# Характер победителя

Михаил Петрович Нестеров

Сотрудники ГРУ подполковник Марковцев и полковник Артемов получают задание предотвратить последствия политического убийства грузинского министра обороны. Руководство разведки считает, что эта акция – лишь первое звено цепи еще более серьезных преступлений, цель которых – тотальная дискредитация России. Известно, что в Грузию прибыл сотрудник ЦРУ Гвидо Терон, который вместе с исполнителем убийства, полковником госбезопасности Шавхелишвили по кличке Шерхан, намерен провести антироссийские провокации. Перед Марковцевым и Артемовым стоит сложнейшая задача – ликвидировать профессиональных политических провокаторов…

> Все может пасть. Дома, тела и враги надламываются, когда их ритм приходит в беспорядок.

> Миямото Мусаси, «Книга Пяти Колец»

Эта книга основана на реальных событиях, однако сюжет и персонажи вымышлены. Всякое сходство с действительным лицом чисто случайное. Взгляды и мнения, выраженные в книге, не следует рассматривать как враждебное или иное отношение автора к странам, национальностям, личностям и к любым организациям, включая частные, государственные, общественные и другие.

## Глава 1. «На графских развалинах»

> «Согласно оперативной информации, полученной от источника «Горизонт», 1 ноября 2008 года майор Телешевский Ю.А. из состава миротворцев Минобороны РФ намерен осуществить по заданию ГРУ конфиденциальную встречу с майором бывшей миротворческой группы со стороны Грузии Вахтангом Данией. Встреча планируется в грузинском населенном пункте Земо-Никози в 22.00 кавказского времени».

Грузия

Полковник Джемал Шавхелишвили с позывным «Шерхан» прибыл в населенный пункт Земо-Никози в 14 часов 15 минут, за восемь часов до встречи грузинского и российского миротворцев. Последний раз он был здесь в мае этого года, в период работ по очистке Салтвисского оросительного канала на участке от Цхинвала до Земо-Никози; работы проводились грузинской стороной. В целях обеспечения безопасности выставлялся временный наблюдательный пост миротворческих сил. Шавхелишвили с десятью спецназовцами, переодетыми в спецовки техников, были готовы провести провокацию с целью вовлечения в локальное вооруженное столкновение миротворцев. Все было готово и к взрыву участка канала. Но в последний момент санкцию на теракт отменили. А сам полковник и его бойцы стали непосредственными участниками по очистке оросительной системы, проходящей по территориям, подконтрольным югоосетинской и грузинской сторонам.

А годом раньше – 2 августа 2007 года – неподалеку от Земо-Никози на базе грузинского миротворческого батальона прошли военные ученья. Миротворцы отрабатывали отражения на их блокпосты, зачищали территории, выводили мирное население. На учениях присутствовали представители Минобороны и Объединенного штаба Вооруженных сил Грузии.

Но самые свежие воспоминания об этом населенном пункте сохранились в связи с недавними событиями, которые пришлись на 13 октября, то есть двадцать дней тому назад. Под покровом ночи в городок пробралась диверсионная группа Шавхелишвили. Подрывники поставили две мины с часовым механизмом так, чтобы они взорвались с интервалом в пятнадцать минут. Что впоследствии и было зафиксировано. И в первую очередь это отметили в Министерстве внутренних дел Грузии, делая упор на то, что на месте взрывов планировалось установить пост грузинской полиции. Тремя днями ранее грузинская сторона задержала в этом населенном пункте трех российских солдат; позже они были переданы российской стороне.

Это была мелкая провокационная акция, сравнимая с комариным укусом. В таком ключе рассуждал о ней сам полковник госбезопасности. Но даже такие незначительные провокации, которые просились называться подстрекательством, были необходимы грузинской стороне; они создавали напряжение на грузино-осетинской границе и все больше настраивали Европу против России.

* * *

Юрий Телешевский и Вахтанг Дания назначили встречу в одном из разрушенных домов. Скорее всего, по нему отработал российский танк. Возможно, в доме укрывался грузинский снайпер. Целыми остались три из четырех стен и, как ни странно, крыша целиком, за исключением потрескавшегося шифера.

Телешевский подошел к дому со стороны дороги, ведущей из поселка в северном направлении. В пятистах метрах от этого места пятнадцать минут назад съехала на обочину и выключила габаритные огни шестая модель «Жигулей» бежевого цвета. Об этом Шавхелишвили по рации доложил спецназовец с позывным «Винсент». Эту кличку он получил после того, как в тренировочном ножевом бою ему отсекли мочку уха.

– Номер машины? – поинтересовался Шавхелишвили, резонно предположив, что с югоосетинскими номерами на территорию Грузии мог приехать только человек, решивший свести счеты с жизнью.

– ВХА-715, – передал по рации Винсент. Он с двумя бойцами находился в непосредственной близости от точки парковки, высчитанной с минимальной погрешностью. Направление высчитывалось с закрытыми глазами: строго на север, на Цхинвал.

– Если машина поедет в нашу сторону – пропусти. Если назад – расстреляй. Кстати, – спохватился Шерхан, досадливо сморщившись, – сколько человек было в машине?

– Вместе с Телешевским – двое.

«Значит, только водитель». Полковник снова хмыкнул. В этот раз – над широкой и тем не менее загадочной русской душой. Майор российской армии на встречу отправился один, чтобы никого больше не подвергать риску. Ну-ну… Он поступил мудро? – спросил себя Шавхелишвили. Его встреча с Данией один на один носит личный характер – и так можно ее трактовать в случае задержания майора полицией или военными. А в сопровождении миротворцев или спецназовцев?.. Это уже подразделение, боевая единица. Никто с грузинской стороны не станет возражать против формулировки «российская диверсионная группа, проникшая на территорию Грузии».

– Бери водителя, – отдал распоряжение Шавхелишвили. – Машина нам тоже пригодится.

Для Винсента это прозвучало как «не переусердствуй».

– Есть! – отозвался он и прервал связь с полковником. Жестом руки увлек за собой товарищей, которые в своих рациях тоже слышали голос командира.

Водитель поставил машину так, что ее не было видно из проезжающих мимо транспортных средств: к границе с Южной Осетией через этот населенный пункт подтягивалась военная техника: танки, бронетранспортеры, новенькие, по ходу проходящие обкатку американские штабные «Хаммеры». Они передвигались небольшими колоннами и только в темное время суток.

Он мог быстро выехать на оперативный простор. Что дальше – не знали ни он, ни майор, ни представитель Генштаба, который дал «добро» на эту операцию. Также они не смогли бы «прорваться с боем» – оружия не было, а только решимость применить отчаянный таран, как последний аргумент.

Винсент незаметно подкрался к передней дверце со стороны водителя, а его напарник был готов распахнуть заднюю правую. Третий спецназовец, вооруженный пистолет-пулеметом MP5 с ночной оптикой, страховал товарищей на расстоянии пятнадцати метров.

Винсент и напарник разом распахнули дверцы. Они откровенно куражились, когда синхронно включили яркие фонари, которыми были оснащены «хеклеры». Водитель, ослепленный с одной стороны, машинально повернул голову в другую и словно напоролся на луч. Он замер в положении, при котором его голова была обращена к правому боковому окну.

– Не шевелись, – негромко предостерег его Винсент. – Положи руки на руль.

Водитель выполнил и эту команду.

Винсент болевым приемом за кисть заставил его повернуться и медленно выйти из машины.

– Руки на капот. – Спецназовец отпустил водителя и опустил пистолет-пулемет. Он обыскал его быстро и со знанием дела, но обыск начал снизу, с голеней, поднимаясь выше и выше. – Ничего, – скорее для себя, чем для партнеров, сообщил он. – Ни телефона, ни хрена. Как ты здесь оказался, брат? Заблудился?

– Да.

– Заблудился в прифронтовой полосе, – уточнил Винсент. – А ты догадался, почему я разговариваю с тобой по-русски?

Водитель промолчал. Он только представил еще одного человека, который был точной копией Винсента, – он тоже разговаривал по-русски. С майором Телешевским. «Предатель», – прозвучало в его голове. И будто отголосок из прошлого: «По законам военного времени».

Винсент задал водителю несколько коротких вопросов, выяснив для начала его фамилию и имя: Николай Кипанидзе.

– Ты военный?

– Да. Пенсионер.

– Где проходил службу?

– В Ахалкалаки.

Винсент хмыкнул… недоверчиво. Ахалкалаки, стоящий на берегу Паравани, – его родина. Воды этой реки, вытекающей из одноименного озера, он считал не менее святыми, чем воды Иордана. Последний раз он был в родном городке, население которого не превышало девяти тысяч человек, в 2004 году. Но Ахалкалаки, известный без малого тысячу лет, – это не только святые воды. Это еще и 62-я военная база российских войск.

А дальше он, мысленно погруженный в воды Паравани и с думами о родном городе, совершил святотатство:

– Вот где ты нахватался заразы. С тобой все ясно.

Когда Винсент допрашивал водителя, то переключал рацию с приема на передачу, и полковник Шавхелишвили имел возможность слышать вопросы и ответы в прямом эфире.

– Руки назад, – приказал Винсент.

Водитель безропотно повиновался.

Спецназовец замкнул на запястьях задержанного наручники. Открыл заднюю дверцу машины и, пригнув голову водителю, свободной рукой подтолкнул его в салон. Сел рядом. Еще два спецназовца заняли передние места.

* * *

Глупо все это, подумал Шавхелишвили, глядя на майора российской армии. Ему на ум пришло определение «приспичило». Майор зашел в «графские развалины» по малой нужде. А развалины молчали. Ни клада там, ни хрена, как сказал бы Винсент. Не факт, что Телешевский пришел раньше Дании, а тот опоздал. И эта напряженная атмосфера сказала Юрию Телешевскому все или почти все. Он не мог не думать о провале. Скорее всего, об этом думал больше, чем об удаче. На душе у него было муторно. Нельзя представить, что в душе у него все пело от радости.

Чернота пролома отпугнула его. Он резко развернулся и рванул назад. С таким же успехом он мог повернуть налево, направо, мог пойти напролом. Туда, откуда были готовы выткаться люди в черном. Но Джемал остановил их коротким приказом по рации, он в Телешевском увидел дичь. Не достойного соперника, а предмет охоты. Он должен был взять его своими руками.

Джемал в несколько широких шагов настиг майора и толкнул его в спину. Как будто подтолкнул к активным действиям. А может, вернул майора с позорного пути бегства. Телешевский сумел сгруппироваться и перекатился через плечо. Тут же встал, принимая свободную стойку.

Шерхан в черном был похож на «сабатера» и первый выпад сделал как ниндзя: стремительно, незаметно. Крутнувшись вокруг своей оси, он высоко выбросил ногу, и она по широкой дуге прошла в сантиметре от головы майора. Джемал дал прочесть этот удар, называемый «ура маваши», замаскировав за ним следующий: такой же обратный удар ногой, но в нижнем партере, фактически не останавливаясь, закрутившись на второй круг. Он сбил майора мощным ударом под колено, и тот упал на спину. Его лицо исказила боль, но он поборол ее, поднимаясь на ноги. Он походил на гладиатора, судьба которого была решена еще до поединка.

Шерхан показал ему, как нужно работать во фронтальной стойке. Он атаковал майора прямым ударом, продавив его этим мае гери, а дальше, высоко поднимая ногу, обрушил ее на плечо противника. Майор упал на колени, подавшись вперед. Шерхан, демонстрируя небывалую скорость, той же ногой двинул его в грудь. Майор словно находился в машине, которая лоб в лоб столкнулась с другой машиной: его голова вначале упала на грудь, а потом откинулась назад. Казалось, это тонкий расчет Шерхана, однако он едва не перестарался: майор чуть не сломал себе шею. Это «чуть» остановило обоих и вывело на импровизированную арену «людей в черном». Они взяли в кольцо Джемала Шавхелишвили и стоящего перед ним на коленях миротворца, и тут же впустили в него еще одного человека – Данию.

– Зачем вы привели его сюда? – недовольно сощурился Шавхелишвили. – Отведите его в помещение.

И, глянув на майора, усмехнулся:

– Может, тебе руку подать?

В развалинах Джемал свалил майора с красивой «европейской» фамилией одним точным ударом под дых. Дания корчился в ногах двухметрового полковника, о котором знал не так много. Поговаривали, он служил всем, на кого работал, а понятия «прислуживать» для него не существовало. Он был редкостным исполнителем, и это качество ценили в нем все его работодатели.

Шерхан разговаривал с Данией на русском языке – чисто, без акцента, однако подчеркивая каждое слово, вычеканивая предательство.

– Кому ты продался, собака? – Джемал смотрел прямо перед собой. А перед ним стояли, вытянувшись в струнку, его подчиненные. – Продался русским? Отвечай, на каких условиях ты собирался передать в ГРУ секретную информацию?

– Я… – Дания тяжело сглотнул. – Я хотел обговорить с… Телешевским условия.

– Какие условия? Мне что, из тебя каждое слово вытаскивать?

– Я обещал дать официальные показания на своих непосредственных начальников, которые 7 августа дали мне приказ вывести наших… грузинских миротворцев из миротворческой группы, оставив русских военнослужащих одних. В обмен на это я хотел потребовать гарантий для моей семьи. Я хотел вывезти жену и сына…

– Сколько твоему сыну?

– Восемь.

– Восемь. Продолжай, – разрешил Джемал.

– Их нужно было вывезти из Грузии.

– Куда именно?

– Мне было все равно куда – хоть в Южную Осетию. Но только ненадолго, на считанные часы.

– А потом? – Шавхелишвили усмехнулся, легко угадывая мысли Дании. – А потом – в российскую глубинку, да? Никогда еще снежные российские просторы не манили грузинского офицера так сильно. – Странно, но в голосе Джемала не было и капли издевки. – Ты рисовал в голове натуральные «заносы» и был счастлив в воображаемом домике, из трубы которого валил дым. На километры вокруг никого, только ты и твоя семья. Настоящее счастье. Покой, к которому ты стремился последние несколько месяцев. Или недель?

Дания промолчал. Его замучили совесть и страх. Это они сломили его. А сейчас его добивал громила-полковник из госбезопасности. В голове каким-то чудом промелькнули слова из книги или кинофильма: «Боевой дух – хрупкая вещь. Его легко сломить. Но также возможно восстановить». Последняя фраза виделась ему плевком судьбы…

– Неужели ты думал, что тебе, офицеру грузинской армии, позволят предать свою родину? – продолжал Шерхан. Он покачал головой, и даже густые брови его поползли вверх. Казалось, он не верил своим словам. – Нет, ты ее пока не предал. Ты только ступил на дорогу предательства. Обвинив родину раз, ты выдвинешь против нее другие обвинения – обоснованные и нет. Ты войдешь во вкус. Мне это очень знакомо. Не ты первый, не ты последний, кого я обламывал. Зубы у тебя еще пока целы. Понимаешь, о чем я говорю?

Вот сейчас Дания неоправданно затянул с ответом, и Шавхелишвили напомнил ему, что время лирических отступлений закончилось. Он ударил Данию, и тот повалился на пол, собирая лицом грязь с заплеванного пола. Он был похож на громадную креветку, выброшенную на берег.

«Время заката вышло», – подумал вдруг Шавхелишвили. Он запомнил тот момент, когда лучи уходящего за горизонт солнца целеуказателями прорвались через дыры в крыше и стенах, а время как будто остановилось. Для всех, кто находился в радиусе ста метров, а не только для одного человека, который, может быть, повторял про себя: «Зубы пока еще целы…» Интересно, когда его брали, он думал о том, что ему могут отбить внутренности, но лица не тронут? Он полагал, что его лицо – это допуск на встречу с Юрием Телешевским? Если это так, подвел итог Джемал, то майор Дания по-прежнему был безоружен перед совестью и страхом.

Он перевел взгляд на другого майора, Телешевского. Он приготовил длинную речь, не сомневаясь в том, что майор не забудет начало, когда он доберется до конца.

– Я не знаю, есть ли у тебя семья, есть ли люди, которые станут переживать за тебя, как и ты за них. Мне и тебе, майор, достаточно знать одно: сильно, очень сильно за своих близких будет переживать твой грузинский друг. Он упомянул только жену и сына. Но у него большая семья, и каждое твое «нет», майор, будет сокращать его семью на одного человека. И начнется отсчет с его сына. Потом я убью его отца. Я буду чередовать: молодой – старый, и это будет справедливо. Ты согласен сделать одну вещь для меня?

– Да, – кивнул майор и сморщился от резкой боли, прострелившей его от шеи до кончиков пальцев. «Лучше бы он свернул мне шею». Дания в представлении майора оказался прирученным животным, а люди, как сказал Антуан Сент-Экзюпери, навсегда в ответе за тех, кого приручили. Телешевский правильно предположил: у него будет время представить на месте близких Дания – своих и спросить себя: при каком раскладе легче и кому?

Ему завязали глаза (факт для майора Телешевского обнадеживающий) и посадили в микроавтобус. Он слышал дыхание и переговоры грузинских спецназовцев. Приблизительно высчитал время в пути и на семьдесят процентов был уверен, что его привезли в Гори.

Его поместили в подвальное помещение (марш-полуторка насчитывал шесть и десять ступеней) – сухое, прохладное, без единого окна. Единственный источник света лампа, горевшая вполнакала в коридоре; ее света едва хватало на то, чтобы толстые прутья решетки, за которые крепко держался майор, могли отбросить тень. Чего нельзя было сказать о живом человеке: майор Телешевский сам превратился в тень.

## Глава 2. Ловец снов

Тбилиси

Полковнику Шавхелишвили снова приснился сон. Один и тот же сон преследовал его на протяжении последних трех лет. Во сне он переживал реальные события. Они начинались с главного. Он в черном. Его лицо скрывает маска портативного дыхательного устройства. Он лично проверил вытяжку на кухне квартиры, из окон которой открывалась улица. Тяга оказалась на таком высоком уровне, словно накануне в доме поработала бригада трубочистов. Лист бумаги, который Шерхан приложил к решетке вытяжного отверстия, прилип к ней, став оригинальной заслонкой. И только с этого мгновения все четыре конфорки газовой плиты и газовый обогреватель стали представлять для тех, кто находился в арендованной квартире, смертельную опасность, – за исключением тех, кто прихватил с собой и вовремя надел ПДУ. Их было десять человек. Шерхан любил это число. И если кому-то из его команды требовалась замена, она немедленно находилась; он всегда держал под рукой пять-шесть равноценных кандидатов. Десять человек. Это был почерк. Или намек на почерк. Но этот факт Джемала ничуть не трогал. Ведь никто не удивляется, что у легковой машины четыре колеса.

И снова сон. Сон во сне. Он в загородной резиденции президента республики. Он в приемной в компании пары двухметровых охранников в строгих костюмах и черных очках. В связи с чем Джемалу Шавхелишвили припоминается фраза русско-украинского мафиози из американского фильма: «Какой мудак будет в черных очках в помещении, где полно голых баб?» Эта фраза точно подходила к телохранителям президента, которые без очков сами себе казались голыми. В кабинете президента находился министр госбезопасности; через приоткрытую дверь Шавхелишвили отчетливо видел его спину. Он знал тему разговора, тем не менее вслушивался, но, как ни странно, не расслышал ни одной связной фразы, как будто собеседники перешептывались. Но нет. Если уж шеф госбезопасности жестикулировал, то президент в это время переплюнул любого самого горячего итальяшку.

Наконец президент вышел на первый план. Он показался в проеме двери и несколько секунд неотрывно смотрел на гостя.Он приценивался к нему. В его глазах было столько сомнения, что оно только что не стекало по его полным щекам. Он не доверял никому. Он был готов разорваться, но следовать популярному правилу: «Если хочешь, чтобы было сделано хорошо, сделай это сам». С другой стороны, он постоянно демонстрировал власть, манипулируя не только подчиненными, но и целыми ведомствами. Он был диктатором.

Его волосы были растрепанными, в глазах застыло беспокойство. В голову Шерхана вдруг пришла фраза, претендующая на афоризм: «Сильные люди часто подчиняются слабым».

Ему кажется, что за дверью топчется бледный как смерть генеральный директор «Тбилгаза». Он сам себе видится козлом отпущения. Он походит на ученика, который, не зная темы урока, просто заучил текст. И не отступит от него, какие бы вопросы ему ни задавали работники прокуратуры и журналисты. И в домашнем кругу он будет твердить одно и то же. По большому счету потому, что однажды заглянул в холодные глаза Шерхана и увидел на самом дне их пропасти острые камни…

Шавхелишвили, как и многие, был уверен, что угарный газ не имеет ни цвета, ни запаха. Это была неправда, облаченная в пропаганду.У каждого человека запах и цвет угарного газа свой.

…Премьер-министр почувствовал острый запах пережаренных сухарей. Навсегда ускользающая память швырнула его на много-много лет назад. Он очутился в холодной комнате деревенского дома. Дверь на кухню закрыта, но там тепло. Там топится печка. Бабушка старается не шуметь, чтобы не разбудить внука, который приехал погостить на зимние каникулы. Только дед, который вскоре ввалится в дом, поднимет лежебоку с постели. И мальчик будет ему благодарен. За то, что вместе с ним в комнату рванет долгожданное тепло; он откинет одеяло и утонет в горячих и сильных руках деда.

Запах сухарей…

Бабушка нарезала зачерствевший хлеб на ломтики и поставила сушиться на сковородке в печку. И один ломтик упал на чугунную плиту. Он потемнел, от него пошел легкий дымок. Потом запах усилился, дыма стало много. Как будто сразу несколько человек закурили в комнате. Вот они прикурили еще по одной сигарете и жадно затянулись, шумно выдохнули. Распахнулись окна, и в них показалось множество людей – копии деда. Они курили и курили, пуская дым в комнату, и та скоро превратилась в огромный воздушный шар, наполненный дымом; туман, молоко, ничего не видно.

А где же бабушка? Почему она не выгонит этих людей, не прогонит деда, который торопливо пускал дым из каждого уголка комнаты?

Она на полу. Лежит бездыханная. Она отравилась дымом обыкновенного сухарика, который предназначался как угощение любимице-козе.

Трудно дышать. Невозможно пересилить этот смрад; он забил нос, ожег гортань, выел глаза. Ничего не видно. Кроме смутной фигуры без лица. Вот он приблизился, и его голова стала похожа на освежеванную баранью голову с торчащим из нее окровавленным горлом. Он протягивает руки и душит, душит. Он перекрывает доступ угарного газа, ставшего смертельной дозой наркотика, к легким, к крови, к сердцу, к рассудку.

Угарный газ.

А…

А!!

И еще один – последний вопль. Призрак с бараньей головой его не душил. Руки у него висели плетью.

– Все?

– Кажется. Да. Этот готов.

Невнятные голоса, сопровождаемые жестами.

Шерхан подошел к премьер-министру и приложил пальцы к его шее. Впервые в жизни он испугался так сильно – изо рта высокопоставленного чиновника вырвался отравленный воздух, его отравленная душа, упорно державшаяся за прутья его грудной клетки. И вот клетка опустела.

Жуть. Человек мертв, а в нем еще что-то теплится.

И снова пальцы касаются шеи трупа. В этот раз в глазах Шерхана видна опаска. Живые, они смотрят в мертвые глаза, распахнутые широко,гостеприимно. Как с того света. Но почему «как»?

Готов.

А что со вторым?

Шерхан подошел ко второму телу. Покойник сидел на стуле ровно, словно его привязали к спинке. Ему как будто вкатили дозу героина «с ветерком», и он боится потерять хотя бы одно мгновение этого неповторимого сумасшедшего кайфа. «За это можно все отдать». И он отдал жизнь.

С ума сойти.

Шерхан качает головой. Он уже на улице. На легком, как ему показалось, морозе. Ночная улица встретила его прохладно. Его губы тронула улыбка. Он словно вышел не из подъезда дома, в котором оставил два трупа, а покинул головокружительный аттракцион. В крови бурлит адреналин, а сердце, кажется, взяв такой бешеный ритм, уже никогда не остановится. Никогда.

Жить хорошо.

Дело сделано. Привычная, дежурная фраза. А если осечка? Дело не сделано? Смешно.Смешно, ей-богу.

Кошмар, пережитый однажды наяву, покидал Шерхана именно со словами, обращенными к богу всуе, может быть. Он не верил в бога. Он как в спасение и избавление верил в Великое Ничто, в котором утонут все боли и страдания, утянут за собой и все самое лучшее. От этих мыслей ему было страшновато, особенно по ночам и под утро, когда он просыпался ни свет ни заря и уже не тешился мыслью уснуть снова. Тогда он потеряет то, что только что ощутил, самое важное, что существовало на этом свете и имело ценность: ПРОБУЖДЕНИЕ. Здоровым или больным, упивающимся праздником жизни или жаждущим оставить этот мир.

Проходили минуты – порой целая вереница, тяжело поднимаясь в гору, и он обретал уверенность. Сам, без посторонней помощи. Ему было трудно, потому что он был одинок.

То первое пробуждение после смерти премьер-министра пришлось на следующее утро; предыдущая ночь выдалась бессонной. Он переживал не очередную смерть, а смерть важного человека, сильного мира сего. В его жизни это было значимое событие, поэтому он воспринимал его так остро. Он часто возвращался к одной мысли: ему казалось, в тот поздний вечер он убил святого… И может быть, в этой связи переключался на маслянистые глаза человека, который взглядом отдал ему приказ: «Убей!» Но почему таким, как Шерхан, суждено получать приказы от сильных мира сего, а докладывать тем, кто, по сути дела, ничего не решает и является посредником между заказчиком и исполнителем?

Несправедливо.

Но нужно свыкнуться с этим, принять. Мир тонет в море несправедливости.

## Глава 3. Ловец снов. (продолжение)

Шеф личной охраны министра обороны сморщился так, словно у него разболелись все зубы разом. Во рту пересохло, а к горлу подкатила тошнотворный комок. Давид Кочари ждал гостей, но не мог предположить, что все будет так страшно. Он не знал, что чувствуют убийцы – он никого не убивал, – зато уже мог поделиться чувствами предателя – и родины, и конкретного человека, которого он уважал и ценил. Раньше ему казалось, он был готов отдать за него жизнь. Теперь – нет. Он позволял другим забрать у него жизнь. Он был напуган. Люди, которых он впустил в дом, могли одним словом назвать его состояние: трусость.

– Как дела? – спросил полковник Шавхелишвили. Не на ходу. Он остановился рядом с телохранителем министра, но руки ему не подал. Он не изменил своей привычки и смотрел мимо собеседника. Их взгляды снова пересекутся, но только на короткий миг, который будет слишком мал, чтобы увидеть в его глазах хотя бы холодную искру.

Джемал был одет в униформу черного цвета. Он бы не изменил этому правилу, даже если бы операция протекала посреди пустыни и при палящем солнце. Он любил черный цвет. Любил перебирать фотографии, на которых он был запечатлен в униформе траурного цвета. Было несколько других фотографий – скорее для сравнения, что ли, – где на нем была коричневатая форма – аналог той, в которую были экипированы американские солдаты в Ираке. Но в отличие от последних, укутанных так, будто они шли покорять величайшую вершину мира, Шерхан был приверженцем «легкой кавалерии». (Однажды он услышал в свой адрес: «Вы всегда так мало на себе носите?» Кажется, эта фраза была позаимствована из американского фильма «Бриллианты навсегда». Впрочем, он не был уверен. В связи с чем припомнил другое высказывание: «Во всех сомнительных случаях цитату следует приписывать Бернарду Шоу». Но кто автор этой цитаты? Еще один сомнительный случай…) Боец спецназа должен быть маневренным, мобильным. Но если у тебя за спиной двадцатикилограммовый рюкзак, глаза скрывают защитные очки и ты разрываешься от средств связи (кому ответить – первому, второму или третьему и по какой рации), задыхаешься после полукилометрового броска на черепашьей скорости, ты, извини меня, – экипированный труп, а никакой не спецназовец. Его умиляли наколенники и налокотники, под которыми он, привлекая чуточку сарказма, видел изнеженные коленки, которым позавидовала бы слабая половина человечества. Любая царапина, и ты бежишь к доктору: смазать, перевязать, сделать инъекцию. Где боль? Ведь только она способна сказать тебе, что ты еще жив, что ты солдат, а не живой манекен, рекламирующий средства защиты, нападения, выживания и еще черт знает чего. Шавхелишвили был глубоко убежден, что «живые американские манекены» в Ираке и Афганистане – хорошо продуманная рекламная акция – в самом масштабном, на государственном уровне, смысле этого слова.

– Как дела? – повторил Шерхан, обремененный лишь парой упряжей – для пистолета и ножа, и бронежилетом.

Давид Кочари ответил честно. Наверное, потому, что не знал, что ответить.

– Не спрашивай.

– А все-таки.

– Хреново.

Шерхан рассмеялся. В его коротком смешке был заложен и дружеский жест, которым он потрепал офицера физической защиты (так официально называлась должность Кочари; без всяких там замещений) по плечу. И только сейчас их взгляды пересеклись.

Все же телохранитель министра обороны увидел искру в холодных глазах Шерхана и она могла завести любой «убитый» двигатель.

– Он на втором этаже?

– Да, – ответил Кочари.

Шерхан не расслышал. Его взгляд пробежался не по дубовым ступеням лестницы, а по видимой ее части – балясинам, сработанным из той же твердой и дорогой породы дерева.

– Он на втором этаже? – повторил Джемал.

Он – это министр обороны страны. Так его не называла даже жена. Сколько помнил Кочари, она всегда избегала личных местоимений даже в его присутствии.

– На втором, – подтвердил он более конкретно.

– Не бери в голову, и все обойдется. Мы за ним пришли, не за тобой.

– Ну да. Про меня ты бы спросил: «Он на первом этаже?»

Шерхан растянул чувственные губы во второй раз. Этот человек, именно человек, а не его смелость, нравился ему все больше. И он не удержался от жеста, который лишь подразумевал: похлопал Кочари по плечу. В следующую секунду полковник ступил на лестницу и быстро взбежал по ней. Буквально по горячим следам своих подчиненных. Они действовали бесшумно. Наверху было тихо, как и положено в этот ранний час.

Площадка на втором этаже вливалась в узкий коридор, раздваивающийся неравными по длине рукавами. Более короткий вел в личные апартаменты министра, который даже за кулисами военной политики придерживался некоего светского стиля. Его апартаменты состояли из спальни, имеющей смежную комнату, ванной и кабинета – с его необязательной, наверное, комнатой отдыха и туалетом. Спальня жены министра находилась в другом крыле, и начиналась она с будуара.

Бойцы Шерхана взяли под контроль весь дом. К этой минуте все, кто находился в доме, смотрели в стволы немецких пистолет-пулеметов «Хеклер и Кох» MP5N – с интегрированным глушителем и раздвижным металлическим прикладом. Спецназовцы поставили жильцов на колени, заставив скрестить руки на затылке, и контролировали каждое мимолетное движение минимум с двух точек – спереди и сзади. Они казались скованными, но на самом деле это называлось неподвижностью, готовностью убить, опустить оружие, выполнить любой приказ. Они в корне отличались от тех бойцов спецподразделений, которых раздавила русская военная машина в первые дни и часы битвы за Южную Осетию. У тех буквально на лбу было выгравировано модное «Team Special». Они желаемое выдавали за действительное. Когда грузинское телевидение ретранслировало кадры российских коллег, Джемал Шавхелишвили, глядя на трупы из спецгруппы, сплюнул под ноги и брезгливо выдавил: «Тупые ублюдки». Как бы он действовал на их месте? Он этим вопросом не задавался. Каждый должен заниматься своим делом. «Наезднику стремя, охотнику ружье» – он припомнил строки из песни к кинофильму «Берегите женщин».

Русские давно готовились к этой войне, был уверен Шавхелишвили. Предвидели действия противника? Но это в плане военной стратегии одно и то же. В сентябре прошлого года на полигоне Ашулук в Астраханской области прошли специальные учения «по исследованию сил и средств радиоэлектронной борьбы». Об этом сообщил прессе не кто иной, как заместитель главнокомандующего Военно-воздушными силами России генерал-полковник Анатолий Наговицын. Полковник Шавхелишвили поднял материалы годичной давности и освежил память, процитировав русского генерала, как если бы обращался к аудитории: «На воздушно-огневой конференции мы разработали эту тему, чтобы сформулировать правила. С помощью средств РЭБ мы проверяем свои возможности бороться с такими же средствами противника и оцениваем, насколько они могут выполнять задачу по прикрытию наших войск». В первые же часы операции, озвученной генералом как операция по принуждению к миру, российские военные подавили все, что только поддавалось подавлению, в том числе и радиоэлектронные средства противника, лишив его управления войсками и взаимодействия между группами и группировками всех родов войск, даже на море, которое превратилось в кладбище погибших кораблей. Год назад Анатолий Наговицын был известен узкому кругу лиц. Нынче он олицетворяет Вооруженные силы России. Учения в прошлом году и боевая операция в этом – иначе как привязкой это не назовешь.

Отчасти – но только отчасти – Шавхелишвили сам выдавал желаемое за действительное.

На лестничной площадке, над которой находился чердачный люк с раскладывающейся лесенкой, полковник остановился и оглядел коридор в оба конца. Машинально посчитал своих бойцов, выстроившихся в узком пространстве. Он повернул направо и на секунду остановился напротив широкой двери. Если бы она открывалась наружу, то не смогла бы открыться на всю ширину – слишком узок был коридор. Странная планировка дома, еще раз отметил Шавхелишвили.

Он вошел в спальню министра, которая начиналась буквально с вешалки: это простенькая прихожая, будто перенесенная сюда из гостиницы. Все так, как было на плане и прилагающихся к нему снимках; на них не было живых людей, а так все соответствовало тому, что имело место на самом деле. Министра подняли с постели – об этом говорила кровать со смятой подушкой и отброшенным одеялом. Он спал в спортивных штанах. Ему бы не дали прикрыться, даже если бы он был голым. Спортивные штаны и голый торс. Глаза Шавхелишвили пробежали по груди министра обороны, растительность на которой хоть и была бурной, но седой. Старческой – дал определение полковник, обходя стоящего на коленях командующего вооруженными силами. Тот дышал тяжело, как будто его вытащили из петли, в которой он задыхался не меньше минуты. Он знал, что это конец, и принял это как данность. Надежда умерла раньше, чем он, оставив его в качестве вдовца.

«Мы молчим, мы молчим, мы молчим, мы спешим… Мы вместе с птицами в небо уносимся…»

Шавхелишвили мысленно выругался. К нему прилипла еще одна песня из «Берегите женщин». Говорят, самый надежный способ избавиться от навязчивой мелодии – это насвистеть или напеть ее. Что он и сделал, стоя за спиной министра. Сделал «капитально»: «Мы молчим» – он насвистел, а «Мы вместе с птицами в небо уносимся» – напел.

Он подошел к окну и распахнул шторы. В комнате горело только бра в виде пары зеленоватых свечей, что было странно, да просачивался свет из прихожей. Но даже на этом фоне высоченный полковник в штурмовом одеянии смотрелся эффектно. Не запахивая обратно шторы, он поднес ко рту рацию и отдал короткий приказ:

– Давайте его сюда.

Снова никаких имен в эфире.

«Надежда воскресла» – пронеслось в голове Шерхана. Вернее, приоткрыла глаза, развалившись на смертном одре. Министр обороны прохрипел, глядя прямо перед собой:

– Дайте мне пистолет. Вы тоже военный… Джемал, я прошу вас…

– Вы получите пулю, – пообещал полковник, кривя душой: чего-чего, а смерти от пули министру не видать. – Всему свое время.

Что бы сделал он на месте главнокомандующего российской армией, который отдал приказ на вторжение на территорию суверенного государства? Он бы пошел дальше. Российская военная машина поначалу в лице одной из тактических групп 58-й армии, превратившись в раскаленный нож, прорвалась в базовый лагерь российских миротворцев в Цхинвале, а к ней подтянулся спецназ. Так началась операция «по принуждению агрессора к миру». Русские начали штурм позиций грузинской армии, что в селе Тамарашени на севере Цхинвала. Это село входило в четверку населенных пунктов северного грузинского анклава, через них же проходит Транскавказская магистраль, блокированная грузинскими военными. Потом части и подразделения 58-й армии совершили марш «в тяжелых горных условиях под обстрелом грузинской артиллерии… В район боевых действий были переброшены артиллерийские, мотострелковые и разведывательные подразделения… Штурмовая и армейская авиация сосредоточена на ближайших российских аэродромах в зоне конфликта».

Человек, который стоял перед Шавхелишвили на коленях, в то время сделал жесткое заявление: «Если российские войска приблизятся к границе Южной Осетии, мы объявим России войну». Он же позорно заткнулся, когда российские танки и авиация перешли границу с Грузией, и огненная волна эта докатилась до Гори; до столицы было рукой подать. Так вот, если идти дальше и сравнивать диспетчерский пункт столичного аэродрома с Белым домом «51-го полигона», то жизнь президента и его ближайшего окружения висела на волоске. Что, воля или слабость российского главкома не позволили ему перерезать этот волосок? Какая разница: отвечать перед сумасшедшей Европой за вторжение до Гори или Тбилиси? За гибель трех тысяч грузинских военнослужащих или пяти?

Недоделали…

Полковник Шавхелишвили пошел бы дальше. Он бы катком прокатился по белокаменным палатам Кремля и проник в «Кремлевские тайны». Эта «недоделанность», перенесенная с одной стороны на другую, как с больной головы на здоровую, долго не давала Шавхелишвили покоя. В лице русских он видел кровного врага и, ставя себя на его место, топтал ногами кремлевскую резиденцию верховного главнокомандующего…

Что для тебя Грузия? Нет, что для тебя Независимая Грузия? Историческая? Да. Она без Абхазии и Южной Осетии, как пирог с вырезанными кусками. Посмотрите на карту. Что такое Сербия без Косово? Такой же пирог с безобразным надкусом. За Южную Осетию и Абхазию нужно бороться, как за руку или ногу, подлежащие ампутации. Хирург поставил неверный диагноз.

* * *

Сегодня полковник Шавхелишвили снова примерил портативное дыхательное устройство, аббревиатуру которого он, сам того не замечая, назвал ДПУ. Ошибку замечали его подчиненные, но обсудили раз или два, просклоняв как «Дорожно-патрульное управление» и «Дай полковнику ума». Это был тот же тип противогаза, способный защитить от боевого отравляющего вещества, к которому Джемал Шавхелишвили отнес и «начинку» от советского снаряда ствольной артиллерии: это четыреста сорок граммов зарина. Его вчера доставили в Гори из Ахалкалаки, где на протяжении многих лет на российской военной базе хранилось несколько десятков таких снарядов, и факт хранения был официально задокументирован в 1993 году. Специалисты из радиационно-химической лаборатории госбезопасности освободили химическую составляющую и поместили ее в баллон, используя для этого инертный газ.

Толстостенный баллон с шаровым краном весил чуть больше четырех килограммов. Его содержимое могло убить все, что дышало легкими и имело кожный покров, в закрытом помещении размером со спортзал. Загородный дом министра обороны был не меньше.

…Он оставил министра на попечение своих подчиненных и неторопливой походкой направился к группе людей, которая даже полковнику показалась жалкой. Он не хотел знать, что творится у них на душе. Отозвав в сторонку Давида Кочари, он без обиняков спросил:

– Кого из твоих людей ты отдаешь на откуп?

Для Кочари прозвучало: на алтарь. Он не мог выбрать, ткнув пальцем в одного, другого офицера. С каждым из них его связывали не только служебные отношения. Как не мог он указать на себя. Ему было страшно делать выбор. Он отдавал себе отчет в том, что Джемал Шавхелишвили добивает его морально и ждет от него одной, только до некоторой степени стандартной, фразы: «Выбор за вами». Он покачал головой, вкладывая в этот жест очень многое, включая собственное унижение и покорность. Он, выбирая между жизнью и смертью, выбрал жизнь.

Джемал ответил ему схожим жестом, а вслух сказал:

– Уходите.

Эти слова он адресовал офицерам, которые уже не могли выступить в защиту своего шефа. И тише, чтобы услышал только их начальник:

– А ты задержись.

– Да, – ответил Кочари. На слух – грузинская фамилия. На самом деле «кочари» – тюркское слово и переводится как кочевник. Насколько знал сам Давид, тюрков в его роду не было.

Он подошел к своим подопечным. Ему не нужно было играть роль. Он был бледен, часто облизывал пересохшие губы; его глаза подернула мертвенная дымка.

Он сказал офицерам: «Уходим», а глаза его, которыми он указал наверх, говорили: «Издец ему». Он даже на миг забыл, что «издец всем», что первыми, как и положено, головы сложат телохранители министра обороны.

– Уходим… ребятки, – с запинкой, как будто заикнулся, поторопил Кочари.

– Они выходят, – бросал в рацию Шавхелишвили, неспешно поднимаясь по лестнице. – Встречайте их. Где Телешевский?

– В автобусе.

Для встречи четырех офицеров охраны Шерхан выставил двух своих спецназовцев. Они отложили штатные «хеклеры» и вооружились старыми добрыми «калашами».

Майор Телешевский находился в автобусе. Он был один. Пристегнутый к вертикальной стойке наручниками, он мог вертеться вокруг нее, как стриптизер в баре. Когда его накрывала волна бешенства, он был готов начать невероятную гонку по кругу в попытке укусить свой локоть. Глядя на происходящее во дворе дома министра обороны, он читал сценарий Джемала Шавхелишвили как с листа. Сценарий был прост и понятен, ничего лишнего.

Открылась центральная дверь, выпуская охранников. Они выходили парами и только что не держались за руки. В строгих костюмах, гладко выбритые, стройные и красивые, они, казалось со стороны, покидают церковь, где, сгорая от стыда, их обвенчал православный священник.

Автоматчики одновременно выбрали свободный ход спусковых крючков и дожали их. Два десятка пуль скосили первую пару, и стрелкам открылась вторая. Они и по ней отстреляли, как по падающим мишеням. Используя оптику, они выработали рожки до последнего патрона в попытке «проконтролировать» телохранителей.

– Дело сделано, – в вольном стиле доложил старший пары, продолжая неотрывное наблюдение за поверженным противником. Его напарник тем временем сменил магазин, передернул затвор, засылая патрон в патронник, и тоже приник к окуляру прицела.

– Выпускайте нашего мальчика, – не называя Телешевского по имени, распорядился Шавхелишвили.

Старший поднялся во весь рост и покинул точку, которой послужило что-то наподобие вазона или исполинского кашпо с лепниной по гребню; китч, на который министр обороны не обращал внимания.

В микроавтобусе он снял с Телешевского наручники и сунул ему в руки «калаш» с пустым рожком. Угрожая ему пистолетом, еще раз напомнил правила игры:

– Шаг в сторону, майор, и первым умрет мальчик. Тебе не надо напоминать, сколько лет сыну майора Дании?

– Ему восемь. У меня хорошая память.

«Умрет мальчик, – мысленно повторил он за спецназовцем. – Умрет сын Дании. Но не мой». Он подумал об этом с немыслимой смесью облегчения, вины и смертельной тоски, и от этого хотелось выть…

– Эй, – окрикнул его тихонько стрелок. – Возле двери задержись и махни мне рукой.

«Махни рукой своему партнеру», – подкорректировал его Телешевский. Чтобы камера слежения, уже запечатлевшая расстрел охранников, сняла и исполнителя, вооруженного автоматом Калашникова.

– Давай, пошел! – чуть слышно взорвался автоматчик, видя замешательство русского майора. – Оглох, блин?

Телешевский на ходу перекинул автомат через плечо. Оружие придало ему каплю уверенности. Во всяком случае, мысли его взяли иное направление. Он думал о том, что можновыжатьиз этой аховой ситуации. Грузинский стрелок целится ему в спину и не промахнется; он уже доказал свою состоятельность, скосив четырех человек; их трупы и обходил стороной Телешевский. За дверью еще несколько вооруженных до зубов спецназовцев. Так что можно выжатьиз собственных мозгов, какую лазейку найти, когда до порога осталось всего несколько шагов?.. А, да… Нужно выжатьжест своему напарнику. Телешевский улыбнулся – рефлекторно, поскольку жест его был дружеским. И камера беспристрастно запечатлела этот момент.

Дальше он подошел к рубежу и миновал его довольно легко, без какой-либо мысли, на автомате. И сразу же встретился лицом к лицу с начальником охраны министра обороны.

Давид Кочари пришел в себя, едва увидел Телешевского, уловил его дыхание, словно понюхал нашатырного спирта. Скоро он убьет этого человека и станет единственным, кто сумел выжить в отравленной зарином атмосфере. И он, протянув руку, потребовал:

– Оружие!

Джемал Шавхелишвили, наблюдая эту сцену с бельэтажа, бросил под нос:

– А это неплохо совсем.

Он был рад тому, что одна из ключевых фигур этого дела ожила.

С этими мыслями Шавхелишвили дошел до спальни жены министра и бросил беглый взгляд на следующую дверь, в конце коридора:детская.

Дети министра в этот вечерний час наслаждались жизнью в Женеве. Они выросли как из коротких штанишек, которые бережно хранились в шкафах, так и из этой комнаты…

Молодая женщина – лет тридцати – лежала на кровати. Ее шелковая сорочка гармонировала, сливалась с атласным постельным бельем. То же самое можно было отнести и к коже этой грузинской красавицы, но только в последнюю очередь. Она была бледна… как княжна Тараканова, пришло к Шавхелишвили сравнение. Напугана, но не смертельно, как ее муж, с которым в браке она состояла последние четыре года. Она – женщина, а мужчины с женщинами не воюют. Женщину нельзя бить даже цветком.Даже красной розой