das kirren, was bedeutung…"[9] Не помню, кажется, это Гете.

– Куда они разбежались? – повторил я вопрос.

Гельмут блеснул своими фарфоровыми зубами.

– Илона бежала на верх. А Клюшкофф бежал вниз. Он совсем плохо думал.

– И какого черта их куда-то понесло! Надо было всем оставаться на месте. Была прекрасная ситуация – террористы испугались вертолетов и смылись.

– Что есть "смылись"? – не понял Гельмут.

– Гельмут! – вздохнул я. – Лучше бы вы те четыре года не воевали, а как следует учили русский! Я с вами разговариваю, как с ребенком… Почему вы не остановили Илону, когда она побежала вниз? Она ведь стояла рядом с вами.

– Илона боялась этот хеликоптер. Она думала, что сейчас он будет стрелять.

– Думала! Откуда вы знаете, что у нее вертелось в голове? Мне кажется, что она вообще ни о чем не думала! Все побежали, и я побежал!

– Я не понимаю, что вы говоришь.

– Да это я так… В порядке бреда.

Он меня, видите ли, не понимает! Это я не понимаю их всех! Такой удачный момент – и все коту под хвост! Кто-то очень вовремя поджег сигнальный патрон, и вертолеты пронеслись над нами явно только благодаря красному дыму. Но вместо того, чтобы орать, размахивать руками, Мэд зачем-то стала прятаться. А этот неприметный герой? То подыхал от гипоксии и даже не реагировал на ствол автомата, то вдруг в мгновение ожил и полетел за бандитами, опережая вертолеты. Крыша у них поехала, что ли? Может быть, проявился тот странный психический феномен, когда заложники вдруг начинают видеть в террористах своих союзников, а в освободителях – своих врагов?

Гельмут, искоса наблюдая за мной, грыз кончик сосульки. Активный, энергичный, в любой подходящий момент готовый взять инициативу в свои руки, он сейчас спокойно ждал, что я ему предложу. Скрытный дедуля, душа – не то, что потемки, а настоящий черный ящик, который простому смертному никогда не прочесть. Хоть бы для приличия показал, что волнуется за внучку.

– Они вернутся? – спросил Гельмут.

Вопрос был даже не двусмысленным. Я потерялся в догадках, кого немец имел ввиду.

– Вы о вертолетах? – уточнил я. – Или о бандитах? А может быть, об Илоне и Глушкове?

Гельмут рассмеялся. Он умел красиво смеяться.

– Мне казалось, что вы думаешь, как и я.

– К сожалению, ваши мысли для меня недосягаемы…

Я хотел добавить, что мне не ясно и то, почему Гельмут так спокойно отреагировал на поведение Илоны, как вдруг в проеме камина, на ослепительно-белом фоне, появилось лицо Тенгиза.

– Эй, пингвины! – восторженно заорал он. – А что это вы тут делаете? Дождь давно закончился!

Я даже мысленно обзывать себя не стал. Нет такого ругательства, какого бы я заслужил. В горах негромкий разговор слышен за сотни метров, и кому, как не мне, начальнику КСС, об этом знать. Тенгиз приказал нам завести руки за голову и подниматься друг за другом по своим же следам. Я смотрел на спину Гельмута, на то, как он без помощи рук пытается взобраться по плотному, сбитому из снежной пыли насту, и меня начал сотрясать смех. Приэльбрусье – проклятое место для Гельмута. Второй раз за свою жизнь он идет здесь под конвоем, держа руки за головой. В сорок четвертом – егерем дивизии "Эдельвейс", в девяносто шестом – миссионером. Я хоть и не суеверен, но наверняка сделал бы вывод: лимит предупреждений исчерпан, и следующая встреча Гельмута с Приэльбрусьем может стать последней. Возможно, это и есть последняя.

Мы поднялись на ледовый балкон, откуда несколько минут назад вся группа милейших людей разбежалась в разные стороны и по разным мотивам. Глушков, стоя на коленях, ел снег. Шапочка-менингитка валялась рядом, напоминая вспоротый и ополовиненный детский мячик. Мэд стояла в стороне, скрестив руки на груди, и с брезгливым видом смотрела на неприметного героя.

– Что, тараканы? – громко говорил Тенгиз, прохаживаясь по вытоптанной площадке. – Совсем соображение потеряли от счастья? Куда это вы от нас бежать вздумали? Кому вы здесь, кроме как нам, нужны? – Он повернулся ко мне и сунул под нос полуобгоревшую гильзу сигнального патрона. – Я тебя спрашиваю, переводчик! Ты поджег эту хреновину?.. А ты, ожившая мумия вермахта? Фронтовую молодость вспомнить захотел?.. А ну, всем надеть рюкзаки! В одну шеренгу становись! Сейчас проведем миссию примирения!

– Остановись, Тенгиз! – сказал Бэл, все это время безмолвно наблюдавший за нами. – Ночевать будем здесь. Вертолеты этот участок отработали и здесь больше не появятся. Не будем искать приключений на свою задницу.

Мы снова кинули рюкзаки на снег. Кажется, на сегодня все.

* * *

Лучше было бы вырубить во льду глубокую нишу, постелить палатку на снег, а на нее – кариматы. В пещере намного теплее и уютнее, чем в палатке, но Тенгиз, два раза тюкнув айсбайлем по ледовой стене, покачал головой и сказал, что рано еще ему могилу для себя рыть.

– Ставь палатку, а не болтай! – сказал он мне.

Для палатки балкон оказался маловат, две рястяжки не на чем было закрепить, и пришлось один край палатки обложить снежными "кирпичами", которые мы с Гельмутом нарезали маленькой лопаткой. Мэд под руководством Бэла тем временем разожгла примус и разогрела рис с мясом.

Ужин прошел при гробовом молчании. Тенгиз и Бэл отложили себе каши в пластиковые тарелки и, поднявшись на несколько метров выше, расположились на каменной площадке. Они сидели, свесив ноги вниз, и поглядывали за нами.

Глушков все еще не пришел в себя и от еды отказался. Он мне сказал, что не чувствует пальцев ног. Когда я стащил с него ботинки, то выяснил, что обувь все же немного маловата ему, и из-за этого кончики пальцев слегка "прихватило". Я стал растирать ему ноги, но это мало помогло. В моей походной аптечке, к счастью, были ампулы трентала и компламина, но они оказались замерзшими.

– Сунь в рот, – сказал я Глушкову, протягивая ему две ампулки, похожие на сосульки.

– Что это? Зачем? – вяло спросил он и, покачав головой, стал укладываться в спальный мешок. – Не хочу. Отстань от меня…

– Ты дурак, парень, – сказал я и тряхнул Глушкова за плечо. – В лучшем случае потеряешь пальцы. Тебе обязательно надо сделать укол.

Тенгиз, прохаживаясь у входа в палатку, загляывал внутрь и прислушивался к нашему разговору. Мэд сидела рядом со мной, пила маленькими глотками кофе и смотрела на малиновую вершину Эльбруса. Темно-синяя тень быстро подбиралась к ней и гасила еще полыхающий огонь, словно море заливало лавовый язык.

– Только не разгрызи, как леденцы, – предупредил я Глушкова, когда все-таки уговорил его, и он сунул за щеку ампулы. Мэд, зная, что Глушков не поймет ее, сказала, не отрывая губ от края чашки:

– Ты возишься с ним, как с маленьким ребенком.

– Это мой долг, – ответил я.

– Сейчас ты не начальник спасательного отряда, – тотчас возразила она, – а заложник.

Мне было тяжело дискутировать с Мэд по-немецки, и я предпочел молчание, хоть оно и было знаком согласия.

– Не надо брать в голову дурака, – сказал Гельмут, пристраиваясь вместе со своим спальником рядом с Глушковым. – Утро имеет больше мудрости, чем вечер. Спокойной ночи!

Понахватался русских поговорок, но правильно их произнести не может, – подумал я, кивком желая Гельмуту без нервных потрясений дожить до утра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Madchen – девушка (нем.)

Вернуться

2

Господи, Стас! Помогите мне пожалуйста! (Здесь и далее перевод с немецкого).

Вернуться

3

Нет, я боюсь его. Он меня убьет.

Вернуться

4

Что же теперь будет? Бедный дедушка, он сойдет с ума, когда узнает, что со мной произошло.

Вернуться

5

Что она говорит?

Вернуться

6

Стас, что происходит? Что с нами будет?

Вернуться

7

Нет, нет, не надо, пожалуйста! Не трогайте его!

Вернуться

8

Сердце… Как сказать по-русски "сердце"?

Вернуться

9

Гельмут неверно процитировал стихи: "Сердце, сердце, что случилось, что смутило жизнь твою?" (Прим. ред.).

Вернуться