Фаэтоны
История одной рок-оперы
Сергей Михайлович Христофоров

© Сергей Михайлович Христофоров, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Я, как всегда бедствовал, когда Гималеев вовлек меня в свою очередную аферу. Обещал золотые горы – в случае успеха, конечно. «От тебя тоже многое зависит, даже очень многое», – так уговаривал он меня. В золотые горы я не верил, и уговаривать меня не стоило: я бы все равно не согласился, если бы идея мне не понравилась. Но идея Гималеева мне показалась интересной. И даже перспективной, мало ли?

На этот раз он решил ставить рок-оперу. Настоящую!

Не скажу, что рок-оперы сегодня, в 83-м, были писком моды. Уж, почитай, лет десять прошло с выхода «Суперстар»… Да нет, какие десять! Помню, ровно десять лет назад Кулкач показывал мне аккорды арий Магдалины и Иуды. А слова мы сами списывали на слух: «Listen Jesus, I don’t like what I see…» и орали в подъезде: «Jesus!!!», компенсируя невозможность петь на уровне мэтров, если не громкостью звука (тут нам тоже было далеко до Янека Гиллана сотоварищи), то хотя бы краснотой лица и надутостью шейных жил. Хотя… Краснота лица шла скорее от портвейна, но девчонкам нравилось, что, впрочем, тоже можно объяснить его, портвейна, парами.

В общем, к десяти годам можно было смело прибавить еще года три, пока слава зарубежных исполнителей докатилась до наших благословенных краев. Это после 73-го рок-оперо-мания охватила страну. Исходную «Суперстар» перепевали все – от нас в подъезде и на лавочке до серьезных музыкантов. Друг детства прислал из Сибири пленку, где популярный в народе ансамбль «Баргузины» смело и, кстати, качественно исполнял оперу на русском языке. Мы тоже запели на русском:

Все мои заботы и печали

Тонут в кубке крепкого вина…

Жанр принялись осваивать. Что-то там выходило на Западе, названия я слышал, но записей уже – нет. Милее слуху пришлись отечественные шедевры – «Орфей и Эвридика», «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», ариэлевский «Емельян Пугачев»…

Подозреваю, что каждый серьезный композитор кинулся сочинять оперы в стиле рок. Да и каждый начинающий. Такого именно и раскопал где-то Гималеев.

В общем-то, спустя пять-десять лет после начального бума, идея была уже не нова, но, как мне показалось, Гимлеев решил рыть не вширь, а вглубь.

Начинающим композитором был странный парень, в очках, небольшого роста, помятый какой-то и чуть ли не косноязычный. Но в игре на гитаре он был король. На наш непросвещенный взгляд, конечно. Да и держался со здоровым апломбом, а это признак или больших задатков или большой глупости… Апломб, видимо, и привлекал к нему девчонок (что я успел заметить впоследствии). Но девчонки – они что? Им отличить задатки от глупости так же нелегко, как сено от соломы. Ну, в современных условиях – автомат Калашникова от винтовки Мосина. Тьфу, ну что я говорю, какая винтовка Мосина? Автомат от карабина, как-то так.

Звали паренька Юра, и когда он пел, дикция его сразу улучшалась, и он преображался – из канонического заочника превращался в Джона Леннона (особенно из-за круглых очков).

Короче говоря, парень этот написал рок-оперу. Куски ее он исполнял со своим ансамблем в ДК «Паровоз» на танцах, а именно там в то время подрабатывал Гималеев. Ансамбль был популярен на заводской окраине. Ребята перепевали битлов, квинов, криденсов, писали свои песни, правда, с наивными глупыми словами. В той опере, что он сочинил, весь текст потом пришлось переписывать.

Перебравшись в другой Дворец Культуры, Гималеев каким-то образом договорился о постановке собственного спектакля и соблазнил музыкантов. А им как раз начали перекрывать кислород, как и всем рокерам на просторах страны.

Называлась рок-опера «Фаэтон. Сын Солнца». Тема греческих мифологий, видимо, после «Орфея» казалась неисчерпаемой. Мифическую историю Эллады мы знали лучше, чем историю Руси, чего уж там.

Гималеев…

Это была уже моя третья попытка поработать с Гималеевым.

Гималеев, сколько я его знал, все время учился в институте культуры на режиссерском отделении, и плавал где-то в районе 3-го курса. До диплома ему было всегда далеко, что не мешало вовсю заниматься творческой деятельностью. «Идеи» его посещали постоянно. Начал он (на моей памяти) с организации студенческого театра в моем родном универе. К ректору его не допустили, так он развесил объявления в общаге: «Организуется первый в городе самодеятельный студенческий театр. Прослушивание по четвергам в 21—00 в третьем корпусе общежития N2 (в подвале)».

Ну, как было не клюнуть на такое? А мне тогда все было интересно. Представляете: юный отрок приехал в большой город из захолустья, а поскольку выпивать всерьез я еще не умел, то самое время было вкусить плодов культуры. Я, надо сказать, с детства тянулся к искусству, – врожденное это, да и матушка с отцом давали в руки хорошие книжки. Поэтому сходу записался в кружок начинающих скалолазов и секцию любителей Моцарта (из-за одной дамы). Но это было все не то. Театр? Почему бы не попробовать? Тем более что занятия на экономическом факультете не сулили ничего интересного, а душа просила Творчества. В экономисты-то я подался от безысходности. Надо же было добывать где-то высшее образование. От физики с химией меня в школе трясло, а классическая литература нагнетала скуку. Тянуло меня только к двум занятиям – играть в футбол и рисовать. Но по собственной лени и глупости я бросил эти занятия еще в детстве.

Но это так, к слову.

В университете Гималеев сначала долго сколачивал «труппу». Собирал туда нас, первокурсников, устраивал «прослушивание». Нам он казался мэтром. Насчет «первого в городе студенческого театра» Гималеев, конечно, приврал. Тогда во всех крупных вузах были свои театры. А «Манекен» из Политеха даже гремел по стране, побеждая во всяких конкурсах и смотрах. Впрочем, возможно упор делался на слово «самодеятельный». Ну, то есть, в некотором роде, подпольный. Не мог же он написать «первый в городе свободный театр». Могли и органы заинтересоваться. Но мы-то догадывались, что к чему. И Гималеев, кроме печати высокого профессионализма на челе приобретал в наших глазах еще и ореол инакомыслия.

Не знаю, что уж он тогда собирался ставить… На «репетициях» он сначала заводил получасовую беседу о роли высокого искусства вообще и в нашей жизни, в частности. Потом начинал читку какой-нибудь пьесы, причем, каждый раз новой. Когда мы робко спрашивали, а чего, мол, в прошлый-то раз, не будем ставить? Гималеев отмахивался: «Рано это нам». Или «зрители не доросли». Или ложившееся елеем на сердца юных бунтарей: «За это и упечь могут». За что там могли упечь? Помню, к соответствующей категории он отнес вполне невинную пьесу из «Иностранки». Кто-то подал голос: «Так в открытую же печатают!». «Это пока. Забудьте. И дома не храните», – махнул он рукой, – «У меня уже экземпляр того… Изъяли». Я, кстати, точно знал, что зачитанный экземпляр он забыл неделю назад в моей комнате, но промолчал, потому что соседи пустили его на… Ну, в общем, вы поняли.

А уж после читки Гималеев распространялся о своих собственных поисках. То он хотел воплотить классические пьесы в стиле модерн, то современный сюжет поставить в классическом духе. Очень все оригинально, словом. После собраний, более тесным кружком, мы обычно зависали у кого-нибудь в общаге и гуляли до утра. Там он сообщал доверенным лицам, что собирается поставить что-нибудь из современной американской жизни, но не дадут, конечно, да и пьеса застряла где-то на таможне. Вот-вот и к нему, мол, придут. Но это уже после второй на рыло, я сам столько не пил, и лично этого не слышал.

А с горизонта он скоро пропал, не проведя и одной нормальной репетиции.

Ближе я сошелся с ним уже позже, года через два. Он остепенился, и прожекты его стали проще и даже реальнее, что не мешало ему учиться все на том же третьем курсе. Он теперь подвизался в каких-то Домах Культуры – руководил драмкружками или сам играл в народных театрах, не знаю, а в свободное время все сколачивал свою «труппу». Но в тисках традиционного театра ему было тесно. В тот раз он вдруг решил организовать художественно-музыкально-литературный вернисаж. Естественно, с уклоном в модерн с обычной для него классической приправой. Воистину, стиль Гималеева, вернее даже, «дух Гималеева».

Проще говоря, это должна была быть выставка картин, где рядом с экспонатами читали бы свои стихи поэты, а все это сопровождала бы незаурядная музыка самодеятельных авторов.

Он изыскивал поэтов, музыкантов, ну и художников. Все было, как всегда, невысокого пошиба, раз он вспомнил даже обо мне. Когда-то я показывал ему свои «картинки» – те, что я рисовал еще в школе и на чем впоследствии помешался. «Картинки» – так я называл свои опыты в фантастической живописи, можно даже сказать – сюрреалистической, хотя сам я этому термину сопротивлялся.

Он отыскал меня, с радостью узнал, что рисовать я не бросил, отобрал кучу работ для Вернисажа. Сразу я ему их не отдал и правильно сделал. Как потом оказалось, выставка не состоялась. Те два листа гуаши, которые я все-таки ему уступил, он совершенно бесстыдно «утерял», а, скорее всего, подарил своим девицам. Насчет девиц у него тоже были свои заскоки, впрочем, сейчас не об этом. Официальной версией было, конечно, «изъяли все до последнего клочка, даже репродукции из „Огонька“… Ты уж лучше и не рассказывай никому, что давал мне что-то. Вычислят, о тебе забочусь. А ты еще нарисуешь, даже лучше!»

Потом мы часто пересекались в городе, даже выпивали. Я успел закончить университет, отслужить в армии, устроиться на работу, всерьез заняться живописью, а он все так и доучивался в «кульке» (на третьем курсе, а, может, уже и на втором), подрабатывая в школьных драмкружках и на детских утренниках. Творческая личность.

И вот, спустя еще шесть лет – «Фаэтон – сын Солнца». Точнее, в Гималеевском варианте – «Фаэтон. Сын Солнца. Музыкальное рок-представление». Странно, но я снова согласился поучаствовать. Во-первых, он и вправду поставил уже пару своих спектаклей где-то в ПТУ или школе для не особо одаренных детей. Про его спектакли даже ходили слухи. Во-вторых, меня увлекла идея поработать над декорациями – как художнику, коим я уже начинал себя мнить. Мечталось уже выйти к какому-то зрителю.

Короче, мы ударили по рукам. И по пиву.

1

Я вдоволь насмотрелся на гималеевских артистов, захотелось спать. День был трудным, и вот уже под вечер пришлось идти знакомиться со спектаклем. Репетировал Гималеев, естественно, по ночам. Мне казалось, особой необходимости в этом не было, просто к вечеру он успевал проспаться. Как выяснилось, впрочем, причина была немного другой.

Как назло (а глаза слипались), теперь они отрабатывали какой-то лирический кусок – медленный танец под тихую органную музыку. Красивые девочки в туниках плавно кружили по сцене. Я с трудом удерживал глаза открытыми, прогоняя дремоту. Еще бы – такие девчонки!

С другой стороны, задремать было бы полезно: это считается одним из способов вызвать ассоциации. Музыка была приятной. «Интересно, Юра сам сочинил, или что-нибудь из Генделя?» – думал я.

В мозгу начали плавать даже некие образы. «Не гони лошадей», – говорил мне Гималеев, – «Работать будем долго. («И бесплатно», – мысленно поддакивал я). Поэтому первое время посиди на репетициях, помедитируй. Возможно, возникнет Идея… Что-нибудь эдакое… Не старайся сразу начинать, потом не вытравишь свое первое впечатление… Подумаем, обсудим…»… «Выпьем, пока есть» – продолжал я, тоже мысленно.

…Ото сна меня разбудило легкое прикосновение. На сцене шло уже какое-то другое действо, а рядом сидела – вот наваждение! – девушка в греческой тунике. Это она тронула меня за руку. Я не сразу вернулся в реальность и глупо уставился на нее:

– Откуда такое чудное созданье? – я украдкой взглянул на часы. Шел одиннадцатый час. Пожалуй, дремал я минут пятнадцать!

– С Олимпа, откуда же еще! – мило улыбнулась девушка. – А ты уже забыл, где находишься?

Мрачно улыбнувшись, я вульгарно протер глаза и протянул:

– Мда… Жаль, что ты оказалась не богиней.

– Ну, почему же, как знать? Извини, я не сообразила, что ты спал. Думала, просто слушаешь с закрытыми глазами. Неинтересно?

– Да, нет, ничего… – вырвалось у меня, но я сразу поправился, – Ваш танец был чудесен! Это ты там… тоже?

– Я? Тоже… – хихикнула Гелиада. – Где?

– Ну, в смысле… – смешался я. – Нет, мне, честное слово, понравилось!

– А я бы не смогла заснуть сидя. Даже голову не наклонил! Где ты так научился?

– В армии, – коротко ответил я.

– Понятно, – сказала она и замолчала. Тут и, правда, сказать было больше нечего. В армии, где же еще?

Я хотел развить благодатную тему – о ночных грузовиках, в которых приходилось трястись с автоматом в руках (об этом я знал по газете «Красная Звезда). О душной караулке, где сиживал часами, бодрствуя свою смену… (хотя я там спал, как сурок). О ночной чистке картофеля в наряде (ну, нафиг, никакого героизма…) Даже хотел еще упомянуть о ночных бдениях у детской кроватки своей дочери, но осекся. Есть у меня дурная привычка – каждой девчонке сразу докладывать о своем семейном положении.

Вот нахрена ей все это?

Нет, я не развил тему и тупо молчал.

Мы делали вид, что внимательно следим за действием, разворачивающимся на подмостках. А точнее за действиями Гималеева, что-то втолковывающего артистам. Хотелось продолжить разговор, но в голову ничего не лезло. Как обычно…

Ошалевший Гималеев бегал по сцене, выплескивая свою бурную энергию. Он был весьма похож на режиссера, какими я их себе представлял. Я хотел сказать об этом ей, но тоже передумал. Кто знает, как она себе их представляет? Может, она артистка со стажем и видывала этих режиссеров пачками? Черт, вот так окажешься рядом с девушкой своей мечты, и двух слов связать не можешь…

– Ну, вот чего ты стоишь с лицом истукана? – внушал Гималеев задумчивому юноше, исполняющему роль «опахальщика», то есть слуге, обмахивающего веером какого-то царя, сидящего на троне (либретто я пока не читал, а миф о Фаэтоне знал из нетрезвого просмотра отечественного мультфильма).

– А че надо делать? – удивлялся юноша. – Стою и махаю.

– «Махаю»! «Машу», блин! Или как? – Гималеев посмотрел по сторонам. Артисты согласно закивали, – Что значит, просто машу и все? Ты представь себя на месте этого слуги. Раба! Он ненавидит своего хозяина, ему жарко, тошно. Но он вынужден скрывать свои чувства, свои невзгоды. Хрен его знает: дашь повод, и выгонят тебя из слуг, пойдешь двор мести или, там, на плантацию. А на плантациях, сам знаешь…

– Откуда я знаю?

– На картошку ездил?

– А че? Там нормально. Я грузил, делов-то, а вечером танцы, портвешок, нормально!

– Ладно, я потом тебе расскажу, как я ездил. В Ташкент на уборку хлопка.

– Так че делать-то?

– А… Ну ты должен скрывать все свои чувства – ненависти, злобы, отчаяния…

– Да?

– Да! Может, им сразу голову отрубали! Поэтому стой и не показывай, как тебе хреново.

– Так я и не показываю.

– А ты, как столб стоишь бессловесный. Да чего тебе объяснять! Смотри! Вживаться надо в роль!

Он выхватил из рук актера журнал, по-видимому, изображавший опахало, принялся им размахивать, словно отгоняя мух, и скорчил при этом такую странную и дурацкую физиономию, что вся труппа непроизвольно заржала.

– Ну, вот, совсем другое дело! – обрадовано проговорил Гималеев, радуясь эффекту и тупо улыбаясь.

Мы с девушкой-богиней тоже прыснули от смеха и переглянулись.

Она вытянула свои изящные руки и положила на спинку стоящего впереди кресла. Я повернулся к ней, найдя Тему.

– Устала?

– От чего? Мы сегодня только «смотрелись», не танцевали толком. А ты – правда, наш художник?

– Типа этого, – застеснялся я.

– Ну и как тебе?

– Проспал.

Она хихикнула.

– Слушай, объясни мне, – обратился я к ней, – Почему вас отсюда не гонят? Кто разрешил?

– А зачем? Мы же хорошие…

– Я серьезно… Ночь, сомнительные репетиции. Самодеятельностью люди обычно днем занимаются. Это подполье какое-то! Есть же тут вахтеры?

– Так он и есть вахтер.

– Кто?! – я искренне удивился.

– Гималеев. Сторожем работает.

– Ничего себе… А узнают?

– Нет, ну, он сторожем на полставки. Так-то в ДК числится руководителем драмкружка. С детишками чего-то… я не в курсе. Ну, и официально ему разрешили сцену занимать в свободное время, после восьми уже зал свободен. Даже, вроде, спектакль ставить разрешили, а об остальном никто и не догадывается.

– И во сколько же все здесь заканчивается? Я имею в виду репетиции. То-то он мне шептал: не беспокойся, мол, делам твоим не помешает. Если они, дескать, у тебя есть. Ну, понятно, какие у меня дела? Тем более, ночью?!

– Ага… И многих этим заманил… Приходи, говорит, учебе точно не помешает. И другим делам. Особенно ночью!

Мы рассмеялись тем нервическим смехом, что образуется при волнующем первом знакомстве между мужчиной и женщиной, смехе из-за всякой ерунды.

– А ты… – хотел я спросить.

– Меня, кстати, Лена зовут, – улыбнулась она.

– Сергей, – кивнул я. – Ты, если не секрет, я так понял, в роли… девушки какой-то?… (Что я несу?)

– Верно ты подметил, девушки… – снова засмеялась она.

– Польщен, – поперхнулся я. – Ну… Роль-то главная?

– Главнее не бывает!

– Вопросов больше не имею! – поднял я руки, сдаваясь. – Репетиция до утра?

– Это кому как нравится. Некоторые уже уехали, а некоторые в инструменталке продолжают. Нашем ночном «буфете».

– Как это?

– А мы всегда окончание репетиции празднуем. Но бутылки он аккуратно сдает.

– Дома вас не теряют?

– Привы-ыкли. Мы уже взрослые. Да и время-то детское!

– А как Гималеев? Сильно напрягает? Знаю за ним такую склонность. Помнится, участвовал с ним в создании его первого театра.

– А, это в школе?

– Нет, у нас в институте.

– А ты где учишься?

– Вы мне льстите. Закончил. МГИМО, – не задумываясь, с серьезным видом ответил я и добился своего: в глазах ее мелькнула искорка особенного интереса, но тут же она поняла мой «тонкий» юмор:

– Ну, не знаю кого как, а Гималеева в МГИМО на порог бы не пустили. Тем более театр организовывать…

«А меня?» – хотел спросить я, но не спросил.

– Так, когда вы начинаете свои походы в «инструменталку»? – поинтересовался я.

– Да, прямо сейчас и начинаем. Собственно, для чего я и пришла – чтобы вас, как почетного гостя пригласить к нам. Туда… Приведите нам, говорят, этого Художника! Я и вызвалась.

– «Приведите, приведите меня к нему!» – ответил я вольной цитатой из Есенина.

– «Я хочу видеть этого человека!» – подхватила эрудированная Лена.

Она вдруг так посмотрела на меня, что в груди моей что-то зацарапалось.

Мы встали и направились к выходу из зрительного зала. Она грациозно шла впереди; складки туники колыхались на расстоянии моей вытянутой руки, а я сглатывал комок в горле. Захотелось просто уйти с ней куда-нибудь, не заходя к ним в «буфет». Почему-то казалось, что это так доступно.

Гималеев еще стоял на сцене с тремя или четырьмя актерами. Он заметил, как мы движемся к выходу, и помахал мне:

– Сейчас, я тоже зайду. Обсудим. Леночка, ты, пожалуйста, не дай потеряться человеку.

Значит, «Леночка»… Лена, Елена, Элен…

Мы вышли из зала, и она повела меня какими-то темными коридорами, где горели лишь тусклые лампочки аварийного освещения. Как бы ноги не поломать… Ладно еще, туда доберемся, а как обратно – после «буфета»?

Наконец, мы подошли к комнате, из-за двери которой слышался многоголосый шум и звуки музыки. Я уже внутренне съёжился, представляя, как тонкая полоска света под дверью превратится в яркий сноп, голоса и музыка резко усилятся (или прекратятся вовсе), и оборвется тонкая нить нашей уединенности с Гелиадой-Леной…

2

Я только что вернулся с этюдов и теперь грелся у печки. Сегодня было холодно. Постоянно приходилось греть руки и краски. Вдобавок к полудню поднялся ветер со снегом (называется, весна пришла!), и пришлось сворачиваться. Да, я и рад был этому. Этюды все равно выходили какие-то вялые. А баночка с углями, что я использовал для обогрева рук и красок, только коптила и воняла, а дым так и норовил попасть в глаза. Мучение, а не этюды. Рано я выполз «на пленэр».

В общем, я с удовольствием вернулся в свою зимнюю мастерскую. На самом деле это был обычный дачный домик недалеко от города. Мои хорошие знакомые отдавали мне на зиму ключи, и я, оборудовав там что-то типа мастерской, с упоением работал. Печка, или как ласково называли ее хозяева, камин, достаточно прогревала большую светлую комнату, а главное – здесь были тишина и уединение, и спокойствие. Я включал негромко магнитофон и писал натюрморты или просто думал. На службе в городе я теперь показывался через день, так что два-три дня в неделю проводил здесь. Иногда, если было не очень холодно, отправлялся на этюды.

А мог бы сейчас сидеть в тепле, где-нибудь в плановом отделе Бульдозерного завода. Хотя, какой из меня экономист…

Стать экономистом, отдать обучению этой достойной профессии целых пять лет своей жизни – это была, конечно, моя большая ошибка. А что я понимал в семнадцать лет? Родители гнали в большой город – давай, учись, высшее образование, место в жизни… Завод, заусенцы, пьяные друзья, раннее облысение, армия или чего похуже – зачем тебе это, сынок? Уж мы-то знаем. С высшим-то образованием не будешь болты крутить и грыжу зарабатывать, а то и чего похуже, на нашем-то химкомбинате. Езжай, сынок, мы чем сможем, поможем, не зря же столько лет…

Да я и сам не хотел в армию или куда похуже. Уж кому-кому, а мне не нужно было рассказывать о прелестях жизни в нашем городке на двести тысяч населения, из которого сто тысяч в шесть утра с заводским гудком растекалась по оборонным предприятиям и их придаткам, а остальные сто тысяч пытались отоспаться после ночной смены. Не считая стариков, младенцев и беременных женщин. Детские садики, школы и филиал Монтажного техникума я тоже относил к оборонным предприятиям.

Но, увы, увы… Сколько судеб осложнила мечта родителей о высшем образовании для своих детей… Их-то тяга к образованию была понятна. Мои родители и школу-то толком не закончили. Отец учился в войну, после семилетки пришлось податься в ремесленное, чтоб быстрее встать к станку и кормить большую семью, оставшуюся без погибшего на фронте деда. Мама уже в шестнадцать лет санитаркой по больницам… И ведь продолжали учиться! Вечерняя школа, техникум (отец даже как-то хитро подделал документы, чтоб поступить туда даже с неоконченным средним), а мама заочно выучилась на фельдшера и работала теперь медсестрой в богатой поликлинике нашего «градообразующего гиганта». Им-то высшее образование открывало перспективы – но, увы, поздно, поздно уже было учиться. Появился я, моя сестра… да и вообще…

А для нашего относительно благополучного поколения учеба была чем-то малопривлекательным и превращалась в обязаловку, мало сопряженную с настоящей жизнью – тут уж у кого какие интересы. По-моему только избранным приходит в голову: «Все, чему ты научишься в детстве, будет кормить тебя всю жизнь!» Само приходит, а не через уговоры родителей, учителей и телевизора.

Вообще, если с детства над головой не каплет, это как-то расхолаживает. А тут еще эта бацилла творчества…

Нет, я слишком строг к системе нашего высшего образования. Думаю, большинству получивших его по большому счету было безразлично, чем заниматься. Ну, какая разница, врач ты или инженер, или там учитель. Нет, призвание, оно, конечно, и все такое. Но, я уверен, призвания у большинства населяющих нашу землю обитателей нет вовсе никакого. Главное – заработать где-то средства на пропитание, а уж полноту жизни ощущать после работы – на садовом поприще, в путешествиях по диким степям Забайкалья, а то и попросту – в пивной по улице Островского. Какая разница, историк ты или разработчик станков с числовым управлением – главное по молодости охватить наиболее широкий спектр женских сердец, побывать в Крыму и полетать на дельтаплане, а в зрелости – вступить в жилищный кооператив, сделать карьеру и иметь средства на содержание любовницы.

Ну, это мое частное мнение.

Меня же лично (на мою беду) такая житуха не устраивала. Поэтому я с радостью узнал, что после армии (куда меня все-таки загребли, ибо родной универ не имел военной кафедры) мне уже не надо ехать по распределению в Туруханский край, чтоб ударно рассчитывать фонды капиталовложений на очередной комсомольской стройке века. Оставался, конечно, серьезный вопрос – чем кормить образованную мною совместно с женой ячейку общества, куда уже входил и дочь Ксюшенька. Я потыкался, помыкался. Зарплата экономиста на промышленных гигантах изумляла своей демократичностью и размерами – прожить на это втроем не представлялось возможным. Идти на завод токарем? Зачем псу под хвост выбросил пять лет? А тут еще эта бацилла творчества…

Еще на последних курсах университета я всерьез принялся рисовать. Тянуло меня к сюрру – Дали, Босх, дадаисты, – все это будоражило воображение. В армии художнические мои способности заметили. Начал я с оформления боевых листков, с портрета Жукова для командира роты, зарисовками в дембельских альбомах, а закончил должностью полкового художника при клубе. Таскать автомат тоже приходилось наравне со всеми – причислили меня к автороте. Ходил в караулы, бегал, прыгал, сдавал нормативы – но в основном занимался высоким искусством политического воспитания.

Не знаю, скорее всего, после армии я бы впрягся в эту лямку вытягивания из трясины безденежья своей ячейки общества, да так уж случилось, что ячейка эта распалась.

Короче, этой осенью я твердо решил поступать на художественно-графическое отделение пединститута. Подучусь, а там посмотрим, чего я стою. А потом – или в Питер махнуть, в академию, или плюнуть на все.

Моральным моим обязательством осталось сохранить для ребенка более-менее достойные алименты, хотя бы из расчета четверти от зарплаты плановика, то есть рублей тридцати в месяц. И с легкой душой я ушел в свободное плавание – уж тридцать-то рублей я ему дам, хоть бы и сам буду голодать.

…Жаль, летом приходилось оставлять насиженное место – мою мастерскую – но летом вся природа была мастерской, и летом я полностью отдавался пленэру, а натюрмортами и своими «картинками» вполне мог заниматься и дома – в общежитской комнатухе.

Единственно, от чего я страдал здесь, на даче, но и к чему стремился – одиночество, отрыв от внешнего мира. Ни радио, ни телевизора. Но иначе было нельзя: я и так слишком много времени потерял. Я твердо верил: чтобы добиться чего-то, нужно было сконцентрироваться, уйти от всех соблазнов. Надо ж было что-то успеть в этой жизни, что-то сделать.

Тем более что половину времени я все равно проводил в городе. Сомневаюсь, что высидел бы тут, на природе, хотя бы неделю кряду.

Я с удовольствием закурил и вытянул ноги в любимом раздолбанном кресле, разглядывая панно на противоположной стене. Оно называлось «Радость». Мое творение где-то двухлетней давности – сразу после дембеля. На нем были изображены голые купальщицы с летающими вокруг них пузатыми ангелами, поливающими купальщиц из пузатых бочонков. Теперь-то вижу, что халтура, и огрехи вижу, но относиться к своим творениям по гамбургскому счету я не мог. Что-то было в этой картине, но я почти сразу, как закончил ее, стал испытывать неловкость при ее разглядывании. Впрочем, хозяева, как и их многочисленные (особенно подвыпившие) гости, были довольны, хвастались окрестным бабушкам, а те плевались: тьфу, срамота!

Был, правда, один человек, мой хороший друг… Только глянув он засомневался: «Что-то как-то… Прости, но такое впечатление, что ты исписался…» Нет, тогда я внутренне не был с ним согласен, но потом… Потом стал испытывать неловкость. И, кстати, начал смотреть по-другому на все, что делаю.

Впрочем, я привык к «фреске», как к чему-то неизбежному. Кресло стояло как раз напротив, и, отдыхая у «камина», я, так или иначе, рассматривал дело рук своих, точнее блуждал по ней взглядом. Ладно, не хуже, чем на стене в каком-нибудь сельском клубе. Там хоть и профессионалы рисовали (если), но у здесь зато душой!

А вообще, у меня мечта была – расписывать сельские клубы. Знакомые художники говорили – за лето столько накалымишь, что потом можно спокойно писать свои нетленки, это даже если каждый день выпивать. Но у них был опыт, была школа, было мастерство, которое, как известно, не пропьешь. Вот выучусь…

«Но чем теперь-то заняться?» – подумал я, посмотрев на часы. Уже почти три! Вот же ж! С утра ничего толком не сделал, а теперь обедать пора… Это было самое досадное в моей дачной жизни. Поесть-то я еще как-нибудь мог в лихорадке работы, но готовить… Приходилось пересиливать себя, бросать раскочегаренную работу, ибо даже неделя полуголодного существования с пирожково-кефирными обедами выбивала меня из колеи: я смотреть не мог ни на холсты, ни на краски и кисти. А уж тем паче на какую-нибудь колбасу с луком, которые страсть любил устанавливать для натюрмортов.

«Суп в пакетах, консервы – все есть. За полчаса сварю», – думал я сейчас, – «Поем, потом придется приниматься за «Фаэтона»…

Вот с «Фаэтоном» работа не шла.

Меня на самом деле заинтересовало участие в гималеевском прожекте. Дело, конечно, не в каком-то престиже. Какой уж там престиж: самое известное, что сделал Гималеев, если судить по официальным источникам – это «Три поросенка, делящие шкуру неубитого медведя». Нет-нет, так не называлась его постановка. Так назывался фельетон в местной комсомольской газете, и касался он спектакля по традиционным «Трем поросятам» в студии детского творчества при школе номер 33. Фамилия автора-постановщика осталась за кадром, и все критические стрелы были посланы в директора школы, допустившей такое безобразие. Гималеев долго ходил героем и показывал всем знакомым заметку в восемнадцать строк, пока кто-то ее не выкрал (по его словам), хотя могли и конфисковать вместе с Солженицыным и Абрамом Терцем. А возможно, пошла по стопам той «Иностранки». С туалетной бумагой в стране тоже была напряженка.

Ну, это ладно. Скандальная слава, все-таки.

Как я говорил, мне было интересно именно поработать оформителем какого-никакого спектакля. Вдруг когда-нибудь пригодится опыт? Да и просто было интересно. Опять же, коллектив, девушки, бесплатный буфет… Где он только находил средства для спаивания коллектива? Ну, бутылки сдавал, это понятно.

Нет, все-таки в следующий раз надо будет принести с собой.

А вот влезть в постановку душой, как того желал Гималеев, не получалось. Прошло уже две недели, а я так и не мог придумать чего-нибудь путного, тем более, что с работой театрального художника я был не знаком совершенно. Но это и не нужно, уверял Гималеев. Не потребуется убирать шоры с глаз. У него потому, мол, и актеры-то непрофессиональные – лучше лепить из податливой глины, дескать, чем из мрамора. Вот интересно, а где бы он взял профессиональных актеров? Да, к слову сказать, и профессионального художника!

Словом, он не торопил – мы как-то сразу договорились, что спешить особенно некуда – пока ему за глаза хватит работы с музыкальной частью и актерской.

В общем, на первых порах я решил нарисовать несколько «картинок», какие ассоциировались бы у меня с будущей постановкой. Только вот ведь закавыка – они у меня всегда выходили сами по себе, а стоило как-то привязать сюжет картинки к чему-то определенному – получалась какая-то лажа. Помню, еще в универе товарищ попросил нарисовать типа сюрреалистический портрет подружки на день ее рождения. Уж чего я там только не наборогозил на фоне выцветщих фиолетовых скал и зеленого моря… Картинка ему понравилась, он ее с удовольствием забрал себе, но подружке подарил другую, из ранних моих работ. А недавно я в своем стиле написал портрет Менделеева для кабинета химии – затворенного в клеточках его Таблицы и с бутылкой патентованной водки в руке. Декану Степану Петровичу понравилось, он выдал мне спирту, но в кабинете вешать не стали, ограничились препараторской, где картина имела кратковременный успех. Во время какой-то комиссии ее заметили и велели убрать. Ну, у Степана Петровича дома она все-таки висит, сам видел. В лоджии.

И вот теперь…

Нужно ведь было придумать что-то эдакое… В противном случае, Гималеев мог просто прошерстить мои папки с рисунками (а мог бы и просто залезть в альбомы более известных обществу художников – хотя бы и Леже с Пикассо) да и выбрать на свой вкус. На что-то другое же он рассчитывал, приглашая в соратники именно меня?

Словом, работа не клеилась. Ничего принципиально нового, отличного от того, что я рисовал раньше, в голову не приходило.

Я поставил кастрюлю на плитку, приготовившись разрезать пакетик с супом. Раздалось вдруг бряканье дверного колокольчика.

Кряхтя от досады, я встал – гостей мне было ждать неоткуда, редкий человек знал о моем здешнем существовании, а тот, кто знал, был в курсе, что я его не жду! Хватает того, чтоб моё постоянное жилье давно уже превратилось в проходной двор, из которого я сам убегал.

Скорее всего, это были соседи, заскочившие на дачу, чтоб проверить, на месте ли их сад и огород. А, может, местные власти в лице сторожа. Не приведи Господь, ему опять стало скучно, и он приплелся, чтоб перекинуться со мной парой слов (в надежде на угощение). Рановато. Подходя к двери, я на секунду глянул в окошко, выходящее на крыльцо – нет, там был не один человек, а мелькнувшая в окне дубленка не походила на тулуп сторожа.

Я открыл дверь.

– Ну, слава тебе, Господи! Мы уж искали по всему городу! Думали, если тебя и тут нет, то мы разнесем эту избушку в ш-ш-шепки!

Таким вихрем обрушился на меня не кто иной, как Гималеев. Он сразу же загородил весь дверной проем своей массивной фигурой – я не мог разглядеть, кто с ним.

– Командир, езжай! – крикнул он, обернувшись, видимо к такси. Только тут я увидел его спутника.

Вернее, спутницу. Это была Лена.

Гималеев разобрался, наконец, с таксистом, и под звуки загудевшего с натугой мотора, вступил в мою обитель. Странно, что я не обратил внимания на звук двигателя, когда они подъехали, впрочем, люди тут жили и зимой, и часто проезжали мимо моего домика.

– Помоги даме! – небрежно бросил он мне и, не раздеваясь сам, протопал прямо в комнату.

– Ну и жарища на улице! – кричал он уже оттуда, – Совсем весной пахнет!

В такси у него жарища… Я смущенно и оттого неуклюже помог Лене снять пальто. Несколько раз взглянул на нее, стараясь поймать ее взгляд, но безуспешно. Она была как бы закрыта, запеленута и недостижима. Однако, сам факт ее приезда, казалось, говорил о чем-то. Не могла же она просто сопровождать Режиссера? Хотя, кто ж их знает?

Лена, взглянув на себя в зеркало (даже и здесь я не сумел поймать ее взгляда, хотя обычно люди, отводя глаза при встрече, в зеркале-то уж обязательно на вас посмотрят) поправила волосы и прошла в комнату вслед за Гималеевым.

– А! Работаешь! – неслось оттуда, – Молодец, молодец! Леночка, ты ведь не была еще здесь?

– Нет, – это было первое, что услышал я от нее сегодня. – Откуда?

О, черт! Сейчас он примется рассказывать ей об Истории Моей Мастерской, показывать Фреску… А она будет вежливо (мне почему-то почудились исходящие от нее холод и ирония) рассматривать ее. Поэтому я сразу решил прервать поток его словоизвержения и принялся с рвением снимать с него дубленку и усаживать его в самое почетное кресло – напротив моего продавленного и напротив «Радости». Тут же я завел и спор о погоде, пытался острить, но Лена оставалась все такой же безучастной. Поссорились они, что ли, дорогой? Она скромно сидела на диванчике и даже, слава Богу, не крутила головой по сторонам, рассматривая стены. Тем самым, не вызывая экскурсоводческих потуг Гималеева.

Я предложил им закурить; мне недавно подфартило купить по случаю фирменный «Винстон». Лена взяла сигарету, не взглянув на меня, и только слегка кивнула.

– Как понимаю, это не просто визит вежливости? – спросил я, наконец, Гималеева, – С инспекцией?

(Неужели я не видел ее целых две недели? И почти ни разу не вспомнил о ней. Сейчас это показалось невозможным!)

– Да-да! Пора проверить, чем ты тут занимаешься! – в тон мне ответил Гималеев, – Не зря ли хлеб свой ешь?

– А я ем какой-то хлеб?

Мне показалось, что Лена хихикнула.

Он, конечно, оценил мой юмор, но, судя по всему, слегка обиделся.

– История, она рассудит, – пробормотал Гималеев. – Впрочем, Пэйн (это меня так звали иногда – от английского слова «painter», по-русски, «художник»), я давно уже хотел собраться, посидеть, обсудить… Без лишнего народа, чтоб никто не мешал… Без суеты…

– Еще скажи без бутылки! – вставил я довольно пошло.

– Обижаешь! – воскликнул он.

Бедняга, я совсем не то имел в виду! Но на столе мгновенно появилась бутылка. Армянский коньяк, 3 звездочки! Неплохо стали платить ночным сторожам…

Понятное дело – поговорить, обсудить – еще бы он приехал без бутылки! Только при чем тут Лена?

– Э-э-э, Джим (ну, так мы его звали…), я не пью, когда работаю,

– Ничего, на сегодня тебе отгул.

– Сам предложил! На полноценный отгул не хватит, но если по сусекам поскрести… то у меня тоже есть.

Вид у меня был, наверное, глупый. Что у меня есть? Армянский коньяк? Нет, ну две хозяйские бутылки, действительно, имелись в подполе, на всякий случай. Водки. Я тупею в обществе хорошеньких женщин. Иногда. Черт возьми, в этот раз она смотрела прямо на меня! Пристально и (о, больная фантазия!) скептически.

(Когда мы вошли в «гримерку», то попали словно в большой улей. Некоторое время мы еще держались вместе, потом только переглядывались… Но разъединялись, разъединялись… А потом вдруг оказались рядом…)

Я осекся.

– Если не возражаете, пойду, приготовлю что-нибудь поесть, – нашелся я после некоторой паузы. – Как раз собирался суп варить.

– Суп? С коньяком? – расстроился Гималеев, – Ленк, там у нас лимон, что ли был… (он похлопал себя по карманам).

– У тебя с утра один лимон, – вдруг подала голос Лена, – Давай, я займусь. Где у тебя тут что, Сереж?

Я замлел от этого «Сереж», суетливо повел ее на кухню и стал объяснять, как пользоваться плиткой, показывать свои припасы и советовать, что из чего можно приготовить. Это про рыбные консервы… Она не смотрела на меня и слушала рассеянно, а на губах ее играла легкая усмешка. Мне захотелось вдруг прикоснуться к ней, обнять, но я конечно только покрутился на кухоньке и после своих ц.у. потерянно удалился. Дурень. Ну, схлопотал бы лишний раз по морде, а если б не схлопотал?

Странно, но я почему-то не брал в расчет Джима. Откуда была такая уверенность, что она с ним просто за компанию? Да, тогда в «театральном буфете» он, набравшись, уверял меня, что с Леной у него «нуль отношений», и дорога мне открыта (хотя я и не спрашивал), но мало ли – две недели все-таки прошло, да и это ее замечания насчет лимона с утра…

Гималеев тем временем пересел в мое (!) кресло у камина и уже ждал меня. На столике возле него стояли наполненные коньяком две рюмки.

– Вас не дождешься. Ну, будем!

Он опрокинул содержимое стопки в рот, и его перекорежило.

– Никак с глубокого? – участливо спросил я.

– Как обычно, почтенный. Думаю, перед обедом не помешает. Я всегда перед тем, как подадут горячее… Лучший способ…

Он, стало быть, и на обед с переменами блюд рассчитывает? Льва Николаевича начитался?

Я вопросительно кивнул в сторону кухни. Удобно ли без гостьи?

– Нет, – понял он меня, – Ей пока не стоит. Еще пересолит чего-нибудь. Бабы они того… Ну, давай, что ли? За успешное начало работы!

Налив себе еще одну, он теперь дождался, пока мы чокнемся.

Мы выпили, закусили размякшей шоколадкой, извлеченной Гималеевым из кармана; теперь он долго отфыркивался и тряс головой. Наконец отдышался и начал:

– Можешь меня поздравить, Пэйн! Мы закончили всю музыкальную часть и даже записали фонограмму. Неплохо, да? Всего месяц работы! Вот что значит твердое руководство!

– Молодцы! – похвалил я.

– Еще бы! Ребята поработали на совесть. Дневали и ночевали в клубе. (Не сомневаюсь, подумал я). Я договорился с нашими звукачами. Алкаши еще те, но делают все профессионально.

– Еще бы, – кивнул я.

– Короче, ты не поверишь, но мне и самому нравится. Да ты сейчас послушаешь, я запись привез. Так что, работай и работай. Если все остальное будет на таком же уровне, нас явно ждут слава и миллионы.

– И миллионы покоренных сердец, – продолжил я его затаенную мысль.

Неужто Гималеев сподобился довести что-то до конца? Впрочем, Юра – мог. Музыка – это ж его детище. Он мог и «со звукачами» договориться и записать, и все остальное. Возможно даже и вопреки Гималееву.

– Но работа, по сути, только начинается! За голову схватишься! – продолжал Гималеев, – До этого я только мизансцены расставлял, да и были по музыке варианты, а теперь надо уже набело делать. Снова по тексту прошелся… В общем, решил передохнуть недельку, отвлечься, чтоб глаз не замылился. И всех распустил. Вот решил тебя проведать, порадовать.

– Мне тоже – отпуск?

– Э, тебе работать и работать теперь!!!

– Джим, твоя вещь будет лучше «Христа-Суперзвезды»? – спросил я.

Он задумался. Для него не существовало вопроса, талантлив ли он. Но сравнивать себя с величинами мирового масштаба он не любил. Как в анекдоте про Василия Иваныча и море водки.

– Если серьезно… задумчиво сказал он, – То по фонограмме ты сам можешь сравнить. А спектакля их я, к сожалению, не видел… В общем, есть у меня одна задумка. Что там «Суперзвезда»! Вещь, конечно, великая, но при чем тут театр?

Эка! Ну и, слава Богу! Узнаю настоящего Гималеева.

– Ну, тогда рассказывай, пока ты в форме!

– Давай! – жадно откликнулся он, наливая.

Мы выпили.

– Ты либретто читал? – строго спросил Гималеев. Третья рюмка прошла у него лучше.

Погоди-ка, – я порылся в куче хлама возле входа и извлек несколько машинописных листков, – Вот мне Юра передал.

А… – он глянул пренебрежительно на листочки, – Старый вариант. Я уже нашел человечка, он все переписал. В ноты попадает.

Что ж ты… – начал было я, но он перебил:

Там, по сути, для тебя, как художника, ничего не меняется… Я, кстати, вообще хотел на английский перевести, да нет достойных переводчиков.

Переведешь еще, – вяло поддержал я, надеясь, что Джим не вспомнит, что я, собственно, и подрабатываю переводом, – На международную арену как выйдешь.

«Сейчас про „АББУ“ начнет», – предположил я.

Он и начал:

– Вот это ты в правильном направлении мыслишь. Кто бы знал эту «АББУ», если б они до сих пор пели на шведском?..

Хотя, в принципе, – признался я, – Кое-что, действительно, показалось мне корявым… Я не про «АББУ», про оперу.

Да там все было корявым… Но это фигня… Слушай, у тебя посуды нет посолиднее? Чего из этих наперстков пить?

Стаканов почему-то на даче не водилось, – только бокалы сомнительного хрусталя, зато вместительные. Дело пошло веселее.

3

Если коротенько, то сюжет оперы был незамысловат. Я уже упоминал, что знакомство мое с «Фаэтоном» ограничивалось детским мультиком. А там собственно миф растянулся минуты на две. Дескать, сын Бога Гелиоса попросил у отца прокатиться на колеснице, чуть не спалил Землю, и Бог Юпитер (или Зевс?) пустил по нему молнию прямой наводкой. Колесница и развалилась на куски, рухнув оземь. Сестры Фаэтона Гелиады его оплакивали, и на этом все. Ну, и длинное описание гипотезы о разлетевшейся на куски (астероиды) какой-то планеты между Марсом и Юпитером и что-то про полет на ракете к этому поясу астероидов. Это уже не по теме оперы, стало быть, да и не было никаких у Гималеева космонавтов. А зря!

Юра, видимо, не поленился, сходил в библиотеку, почитал «Мифы Древней Греции» (а, может, Древнего Рима) и сюжетик немного раздвинул. Там паренек сначала весело общался с сестрами-Гелиадами (одну из них играла Лена), с матерью – незаконной супружницей Гелиоса), потом бился с какими-то друзьями, не верившими в его неземное происхождение. Попутно развивается тема общения матери с незаконным мужем Сириусом, тьфу, или Гелиосом, еще что-то затейливое… Потом Фаэтон отправляется во дворец своего незаконного отца. По пути попадает в немногочисленные приключения, типа общения с Кентавром и одноглазым Полифемом (фантазия автора?), добирается, наконец, до дворца. Там как раз этот с опахалом… Гелиос принимает незаконного сына приветливо и обещает выдать любую справку о его принадлежности к своим отпрыскам. Справка не нужна, нужно серьезное доказательство. Просит прокатиться на колеснице по небу, чтоб все это увидели и уже больше не доставали.

Вечер перед поездкой. Общение с какой-то Химерой, разговоры с лошадьми (конями), мысленные переговоры с одной, самой любимой из Гелиад (Лена). С утра тверезый и бодрый забирается в колесницу…

Кстати, я только потом спросил себя: а как, собственно, Гималеев хочет внедрить в постановку лошадей (коней) и пресловутую колесницу? Ну, с телегой еще куда ни шло, но лошади? Позаимствует костюмы в детском театре? Там, между прочим, имеется веселенький кусок с неплохой музычкой в беседе с лошадью (конем); Юра молодец…

Ну, в общем, потом он скачет по небу на этой колеснице. С музыкой тут все в порядке – запилы а ля Джим Хендрикс, тяжелый металл, все такое. Юпитер (или Зевс) стреляет. Все рушится. Юноша на полу сцены, лошали неизвестно где, как и кони, куски телеги тут и там разбросаны. Прощальный танец Гелиад. Монологи главной Гелиады (Лены), матери Фаэтона, Гелиоса.

Ну и там, по мелочи.

Судя по плохонькой записи, которую мне дали в первый вечер, опера растянулась на сорок минут. И то хорошо, думал я. При желании можно растянуть и на час, а куда больше-то?

Гималееву, стало быть, эта версия казалась слишком короткой и простой…

– Примитив какой-то получается, – пожаловался Гималеев.

– Почему примитив? – удивился я, – Вполне компактно. Смысл ясен. Музыка нормальная.

– Да ну… – махнул рукой Джим.

– Гармонично, – вспомнил я еще одно волшебное слово.

– Думаешь?

Я пожал плечами.

– А что тут играть? – Гималеев посмотрел на меня так, как будто это я был автором, – Что тут ставить? Просто переносить на сцену готовый материал?

– Я так понял, об этом тебя и просит Юра?

– Юра просит?! Здрассте, приехали! Ничего он не просил. Я случайно услышал про эту оперу. Дали послушать. По-моему, ее никто и ставить не собирался. Разве что, он сам, ну, это, ты понимаешь… Да и кто будет это ставить? Он пусть спасибо скажет. Я ему, можно сказать, шанс даю засветиться. Музыка-то так себе, я скажу… А слова…

– От меня-то что ты хочешь? – расстроился я за Юру.

– Да ничего я от тебя не хочу!

Он налил еще по рюмке. Выпили. Я уже почувствовал, что готов выслушивать его высокие мысли. Мало ли, вдруг гениальное что?

– Я к тебе, собственно, за советом, – мотнул головой Джим. – Зря, что ли?

А, вот оно как! Вовсе не инспектировать приехал он меня, а поплакаться в жилетку и получить бесплатную консультацию. Хотя, почему бесплатную? Коньяк, такси… Лена! (тьфу, ну это-то к чему!)

Впрочем, чего я усложняю? Ну, хочет спросить, пусть спрашивает. Чего ж не включиться в творческий процесс, особенно если с коньяком?

– Ну, как бы, да… – проговорил я с сомнением, – Может быть, и простовато все выходит. Может, ты и прав.

– Еще бы! – вдохновился Джим и снова потянулся к бутылке.

Эге, так и девушке не хватит. Я сделал знак, что пропускаю. Он кивнул и тоже не стал наливать.

– Прощупываю варианты… – значительно сказал он, угомонившись.

…Заглянула Лена:

– Вы тут еще с голоду не распухли?

– Нормуль! – успокоил он ее.

– Я скоро! – она оценила взглядом ход распития бутылки коньяка, покачала головой.

– Лен, будешь? – спросил я, чувствуя неловкость.

– Буду, конечно. Но потом.

– Мы оставим… – глупо промямлил я. Гималеев посмотрел на меня с изумлением.

Я с твердостью честного человека отодвинул от него бутылку. К счастью, Лена не оценила моего подвига, так как уже скрылась на кухне.

– Я тут, гхм… – он полез в портфель, с которым приехал. Старенький такой портвейн, бутылок на пятнадцать жигулевского. Неужели еще одну привез?

– Я тут, гхм… – второй и не пахло. Гималеев извлек из портфеля толстую тетрадь в клеенчатом переплете. – Вот чего нарыл… Вернее, не то, чтобы нарыл… Короче, есть мыслишки. Не в службу, а в дружбу, почитай, а?

– А что это?

– Ну, ты почитай… Потом обсудим. Если в двух словах, хочу вставить. Совсем другой коленкор ожидается. Я хоть никогда пьес и не писал…

– Но надо же когда-то начинать! – продолжил я.

– Посмотри, а? – он сменил тон с напыщенного на слегка просящий, даже заискивающий.

– Ленке пока не показывай! – вдруг добавил он и, привстав, сунул тетрадку в ворох каких-то тряпок в углу.

Что там у него? Не порнуха ли? Или, чего хуже, антисоветчина!

– Это я так… – пошевелил он бровями, – Нет, ну она в курсе, вообще-то. Но лучше потом как-нибудь… Почитаешь?

– Да ладно, – согласился я.

– Только не затягивай… Да там читать-то…

– Ладно! – я легким ударом ладони по колену оформил сделку. Сказал, почитаю, значит, почитаю. Джим окончательно успокоился, даже выдохнул.

***

…Мы быстро собрали на стол. Обед получился. Насколько он мог получиться из консервов. Хотя перемена блюд составила короткий список (суп и бутерброды, которые можно было считать за хлеб к супу, а можно и отдельно), Гималеев про Толстого больше не вспоминал и накинулся на еду с аппетитом. Ну, понятно, с утра лимон…

Мы с Леной ковырялись в тарелках без фанатизма. Лично мой аппетит как-то сдерживали две бутылки водки в подполе.

(Странно, но я снова почти забыл о ней. Когда ее нет рядом, она перестает существовать для меня? Почему? Той ночью после репетиции я проводил ее до подъезда. Согласен был на поцелуй, но она спросила только: «Ты позвонишь?». Я кивнул, не находя в себе ответа. Слишком много я наобещал в своей жизни… А потом я позабыл о ней, о звонке, обо всем).

То ли от горячего, то ли просто время подошло, но Гималеев заметно поправил здоровье, и на сытый желудок завел просветительскую беседу:

– Честно говоря, в сюрреализме я вижу единственную возможность для Искусства (я думаю, он так и сказал, с большой буквы) продолжить свое существование, Я имею в виду традиционные виды Искусства. Возьмем живопись (с маленькой буквы). Ее скоро вытеснит фотография. Вы хотите возразить: фотография существует уже сто лет, а живопись и не думает отмирать? Но разберемся. Во-первых, фотография только в последние годы догнала живопись по цветовым возможностям, а что будет дальше? Люди с интересом ходят на фотовыставки, причем, средний, неподготовленный товарищ пойдет туда с большим удовольствием, чем на выставку, среднюю выставку современных художников. А разве не скажет тебе любой (не из знатоков, конечно), что и рисовали раньше лучше. Конечно же! Раньше стремились к большей схожести. Но теперь даже внутреннюю сущность более талантливо может передать фотография. Вы, художники, мечетесь, уходите в игру с формой, с колоритом. (Ого! Что он знает!) Но не добиваетесь ровным счетом ни-че-го! Я лично не признаю всех экспрессионистов, импрессионистов, абстракционистов вместе взятых. Мазня! Никто их не понимает, только некоторые делают вид. «Черный квадрат» – это массовый обман населения!

– И единственный выход – сюрреализм, то есть сверхреальность. Вот тут-то фотография бессильна. Она никак, никаким монтажом не покажет того, что рождает фантазия автора…

– Как это фотография не покажет? Еще как покажет, – возразила вдруг Лена.

– Может быть, лучше о театре? – предложил я. Его рассуждения о живописи не то, что раздражали меня, но я боялся наговорить ему грубостей, ибо такой ахинеи давно не слышал. – Ты все же здесь гораздо больший спец.

(Целые две недели я и не вспоминал её! Сейчас это невозможно себе представить! Я должен был думать о ней каждую минуту. Я должен был позвонить ей в тот же день. Прямо из общаги. Я потерял целых две недели!)

– О театре? Пожалуйста? – намеков Гималеев явно не понимал. Мы еще выпили. Я почувствовал себя гораздо свободнее.

– Что вытеснит театр? – говорил он, – Ну, понятное дело, кино. И телевидение. Думаю даже, их сочетание. Но именно сюрреализм спасет театр.

– Здрассте! А при чем здесь сюрреализм? Ведь средств у театра меньше, чем у кино. По твоей логике.

– Правильно. Но дело в другом. В чем сущность театра? В его непосредственной связи со зрителем. Подчеркиваю: непосредственной. Причем именно с массой людей, собравшихся в одном месте. И дело тут вовсе не в сюрреалистических пьесах. Они тоже могут экранизироваться и даже еще эффектнее. Но в театре есть возможность непосредственно действовать на подсознание, непосредственно вызывать к жизни то, чего не дает нам реальность. Механизм этого воздействия… Тут все идет от истоков театра и уходит в область психологии, мышления, стадного инстинкта. Но я могу… Если вы почитаете работы… забыл, как его…

– Я уже ничего не понимаю, – вставила Лена. – В кинотеатр разве не такая же масса зрителей?

– Вы ниче не понимаете!

– Да, пожалуй, Джим, – поддержал я ее, – Работ мы не читали, а без этого и не поймем ничего. Скажи в двух словах: наша опера – твой новый шаг в области сверхтеатра? Сюр-театра, короче?

– Ты понял меня?! – изумился Гималеев, – Да, именно к этому я и стремлюсь. Именно над этим я и бьюсь уже давно – создать сплав музыки, зрительных образов, танца…

– А, ну, помним-помним. Вернисаж, поющие поэты…

– Какой вернисаж? – насторожился Гималеев.

– Там еще картины пропадали.

– Где что пропадало?! Ничего не пропадало. Ну, да, были обыски в помещении… Что-то изъяли. Пусть еще скажут спасибо, что ДО выставки, а не после.

– Это почему?

– А я на себя все взял. Где картины брал, не помню, у кого, не знаю.

– Ты – герой! – подытожил я.

***

Уже стемнело. Весеннее, еще не жаркое солнце закатилось за горизонт, и в комнате стало по-сумеречному мрачно и тихо. Веселил только огонек в камине. Предметы постепенно теряли свои очертания.

Раздавалось сопение угомонившегося Режиссера. Он попросил не будить его до утра и пожелал нам заниматься чем угодно. От пледа он отказался и растянулся в моем любимом кресле, вытянув ноги.

От выпитого и бессвязных речей Гималеева наступило утомление, поэтому мы молчали. Лена сидела на табуретке возле «камина» и смотрела на огонь. Была она почему-то печальна, и я как-то стеснялся продолжать разговоры. На лице ее играли оранжево-желтые блики, а язычки пламени отражались в зрачках широко раскрытых глаза.

Третья бутылка, едва початая, стояла на столике. Я прикрыл глаза и тоже почувствовал сонливость. Ну, уж нет! Какой же свиньей я окажусь в ее глазах! Чтоб прогнать дремоту, я встал:

– Надо угля подбросить, пойду, наберу.

Выйдя из домика, я вдохнул морозный воздух и потряс головой. Уголь хранился в сарайчике, и я долго провозился, набирая ведерко – фонарик взять не догадался, а возвращаться не хотелось.

– Ну, вот! – похвастался я добычей, снова войдя в дом и потрясая ведерком.

Она спала, перейдя на диван, поджав ноги, укрытые отверженным гималеевским пледом, спала спокойно, черты лица ее сгладились…

А я уже прогнал сон и чтобы окончательно утвердиться в бодрствовании, закурил. Чтоб не усугублять висящий в комнате топор, вышел в кухоньку. На душе у меня было хорошо. Я, пожалуй, уже чувствовал влюбленность – самое приятное чувство, если оно не переросло еще в изматывающую душу любовь.

Я курил, наблюдая в окошко, как все ярче становятся на небе звезды, как из-за крыши выползает месяц, смотрел, не думая ни о чем, а просто отдавшись во власть своего новорожденного чувства. Впрочем, у меня было ощущение еще чего-то необычного – я что-то забыл, что хотел сделать… Что-то интересное.

Да, конечно! Вспомнил. Тетрадь Гималеева…

4

Дневник

«26 марта.

Я все еще в Красной Армии.

Ночь. Вместе с возможностью двигаться ко мне как будто возвращается разум. Они опять вкололи мне свою мерзость. Не понравилось мое поведение. Целый день не мог пошевелить пальцем.

Ничего, скоро уже все кончится.

Напишу, как оказался здесь, в гарнизонном госпитале.

С утра нас вывели рыть котлован. Я не мог работать, всю ночь не спал. Теперь сидел и смотрел, как ребята долбят землю. Холодно было. Зима еще не ушла.

Подбежал какой-то прапорщик в черной папахе, стал кричать на меня. Я попытался объяснить ему, как меня замучили мои мысли. Он ударил меня. Я подождал, когда он уйдет, и вернулся в казарму. Пошел в санчасть, попросил увезти меня. Рассказал о мучивших меня мыслях. Мне было очень плохо.

На другой день отправили в госпиталь. Я попросил там времени, чтобы изложить свои мысли на бумаге. Мне дали три дня. Я написал две вещи. Одна объемная – «Как стать Богом». И еще небольшая тетрадка – проект вечного двигателя 3-го рода – в пятом измерении. Насчет Бога не знаю, но вечный двигатель врачам понравился.

Тут неплохо. Лежат всякие. Некоторые «косят», их ждет часть или дисбат. Лежат офицеры-алкоголики. Часто играю с ними в преферанс. Хватка у них есть, но умёшко армейский, негибкий. Я их постоянно обыгрываю, что их очень злит. Выиграл у одного печатку. Играю в шахматы на деньги. Проигрываю.

Нашел вкус к живописи. Хорошее средство. Нарисовал несколько картинок. Одна из них называется «Радость», мне понравилась больше других. Я подарил ее медсестре.

Тут лежит, правда, один художник, который смеялся над моими картинами. Я не обиделся, но обидел его, сказав, что ему только вывески малевать с его «школой». Оскорбил его в лучших чувствах, назвав всю классическую живопись жалким подражанием реальности. Он страшно обиделся за своих собратьев от Рафаэля до Дали.

Нарисовал нуль-переход. Ему не понравилось, а офицерам понравилось – наверное, показалось забавным.

Больше тут делать нечего. Книг не дают. Может быть, решили вылечить?

Забыл всю математику за полгода. Ничего не могу вывести по Волнам. Не получается. А мысли все роятся, и я смотрю на них со стороны, пугаясь их обилия…

Сегодня приснился сон.

Я еду на товарном поезде, полулежа на буфере и, хотя скорость большая, меня совершенно не сбрасывает, а ведь я не держусь. Дует очень приятный прохладный ветерок. Только колеса почти бесшумно стучат по рельсам, а вокруг – небо, небо и звезды.

Но вот мы подъезжаем к вокзалу. Слышен лязг, гул голосов и репродуктора, кругом суета. Наш поезд останавливается у перрона, и я спрыгиваю, осматриваясь. Асфальт, мокрый после дождя, отражает огни вокзала. Я догадываюсь, что это Казанский вокзал, т. е. Москва. Но это не совсем Москва, а какая-то полу-Москва. Появляется хмурый носильщик с тележкой и предлагает мне сесть в нее, чтобы подвезти меня. Я благодарен ему и угощаю его двумя сигаретами. Едем. Постепенно тележка начинает стучать колесами, как поезд, и я вдруг понимаю, что нахожусь уже в вагоне метро. Мимо в окне проносятся редкие лампочки. Я некоторое время смотрю в окно, а потом поворачиваю голову. Вагон пуст, но для меня он сразу наполняется до предела, когда я вижу девушку, сидящую недалеко от меня.

Затем мы знакомимся. Не помню подробностей, но мы обходим половину этой полу-Москвы и, наконец, оказываемся возле серебристой дорожки, идущей вверх. Дорожка тянется до одного из последних этажей высокого небоскреба. Мы идем по ней, взявшись за руки. Я немного боюсь высоты, но не очень, как будто знаю, что мне не суждено разбиться.

Мы входим по дорожке в ее квартиру. Все в ней раскачивается, потому что квартира на 20-м или 30-этаже, и здесь раскачивается весь дом. Девушка познакомила меня со своим отцом, он был очень неприветлив. Потом она ушла принимать ванну, оставив нас одних. Я попросил у ее отца закурить. Он не дал. Или не захотел или у него не было. В комнате все раскачивалось. Мы сидели и молчали.

Потом я проснулся и сразу почувствовал, что влюбился в эту девушку. Смешно! Что ж, раз нет возможности любить по-настоящему, буду любить во сне…………………………………………………………………………………………………..

10 апреля

Все, завтра уезжаю. Наконец. Прошли все комиссии, перекомиссии… Завтра в часть, а оттуда домой!

Параноидальная форма шизофрении. Приближаюсь к идеалу.

Сейчас, как «легкораненого», часто выгоняют на работы. Таскаем какие-то унитазы и курим на солнышке. Весна, чудесно!

Разговорился с одним узбеком (он сегодня тоже в часть, а потом домой). Он очень доволен, что вернется так скоро (прослужил полгода, как и я), к своему хлопку, урюку и Зульфие. Наверное, мечтает, как наденет тюбетейку и халат. Ребята над ним смеялись и подкалывали, а я его поддержал. Он и вправду больной, тяжело переболел менингитом, теперь – ходячий труп. Какие-то нервные окончания повреждены……………

3 мая.

Еле ожил после праздников. Наконец-то встретился со всеми друзьями. Пили два дня. Или двадцать два?

Армия позади, куда пойти лечиться? То есть, учиться?

В политех возвращаться не хочу, мне неинтересно рассчитывать людские механизмы. Ехать в МГУ или МФТИ тоже не хочется, хотя мне, как выпускнику школы МФТИ обещали зачисление без проблем. Косные там люди, перетирают избитые истины, которые давно уже опровергнуты.

Взял в библиотеке книги по астрофизике, чтобы кое-что вспомнить и сопоставить с новыми идеями. Устал читать, легче пить. Когда получу Нобелевскую премию, сразу куплю цистерну пива……………………………………………………………………………..

15 августа.

Поступаю на экзотическую профессию – учитель физики на английском. Меня уверяют, что после института легко будет уехать в какую-нибудь Африку. Мне, как недоучившемуся выпускнику спецшколы, в самый раз.

Сдавал сегодня английский. Перед экзаменом забежал в курилку, встретил там ребят – будущих одногруппников. Гудела голова – после вчерашнего чифиря с какой-то сомнамбулической травой. Ее Сезанн привез с Крыма. Одногруппники смеялись надо мной. Хорошие ребята. Гера и Жора. Удивлялись моей темности в лексике и грамматике. Школу они только что закончили и еще не знают, что за 2 года (с учетом года в политехе и армии) можно забыть все, что угодно, в том числе и английский.

Они мне надиктовали, а я записал на ладони некоторые общеупотребительные слова, потом вытер лоб и измазался. Преподаватели смотрели на меня как-то странно, но «четверку» поставили. Так что, я, кажется, повторно поступил (осталось сочинение) на учебу. Из инженеров переквалифицируюсь в педагоги.

После экзамена мы отправились в наше излюбленное место – пивбар в парке. Нас было трое.

Взяли пива в павильоне и расположились на утесах возле затопленных каменоломен. Было красиво и жарко. Погода как раз для пива.

Друзья мои – Гера и Жора. Гера длинный, и его зовут почему-то Тацит, якобы за литературные наклонности (хотя, Тацит, по-моему, был историком). Другой невысокий и толстенький, а зовут его Бахусь, понятно почему.

Разговорились. Оказалось, ребята начитанные, вполне разбираются в той области науки, где я хочу работать. Вернее, способны немного разобраться. Бахусь, правда, демагог. Вывел свою идею, что он – единственный Разум во Вселенной, а мы – его ощущения. Говорит, долго думал, чтоб до такого додуматься. Пришлось объяснить ему, что этой идее уже давно придумано название – субъективный идеализм, а первым додумался до нее некто Беркли, еще 200 лет назад (это не считая неподтвержденных источников, может еще и древние китайцы, но об этом серьезная наука молчит). В Бахусе мне понравилась его энергичность и инициативность. Думаю, он мне пригодится.

Тацит тоже парень хороший. Он больше молчит. Меня поражает его задумчивый взгляд. Судя по всему, он меня хорошо понимает и готов разделить мои идеи.

Думаю, предложу им совместную работу. Надеюсь, в Институте будут условия для Эксперимента……………………………………………………………………………………………..

20 сентября.

Сегодня ужасный день. Только что вернулся из «обезьянника». После колхоза, откуда я по болезни уехал на второй день, я две недели лежал в больнице. Какая-то дурацкая районная больница, переполненная «больными» студентами всех городских вузов. Попьянствовали и поиграли в преф. Были там и студентки. Наконец я вырвался оттуда и на неделю ушел в аут. Бабуля до сих пор думает, что я в колхозе.

Очнулся в какой-то камере. Как потом оказалось, забрали меня на вокзале. Не то перепутали с кем-то, не то подозревали в чем-то, так и осталось непонятно.

Очнулся я сидящим на полу. Горела лампочка, тусклая, как пыль. Кто-то сопели и храпели. Мне было муторно. В мозгу плавали и горели мысли. Я чувствовал, как они кружатся в мозгу по расширяющейся спирали и просятся наружу. Наконец, они вырвались из мозга и сначала сбились в гудящий рой. Я почувствовал облегчение, но ненадолго. Постепенно мысли материализовались в огромных мух, которые по очереди отделялись от роя и начинали кружить возле лампочки, летать по камере и громко чавкать.

Фу, мерзость!

Скрываясь от них, я начал стучать в дверь, звать начальство. Попросил воды. Вскоре меня отвели к дежурному. Я представил, что у меня язва желудка и потерял сознание.

Отпустили, когда разобрались, что я, наверное, ни в чем не виноват…»

***

На этом месте я прервал чтение сих бредней.. На кухоньку ворвался Гималеев. Он тряс руками и головой, изображая МыслеМуха… Тьфу, я уже заразился!

– П-Пэйн… – издал он хриплым голосом, – Н-нет ли у тебя чего?.. В горле пересохло… Я изжарился возле твоего камина! Дай пива! А то я сдохну от потери жидкости!

– Пива нет, – спокойно ответил я, откладывая в сторону тетрадку, – Рабочие выпили.

– Какие нах-н рабочие?!

– А какое тебе нах-н пиво в деревенской глуши в восемь часов вечера?

– Издеваешься? – расстроился он. – Ну, водки хоть налей.

– Все на столе.

Он, продолжая обалдело трясти головой, пристально оглядел кухонный стол и, сообразив что-то, выдворился обратно в комнату. Я прошел за ним. Теперь в комнате стало совсем темно, только огонь еще теплился в камине. Лена спала, полностью укрывшись пледом.

– Т-с! – остановил я поток его бессвязных ругательств, – Разбудишь человека.

– Угу, угу, – промычал он, наполняя фужеры водкой. Часть он, конечно, пролил на скатерть, но к счастью, посуду опрокинуть не успел. Надо ли говорить, что к водке мы достали хрусталь?

– Зачем ты три налил? – обозлился я на него. Впрочем, разговаривать с ним было бесполезно.

Мы выпили. Беззвучно и с достоинством.

Гималеев впал в оцепенение.

В этот момент снова раздался звон дверного колокольчика. Гималеев вопросительно поглядел на меня. Я пожал плечами и пошел открывать.

Это был сторож. Наконец-то я его дождался.

Сторож, собака, знал, что приходить ко мне днем бесполезно, могу и по шее надавать, но соображал, что рисовать я могу только при дневном свете, поэтому «заглянуть на огонек» вечером казалось ему не зазорным. Впрочем, такой возможностью он не злоупотреблял: пару раз в месяц, не чаще. И приходил исключительно со своим.

– Здр-р-равствуй, мил человек! – сторож был прилично пьян и очень весел. – Пусти на огонек!

– Заходи, Прокопьич, мы как раз тебя заждались, – вяло пробормотал я, – Заходи. Гостем будешь.

Сторож долго снимал в сенцах свою шубу и, разоблачившись до засаленной байковой рубахи в клетку, бочком протиснулся в комнату.

– А, вишь, у тя гости… – смутился он, встретив тяжелый взгляд Гималеева. Прокопьич сделал робкое движение назад, но слишком робкое, ибо уже успел заметить стоящую на столе бутылку.

– Давай уже, проходи! – я слегка подтолкнул сторожа к столу. – Джим, знакомься, это наш местный ветеран Прокопьич. Он тут живет… Ну, в смысле, в поселке.

– Ага! – обрадовался сторож, – А то моя старуха телевизор смотрит. Мне скушно стало, думаю, может, Сережка дома, зайду, в картишки сыграем. (Сроду мы не играли в картишки!)

– На улице-то сегодня холодно! – сел он к столу, подобострастно улыбаясь Гималееву, – Чего там прогноз, говорят, похолодает?

– Не в курсе, – ответил Гималеев.

– Вот я и говорю: нынче зима – как весна, осень – как зима, лето – как осень, а… (он, видимо запутался) … эх, ядри ее!.. Вот и говорю, у старухи моей седни день рожденья, ну, я на радостях малость того… (Это он наврал, конечно) … Курите вот, – он достал измятую, замызганную пачку «Севера» и предложил ее Гималееву, – а то у вас, видать, нету курева-то?

– Спасибо, уважаемый! – подал, наконец, голос Режиссер, – А ведь и у нас сегодня праздник. Отмечаем третью годовщину моей свадьбы.

– Поздравляю, поздравляю! – еще пуще обрадовался сторож, все увереннее поблескивая глазенками в сторону бутылки. – А где жена-то?

– А вон, на диване отдыхает.

– А-а! – подслеповато прищурился сторож в сторону дивана. – Что ж она, спит?

– Да. А чего ей делать? Детей рожать не хочет. Спит, – небрежно махнул Гималеев рукой в сторону Лены. Он еще для пущей убедительности выматерился и плеснул в три фужера. Третий оказался с двойной дозой, типа, штрафная. Я почувствовал, что скоро мне хватит.

– Давай, отец, выпьем за три года бесплодного брака!

Гималеев запрокинул голову и влил в рот содержимое своей посуды. Кадык его дергался, и водка стекала с подбородка. Сторож проделал все это намного аккуратнее, после чего надолго припал лицом к рукаву. Посмотрев на них, я вообще решил пропустить.

– Да-а-а… – продолжил беседу Прокопьич, – А вот у меня пятеро. Три парня, две девки. Не пишут, разъехались кто куда. Старшей-то, Верочки, муж большой начальник в городе Кострома. Внучата намедни приезжали на лето погостить, Аркаша и Лешенька. Ты, Серега их видел?

– Возможно, – пробормотал я.

Сторож мечтательно посмотрел в потолок.

– Верно, верно, – важно закивал головой Гималеев, – Всё суета сует. Никто не знает, где его настоящее место. Все заботятся о своем благе…

– Ага! – сторож, явно увлеченный разговором, схватился за свой «Север». Одну папироску сунул в зубы, а другую протянул мне.

«Спасибо!» – подумал я, взяв папироску, и потихоньку бросил ее под стол.

– Ага! – что-то еще хотел сказать Прокопьич, но Гималеев перебил его.

– Вот мой друг тоже написал книжку с интересным названием (он значительно поглядел на сторожа) – «Над пропастью».

То ли он издевался над моим старым и больным приятелем, то ли бормотал спьяну уж сам не понимая, что.

– Ух, ты! – отозвался тот, – А мой третий сын Володя тожа работает бухгалтером. В передовом колхозе «Заря»…

– «Зазря»… – вставил горестно Гималеев.

– … Недавно от правления получил премию – двести рублей чистыми и поросенка. Ох, жена, правда, у него – зверь чистый. Я говорю, приехали мы со своей старухой погостить к ним, дак она…

И он принялся долго и неинтересно рассказывать о том, как они ездили к снохе в гости, а заодно втолковывать нам азбучные истины, навроде того, что рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше, после чего прикурил пустую папиросу, поглядел на спящую Лену и подмигнул нам.

– Как жену-то зовут? – спросил он.

Гималеев тяжело оторвал голову от пустого бокала и сурово уставился в старика. Прокопьич не выдержал и стал хлопать себя по карманам. Наконец в заднем он что-то нашел и, извлекши изломанный спичечный коробок, протянул его нам.