От подъема до отбоя
Армия – школа жизни
Валерий Рогожин

© Валерий Рогожин, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1. Плохой студент всегда может стать хорошим солдатом…

В армии я служил не со своим годом. Я успел проучиться в институте Стали и Сплавов в столице нашей Родины, откуда был благополучно отчислен по истечении года. Если по-честному, говорить, что я год учился, это несколько преувеличивать. За этот год я занимался в театральной студии, в литературной студии-объединении, посещал все вечера и концерты бардов и менестрелей, а их в те годы было в Москве очень много, активно знакомился со всеми доступными злачными местами, расположенными вокруг ВУЗа (аббревиатура Московского института Стали и Сплавов МИСиС расшифровывалась студентами как Московский институт Семи Соблазнов). Все это время я активно знакомился с Москвой, весь центр столицы был истоптан мной многократно. Я прекрасно знал где находится клуб МИИТа или имени Серафимовича, где шашлычная Кавказ, кафе Шоколадница или пивбар №17.

Таким образом для изучения химии, а их у нас на первом курсе было не то три, не то четыре, или физики времени уже не оставалось. Жили мы за городом. С общежитием в институте было проблематично, и администрация выходила из положения следующим образом. Вблизи от Курского вокзала нашли симпатичный дачный поселок Салтыковку. В летнее время здесь было не протолкнуться от дачников. Кто-то был домовладельцем или точнее дачевладельцем, кто-то просто снимал койкоместо, но свободным не был ни один сарайчик, ни одна раскладушка. Почти как в Сочи или Туапсе.

А вот осенью-зимой население резко сокращалось, и в домах оставались в основном старики и старухи, да ожидающие переселения в квартиры с удобствами наследники домовладельцев. И вот администрация института стала снимать пустующее жилье для студентов. Платил ВУЗ за каждого студента по пять рублей с головы, а сам поселившийся молодой человек доплачивал хозяевам еще два с полтиной за якобы излишки света сожженные при занятиях в неурочное время. Ожидалось, что грызущие гранит науки студенты будут засиживаться достаточно регулярно за полночь. Может быть в более ранние годы такое и случалось, но не при мне.

Поездки в Москву и обратно также занимали время, отнимая его от учебы. Кроме того, толкотня в часы пик, да и вообще поездки несколько утомляли. Приезжаешь пусть не до конца, но вымотанный и уже ничего не хочется делать. Недаром в студенческом КВНе прозвучали строки:

Вы из Коммуны, а мы из СалтЫковки,
Вам к соседке, а нам в века!
В историю уверенно выедем
На тощей спине электроишака

Дом Коммуны – так называлось московское общежитие. В Салтыковке имелся свой комендант, который отвечал за расселение студентов, условия их проживания. А какие там были условия? Самые обыкновенные деревенские. Это было начало семидесятых. Повсеместной газификации Подмосковья не было, водопровода не было. Так и жили три – пять человек в комнате, на кухоньке керогаз и ведро для воды. Вода на участке или недалеко от дома в колонке на улице. Все остальные удобства в конце участка в фанерной постройке специального назначения. Новые условия совместно с К. Симоновым родили иные строки для КВНа:

Ты помнишь, Алеша, дороги СалтЫковки,
Как шли бесконечные злые дожди,
И как студент, одуревший от выпивки,
Плакал, зачетку прижавши к груди.
Как слезы он грязной ладонью размазывал,
Как вслед нам шептал: «О, Господь вас спаси!»
И к коменданту дорогу показывал,
Будто с этапом мы шли по Руси…

Короче, после второй сессии, когда все праздники и пьянки остались позади, а новые еще не появились на горизонте, я отправился в райвоенкомат. Райвоенкомат, как и положено ему, находился в районе, в славном городе Балашиха. На прием к военкому мне удалось попасть только с третьего раза. Но поскольку на занятия я уже ходить перестал, я начал ходить на прием. В результате через несколько дней я кому-то где-то окончательно надоел и военком согласился со мной встретиться.

Захожу в помещение. Достаточно большой кабинет. Длинный стол. С той стороны сидит подполковник и вопросительно смотрит на меня. Я не знаю, что нужно делать, и, хотя прожил всю жизнь в военной семье, т.е. в семье военнослужащего, не имею представления как себя вести. Поэтому молча стою и жду наводящих вопросов.

– Итак, кто вы и чего хотите?

– Я студент МИСиСа, передумал учиться, хочу пойти служить в армию.

– Значит так. Ты нахватал двоек и хочешь сбежать в армию?

– Никак нет

Я действительно еще не успел нахватать двоек и неудов, и в деканате пока что ничего не знают о моих милитаристических намерениях.

– Тогда что?

– Хочу служить в армии.

– Ты местный?

– Нет. С Украины.

– Ну, так выписывайся, езжай домой и иди в армию. Там рядом с домом будешь служить.

– Я не хочу рядом. Я хочу сейчас.

– Что сейчас?

– Сейчас хочу в армию идти.

Повторюсь. Это было начало семидесятых годов. Служба в армии считалась почетной обязанностью, это был долг каждого мужика перед Родиной. Если кого-то не брали сразу в армию, без весомой причины, он считался ущербным. Девчонки на такого парня смотрели с подозрением. Кому нужен больной кавалер? Сам видел на пересыльном пункте ребят, которых не брали из-за какой-нибудь гонореи, для них это была самая настоящая трагедия

Но видимо человек, который отказывается от законной отсрочки и добровольно вне очереди рвется стать воином СА, военкому внушал какие-то подозрения.

– Сейчас в армию не берем.

– Как это не берете? Почему?

– Сейчас набора нет.

– Но я хочу идти служить!

Тут у военкома терпение кончилось. Как это так, он бравый офицер, подполковник, у которого в подчинении людей больше, чем у меня носков в чемодане, должен уговаривать какого-то пацана

– Все. Армия – это не проходной двор. Захотел пришел, захотел ушел. Министр приказ подпишет – пойдешь служить.

– Уже.

– Что уже?

– Министр уже подписал приказ о призыве моего года и я пришел служить.

– Когда он подписал?

– В прошлом году, товарищ подполковник. Я пятьдесят первого года

Военком был так разъярен, взбешен явным неповиновением, что готов был отменить все приказы министра обороны, но озвучить это все-таки не рискнул.

– Вон! Сказали вон – значит вон! Получишь повестку, придешь и отправим служить. А сейчас убирайся!

– Но вы хоть запишите меня, чтобы сразу как только можно…

– ВОН!!!

Пришлось срочно покинуть негостеприимный кабинет.

Прошли годы. Сделаю небольшое отступление от моего основного повествования. Ибо события происшедшие тогда прямо связаны с недавними событиями. Видимо ничего не меняется в многострадальной моей России. Повторяю, прошли годы. Четверть века с небольшим хвостиком. Судьба бросала меня, крутила, носила и занесла опять в ту же самую славную Балашиху. Здесь я живу, здесь живет моя семья, здесь же, в Балашихинском райвоенкомате стоит на учете мой сын. Только какое-то время он на этом самом учете воинском не стоял. Может стоял, но на чем-нибудь другом, может на учете, но не в райвоенкомате. Не знаю. Знаю, что приходит он однажды домой и говорит

– Приходили сегодня в группу с военной кафедры и сказали, чтобы принесли справку из военкомата, что я, точнее мы, все ребята, стоим на учете в военкомате. В противном случае будут подавать бумагу ректору на отчисление.

Нужно сказать, что с ЖЭКами военкомат у нас связи не поддерживает. Вроде должен бы. Школы подают сведения о учениках, но мой лоботряс после 8 классов пошел учиться в московский техникум или как теперь принято колледж. Московскому колледжу до балашихинского военкомата, как… В общем все понятно. Надо идти в военкомат, ставить на учет, добывать справку. Во избежание последствий. Конечно, надо бы самого отправить, но ведь ребенок, ну и что что великовозрастный.

Сидит девочка, что-то пишет, карточки заполняет, наверное важные. Как никак обороноспособность от них напрямую зависит.

– Девушка, – прошу слезно, с видом нижайшей покорности, – мне бы справочку оформить.

– Сейчас сделаем, – говорит девушка и начинает искать материалы на моего сына.

Через минут пятнадцать к поискам подключаются еще две женщины старшего возраста, а затем еще одна совсем пожилая. Выяснив, что он здоров, не инвалид, в горячих точках не бывал, не привлекался, не участвовал, не …, не …, не… мне сообщили, что на учете у них он не состоит и необходимую справку, соответственно, мне выдать не могут.

Я выдвигаю рациональное, на мой взгляд предложение, поставить его на учет и дать мне необходимую справку.

Как бы не так. Оказывается, на учет могут поставить только человека, прошедшего медкомиссию.

Тут я вижу только один выход из создавшейся ситуации.

– Направьте его на медкомиссию, а мне дайте вожделенную справку.

Оказывается медкомиссия распущена до осени.

– Тогда, пожалуйста, запишите его во все какие можно списки очередников на медкомиссию, на постановку, на… и еще куда-нибудь, а мне дайте маленькую справочку о том, что в военкомате моего сына знают, что о нем помнят и при первой возможности поставят на учет.

– Мы таких справок не даем.

– И что мне делать?

– Идите к военкому.

Иду к военкому. Рассказываю животрепещущую историю о том, что сыну нужна справка о том, что и так далее и все такое подобное.

– Мы таких справок не даем.

– И что же мне делать?

– Ждите осени. Осенью он придет на медкомиссию…

– А если медкомиссия его без повестки не примет?

– Ну тогда и будем думать.

– Но справку сейчас требуют!

– Пусть до осени подождут!

– А если и осенью мне справку не дадут?

– Осенью должны дать.

– А если…

– Все! У меня обед! Закрываюсь!

Не правда ли, очень похоже? Закончилась эта история вполне благополучно. Я от безысходности пошел в ЖЭК. И там молоденькая девушка-паспортистка выписала мне справку о том, что якобы в ЖЭКе произошел пожар, в котором документы допризывников сгорели. К осени все документы будут восстановлены и поданы в райвоенкомат для постановки на учет. Все остались довольны: и военкомат, который оставили в покое, и военная кафедра, которая получила необходимую бумагу, а особенно паспортистка, которой я за труды презентовал здоровенную коробку шоколада

Итак, в армию меня брать отказались. Потянулись длинные дни шаляй-валяйства. В конце концов подошла сессия и я ее успешно завалил. Родители тут же узнали об этом, и отец незамедлительно прибыл за мной. Желания продолжать неудавшийся роман с Институтов Стали и Сплавов у меня никакого не было, и я отбыл домой.

Прошедший год сподвиг меня пойти по гуманитарной стезе. Родители решили дать отпрыску еще один шанс и я выбрал специальность библиотекаря. Родители не противились, рассуждая, что мужчина с такой специальностью всегда будет востребован, поскольку мужчин-библиотекарей в стране, как правило, недобор.

Библиотекарей готовят в институте культуры. Институтов культуры было штуки три на страну. Этого количества дипломированных специалистов для нашей культуры должно было вполне хватить. И я направился в Московский Государственный институт Культуры, который расположился где-то в Химках.

Уже обученный общежитейскому образу жизни, я сколотил небольшую, но активную группу абитуриентов. Днем мы занимались. Вполне серьезно готовились к экзаменам. Двое были после армии и слегка подзабыли то, чему учили их в школе. Поэтому я по доброй воле читал им лекции по предметам сдачи. Порой само собой изложение переходило на современную литературу или поэзию. Стихов я знал множество. И это оживляло изложение материала. Чуть позже мы познакомились с двумя или тремя студентками. Это были первокурсницы, уже перешедшие на второй курс, и работавшие летом в институте. Они всеми правдами и неправдами прибегали на мои доморощенные лекции, а уж я старался изо всех сил, заливаясь соловьем. Сейчас я уже так не смогу. Знаний может и стало больше, но возраст гораздо старше, а в данном случае это большой минус.

В конце концов экзамены подошли к концу. Сдал я вроде бы все успешно, что-то типа две четверки и две пятерки (точно не помню, но где-то так). Оставалось сдать собеседование. Моя пассия из новых знакомых, Лена, всю жизнь везло на Лен, сообщила, что по количеству баллов я могу считаться студентом. Она уже прикидывала, в какие секции мы сможем записаться, когда будем ездить в Москву, где будем брать самые дефицитные книги и что-то там еще подобное и грандиозное. Причем меня извещали о результатах, а в процессе составления всех этих раскладок я участия как-то не принимал.

Наконец долгожданное собеседование. Если других абитуриентов опрашивают двое-трое преподавателей, то мне досталась одна женщина средних лет. Видимо она пользовалась здесь определенным авторитетом и занимала какое-то достаточно высокое положение.

Мы говорили обо всем понемногу. О современной литературе за рубежом и о нашей современной литературе. О писателях-деревенщиках и о партийной прослойке. О Белове и о Кочетове. О Вознесенском и Евтушенко. О фантастике и о реализме. Я заливался как соловей. Иногда подходили кто-нибудь из других преподавателей, немного слушал, кивал головой и отходил. Все было отлично. И неожиданно в пылу красноречия я коснулся армейского вопроса. Армия, общество и армия, личность и армия, я готовился пойти служить и поэтому продумывал все эти вопросы. Ответы у меня уже были готовы.

– Что есть армия? Армия – это аппарат необходимый для функционирования государства, но в то же время, паразитирующий на теле государственной структуры. Армия угнетает личность, нивелирует ее, уравнивает до некоего среднего.

И прочее, и прочее, и прочее…

Она меня молча слушала, не перебивала, не останавливала. А потом, когда я сделал паузу, неожиданно сказала

– А вы знаете, мой сын служит, и ничего, не жалуется…

Я опешил. Какое отношение имеет ее реальный сын, который где-то реально тянет солдатскую лямку, к моим абстрактным рассуждениям об армии вообще! О философском понимании роли армии в современном обществе!

– Вы знаете, я думаю, что если мне придется послужить Родине, я тоже буду добросовестно служить и жаловаться не буду!

– Ну идите! – сказала она

И я пошел. Я собеседование не прошел, но пошел служить. Не сразу, через два с половиной месяца. Я прослужил полгода в Горьковской области, так называемые Гороховецкие лагеря. Я проехал всю Россию от Нижнего Новгорода (тогда Горький) до Читы и Улан-Уде, затем до Наушек, Улан-Батора, Чойра и, наконец, Сайн Шанда. Я прослужил положенные мне два года и еще несколько дней, и никто никогда никаких жалоб от меня не слышал.

2. Долгая дорога в казарму

Подразделение, в которое ты попадаешь, начиная службу в Советской Армии, выбирают судьба и военком. Если, конечно, ты обычный гражданин России и не владеешь никакими дополнительными благами, как то: блат у военкома, знакомство с заместителем военкома, протекция старшего прапорщика и т. д., и т. п., и прочая, и прочая, и прочая.

В этой области я не являлся обычным гражданином РФ, пользовался протекцией и все такое подобное, потому как отец мой был кадровым военным офицером, прослужившим всю жизнь в строевых войсках, и почти все прапорщики, работавшие в военкомате были с ним хорошо знакомы, так как сами когда-то служили под его командованием. Ну, вот так исторически сложилось. И используя эти личные связи, мой горячо любимый папа наказал личному составу райвоенкомата сделать все возможное, чтобы я попал на службу в самую дисциплинированную, самую строгую, самую образцово-показательную часть во всей Советской Армии, где бы из меня в кратчайший срок сделали нормального человека и отличного солдата, отличника боевой и политической подготовки. И весь личный состав райвоенкомата его клятвенно заверил, что будет сделано все возможное.

Родители у меня непьющие, поэтому особых многодневных гуляний, в связи с проводами меня в армейские ряды, не было. Так собралось несколько особо близких знакомых, выпили немного «Рябины на коньяке», друзья произнесли, а я внимательно выслушал все наказы и пожелания тех, кого мне в ближайшем будущем предстояло охранять, защищать, оберегать и вообще стоять на страже, а утром я самостоятельно в сопровождении родителей отбыл в райвоенкомат.

Достаточно быстро здесь отобрали паспорт, обкарнали под машинку мою гражданскую прическу, создав стандартный фасон «салажонок» и построили всех неровной цепью. Военком сказал какое-то обычное напутствие, духовой оркестр рявкнул что-то бодрое и громкое и нас усадили в ЛИАЗик. Родители дружно смахнули слезинки, автобус фыркнул, выпустил несколько клубов дыма и благополучно выехал со двора райвоенкомата.

Городок у нас был небольшой, хотя и с богатым историческим прошлым. Покинули мы его минут через пятнадцать после начала движения. Дорога лежала в областной центр, соответственно в областной военкомат, где должна была дальше решаться наша судьба. Ехать предстояло часа три – четыре, поэтому сразу же после выезда из города были открыты чемоданы, развязаны кульки, туески и рюкзачки и на свет божий извлеклись продовольственно-питейные запасы будущих защитников Отечества.

Запасы были обильные. В наличии было полное присутствие всех пищевых продуктов известных городским и деревенским жителям северо-восточной Украины.

С напитками было несколько победнее. Небольшое количество водочной продукции местного производства несколько не дотягивало до полного ящика. Но, если добавить все аналоги водки, произведенные в домашних условиях, то общее количество не уместилось бы в трех или даже четырех ящиках. Старшим в автобусе был прапорщик, ему и налили первый стакан. Затем гулянье развернулось в полную силу.

Соблюдая справедливость, следует сказать, что на спиртное налегали более чем умеренно, не теряя головы и памятуя, что едем в чужой город, незнакомое место и не на один день.

После принятия пищи, перешли к песенно-лирической части, но эта часть не сложилась в виду полного отсутствия женской составляющей, и народ отправился в объятия к древним грекам с римлянами, имеются в виду объятия Морфея.

Прапорщик затеял со мной душещипательный разговор, из которого я узнал, что он знаком с моим отцом очень давно, что отец всячески наказывал ему и остальным работникам тра-та-та-та-та, что он очень боялся, что я окажусь тра-та-та-та-та, но я выдержал труднейший экзамен спиртными напитками и…

Дальше разговор прервался и прапорщик погрузился в нирвану или еще куда-нибудь, куда обычно погружаются прапорщики после выпитых трехсот граммов водки.

За время дороги мы еще дважды повторяли всю процедуру, что было совсем не лишним, поскольку дорога, хоть и не была богата автомобильными пробками (в те далекие времена мы еще даже не знали такого слова), но все-таки была довольно продолжительной.

Мы успели хорошо отоспаться, когда наконец прибыли на пересыльный пункт. Я еще не знал, что простился с родителями этим утром на долгие два с лишним года, что смогу с ними увидеться только после службы и то не сразу, не считая недели отпуска, а что город, в котором я вырос, закончил школу, первый раз влюбился, напился и серьезно подрался увижу лишь лет через семь всего на несколько дней.

На пересылке нас построили, пересчитали, переписали в очередной раз, на всякий случай еще раз попытались подстричь и захотели было помыть, но вовремя одумались. После чего распределили по баракам и по кроватям и даже выдали нечто напоминающее постельное белье.

Потянулись долгие дни ожидания. Дня три нас таскали по медкомиссиям. Обследовали все, что можно обследовать, трех человек забраковали и отправили домой. Ребята были очень расстроены. Впрочем эти слова ничего не говорят о их состоянии, потому что один хотел даже убежать в другой город, чтобы там его взяли служить, но друзья благополучно отговорили. А второй стал поговаривать о самоубийстве. Пищевые запасы подошли к концу. Личный состав тоже потихоньку таял, так как небольшими партиями ребят развозили в разные места.

За солдатами приезжали со всего Союза. Увозили и на Камчатку, и в Среднюю Азию, и на Крайний Север. На Украине, правда, почти никого не оставляли. Одного парня забраковали во флот. Это была еще одна трагедия и трагедия подлинная, хотя служить во флоте предстояло на год больше.

Прибыла еще одна группа из нашего города, точнее из нашего района. Все призывники держались своеобразными землячествами. Если из твоего района, значит земляк, достаются все запасы пищи и спиртного, а при необходимости делятся деньги и обязательно поддержат в драке, если такая возникнет. Причем вначале поддержат, а потом начнут доискиваться до причин и выяснять, кто прав, а кто не очень.

Пищей на пересылке вроде бы кормили, но попробовав это непонятное варево один раз, никто больше не стал даже ходить за ним. Поэтому не знаю готовили его каждый день или показательно раз в два-три дня. Работами не утруждали. Так, утром уборка помещения, подмести мусор, протереть кое-где пыль. Днем пытались занять строевой подготовкой, но масса была малоуправляемая, непослушная, с норовом и строевая не получалась

Можно было найти кое-какие книги. Так и проводили время: читали, пьянствовали (а спиртное, как и домашние припасы, не переводилось, постоянно подпитываясь новыми поступлениями), травили анекдоты или рассказывали житейские истории. В общем жили в свое удовольствие, которое лично мне уже начало надоедать, поскольку я жил в этом странноприимном доме уже десять суток.

На одиннадцатые сутки меня, наконец, вызвали для отправки. Процедура вызова была донельзя простой. Неожиданно в казарме или бараке, как вам больше нравится, появлялся прапорщик с пачкой бумаг. Он зачитывал список из какого-то количества фамилий. Если отзывались не все зачитанные, процедура повторялась. На пятый или шестой раз не объявившийся допризывник вычеркивался из списков, а его место занимала фамилия из дополнительного списка. Когда команда была сформирована, ребят строили, выводили на улицу, еще раз пересчитывали, проверяли по списку и уводили с территории пересылки. Больше никого из них мы уже не видели.

Так на одиннадцатые сутки и меня: зачитали, пересчитали, проверили, посадили в автобус и увезли на вокзал. На вокзале посадили в раздолбанный вагон, видевший, наверное еще допризывников сорок третьего года, и повезли. Как вскоре оказалось, ехали мы в город Харьков.

Не знаю, почему нашу небольшую команду не отвезли сразу же в город Горький, как он тогда назывался, неужели дешевле было десять суток путешествовать по стране, пусть это решают историки, если кого-то заинтересует столь незначительный факт. Но именно так и было.

В Харькове мы влились в большую команду, занимавшую целый эшелон и в режиме строжайшей секретности поехали на восток или юго-восток. Секретность касалась только нас допризывников. Сопровождавшие эшелон офицеры и сержанты, конечно, знали финишную точку назначения, но молчали, проводники знали лишь узловые станции. Так и ехали, гадая и высказывая самые фантастические предположения. Челябинск, Владивосток, Новосибирск, Омск и даже таинственный северный порт Амдерма, – фантазия работала без сбоев и географию сообща знали неплохо.

Запомнился Армавир. Серое раннее осеннее утро. Прохладно, пустынно, на перроне то ли нищие, то ли просто побирушки, то ли некие погорельцы. Просят кусок хлеба, какую-то одежонку. Завтрашние солдаты, а сегодняшние еще пацаны из озорства еще несколько дней назад изодрали одежду так, что лохмотья теперь висят бахромой. И эту одежду побирушки с жадностью хватают, складывают, куда-то уносят. Картина очень муторная, но ничего ценного у нас нет, а они и этим обноскам рады до невозможности. Стоим недолго и вскоре эшелон трогается.

Замечаем, что длина состава уменьшилась. Ночью где-то отсоединили ряд вагонов и отправили в другую сторону. Идут десятые сутки пути, когда мы наконец-то прибываем на небольшой лесной полустанок и следует команда «Выгружайся». Итак, прошло более двадцати суток, как я покинул родительский дом и отправился в самостоятельное плавание в житейском море. Сразу же в воинской части нас вымыли, а тело уже порядком истосковалось по мочалке и мылу, переодели в новенькую военную форму, сидевшую на всех без исключения неуклюже и мешковато и развели по казармам. Покормили и отдыхать. Построения, строевая, учебные тревоги и смотры, конспекты и наряды, обучение и работа – все это будет завтра. А сегодня мы наконец-то на месте и сегодня спать, спать и спа…

3. Солдат – самое мелкое живое существо

Ум хорошо, а два сапога все равно пара

Учитесь различать: где демократия, а где – строй!

А здесь ток идет, идет… и превращается в напряжение.

Техника должна храниться в хранилище для хранения техники.

Учиться настоящему делу военным образом.

Мы солдаты. Точнее курсанты, потому что привезли нас как раз в гвардейский отдельный истребительно-противотанковый краснознаменный учебный полк полевая почта тра-та-та, где мне и предстояло провести ближайшие полгода. И этот полк не настоящий, а учебный. Нет, в войну, конечно, он и был и будет, если придется, вполне настоящим. Но на данный момент, здесь готовят младших командиров Советской Армии, то бишь сержантов, и называется он (полк) учебка.

Отличается он от обычного солдатского линейного тем, что в середине дня мы обязательно сидим в классной комнате и пишем конспекты. Но буду рассказывать все по порядку.

Итак, ехали мы не много, не мало, а ровно 10 суток. И приехали за это время в место, которое называется почтовое отделение Гулино. Все названия, кроме крупных городов, я буду изменять, чтобы случайно не раскрыть какую-либо военную тайну, и чтобы враг не смог догадаться, где находятся описанные военные объекты, и, чтобы этот самый враг не смог неожиданно напасть на эти самые объекты, используя сведения, полученные от меня, и чтобы… Короче я уже запутался, а всем все стало ясно.

Уже гораздо позже, будучи простым гражданским человеком, я сам заинтересовался этим своим путешествием и попытался определить какое расстояние мы осилили за эти долгие дни и ночи. Оказалось, что всего 931 км проехали мы за 10 суток. Если посчитать, что ехали мы без остановок, то получается, мы мчались со скоростью 3,88 километра в час. Да… Скорость не из высоких.

Но тщательно подумав, я понял, что все это делалось специально и продуманно. Ведь при такой скорости, и именно при такой, мы были постоянно готовы подняться в полный рост и отразить нападение врага. Значит обороноспособность нашей армии ни капли не зависела от того, где мы находимся: у себя в подразделении или в вагоне двигающегося поезда.

Значит почтовое отделение Гулино. Это почтовое отделение представляло собой небольшой военный поселок. Гражданские люди здесь составляли меньшинство. Центр поселка состоял из десяти – пятнадцати, ну, ладно, двадцати двух-…, трех-…, четырех-…, и пятиэтажных домов. В этих домах и жили офицеры и прапорщики с семьями и без, и вольнонаемные, но тоже и с семьями, и без, работники.

В самом центре располагалось большое приземистое массивное здание с огромной звездой на фронтоне, четырьмя псевдо колоннами при входе и множеством огромных, больших и не очень окон. Это был главный центр местной культуры – гарнизонный дом офицеров. Здесь демонстрировались все новинки советской и зарубежной киноиндустрий, спектакли приезжих артистических трупп, шарящих по неохваченным уголкам матушки-России, где бы можно было что-нибудь срубить по легкому. Здесь проходили гарнизонные съезды и собрания, банкеты офицерского состава, смотры талантов из числа участников художественной самодеятельности, жаркие бои местных боксеров, схватки борцов и выступления штангистов. В общем здесь проходили все мероприятия способные хоть как-то развлечь и отвлечь. Развлечь население, киснущее в лесной глуши от извечной скуки, и отвлечь молодых офицеров и их коллег постарше от рюмки с горячительным в нерабочее, а порой и вполне рабочее время.

Отдельным специфическим очагом быта стояла баня, которую мы посещали раз в две недели. Правда, если верна солдатская мудрость, солдатская баня – это не русская баня с веником и пивом, а баня с тазиком и без горячей воды, но это не совсем так, и, по большей части, горячая вода в бане все-таки была. Между этими посещениями можно было в своей родной казарме воспользоваться душем, если была вода, если нигде не текли трубы и если в наличии был ответственный прапорщик, причем прапорщик должен был быть не только в наличии, но и вполне в рабочей форме, что соблюдалось далеко не всегда. А так же к специфическим очагам данной местности относился поселковый почтамт, посещение которого всегда было для нас радостным событием.

Вокруг всех перечисленных объектов, находились большие, даже огромные здания казарм. Казармы стояли группами. Каждая группа была как бы обвязана, опоясана забором. Это был воинский полк или воинская часть. А дальше со всех сторон на человеческое жилье надвигался лес.

Лес был достаточно цивилизованный с некоторым количеством дорог и дорожек, с елками-соснами в три обхвата диаметром, с редкими зайцами и более частыми белками. Несколько дальше через лес располагался огромный полигон или семья полигонов, на котором или которых тренировались и танкисты, и противотанкисты, и артиллеристы, и еще невесть какие войска. По рассказам, полигон достигал сотни километров в длину и не меньшего количества тех же самых единиц в ширину. Полигон мы посещали пять раз за полгода.

Первый раз перед принятием присяги. Нам выдали по восемь патронов каждому. Три патрона для стрельбы одиночными выстрелами и пять, чтобы научиться стрелять очередью. Это были стрельбы перед принятием присяги. Таким образом к присяге нас приводили уже как грамотных обстреляных воинов в совершенстве владеющих современным оружием.

Может быть выдавали патроны и для повторной стрельбы, к примеру, если с первого раза ты никуда не попал. Может быть, но никто этих патронов не видел. И все сразу же попали кому куда было нужно.

На занятиях нам уже рассказали, что мне (имею в виду всех курсантов), как командиру боевой машины, а именно такое гордое звание будет мне присвоено после окончания учебного подразделения, в качестве личного оружия кроме автомата выдадут пистолет и гранатомет. Но стрелять из них нам не пришлось ни одного раза. Пистолет показали издали в учебном классе, а гранатомет на плакате.

Второй раз на полигоне мы проходили обкатку танками. Предполагалось, что современный молодой боец, точнее молодой парень, только что ставший бойцом, до одури боится тяжелой бронетанковой техники и при виде ревущего бронированного зверя готов бежать на все четыре стороны, с тем, чтобы больше никогда не видеть эти железные чудовища.

Чтобы побороть этот панический страх и внушить солдату, что танк – это вполне мирная и добрая конструкция, проводились специальные занятия. Задолго до нашего прибытия не только на полигон, а и вообще в воинскую часть, был вырыт основательный окоп глубиной более человеческого роста. По периметру окоп был укреплен двадцатисантиметровыми бревнами. При необходимости внутри окопа можно было вполне безбоязненно переждать средней интенсивности бомбардировку. Окоп стоял здесь не один год, и его надежность была проверена не одним поколением курсантов.

Итак, курсант в гордом одиночестве размещался со всеми удобствами в этом окопе. Все остальные с интересом и нескончаемыми комментариями, которые безуспешно пресекались сержантом, рассматривали, что будет дальше с бедолагой. Устроившись в окопе, тот озирался, пытаясь понять, что же его ждет, какой бесчеловечный подвох. Все его действия были тщательно показаны, рассказаны и отрепетированы, но все-равно всегда ожидаешь чего-то непредвиденного.

Впереди метрах в пятидесяти на бугорок выскакивал ревущий танк, красочно остановившись на вершине бугорка и для острастки еще раз взревев двигателем, танк на всей скорости несется на курсанта, сжавшегося в клубок на дне окопа. Наехав на окоп бронированное чудовище крутится над бедным мальцом сначала в одну сторону, затем в другую, засыпав юношу небольшим количеством земли. После чего машина спокойно должна переехать через окоп и спокойно удалиться на заданные позиции. Но упражнение еще не окончено. Внутри окопа в стенке находится ящик с бутылками, которые старшина предварительно собирал по всей части. В бутылках красная краска, смешанная с водой. Это имитация зажигательной смеси, так называемого коктейля Молотова. И вот, когда танк спокойно переехал через окоп и опять-таки спокойно удаляется, курсант должен немедля, не теряя ни единой секунды, схватив из ящика одну или две бутылки с псевдо коктейлем, подбадривая себя нечеловеческими криками (слова и содержание не имеют значения, играют роль героический тембр и отчаянная громкость звучания) со всей дури запулить эти бутылки в башню так, чтобы краска залила максимум металлической поверхности машины. Бедные танкисты потом до полуночи будут оттирать алый краситель, поминая на все лады и курсантов и всю их родню до девятого колена.

После того, как в окопе побывает весь взвод, обкатка заканчивалась. Считалось, что теперь все курсанты полностью обучены взаимодействию с танками противника, и в случае танковой атаки дадут достойный отпор неприятелю.

Еще два раза нас просто вывозили на показательные учения гарнизона, чтобы мы хотя бы издали могли полюбоваться боевой мощью нашего оружия.

Последний раз мы посещаем полигон уже незадолго перед выпуском. Опять восемь патронов, но теперь стреляем по падающей мишени. Если в первый раз стреляли в круги, нарисованные на бумаге, прикрепленной канцелярскими кнопками к неподвижному листу фанеры, то теперь эта фанера контуром напоминает человека, окрашена защитной краской и время от времени секунд на тридцать опускается вниз, а затем поднимается.

Стрелять большинству из нас больше за ближайшие два года не предполагалось.

Отныне мы были уже полностью обученными и обстрелянными воинами, готовыми любыми видами вооружения защищать от врага страну развитого социализма.

Если погода во время показательных стрельб была достаточно хорошей, нас отправляли прочесывать полигон. Требовалось обнаружить остатки снарядов. Если быть более точным, то оружие почти все реактивное и снаряды – это не просто снаряды, а маленькие ракеты. Именно мои снаряды, с которыми я буду иметь дело – это управляемые ракеты. Они летят на три километра и всю дорогу я могу, точнее должен, корректировать их полет: выше – ниже – правее – левее – ниже и так далее. Управление осуществляется по проводам, три километра которых намотаны на летящий снаряд.

Вот остатки таких и подобных снарядов и должны мы обнаружить. За полгода службы мне довелось трижды участвовать в таких прочесываниях (одно какое-то внеплановое) и ни разу мы ничего не нашли. Но дважды ловили зайца.

Дело происходило так. Представьте погожий осенний день. Слабо греющее осеннее солнышко. Огромное поле, покрытое в пол человеческого роста бурьяном, редкими осинками и березками. Полторы тысячи человек выстроились редкой цепью метра через три друг от друга бредут переговариваясь через это поле. Люди уже достаточно измотались и им важны не поиски и находки, а конец пути и долгожданный отдых. Неожиданно где-то из кустов подняли зайца. Он метнулся в одну сторону, в другую и дал стрекоча вперед.

Наш комбат – заядлый охотник. Вид оружия его не интересует, главное – добыча. Взять ее живой или мертвой!

– Солдаты и сержанты! Слушай мою команду!

Комбат едет на машине, на газончике, сзади строя. Сейчас он вскочил на сиденье. Его хорошо видно и ему прекрасно видна вся картина.

– Кто поймает зайца – курсанту десять дней, сержанту двадцать одни сутки отпуска! Вперед! МАРШ!

Цепь срывается с места. Куда только девалась усталостью Ноги, налитые только что неподъемным грузом, обрели невероятную легкость. Даже, не очень верящие в реальность отпуска, солдаты вроде меня, подчиняясь стадному инстинкту, когда каждый, не думая, что он творит, делает то же, что и большинство группы, неслись за бедным животным. Три тысячи ног одновременно ударяли в землю. Почва тряслась. Листья падали с деревьев. Кусты прогибались. Почему зайца не хватила кондрашка, я не знаю. Этого не знает никто. Если бы на месте зайца был человек, элементарный инфаркт был бы ему обеспечен. Заяц остался цел. Мало того. Он ушел от погони. Он легко ускакал от полутора тысяч тренированных, откормленных, ревущих бойцов! Одно слово – животное!

Второй раз все произошло тютелька в тютельку точно так же. Опять заяц. Опять обещание отпуска. Опять неудача и разочарование. Но, конечно, азарт, жажда победы, спортивный интерес, адреналин – это надолго запоминается, будоражит кровь, бодрит.

Несколько раз пришлось ходить дневальным по полигону, но в этом ничего интересного нет.

Итак, поселили нас в казарме, стали мы солдатами, вернее курсантами. И потекло курсантское житье-бытье.

Шесть утра. Казарма спит и десятый сон видит. Помещение просторное, но в помещении кровати в два яруса – два этажа. На кроватях батарея курсантов ПТУРС – 180 человек, да не просто человек, а 180 откормленных под сотню килограмм здоровенных молодцов, которые сутками занимаются физической работой. Рядом с кроватями выставлены 180 пар сапог с намотанными на них портянками. Амбре в казарме стоит еще то.

– Батарея подъем! – как оглашенный орет дневальный.

Одеяла минуту шевелятся, соображая, что бы все это значило, и вдруг резко взлетают вверх, народ прыгает с кроватей в момент натягивает гимнастерки и брюки, обувает сапоги. Если дежурный сержант уличит кого-то в недобросовестном подъеме, то вечером вместо личного времени, когда можно почитать, написать письмо, посмотреть телевизор, да просто подготовиться на завтра, чтобы с утра не пороть горячку, придется тренироваться в подъеме и заодно в отбое, т. е. в укладывании в постель на время. Если тренироваться одному – это еще полбеды. Но с одним никто возиться не будет. Тренировать начнут отделение – 10 человек или взвод – это уже тридцать человек. Всю батарею тоже никогда не тренируют. Слишком много народу, слишком трудно за всеми уследить, слишком трудно справиться. А вот от десяти до тридцати человек самое нормальное количество.

Через пять минут после подъема новая команда:

– Выходи строиться на физзарядку!

Опять подается истошным криком, каким обычно кричат Караул! Спасите! Просто голос парня у тумбочки, а его называют дневальным, еще не отработан. Парнишке не часто приходилось повышать голос дома, но это ничего. Голос дело наживное. Физическая ловкость дается гораздо труднее.

Каждый взвод строится на улице. Не важно, какая температура, голый торс, сапоги и брюки х\б. «Не страшны нам ни холод, ни жара» … Дежурный сержант или взводный сержант предыдущего набора, т. е. самый младший из всех сержантов взвода, ведет команду на физзарядку.

Стоит остановиться и поговорить о молодых и стариках. Старики в армии – это солдаты больше прослужившие. Старик, дедушка – тот кому осталось служить полгода, сто дней, месяц или и того меньше. Считается, а на практике так и есть, что эти солдаты уже познали солдатскую науку, они выполнят любой норматив на отлично, они придут на помощь в трудную минуту и товарищу, особенно молодому, и командиру, на них очень часто все держится. Поэтому им и предоставлены негласно некоторые льготы и послабления.

И им же дано право обучать молодых солдат. А как идет обучение? Методом кнута и пряника. Пряник у кого лучше, кнут – у кого хуже. И все это не дедовщина. Это суть армейской жизни. А вот когда используется один кнут, причем только кнут и постоянно кнут, кнут и кнут, так что неба не увидишь, это уже и начинается дедовщина.

Вопрос кто старше, кто младше, кто дедушка или старик, а кто салага очень актуален первый год. Прислали к нам в учебку на стажировку курсантов-выпускников из какого-то военного училища. То есть прослужили эти курсанты года по четыре с лишним. Это было уже ближе к концу нашего обучения, значит на четвертом или пятом месяце службы. Вот тогда-то и произошел разговор между Лешкой Ежиком и взводным. Точнее говорил один Лешка, язык у него был подвязан, потрепаться он любил, а тут уже объявили, что он остается в учебке, это еще смелости ему добавило.

– Товарищ лейтенант. Вот вы мне объясните. Где справедливость? Этот курсантик меня сегодня салагой обозвал. Это меня, которому осталось служить всего ничего. Какие-то полтора года. И обозвал курсантик, которому таскать сапоги не меньше двадцати лет! Ну, как он смел!!!

Вот и у нас на физзарядке человек двадцать пять. Семь человек спят, вчера просидели где-то в каптерке допоздна.

Форма спортивная – трусы и тапочки. У кого нет – сапоги и майка. Такая команда.

Полчаса физические упражнения, обязательна километровая пробежка между соснами по свежему воздуху. Теперь час на умывание, одевание и всякие мелкие хозяйственные нужды.

Значит так. Первое: умыться, побриться, подшиться. Какое счастье, что подшиваешься не весь, а только подворотничок. Вообще-то, при хорошей организации подшить воротничок можно было накануне вечером, но дело это не сложное, наживить на одну нитку кусочек белой тряпочки – раз плюнуть. Просто времени обрез и каждый день (!) – ужас.

Все начинается с малого: сегодня ты не вышел на зарядку, завтра у тебя не подшит подворотничок, в субботу ты пойдешь в увольнение, напьешься и убьешь человека.

Сапоги. Как там у Окуджавы: «Ну куда от них денешься?». Основная заповедь курсанта: сапоги всегда должны быть начищены и блестеть как хм-м-м, вобщем хорошо блестеть, как у комбата. Сапоги нужно чистить с вечера, чтобы утром надеть их на свежую голову. Сапоги – это ваше лицо.

А если завтра война, а у вас грязные сапоги?

При обнаружении вспышки ядерного взрыва самое главное – это повернуться к нему спиной, чтобы сталь со штыка не капала на органы воспроизводства или казенные сапоги.

Ум хорошо, а два сапога все равно пара. Умом ты можешь не блистать, но сапогом блистать обязан!

Гимнастерка должна быть тщательно выстирана, ну, это только с вечера успеть и поглажена – это тоже с вечера. Но получаешь наряд на работу за невыполнение какого-то пункта и утром, и вечером.

Теперь постель. Застилаем, заправляем. Специальными досочками отбиваем край одеяла, чтобы постель смотрелась ровным прямоугольником, чтобы грани были как стрелки на брюках. Табуретки у кроватей выровнены, пол дневальные подметут и протрут, воздух в помещении проветрили, когда все были на физзарядке.

Построение на утренний осмотр.

– Курсант Федоров!

– Я!

– Головка от… БМ-14! Почему подворотничок несвежий?

– Да я…

– Наряд на работу вне очереди!

Такие диалоги сплошь и рядом во всех взводах. Отрабатывать наряды вечером после отбоя. Где находят работы для нарядчиков? В туалете. Здесь работ много. Поэтому в хорошей части у хороших командиров, и дисциплина хорошая, и медные ручки у краников в туалете блестят, и в писсуарах никакого отложения солей.

После построения уборка территории. На территорию идут не все, а 100 процентов. Вся территория воинской части поделена между подразделениями. Каждое подразделение отвечает за свой кусок. Проверяют территорию старшие командиры, с солдатами про территорию и недочеты говорить не будут. Будут наказывать офицеров, а те уже…

Поэтому к уборке подходят добросовестно, хотя лично у меня под локтем под гимнастеркой всегда новая книга. Командир из сержантов книжки не жалует, будешь при нем читать, найдет иное занятие. Вот и приходится изгаляться. Нахожу место в кустах, которое издали не просматривается и погружаюсь в иной мир, иные чувства, тем более вечером книгу кровь из носу нужно отдать в библиотеку, а то следующую могу и не получить.

Для страховки проверил, что окурков на территории не видно, шишек не нападало, в общем чистенько.

После территории завтрак. На завтрак шагаем радостно. Как курсанту проявить свою радость прилюдно, публично? Правильно. Идти с песней.

У каждого взвода есть своя строевая песня. Если со строевой подготовкой и вокалом ладится не очень, то перед завтраком можно дать кружок, второй по плацу с твердым шагом и бодрой песней. Редко, но бывало, когда взвод был не в настроении, песенная разминка затягивалась и в столовую приходили, когда большинство других подразделений уже покидали дом питания. Следует заметить, что пищу никто из посторонних никогда не присваивал и еда, пусть остывшая, но в полном ассортименте попадала по назначению.

Итак, хлеб выпекался на территории части, нормы на него какие-то были, но память их не донесла, поскольку хлеб ни белый, ни черный не ограничивался. Масло выдавали только на завтрак 20 грамм. По рассказам, где-то у кого-то старослужащие это масло отбирали, но у нас и в учебке, и в линейной части никогда никто на масляную пайку не покушался. И чай. В качестве горячего шла или картошка, или каша. Иногда макароны. На завтрак все это было в каком-то мясном бульоне или в чем-то похожем, по крайней мере с малюсенькими кусочками мяса. Иногда на завтрак давали рыбу и жареную, и вареную, но не часто. На ужин было овощное рагу, не каждый день, но раза четыре в неделю. Может шеф-повар его очень любил или врачи считали очень полезным, кто-то говорил, что овощное рагу – самое любимое блюдо жены командира полка. Врал, наверное. А там кто знает?

Кто и как колдовал с меню, сочетал блюда и рассчитывал белки с углеводами – не знаю, только через полгода у самого заморенного допризывника лицо превращалось, грубо говоря в морду, и начинало светиться от самодовольства и сытости.

Когда в девяностые годы стали раздаваться голоса, рассказывающие про то, что солдаты в армии голодают, я был просто шокирован. Ни тогда, ни сейчас я не могу себе представить голодающего солдата.

На обед давали обязательно первое – суп или щи, такие жирные, что на первых порах многие мучились от изжоги. На второе макароны или каша в компании с котлетой по нечетным и куском свинины по четным дням. Котлеты или свинина лежали на отдельной тарелке, ровно десять порций. Во главе каждого стола сидел сержант или старослужащий. Кто-то из них первым делом придвигал к себе тарелку с мясным блюдом, какое-то время брезгливо рассматривал котлеты или здоровенные куски сала с тонкими прослойками мяса. Затем отобрав наиболее мясосодержащие части блюда, остатки отодвигал в сторону курсантов. Как правило, желающих воспользоваться оставшимся продуктом находилось чрезвычайно мало. Даже привыкшие дома есть каждый день сало в самых разных видах украинцы, здесь от вареного сала отказывались почему-то.

С едой медлить не следовало. Если сержанту надоедало ждать, или он куда-то спешил по своим делам, или просто ему девушка плохое письмо прислала, а девушки ведь не понимают, что от их писем зависит иногда, если не жизнь, то, по крайней мере, благополучие, как минимум нескольких десятков человек (вот она женская ветреность), он мог скомандовать «Встать! Выходи строиться на улицу» и дымящиеся тарелки оставались нетронутыми, а глаза по-прежнему голодными. И в душе воцарялась неуютная сырая холодная осень и до ближайшего приема пищи была еще целая вечность.

4. Святая Мать Противогазная

Два года – это не вся жизнь, но всю жизнь будут вспоминаться эти два года

Сержант! У вас дневальный не стрижен, на ушах висит.

Короткими перебежками от меня и до следующего дуба бегом марш!

Если вам не нравятся эти сборы, мы вам устроим более другие.

Учебная батарея капитана Чекмарева готовилась к караулу. Подшивались, мылись, брились, драили сапоги, чтобы блестели лучше чем у комбата. Кто закончил с одеждой садился читать книги. Естественно, книги не художественные, а уставы, обязанности, инструкции и наставления. Все эти премудрости будут спрашивать на плацу на вечернем разводе караула. И только заступающие на кухню и в столовую спокойно ложились спать. Лишние два-три часа никому не повредят, тем более, что ночной сон обязательно укоротят на эти же два-три часа.

Наш третий взвод маялся без дела. Мы грустили. Все дело в том, что взвод совершенно случайно выиграл соревнование на лучшее подразделение. Тот кто выиграл, освобождался от службы в ближайший караул и шел в кино в офицерский клуб в воскресенье на дневной сеанс. Только были некоторые уточнения. В кино шли, если не было внеплановой работы. А внеплановая работа была всегда. И те, кто не шел в караул выполняли внеплановую. Делали ее, когда шла подготовка к разводу и наряду, работали, когда шел развод, бросались в прорыв на внезапные происки незапланированных работ, когда остальные стояли на постах, ликвидировали аврал, когда вся батарея отдыхала.

Мы были уже не самые распоследние салабоны, а несколько умудрённые солдаты, точнее курсанты, так как полк был учебный. Мы уже благополучно прослужили по два месяца, успели нахватать нарядов вне очереди, провести не одну ночь, отрабатывая их, и отстоять по два-три караула. Поэтому мы знали, что быть впереди, как впрочем и сзади, опасно для службы, для репутации да и для здоровья, пожалуй. Лучше всего золотая середина. Не даром говорят: «Не высовывайся – бит не будешь».

И всегда к подведению недельных итогов взвод старался получить пару небольших «залетов» вроде старого подворотничка у кого-нибудь или нечищеных сапог. Более грубые нарушения карались достаточно жестко, поэтому их старались избегать.

Но капитан Чекмарев, наш комбат – командир батареи, тоже был не лыком шит. Он тянул армейскую лямку уже более десяти лет, не то три, не то пять из них прошли в учебке (учебный полк, в котором готовят военных специалистов, будущих сержантов), где по праву считался одним из лучших командиров, и свое дело знал туго. Итоги недельных соревнований он подводил всегда сам. Как и по каким принципам он определял победителей, это был его личный секрет, в который он никого не посвящал. И каждую неделю в соревновании побеждал взвод на который меньше всего думали. Пытались даже устроить нечто вроде тотализатора, но никто ни разу так и не сумел угадать верно.

Неплановые работы – это вообще было сверхъестественное явление. Кто планировал плановые мероприятия я не знаю. Известно только, что все наиболее важные, наиболее тяжелые и самые срочные работы оказывались незапланированными. А если выпадал сладостный момент, когда все работы и плановые, и неплановые все-таки были выполнены, то происходило какое-нибудь стихийное бедствие в виде урагана, тайфуна, ливня, цунами, землетрясения и прочая, и прочая. Из поколения в поколение передают курсанты предание про то, как свободный от работы взвод, расположившийся благополучно подремать, был срочно поднят на уборку территории от снега, выпавшего в августе месяце. Таким образом даже свободные от работы курсанты были полностью обеспечены этой самой работой.

Итак, мы слонялись без дела или сидели в учебной комнате, пытаясь читать конспекты, а на самом деле ждали, когда же раздастся команда: «Третий взвод, строиться!»

И радостный момент наступил. Ожидание, хуже которого это только догонять, наконец закончилось.

Построение надолго не затянулось. Взвод разбили на две группы. Одну отправили на плац, чтобы срочно подготовить его к вечернему построению на развод, т.е. очистить от снега, который шел, не прекращаясь. Вторая группа выехала на железнодорожную станцию разгружать уголь.

Затем следовало убрать территорию двора, закрепленную за взводом, установить на плацу две большущие палатки (человек на пятнадцать каждая), разместить в них печки-буржуйки и поддерживать в палатках температуру градусов 16. Вся трудность заключалась в том, что плац был заасфальтирован, асфальт портить категорически запрещалось, а алюминиевые колышки, которыми крепились палатки в асфальт ну никак не соглашались залазить.

В конце концов палатки были установлены, печки растоплены. В палатках остались двое дежурных, а мы двинулись в сушилку, чтобы хоть чуть-чуть просушиться. Приехали наши «угольщики», мы отправились на ужин, ожидая, что уж после ужина нам доведется отдохнуть, но не тут то было.

Сразу после ужина из взвода был сформирован летучий отряд помощи наряду по кухне. Почистить картошку на утро, помыть посуду, так как посудомоечная машина вышла из строя, убрать территорию. В общем вскоре после 12 мы освободились и отправились отдыхать.

За ночь нас подняли всего один раз, разгрузить фуры с какими-то грузами и это было везением. Могли поднять раз пять.

Утро начиналось на полчаса раньше с уборки территории. Затем уборка плаца, разгрузка грузов, помощь роте КЭЧ, которая… и прочая, и прочая, и прочая. Работа, работа, работа.

Вечером, когда караул чистил оружие перед сдачей его в оружейную комнату, взвод получил возможность отдохнуть, а точнее помыться и лечь спать. Весь взвод кроме меня. Я был назначен ответственным за выпуск боевого листка. У меня был личный художник. Точно такой же горемыка как я, курсант, прибывший на службу из Риги. Он действительно хорошо рисовал и по части рисунков на него можно было вполне положиться. Но весь материал должен был придумать я сам.

Плечи ныли, спина ныла, руки ныли, делать ничего не хотелось. Хотелось спать.

– Ну, что будем делать, – спросил Эдик, так звали моего художника.

– Комикс рисовать, – неожиданно для самого себя ляпнул я.

– Комикс? Это как? Вернее про что?

– Подожди минут 15, покури. Сейчас скажу

Я быстро набросал планчик сюжетиков, которые собирался отразить в листке. Остальным взводам было гораздо легче. Можно было просто перечислить, что требовалось от курсантов и назвать, кто справился с обязанностями лучше, а кто хуже. А здесь предстояло отображать все. Вся жизнь воинской части проходила при нашем непосредственном участии. А отобразить все, что случилось в полку за сутки на листке бумаги формата А4, было невозможно.

Но выход был найден. Часа через два я написал текст. Это было нечто, которое при большом желании могло бы напомнить стихи Маяковского. Каждому событию, происшедшему с нами соответствовали одна или две строчки. В тексте размещались четыре или пять небольших рисунка. Рисунки были маленькие, но яркие, поэтому издали бросались в глаза. Начинался листок с некоей шуточной молитвы. Нечто в таком духе:

Святая Мать Противогазная!
Отец Святой наш АКМ!
Спаси нас от работы разной,
Не посылай ее совсем

и дальше перечислялись все невзгоды, которые мы пережили в день наряда. В заключении опять была просьба:

Ну и теперь, когда все уже кончилось

Дай нам, пожалуйста, чуть отдохнуть!

Листок получился ярким, броским, легко читался и хорошо запоминался. Лучше бы всего этого не было совсем!

Готовое детище мы тут же отдали сержанту – командиру отделения. Разбуженный сержант был не очень доволен, но отправился подписывать боевой листок. А дело обстояло так. За полгода или год до наших событий в соседней батарее курсанты выпустили боевой листок. Выпускали его выходцы из солнечной Армении. В соседнем взводе большинство курсантов было не то из Азербайджана, не то из Грузии, и в выпускаемом средстве массовой информации эта национальность изображалась как-то не так как надо. А поскольку солдаты и курсанты живут одной семьей и …, то…

В общем все сделали правильные выводы и впредь все СМИ, как то боевые листки, стенгазеты и другие, должны заверяться у офицера, командира подразделения. Теперь так и делалось. За небольшим исключением: если офицера не было, то его подпись рисовал наиболее способный сержант.

Утром боевые листки украшали казарму, а боевой листок третьего взвода украшал общий вид наглядной агитации. После завтрака курсанты убыли в парк с боевой техникой, а меня командир взвода посадил в Ленинской комнате вместо себя писать расписание занятий на неделю и конспекты этих занятий. Расписание собственно уже было составлено и записано еще лет пять-семь назад в толстой амбарной книге и мне предстояло переписать его оттуда на большой ватман. А конспекты требовалось составить, переписывая вкратце из журнала «Коммунист Вооруженных Сил». Я сидел в ленкомнате и спокойно писал все, что хотел комвзвода, когда послышался голос капитана Чекмарева.

– Так, а где боевые листки?

Капитан смолк, очевидно, знакомясь с содержанием выпущенных листков.

Внезапно раздался вопль, мало похожий на человеческую речь. Перепуганный дневальный у тумбочки рявкнул в ответ:

– Смирно!

Капитан не затихал:

– Что это такое? Я спрашиваю, что это такое?

– Боевой листок, товарищ капитан!

– Кто разрешил? Кто позволил? Что это такое?

Чувствовалось, что ответы он понимал очень плохо. Я всегда был очень сообразительным ребенком и сразу определял, куда дует ветер, поэтому я начал оперативно складывать свои бумаги, разбросанные по столу.

– Что за молитвы в моей батарее? Кто позволил? Кто здесь молится, а командир узнает о нем в последнюю очередь? Почему?

Буйство у капитана было самое натуральное. Будь моя воля, я сразу же вызвал бы машину из психушки.

– Почему солдаты разучивают молитвы, вместо того, чтобы изучать материальную часть?

Атеистические волнения Чекмарева продолжались минут пятнадцать – двадцать. К этому времени все командиры взводов, которые были в батарее, собрались в районе боевых листков. Капитан же тем временем перешел к воспитательно-обучающей методике.

– Кто это протестует здесь против разных работ? Кто против методики, утвержденной в министерстве обороны и штабе округа?

Явных противников не находилось, что только подливало масла в огонь.

– Почему курсанты моей батареи отказываются выполнять разные работы?

– Отвечаю. Потому что командиры пустили воспитательный процесс на самотек и курсанты предоставлены сами себе, а среди них ведется наглая и оголтелая антикоммунистическая пропаганда!

Услышав про министерство и антикоммунизм, я побледнел и снаружи и внутри, догадываясь, что дело мое не просто плохо, а совсем плохо, и с каждой секундой становится самым настоящим делом с номером, печатями, фамилиями и сроком наказания в местах не столь отдаленных.

Капитан, между тем, продолжал перечислять все огрехи и преступные деяния создателей данного образца СМИ. Голос его сел и он все чаще пускал петуха, что выходило достаточно смешно, но никто не смеялся.

Я выбрал самый отдаленный стол, нагруженный печатной продукцией, подшивками газет и журналов и застеленный кумачом. Под этим столом было темно, тепло и уютно. Только я устроился там поудобней, как в ленкомнату влетел комвзвода.

– Курсант, курсант! – от волнения старлей видимо забыл мою фамилию.

Я сидел настолько тихо, что, казалось, сердечный стук выдаст мое местоположение. Взводный ушел. Я вздохнул спокойно.

Капитан же продолжал бушевать:

– Где это видано, чтобы советский курсант мечтал об отдыхе! Что это за курсант, который вообще думает об отдыхе? Как советский курсант может думать об отдыхе?

– Да спокойно и постоянно, – хотелось ответить отцу командиру, но чувство собственной безопасности брало верх.

– Что же делать? Как выпутаться из катавасии? – эти мысли не выходили из головы. Подсказку я получил оттуда, откуда, ну, никак не ждал.

– Кто это написал? – Наконец капитану пришел в голову основной вопрос.

– Где он? Приведите его ко мне!

– Он заболел, товарищ капитан. Сейчас в санчасти. – нашелся мой взводный

Это меня и спасло.

Капитан еще с полчаса повозмущался тем, что его подчиненные могут думать об отдыхе, после чего отбыл к жене вкушать обеденные яства и отдыхать после обеда.

Я не теряя времени, собрал необходимые вещи (мыло, полотенце и еще какую-то мелочь) и отправился в медсанчасть. Медицину я не знал, но по части симптомов некоторых болезней подковался еще на гражданке. Память у меня неплохая. Так что уже к вечеру этого дня я был госпитализирован в дивизионный медпункт в инфекционное отделение с подозрением на дизентерию.

В госпитале меня продержали целых два месяца. За это время история с боевым листком полностью забылась, вытесненная из памяти командиров новыми происшествиями и событиями.

Только иногда ночью даже сейчас, особенно если сильно переутомился накануне, я просыпаюсь от лающего крика комбата:

– Неужели Советский солдат может думать об отдыхе? Советский солдат об отдыхе никогда не думает!

Боевой листок – это не газета какой-нибудь партии, и нечего в нем голых баб рисовать!

Боевой листок должен быть боевым листком, на то он и боевой листок!

5. Многое знание – многое печали

Вы всегда должны помнить: всё, что бы вы ни делали, вы делаете неправильно.

По команде «отбой» наступает темное время суток.

Дозорная машина высылается вперед на расстояние зрительной памяти.

Здесь как на войне – убили командира, взял автомат другого.

Живете как свиньи в берлоге.

Если вы не служили в армии, если вы идете по жизни с белым билетом, он, конечно, красный, но надпись «годен к нестроевой» или «годен к строевой в военное время», сразу же отбеливает все краски на его обложке, вы не жили и вряд ли уже вам приведется жить полноценной жизнью. Как я вас жалею, как хотел бы помочь, но это невозможно, потому, что помочь вам выше человеческих сил!

Почему овощи, взращенные на открытом грунте ценятся дороже парниковых собратьев, хотя порой дети парников выглядят краше и аппетитней? Да, просто потому, что на земле, на открытом грунте вырастают живые огурцы и помидоры, натуральный продукт рожденный матерью-природой, а в парнике копия этого продукта, эрзац, порожденный умом агронома.

Вы, избежавшие армейских будней и скрывшиеся от кросса и строевой подготовки, вы, не знающие ночных подъемов и внеочередных нарядов, не сидевшие на губе и ни разу не ходившие в самоход, что вы можете знать про жизнь? Как вы можете пить водку двадцать третьего февраля под тост «За мужчин!», если вы никогда не были мужчиной?

Пусть же пребывают они в неведении и пусть думают, что сумели обмануть жизнь, хотя на самом деле это жизнь обманула их, сирых и убогих, отдавших бессмертную душу свою за тленный кусок мяса, именуемый телом!

После завтрака минут пятнадцать можно было помечтать о прекрасной жизни за пределами ВЧ, а потом, почти каждый день, строевая подготовка.

Что такое строевая подготовка? О, это еще одна сторона жизни, которую никогда не познает сын домашних продуктов. Строевая – это полтора – два часа перемещений по плацу по строго определенным правилам. Какие тут могут правила при бесцельном хождении по плацу? Ну, во-первых, нога двигается не как сумка в руках первоклассника, возвращающегося домой после получения очередной двойки, а сам солдат двигается не походкой молодого рабочего, получившего первую зарплату и отметившего это событие совместно с бригадой.

Солдат должен быть подтянут, собран, целеустремлен и должен напоминать сжатую стальную пружину, готовую в любой момент распрямиться. Нога его поднимается и опускается с одинаковой скоростью синхронно со всем строем, нога вытянута, как струна, носок не торчит вверх, как кочерга у тети Фроси, а носок оттянут по прямой и поднимается на высоту ровно двадцать сантиметров. Повторяю, носок ноги должен подниматься ровно на двадцать сантиметров одновременно со всем взводом и только тогда рождается двигающийся строй.

Рука не напоминает крылья мельницы, сражающейся с Дон Кихотом. Рука в меру напряжена, сгибаясь в локте, принимает горизонтальное положение, пальцы сжаты в кулак и застывают напротив пряжки ремня. Затем рука опускается вниз до вертикального положения. Все это опять-таки делается одновременно с остальными.

При этом голову держим ровно и прямо, не водим по сторонам подобно локатору, обнаружившему вражеский самолет в облаках над просторами Родины, и громко и четко поем строевую песню.

Чувствуете всю прелесть шагающего взвода, всю красоту солдата, идущего на параде! Вот он ваш защитник, вот, краса и гордость родной страны, вот опора президента!

Конечно, вся эта красота достигается не сразу. Первые недели не получается просто правильно и своевременно построиться. При построении работают необъяснимые законы природы. Я точно знаю, что должен стоять пятым от конца строя, но, как ни странно первые дни я постоянно оказываюсь третьим от начала. Научились кое-как становиться, и вдруг с ужасом узнаем, что мы за это время разучились ходить.

Нога поднимается не на 20, а на любое иное количество сантиметров, миллиметров, а в каких-то критических случаях похоже, что и метров от земли. Причем у всех ноги двигаются по-разному. Когда я поднимаю свою ногу, Гришка, стоящий сзади опускает свою и наоборот, когда я опускаю, он поднимает, причем умудряется со всей дури влупить мне под зад, от чего я подпрыгиваю и получаю тут же наряд на вечер.

Лопал, это фамилия курсанта, стоящего слева от меня, всегда ходил нормально, а мы с ним подружились с первых дней, еще в военкомате, а тут выбрасывает ноги вправо и влево будто бьет пенальти на чемпионате мира по футболу. Кошу взглядом, чтобы опередить его каверзный удар ногой, но не следует забывать про опасность справа. Ильменский справа машет руками, вероятно пытаясь достать меня, если не кулаком или локтем, то хотя бы плечом, на крайний случай.

Я и сам не подарок. Не прилагая никаких усилий, я постоянно наступаю на пятки и каблуки впереди стоящего курсанта Самалюка. Однажды нам с ним повезло. Особо удачным шагом я наступил на его каблук, пригвоздив последний к земле, и каблук на земле так и остался. За это я получил очередной наряд и был отправлен в расположение, не дожидаясь окончания занятий. Самалюк тоже был отправлен в расположение, правда без наряда, но и без каблука. Каблук ему предстояло прилепить к сапогу самостоятельно. Как это делается мы с ним не только не представляли, но и вообще до этого считали, что сапог и каблук это нечто единое целое.

К вечеру нам удалось закрепить каблук на сапоге достаточно устойчиво и он, то есть каблук, не сваливался в течение первого же часа. Через неделю каблук держался по два-три дня, а через три недели каблук крепить стало некуда, так как вся кожа и весь дерматин на пятке изорвались в клочья, и Самалюк получил новые сапоги.

Через два месяца строевой подготовки нам уже самим стало нравиться прохождение строем с песней. И мы гордо били всей подошвой в армейский асфальт под бессмертное и бессменное «Прощание Славянки» Агапкина, переложенное специально для нашей части:

«Лица дышат отвагой и бодростью,
Под ногами лежит полигон,
И мы носим с заслуженной гордостью
Славу наших курсантских погон!

Прощай, любимый край,
Труба зовет в поход,
Смотри не забывай
Наш боевой курсантский взвод!»

Ах как мы старательно рявкали, проходя мимо командира полка на строевом смотре! Снег разлетался в стороны, трубы горели на солнце, подошвы, как единый организм клацали по асфальту, а мы продолжали:

«Прощай, не горюй,
Напрасно слез не лей!
Лишь крепче поцелуй,
Когда вернемся с лагерей!»

И каждый, а я – это совершенно точно, представлял себе свою девушку и ее радостный, не то прощальный, не то встречающий поцелуй, до которого нам было так далеко и который снился по ночам каждому. Мне он снился особенно горячим, поскольку девушки у меня пока еще не было.

Вы, дети городских удобств, не представляющие жизни без благ, дарованных цивилизацией, как рассказать вам про армейскую жизнь, про великие радости и не менее великие потери солдата, про то, что значит спать две-три недели по три часа, работая остальное время, что значит писать конспекты, когда глаза закрываются даже не сами, когда ты садишься, а они закрыты уже, когда ты еще идешь, чтобы сесть. Как рассказать, что такое письмо из дома и письмо от любимой после того, как она написала, «я тебе писать больше не буду». Как вы можете понять счастье, когда в самоходе натыкаешься на патруль, но благополучно уходишь от него!

Два раза в неделю вместо строевой подготовки у нас политическая подготовка. Советский воин обязательно должен быть политически грамотным и подкованным.

Ядром политзанятий было изучение работ классиков марксизма-ленинизма. Поскольку большинство этих работ, ныне, наверное, совсем не нужных в бытовой жизни, нам очень хорошо давали еще в школе, как будто знала наша несравненная классная Ида Григорьевна, сколько раз эти «левизна» и «эмпириокритицизм» пригодятся мне в жизни, (спасибо ей большое!), а потом еще раз давали в институте, то несколько раз оказывалось, что я знаю материал лучше своего преподавателя-офицера. Таким образом от проверки конспектов меня освободили. И без конспектов мне хватало писанины за командиров. Мне приходилось писать планы и конспекты занятий, расписания занятий, планы учебных мероприятий, которые проводились и только должны были проводиться с курсантами.

Еще мы изучали материалы съездов и пленумов ЦК КПСС. Родившиеся после 91 года, вы не знаете, что это такое и дай вам Бог не знать этого впредь. Я всегда говорил и говорю, что, хотя многое знание суть многое печали, но тем не менее лишние знания лишними не бывают. Но это не тот случай.

Последнее, что изучали на политзанятиях и что наши командиры знали лучше всего, и, соответственно, лучше всего закладывали в нас – это данные о вероятном противнике. Учили, на зубок, состав блока НАТО и состав Варшавского блока. Ну-ка, кто сейчас скажет, что такое Варшавский блок?

Что говорил Андрей Антонович Гречко, тогда это был министр обороны, а что говорил Леонид Ильич о Советской Армии. И чтобы не забывали про высказывания Ленина и…

А еще технические данные винтовки М16 и автомата АК47, историю полка и много еще различных знаний…

На зубок помню все четырнадцать стран, входивших в том году в Северо Атлантический альянс, помню, как Франция выходила из альянса.

Зачем мы зубрили это и еще множество ненужных знаний? Впрочем:

Ведь если звезды зажигают, значит – это кому-то нужно?

Политзанятия обычно проводили командир первого взвода или командир второго взвода. Но, освободившись от излишней писанины, которую они переложили на меня, аппетит приходит во время еды, они стали освобождаться от занятий целиком, перекладывая их проведение на младшего сержанта Синькова. Это был самый молодой из всего сержантского состава, поэтому он еще не имел права голоса. Офицеры пользовались его бессловесностью, и он неделями читал лекции по их конспектам, мною переписанным. А курсантам было безразлично кто и что там повествует.

Сержант прочитал в какой-то методичке, что следует активизировать аудиторию, стараться, чтобы курсанты были активны, задавали вопросы, поручать им, то есть нам делать доклады и прочая.

Парень Синьков был неплохой, нарядами не напрягал. Сам деревенский, имел крепкое деревенское образование. Ничего не хочу сказать плохого, и не хочу показать себя эдаким знатоком-энциклопедистом, но знания в своей десятилетке я получил очень хорошие и очень крепкие, даже сейчас на седьмом десятке я свободно напишу формулу синуса двойного угла, пяток формул площади треугольника или формулу Герона. А тогда лет мне было гораздо меньше, а знаний значительно больше, и его знания до моих совсем не дотягивали.

Вначале я начал проявлять активность на занятиях. Несколько раз дополнял его лекции, рассказывал какие-то интересные малоизвестные факты. Но как-то раз рискнул и вылез с провокационным вопросом о национальности Владимира Ильича. С еврейским вопросом в России во все времена было достаточно сложно, а уж в армии конкретных рецептов и объяснений просто не существовало.

Шел разговор о семидневной войне на Ближнем Востоке. И тут я вылез:

– Товарищ сержант, а как мы считаем, кто был по национальности Владимир Ильич Ленин?

Сержант в этом вопросе плывет абсолютно. Ему в школе этого не давали. Тем более он из средней полосы России, а здесь испокон веков национальностью интересовались в последнюю очередь.

– То есть, что за вопрос? Какой такой национальности? Конечно, Ленин был русский человек.

– Как же мы можем считать его русским, если отец у него чуваш, а мать еврейка? – гну я свою линию.

Сержант в тупике. Он абсолютно не знает, что ответить. А я продолжаю его добивать:

– Ведь понимаете, почему возникает такой вопрос. Чуваши, как и русские определяют национальность ребенка по отцу, а вот евреи по матери. Так кто для нас Ленин чуваш или еврей?

Синьков в полном ауте. Ленин чуваш – это что-то анекдотическое, несолидное, но назвать Ленина евреем после того как полчаса назад говорили про их агрессию – это еще более недопустимо.

– Это вопрос сложный, я должен в справочниках посмотреть в библиотеке, а то ты мне здесь наговоришь, а мы тебе поверим.

Короче вопрос так и остался без ответа. Но Синьков с тех пор стал относиться ко мне с опаской.

И не зря. Через несколько занятий подвернулась новая возможность. Опять разбирали положение на Ближнем Востоке и арабо-еврейский конфликт. Я опять возник с вопросом.

– Товарищ сержант, а вот в России перед революцией еврейские погромы были?

– Ну, были, – настороженно говорит товарищ сержант. Ему совсем не хочется опять сесть в лужу.

– Существует версия, причем ее придерживаются серьезные исследователи, что организатором погромов была еврейская организация Бунд. Это правда?

Сержант опять в задумчивости, ни о каком Бунде он сроду не слышал, но сказать это курсантам нельзя ни в коем случае. Он начинает мямлить про провокации, про идеологию и идеологическую борьбу, но его уже никто не слушает.

Для меня это простое озорство. Максимум, что я могу получить – это еще один наряд, а у меня их уже и так несколько десятков. Для сержанта это пусть небольшое, но продвижение по службе, это авторитет, это дальнейшая служба, а значит и дальнейшая жизнь.

Как-то в порыве откровенности он попытался устроить разговор по душам.

– Я не могу тебя понять, – говорит он, – с одной стороны ты чуть ли не отличник, которому чуть-чуть надо помочь, поддержать и ты будешь отличным воином, а с другой – разгильдяй, на котором пробы ставить негде. А таких нужно только гнобить и продыхнуть не давать.

Я предложил офицерам развивать кругозор курсантов, читать им по минут пятнадцать стихи на занятиях. Стихов я знал множество. На крайний случай были две библиотеки в солдатском клубе и в офицерском, где, и в том и в том, меня уже хорошо знали.

Офицеры согласились. Синьков пытался возражать, но ему слова особо не давали и началось.

Первые занятия я читал Сергея Есенина:

«Вы помните, вы все, конечно, помните», «Потому что я с севера что ли», «Друг мой, друг мой, я очень и очень болен, Сам не знаю откуда взялась эта боль», потом перешел на Евтушенко: «Она была первой, первой, первой кралей в архангельских кабаках»

Когда прозвучала стерва Синьков подпрыгнул, но ничего не сказал. Когда же на следующем занятии прозвучал Вознесенский:

«Аве, Оза. Ночь или жилье, псы ли воют, слизывая слезы, слушаю дыхание Твое. Аве, Оза.» он терпел. Он терпел: «Он бьет ее, с утра напившись, его костыль свистит над пирсом», терпел: «Стареющие женщины учили нас любви, отсюда зависть желчная и пустота в крови». Он вставал, ходил, садился, морщился, короче, всячески показывал свое недовольство.

Но когда прозвучало: «…вспыхнув синими очами, он сказал, А на фига?»

Сержант не выдержал. Он подпрыгнул. Он заговорил, причем вышеназванное «на фига» было самым мягким выражением, он махал руками, он вспомнил всех моих родственников до седьмого колена, он припомнил литературу, историю и обществоведение и, кажется, преподавателей по этим дисциплинам, и только минут через десять он успокоился. Литературные наши чтения были прекращены немедленно, а я доставлен к командиру взвода.

Если бы сержант додумался отправить меня к комбату, да еще напомнить последнему историю про боевой листок и «святую мать противогазную», я не знаю, чем могло все закончиться. Но иметь дело с комбатом было опасно и для самого сержанта. Комбат был человеком непредсказуемым, сержант мог лишиться и лычек и теплого места в учебке, поэтому он и решил ограничиться разборкой у комвзвода.

Взводный – человек неглупый, офицер молодой, но уже с некоторым опытом, прекрасно знал, что везде в жизни выигрывает золотая середина. Поэтому он наши чтения на всякий случай прикрыл, но все остальное – конспекты, планы и прочая оставил без изменений.

Так проходила идеологическая подготовка личного состава, его идеологическая обработка.

Но вот, что хочется отметить. Через два года, когда срок службы у нас закончился, и мы покидали армейские ряды, уезжали по домам, я разговаривал со многими солдатами и сержантами. Говорили на разные темы, но всегда разговор переходил к скорому возвращению домой. И вот очень часто в разговорах касались возможной войны, а служили мы все в непосредственной близости от границы, поэтому напряженность чувствовали своей шкурой. И все в один голос говорили, что, если прямо сейчас объявят, что дембель задерживается, что нужно взять автомат и идти в бой, в бой пойдут все, до последнего свинаря, которые тоже были у нас в армии.

Да, эти последние строки у меня повторяются, и повторяю я их намеренно, специально для тех, кто сидит и улыбается в тишине. Вы смогли обмануть систему. Вы смогли спрятаться, чтобы избежать трудностей. Вы умеете пригнуться так, что вас не увидят из-за чужой спины. Вы сидите и считаете деньги и может быть вы умеете считать эти разноцветные банкноты. Но прошу об одном.

Считайте деньги. Считайте прибыль, считайте доходы.

Но не считайте себя героями! Потому что вы сумели соврать, вы сумели обмануть, сумели спрятаться. Но вы не сумеете встать в полный рост и шагнуть из окопа. Этого вам не дано!

6. Ученье свет – а неученье сумерки

Вы курсант или где, вы в строю или кто?!

Когда курсанта вызывают, он должен встать и покраснеть.

Каждый курсант должен быть либо поощрен, либо наказан.

В следующем занятии будет некоторое увеличение содержания объема работ.

Люди учатся всю жизнь. Сначала мы учимся в школе, затем идут ПТУ, колледж, а раньше это были техникум, институт (у каждого свой и совсем не обязательно с семинарами, лабораторными и сессиями. Частенько бывает, что жизнь проводит семинары, устраивает экзамены и расставляет отметки). Так и продолжается до конца жизни.

– Ты чем занимаешься?

– Учусь.

– Как, в твоем возрасте? Чему?

– Учусь не быть дураком…

Конфуций говорил: «Только самые умные и самые глупые не поддаются обучению». А Соломон учил: «Приложи сердце твое к учению и уши твои к умным словам». Я лично учусь всю жизнь и не могу назвать ни одной вещи, которая бы не пригодилась хоть один раз.

В армию я пришел почти сразу же после учебы. Сам процесс получения знаний сидел в крови и поэтому приспособиться к новым порядкам мне было несколько легче, чем остальным. А учеба начиналась сразу же после строевой. Считалось, что преподают нам секретные материалы, поэтому все записи после занятий у нас отбирали и уносили в специальную секретную часть, где они хранились в специальных сейфах, за железными решетками, короче примерно так, как хранятся деньги в швейцарском банке.

Был назначен специальный человек, которого чему-то там обучили, он перед занятиями ходил в секретную часть и получал тетрадки под роспись, а в конце занятий сдавал их обратно. Тетради проверяли на количество листиков и не дай Бог вам потерять какой-то обрывок или просто листик разорвать! Это многочасовые разборки в штабе полка, это долгое общение с особистами, им ведь тоже кушать хочется, а шпионы просто так не ловятся. Это проверки анкетных данных, проверка родственных связей, проверка родителей, которые обязательно перепугаются, но им причину никакую не расскажут. В общем гораздо проще, легче и спокойней оставлять все в целости и сохранности.

На гражданке существовала шутка: «Милиция не понимает шуток – Домой вернусь через пятнадцать суток». Здесь все то же самое только вместо милиции следует употребить «наш особист», а вместо пятнадцати суток наверное месяц или около того.

И затем, получив тетради, мы аккуратно под диктовку взводных, а они по очереди читали свои тетрадки с конспектами, записывали в свои тетради все про Противо Танковый Управляемый Реактивный Снаряд. Сокращенно ПТУРС. Писали историю этих самых ПТУРСов. Как они от французов, которые первыми придумали их, попали к нам через Алжир. Как мы помогали бедным алжирским бедуинам и прочим разным арабам сбросить иго империализма, для чего снабжали эту и некоторые другие африканские страны современными танками. И вдруг эти самые наши сверх современные бронированные монстры начали сгорать на полях сражений, словно сухие спичечные коробки. Отцы-командиры из числа спецов и наблюдающего персонала отдали на заклание тучу или кучу наших танков пока смогли разобраться, что это за вражеские промыслы и козни, и как врагу удается изничтожать наше непобедимое оружие. Зато, когда разобрались… И теперь у нас есть и радиоуправляемые, и нерадиоуправляемые, и еще всякие другие.

Потом пошло устройство снаряда. Оказалось, что это кумулятивная конструкция, и с ней не все так просто, как со старыми болванками. Снаряд при ударе превращается в своего рода сварочный аппарат, который плазмой режет вражескую броню. И на сегодняшний день песня «Броня крепка и танки наши быстры» не особо актуальна.

Затем пошло устройство двигателей нашей маленькой ракеты и принципы управления снарядом. С самого начала мы уткнулись в устройство гироскопа, гироскопический эффект и его практическое применение. И за полгода далеко от этой тематики не уехали, продолжая мусолить гироскопы и в марте, и в апреле, и в мае. А в начале июня месяца нас уже ждали кого электричка, кого тепловоз, кого самолет и новые места службы, теперь действительно службы, а не учебы.

Так как я прежде имел некоторый опыт обучения, то мне были заметны некоторые фактики, которые для остальных курсантов скрывались за семью печатями. Но я, конечно, не распространялся о своих наблюдениях. Во-первых не все всё бы правильно поняли, во-вторых в армейских рядах, как и в любом другом коллективе всегда есть любители поболтать с командиром по душам. А мне совсем не хотелось, чтобы мои слова передавались, как в плохом телефоне, и чтобы командир делал потом выводы организационные, дисциплинарные и прочие.

А заприметил я, что первую часть, где про общее положение, про борьбу идеологий и исторические экскурсы, и один, и второй комвзвода рассказывали живо бойко, забросив тетради с конспектами. Устройство автомобиля, управление машиной, расположение основных узлов в автомобиле они сообщали уже несколько медленнее, изредка уточняя сказанное в конспектах и проверяя, как материал поняли тоже по записям. Артиллерийскую теорию, теорию полета снаряда, дальность и точность стрельбы – все это их заставляли зубрить в училище и заставляли, видимо, неплохо. Потому, что все знания у них сохранились и они опять про все это в конспектах не читали, допуская только некоторые уточнения. Но вот когда началась кумулятивная часть, когда требовалось рассказать, как внутри танка после взрыва снаряда создается огромное давление, которое может просто размазать танкиста по башне, здесь конспект становился незаменимым. А уже ракетный двигатель и гироскопический эффект приклеивали руки к конспектам, а взгляд к написанному тексту, не давая возможности просто посмотреть на курсантов, которым все это рассказывалось.

И вот тут я вспомнил свою физичку из института. К сожалению я не запомнил ее имени-отчества. Фамилия ее была Наппельбаум. Эдакая колоритная, запоминающаяся фамилия. Ей было где-то за шестьдесят. Низкорослая, не очень ловкая, в очках с очень толстыми линзами, все перерывы она стояла в уголке коридора с беломориной в зубах. Курила она поболе иного мужика. Вероятно фронтовая привычка. Вне аудитории без беломорины я видел ее один или два раза на каком-то субботнике или воскреснике и то, она курила не то «Прибой», не то «Казбек».

Она вела у нас общую физику. Я не знаю ее историю. Но запомнил только, что это был преподаватель от Бога. Мне вообще по жизни очень везло с преподавателями. Не могу назвать ни одного педагога ни в школе, ни в институтах, а я учился не в одном институте и так сложилось, что свое высшее образование я зарабатывал ровно двадцать лет. В 1969 году я окончил десятый класс средней школы и лишь в 1989 году получил диплом (правда с отличием) о высшем образовании. За два этих десятилетия я прослушал множество различных курсов и лекций, посетил множество различных семинаров и коллоквиумов, получил массу различного материала, наверное, терабайты информации, далеко не все запомнил и почти ничего не выучил, но это уже зависело совсем не от педагогов.

Когда-нибудь, если хватит усидчивости, сил и здоровья я попытаюсь написать поэму о своих учителях, а они этого вполне заслуживают. Но, к сожалению, не сегодня.

Так вот, Наппельбаум видела каждого студента насквозь, как рентген. Ты еще не подошел к ней достаточно близко, чтобы вести разговор, а она уже знала, выполнил ли ты домашнее задание, в каких разделах ты плаваешь особенно «хорошо» и что тебя сегодня стоит спросить, а что лучше повременить. Она знала, как какой материал нужно объяснить, а какой дать разбирать самостоятельно дома. Мы втихаря смеялись над ней и над ее бесконечными папиросами. Мы пытались сачковать на ее занятиях и пропускать семинары. Но все равно свое дело она знала туго настолько, что я ее имя с отчеством я забыл, а вот эффект гироскопа помню назубок. Она гоняла нас по этим гироскопам, мы считали скорость рамок относительно друг друга, определяли угол поворота и что-то там еще, да такое количество, что казалось после ее занятий можно сразу же идти работать в фирму к Королеву.

«Какая девушка полюбит такого балбеса, который не знает, что такое гироскоп?!» – возмущалась она. И эта фраза окончательно выбивала из колеи до конца занятий.

Ракеты делать я не стал. Но наступил прекрасный момент, когда все это мне пригодилось. Сейчас никто в классе, то есть никто в батарее не знал, что такое гироскоп. Кроме меня. Включая преподавателей. Я не высовывался со своими знаниями. Я просто и доступно, как будто знакомое из практики рассказывал про гироскоп в курилке, рисуя корявые кривобокие картинки на земле, засыпанной окурками. И всем все становилось ясно. Кроме одного. Что же они не понимали раньше.

То, что материал, его изучение не вызывал никаких трудностей с одной стороны было хорошо. Офицеры, выяснив, что я необходимый минимум знаю, переключились на других учеников, а меня оставили в покое. Когда тебя не «кантуют», это вроде бы неплохо, но с другой стороны это разлагает. Теплый класс, тихие журчащие разговоры и полная тишина в остальном, а за ночь удалось поспать только четыре часа, а… И вот уже ты далеко от этих краев и идешь в теплой компании по пиву, или вот-вот придет твоя пассия и вы куда-то там пойдете, или сегодня в институте занятий нет и можно поспать подольше и ты со спокойной совестью устраиваешься на столе, подложив под голову руки, а тут, как гром с ясного неба:

– Курсант! Кто давал команду «отбой»? Почему спим?

– Никак нет! Я не сплю! Это я так! Глазами балуюсь!

Реакция должна быть молниеносной. Иначе километр туда, километр обратно, да бегом, не на прогулке, пятьдесят приседаний потом, а можно и от пола отжаться раз двадцать – двадцать пять, а затем дальше занятия.

Два раза в неделю, это по расписанию, а может быть несколько чаще, если у командиров какие-то непредвиденные дела, у нас парковый день. Батарея строится повзводно и уходит в парк. Не подумайте, естественно, что нас ведут на прогулку в Парк Культуры и Отдыха имени кого-то. Конечно, нет. Наши установки ПТУРС расположены на машинах, поэтому в полковом техническом парке есть боксы, где стоят наши два десятка машин. Это боевые машины с установками, затем у каждого командира взвода его БРДМ и точно такая же машина у комбата. Плюс два «Урала», которые полагаются на батарею по штату.

Что нам делать в парке? Очень много, бесконечное количество работ.

Парк важен тем, в первую очередь, что любая прибывшая из-за забора комиссия с самого начала пойдет в парк. Конспекты никакой комиссии не дадут, они секретные. Комиссия и сама в конспекты не полезет. В классе пусто, смотреть нечего, сидеть на занятиях – пустое дело. В материалах занятий все комиссии смыслят слабо, поэтому навешать им лапши на уши – это нечего делать. Все равно никак не проверят. Проверять порядок в расположении в казарме – там сто процентный порядок. А вот в парке бывает все что угодно. Можно найти неухоженную технику, беспорядок в боксе, мусор и дефекты техники. Можно внутри техники обнаружить неучтенные предметы. К таким предметам можно отнести гражданскую одежду личного состава, книги и журналы неположенного содержания, какие-то продукты и, что самое ужасное, спиртные напитки, например брагу.

И мы каждый раз в парке проверяем свою технику на предмет неучтенных вложений. В парке хорошо, в парке тихо. Начальство появляется к концу работ. Примерно тогда же появятся и сержанты, а так несколько часов мы предоставлены самим себе.

Что нужно делать всем давно известно. Убрать, подмести пол бокса вокруг машины. Обязательно просмотреть и проверить, чтобы не было никаких остатков ветоши, окурков, бумажек, газет и прочего хлама. Все давно уже убрано и проверено, как говорится, нечего искать черную кошку в темной комнате особенно, когда ее там нет, но лучше недобдеть…

После пола осмотреть разметочные полосы и знаки изображенные на полу и стенах. Красные участки должны быть красными, черные черными, а белые не серыми, не коричневыми, не розовыми, не разводами, а чисто белыми. При малейших отличиях цвета дефективные участки моются, чистятся, подкрашиваются и смазываются маслом.

Теперь нужно осмотреть машину. Точно так же грязь отмыть, при необходимости смазать маслом, колеса машин начистить ваксой. Да, да, да! Вы не ослышались. Колеса чистим сапожной ваксой до глубокого черного цвета.

Теперь внутри самой машины. Ну здесь никакой проверяющий не поместится, неучтённых вложений нет, молоды для этого. Поэтому можно посидеть, отдохнуть, почитать книжку. И так до обеда.

Как говорится, занятие ерундой на рабочем месте развивает боковое зрение, слух и зрение в целом. И еще: здоровый сон не только продлевает жизнь, но и сокращает рабочий день. Таким образом до обеда мы дотянули.

После обеда полчаса времени на усвоение пережитого. Имеются в виду как съеденные материальные продукты питания, так и моральные события истекшей половины дня.

Во второй половине дня опять класс, опять конспекты, только теперь уже ничего не пишем, только в случае крайней необходимости, а разучиваем все записанное ранее.

Кто-то пользуясь тем, что сержант, на чье попечение ставили взвод, не удостаивает нас своего внимания, тайком пишут письма, кто домой отцу с матерью, а большинство любимым. Процесс написания письма – это всегда активный отдых. Не служивший в армии, не сидевший в тюрьме или не работавший в долгосрочных командировках не поймут этого. Очень часто сама пассия, которой пишется письмо не чувствует этого и не понимает. А солдат не просто выводит каракули на листочке, он отключается от этой набившей оскомину действительности, он рассказывает, разговаривает, он слышит ответы. Он вообще в это время не в воинской части, он дома, он с тобой и это его право и никто отобрать у него это право не может. Даже сама подружка.

ЛЮБОВЬ – это единственное, что делает ЖЕНЩИНУ – красивее, МУЖЧИНУ – добрее, ДУШУ – легче. А ЖИЗНЬ – прекрасней.

После занятий немного строевой подготовки. Затем ужин. И еще час личного времени. Сейчас можно спокойно подшиться на завтра, начистить сапоги, вычистить и выстирать гимнастерку, короче подготовиться к завтрашнему дню.

И вот долгожданный отбой.

А на гражданке баба кого-то ждет
А меня моя забыла бросила…
Ждать не модно, говорит, весь срок
Две зимы, две весны да две осени!..

7. Тяжело в учении – легко в очаге поражения

Как только диод открывается, начинает действовать закон Кирхгофа.

Что такое решетка? Решетка – это металлический лист с прорубленными в нем отверстиями.

К днищу аппарата приварено отверстие.

Все пуговицы должны быть пришиты намертво, как шлагбаум.

Товарищи курсанты! На этот счет существует два мнения: одно – мое, другое – ошибочное.

Называлась наша учебка Школой сержантов. Не знаю почему. Вернее понимаю, что на выходе в качестве готовой продукции мы имеем командиров младшего звена, т.е. младших сержантов и сержантов. Но, убей Бог, не могу до сих пор понять, почему считается, что в учебке готовят сержантов. Никаких знаний, необходимых именно сержанту нам не давали. Никаких специальных дисциплин не проходили, командовать никто нас не учил, и что делать в той или иной критической ситуации не объясняли. Но все-равно выпустили нас сержантами.

Единственные знания (кроме того, что нас учили жизни), которые я получил в учебке, – это спец предмет, управление снарядом. Каждый день кроме воскресенья, не взирая на то, чем курсанты занимаются по расписанию, поодиночке ребята снимаются с занятий или работ, и бегут в парк на спецмашину заниматься спец предметом.

Значит, по-порядку. Спецмашина или тренажер – это КУНГ (Кузов УНифицированный Герметизированный), кузов, набитый электроникой и всякими разными приборами. В кузове сидит сержант. Он отвечает за работоспособность оборудования, проведение занятий и ведение отчетной документации.

Помещение в кузове КУНГа напоминает кухню в малогабаритной квартире. Так же не хватает места, чтобы повернуться, все заставлено непонятно чем, и «хозяйка» – дежурный сержант, прекрасно ориентируется в этой тесноте и знает, где что лежит, куда нужно поставить ноги и что чем включить или выключить.

В одном углу место обучения или тренировки. Оно оборудовано так, как оборудовано командирское место в моей боевой машине. Вращающееся кресло, хотя в машине простое водительское сидение. Напротив кресла специальный пульт с несколькими выключателями-переключателями и мнеморукояткой – своеобразным джойстиком, сбоку у пульта две рукоятки, которыми вращаешь вправо-влево визир, расположенный над пультом.

Итак, вся тренировка длится от 5 минут на начальном этапе до получаса в конце обучения. Современному школьнику, даже, пожалуй, букварю из младших классов покажутся смешными и пустячными эти тренировки. Они владеют подобными навыками уже с детского сада. Для нас же это было сложно и далеко не у каждого все получалось не только с первого раза, а и с третьего, и с пятого.

Запыхавшийся курсант влетал в машину. Если курсант не запыхался или слишком медленно входил, это могло расцениться, как недостаток прилежания, отсутствие желания заниматься, просто лень, в конце концов, и завершиться очередным одним-двумя или тремя нарядами на работу вне очереди. Сам сержант скорей всего не имеет права награждать нарядами, поэтому он просто просит самого курсанта передать сообщение взводному. Для взводного просьба сержанта не представляет никаких трудностей и никаких осложнений с нарядами не возникнет.

Влетев в машину требовалось обязательно захлопнуть дверцу. Не захлопнутая дверца или просто неплотно прикрытая могла тоже подарить воину наряд.

После этого следовал доклад сержанту о том, что курсант такой-то, батарея такая-то, учебный взвод такой-то прибыл для прохождения тренировки на тренажере. Доклад был обязателен и форма доклада должна была строго соблюдаться. Всякие отступления не приветствовались. Творчество при докладе вызывало только нарекания. Уход от формы превращал бедолагу тут же в «курсанта Пупкина», если не во что-нибудь похуже. Любая просьба обязательно (!) должна начинаться глаголом «разрешите». Любой иной глагол типа «можно» автоматически вызывал отповедь: «Можно козу на возу! А вы…!» Все дальнейшие уходы от формы приводили все к тому же наряду на работу. Таким образом, становится понятным, что недостатка в рабочей силе в учебке никогда не было.

Но все это были мелочи, к которым ты через две-три недели привыкаешь и не обращаешь в дальнейшем на них никакого внимания.

Прибывшего отмечали в амбарной книге в списке и собственно начиналась тренировка.

Курсант садился в кресло, придвигал к себе пульт, придвигал визир с двумя окулярами, как у бинокля, плотно прижимался к последнему, разглядывая картинку в окулярах.

По команде сержанта включал тумблер на пульте и тренировка начиналась. За окулярами ничего интересного не было. Появлялся светящийся эллипс. В зависимости от задания эллипс был в диаметре от 2—3 миллиметров до сантиметра или полутора. Эллипс мог возникнуть в разных местах экрана, на разной высоте и мог двигаться по экрану с различной скоростью. Все параметры определялись заданием. Где-то на экране возникала яркая точка. Управляя этой точкой (вверх, вниз, влево, вправо) с помощью мнеморукоятки на пульте (от себя, на себя, влево, вправо), загоняем точку внутрь эллипса, где теперь должны продержать ее необходимое время. Эллипс имитирует танк противника или ДОТ, или ДЗОТ, или… короче, цель, которую требуется уничтожить. Светящаяся точка – это снаряд ПТУРС. Он действительно во время полета кажется светящейся точкой из-за горящего трассера и виден только сзади, как и на тренажере. Размеры эллипса скорость движения и прочие параметры определяются условиями задачи, в основном расстоянием до цели.

По завершении упражнения бежишь к взводу, а навстречу уже несется следующий курсант. И так в обязательном порядке два-три раза за день, кроме тех дней, когда батарея в карауле или на занятиях вне расположения части.

Эти тренировки на тренажерах продолжались весь срок службы. Большинство ПТУРСистов видели настоящие пуски своих снарядов только 1—2 раза на полигоне. Снаряды очень сложные, соответственно, дорогие, по рассказам, выстрел одним снарядом без боеголовки, уносил в космическое пространство автомобиль «Волгу», в то время самый дорогой личный автомобиль в стране. Поэтому и стрелять по-настоящему позволяли один-два раза в год на показательных стрельбах, где присутствовало множество народа. Снаряды для стрельбы использовали чаще всего просроченные, у которых уже истек или вот-вот истечет срок хранения на складе. ПТУРСы и так очень сложные, а если еще и недостаточно надежные, то жди непредвиденных ситуаций. И почти на всех стрельбах такие ситуации возникали. То снаряд не сойдет с направляющих и бедные операторы с испугом ожидают, чем закончится этот эксперимент. То на полпути пропадет управление. То еще что-нибудь. Ну, а с тренажерами можно было спокойно и, главное, дешево стрелять сколько угодно и днем и ночью. И еще хочется сказать, что когда я служил, нам и в учебке, и в линейной части, где уже не учились, а собственно несли службу, неоднократно повторяли, что с такой военной специальностью нужно постоянно поддерживать военные навыки, которые без тренировок быстро пропадают, забываются. Поэтому на гражданке нас каждые два года, то есть через год, будут обязательно вызывать на переподготовку на один-три месяца. Прошло более четверти века с тех пор, как закончилась моя служба, а никто ни одного раза никуда ни на какую переподготовку меня не вызывал. Я стоял за эти годы в трех или четырех военкоматах на учете. Может быть ни в одном из них не знают, что такое ПТУРС, может быть здесь нет и не предвидится ни одной установки, а может быть в этих местах обычный переизбыток специалистов. Мне это знать не дано. Да и ладно.

Вне расположения части занятия проходили, хоть и не очень часто, но и не скажешь, что очень редко. Несколько раз мы выезжали на боевых машинах, разворачивались в боевой порядок, строились, разъезжались по местности, опять строились. Было ужасно интересно, как будто играем в войнушку. Собственно, вся нагрузка ложилась на взводного. Он командовал по рации, я только дублировал его команды водителю.

Очень быстро взводному эти игрушки надоедали, тем более, что в части и дома было множество дел. Дома еще ждала молодая жена и, закончив пораньше, можно было сбегать к ней на часок другой, а в соседнем взводе ждал приятель, с которым вчера вечером несколько переборщили, соответственно, сегодня можно было (да и нужно, пожалуй, было бы) поправить здоровье. Да и мало ли какие дела возникают у молодого мужика, когда можно выкроить немного времени.

Поэтому, поколесив по округе, мы возвращались в часть. Курсанты чистили, протирали технику, взводный покидал нас, убывая в расположение, а сержанты вскоре исчезали уже не объясняя никому куда и зачем.

Гораздо чаще проходили занятия тактикой вне расположения под руководством сержантов. Как правило, повзводно, мы выходили куда-то в окружающий лес. Выходили в полной выкладке только без гранатометов. Автомат, противогаз, сумка с магазинами к автомату, штык-нож и комплект ОЗК – Omnia mea mecum porto, как говорили древние предки, может наши, а может и не наши, а каких-нибудь итальянцев-макаронников, все свое ношу с собой. Действительно, в части практически не оставалось личного имущества, если только у кого-нибудь что-то припрятано в машине, а это уже вряд ли. Бегали по сугробам, зарывались в эти самые сугробы, маскируясь от воображаемого противника, выставив ствол автомата в сторону ближайших сосен кричали тра-та-та, имитируя стрельбу. Это называлось изучением тактики ведения боя на местности и командованием очень приветствовалось. Как же! Теперь мы становились знающими, обстрелянными боевыми волками!

В расположение возвращались мокрыми и усталыми. Хорошо, если работала сушилка, а, если нет, то сушить шинели в казарме было сущим мучением. Во-первых сохли по несколько суток, во-вторых мокрый материал пах неприятно. Но никуда не денешься.

Противогазы. Бегая по лесу, а иногда и при выезде на машинах поступала вводная: «Внимание! Газы!»

Следовало немедленно освободить руки и за сорок пять секунд натянуть противогаз и затем, надвинув шапку, устроиться в своем уже обжитом сугробе. Хотя холодная резина студила голову, но это было еще полбеды. «Беда подступала, как слезы к глазам», – как поется в старой песне. Беда приходила вместе с командой «Внимание! Общевойсковой Защитный Комплект надеть! Газы!».

После этой команды следовало бы предаться грусти, но грустить было совершенно некогда. Следовало тут же, не теряя ни минуты времени сбросить ОЗК с себя, развернуть комплект и облачиться в него, надевая сначала плащ, сапоги, противогаз, рукавицы, капюшон, и, будучи закутанным во все это хозяйство, как в кокон шелкопряда, вытянуться по стойке смирно.

Времени должно было уйти минимум, не помню точно, но всего минуты две или три, если надевать только плащ, если надевать все по полному комплекту, то дается четыре с половиной минуты. В случае, когда необходимые минуты истекали, а кто-то из курсантов оказывался неукомплектованным, приходилось всю процедуру повторять. Когда весь взвод заворачивался в комплект достаточно оперативно и лишь одному-двум ребятам своевременно укомплектоваться все же не удавалось, приходилось проводить индивидуальные занятия, причем уже в личное время после ужина или иногда после отбоя.

Когда весь взвод был тщательно упакован в прорезиненную ткань и стоял вытянувшись, как Останкинская телебашня, наступал самый трагический момент. Это был небольшой марш бросок по пересеченной местности в условиях максимальной загазованности. Бежать два-три километра по заснеженной тропинке, будучи завернутым в резину наподобие не прожаренной шавермы, с головой в противогазе, с автоматом, колотящим в спину, словно вождь племени тумбу-юмбу, созывающий племя на большой праздничный ужин, удовольствие не из самых приятных.

Когда поступала команда: «Стой! Противогазы снять!», взвод стоял уже с большим трудом. Не верилось, что ноги могут подниматься, а голова поворачиваться. Сдергивали с себя противогазы и смотрели друг на друга, друг друга же не узнавая. Всклокоченные волосы, мокрые и торчащие во все стороны, красные, нет алые, нет пунцовые физиономии, вытаращенные глаза, полуоткрытые рты, хриплое дыхание и согнутые фигуры, – все это скорее напоминало некую кучу свежевыловленных раков, чем активных бойцов советской армии.

Но недаром уже столетия твердят про голь и про способность последней проявлять фантазию при определенной необходимости. Народ у нас грамотный, к нам в учебку меньше, чем с десятью классами не брали, а современному десятикласснику разобраться с устройством противогаза, а затем вытащить небольшую резиночку, которая является противогазным клапаном, это как два пальца об асфальт. И на следующих занятиях взвод выглядел после кросса великолепно.

Пробежали, выстроились, не спеша сняли противогазы и ОЗК, тщательно и качественно все свернули и убрали и опять приняли стойку смирно. Сержант сиял, как новые Жигули в солнечную погоду. С отличнейшим настроением все вернулись в казарму.

Молодого сержантика, который прослужил всего на полгода больше нас провести таким образом не составило никакого труда. Но не тут то было с заместителем командира взвода сержантом Жоговым. Это был тертый калач, который еще до армии прошел и огонь, и воду, и комбинат цветных металлов. И служить-то ему оставалось всего-ничего и поверить, что взвод, который был полудохлым от кросса на прошлой неделе вдруг переродился и на этой неделе скачет зайцами после такого же кросса, он физически не мог. Назавтра без всяких яких, без оповещений и объявлений, сразу после завтрака нас построили перед расположением с полной выкладкой и повели за территорию части на химтренировку.

Химтренаж – это было что-то волшебное, о чем слагали легенды. Нам все обещали, что вот будет химия, вот будет химия, и вот она подошла, а мы ни морально, ни физически к ней не подготовились. А судный день уже настал.

Устроил нам ускоренное прохождение, а ускоренное, потому что наша очередь должна была наступить еще через две или три недели, и другие батареи предупреждали заранее перед тренажом, чтобы все могли подготовиться, лишний раз проверить противогазы и прочая и прочая, конечно же, сержант Жогов. А сейчас он спокойно стоял в сторонке и, хитро улыбаясь, поглядывал на наши треволнения.

Вся процедура заключалась в следующем. Была вырыта большая квадратная яма со стороной, где-то метров семь и глубиной метра три. Над этой ямой натянули качественную новенькую палатку из двойного брезента. Все отверстия обложили лапником, так, чтобы внутри было некое подобие герметизации. Поставили металлическую печку-буржуйку, которую ежесуточно топил специальный дежурный. Провели в палатку электрический свет и внутри горели несколько тусклых лампочек.

Подразделение, подготовленное к тренажу заводили внутрь, поступала команда надеть противогазы, после чего внутри палатки зажигалась дымовая шашка или даже несколько. На дверях стоял дежурный, который не выпускал желающих покинуть тренировочное помещение. Конечно, их выпускали, но не сразу, а продержав в газовой атаке некоторое время.

Если твой противогаз был правильно подобран и исправен, если ты с ним ничего не мухлевал и не мошенничал, то все проходило спокойно, тихо, без каких-либо эксцессов.

Наш взвод завели в палатку. Мы надели противогазы и чинно расселись на лавку, которая стояла по всему периметру помещения. Пришел дежурный и начал колдовать что-то с печкой. Ну кто же знал, что будет именно так! Ни одна легенда не донесла до нас подробностей экзекуции. Оказывается, дежурный не просто растапливает печку, а он в этой печке и зажигает дымовые шашки или что там полагается зажигать в таких случаях.

Двое бойцов вылетели из палатки без всяких препятствий, кашляя, изгибаясь, показывая куда-то назад и пытаясь что-то сказать. Третий боец был задержан в дверях дежурным. Но попытка остановить выходящего воина сыграла с дежурным плохую шутку. Еще три курсанта наткнулись в дверях на неожиданное препятствие и все сообща, чуть не свернув дверной проем, вынесли на себе на свежий воздух своего товарища и ничего не понимающего дежурного.

У меня противогаз был в порядке. Ну почти в полном. Я клапан не вытаскивал. Все-таки сказались некоторый интеллект, полученный в высшем учебном заведении и начальное инженерное мышление, заработанное все в том же заведении. Я просто подложил под клапан скатанную в плотную трубочку бумажку, так чтобы при случае можно было, не разбирая клапан, вытащить этот вкладыш, что сегодня я незаметно и сделал, сразу после входа в палатку.

Видимо какая-то незначительная щелка оставалась и этой мутной дымовой дряни я чуток глотнул. В горле першило, кашель возникал, резко рвал грудь и уходил. В целом же, по сравнению с другими, я был в полном порядке. Всего же нас из тридцати человек здоровыми осталось семеро. Я не знаю, никогда никого не расспрашивал, поступили ли они честно и не трогали ничего в противогазе, или частично обработали вдыхательный клапан, как это сделал я, может кому-то удалось подменить весь противогаз перед химтренажом, так это и осталось тайной.

Три человека из взвода попали в медсанчасть, где и провалялись неделю. Но дохали кашлем потом месяца два или три. Почти столько же не проходил кашель и у всех остальных. В санчасть они не пошли, клапана поставили обратно незамедлительно. На химию нас больше не водили. Очевидно посчитали, что мы уже попробовали газов достаточное количество.

Ничего не сказал нам сержант Жогов. Только вечером на поверке он стал перед строем, осмотрел вытянувшихся по стойке смирно курсантов и улыбнулся:

– Теперь вы знаете почем фунт лиха! Ну так знайте еще, что не вы одни самые умные. Рядом с вами всегда может оказаться какой-нибудь такой же умник, а может даже еще умнее. И последнее, когда вас трахают в армии, далеко не всегда хотят сделать плохо. Иногда просто учат, учат как жить надо! А сейчас отбой!

8. Не бывает плохой погоды, бывает плохой противогаз

Займитесь охраной бдительности!

Серьезные требования к красоте окопа – это не прихоть командиров! В бою он может стать не только могилой, но и вашим гробом!

Закусывать в походе сегодня будем веселой песней.

Замаскировать так, чтоб ни одна собака не нашла. Даже я!

В учебке у нас было все. Я говорю про занятия. Наглядная агитация, учебная литература, практические работы (тренажеры). Но так же все было и в бытовом отношении. Единственное, чего абсолютно не помню – это телевизор. Очевидно он был. Даже точно был. Помню несколько раз утром нас освобождали от занятий и мы смотрели заседания ХХIV съезда КПСС. А вот вечерние просмотры каких-то передач или фильмов то ли отсутствовали, то ли начисто стерлись из памяти. А может просто передачи были такого качества.

Был солдатский клуб, где еженедельно по два три раза мы все вместе смотрели фильмы. Правда фильмы в большинстве своем были старые, частенько даже довоенные, часто такие, какие на гражданке при всем желании не посмотришь, например, «Сержант Фетисов». Но ничего, смотрели, точнее, кто смотрел, а кто устраивался в уголке и спокойно спал полтора-два часа.

Но был, я уже упоминал об этом, в городке, за территорией части, офицерский клуб. Сюда ходили особо отличившиеся, как в награду, или будучи в увольнении, хотя иногда водили нас сюда всем взводом, не помню, наверное, за какие-то достижения. Один раз даже приезжал, кажется из Горького, теперь Нижний Новгород, театр и давали какой-то спектакль. Что-то из классики. Зрителей не хватало и привели нас. Почти целый зал солдат. Опять таки, кто спал, кто смотрел. Мне было интересно.

Была в части библиотека. Отсутствие книг для меня было смерти подобно. Без книг я не могу. Жизнь у меня была многообразная и даже, попав однажды в исправительное учреждение № не помню какой, но в народе называемое пансионат «Березки», я и там умудрялся находить печатную продукцию.

В армейской библиотеке меня пытались привлечь к некой общественно-массовой деятельности, но не получилось. Во-первых, каждую неделю требовалось отсутствовать в расположении по нескольку часов, а это очень даже не нравилось моим сержантам. А во-вторых, я сам с детства не люблю разного рода обязаловки. Поэтому наша любовь с библиотекой не сложилась. А ведь могли бы и оставить служить меня в Гулино и тогда уж наверняка вся дальнейшая жизнь могла повернуться по иному. Зато некоторый эффект был мною достигнут в художественной самодеятельности.

Так иногда поздним вечером начинаю, глядя на звезды, размышлять, а что, а зачем, а почему, и получается неожиданно грустная картина, будто всю мою жизнь мне подкладывают известные карты, чтобы пошел я именно так, а не иначе, чтобы очутился здесь, а не в другом месте. И по-другому уже нигде, никто и никак… Например, если бы не оставил Институт Стали и Сплавов, скорей всего женился бы курсе на третьем, жил где-нибудь в областном центре и имел совершенно другую семью и другую судьбу. И ведь меня не выгоняли из ВУЗа, сам ушел. Если бы не ответил так на собеседовании в Институт Культуры, тоже судьба повернулась бы на 180 градусов. А сколько в жизни было моментов, когда больше вообще меня могло бы не быть. Нет, все раскладывает фишки так, чтобы я жил в этом городе и имел именно эту судьбу. Но, как говорится, самое нереальное – это сослагательное наклонение.

Значит самодеятельность. Однажды на построении комбат поручил комсоргу создать список талантов. Кто что может. Кто петь, кто руками махать, кто на пиле играть (как там у Высоцкого: «…На пиле один играл – шею спиливал…»), в общем всех в обязательном порядке выявить, засветить, переписать, пересчитать или наоборот, но это уже не важно. И наступит час Х, и будет в нашей части смотр художественной самодеятельности, и наша задача разбить врага наголову, и взять вражеский редут с минимальными потерями. Другими словами, приложить всё старание и желание, сделать концерт и занять на смотре первое место. Ну, если не самое первое, то хотя бы какое-нибудь второе или третье. Комсорг ответил: «Есть!», взял лист бумаги и начал записывать нас в этот список. Кто мол чтец, кто певец, а кто на дуде игрец. То есть игрок.

Если говорить про меня лично, я петь не могу, не умею. Если только в хоре. Как в том старом анекдоте:

– Вам групповой секс нравится?

– Конечно, больше всего!

– А почему?

– Так в толпе завсегда сачкануть можно!..

Всю жизнь, когда требовалось петь, принимал участие в хоре, всегда становился в третий ряд, но так, чтобы меня можно было увидеть и очень активно во время пения открывал рот, не издавая ни звука. И меня всегда очень ценили, очень хвалили, говорили, что я великолепно пою, что у меня отличный слух, и вот только немного нужно подшлифовать мои навыки и из меня получится чудесный певец, что у меня абсолютный голос с детства. Другими словами он абсолютно отсутствует, и медведь на ухо наступил. Сразу двумя лапами и на два уха.

Так, что только хор, но в нашем коллективе, где комсорг органически становился главным режиссером, никакого хора не намечалось.

Когда комсорг подошел ко мне пятый раз, спрашивая: «Чего же ты можешь?», я с ним разговорился:

– Если бы ты спросил меня, чего же ты хочешь, то было бы гораздо легче. На эту тему даже книга есть- «Чего же ты хочешь?» называется. Всеволод Кочетов написал. Про старых большевиков и неразумное молодое поколение. Где-то так в общем. Куда идти, тоже книга есть. «Камо грядеши» называется. А вот Чего же ты можешь, такой книги я не знаю.

– Ты мне мозги не пудри, – сам того не ведая, цитатой повел комсорг, – Тебя записывать или как? Нет, так и скажи нет!

Говорить «нет» было никак нельзя. Два часа в сортире после отбоя очень быстро восстановят память и у клиента проснутся такие таланты, о которых не подозревала даже родная мама.

А с другой стороны, что говорить, если Господь этими самыми талантами не наградил?

– Все, вспомнил, знаю. Я стихи читать могу!

Действительно, как я мог забыть! Всю жизнь я читаю стихи. Могу юмор, могу сатиру, могу лирические. Так я комсоргу и осветил данный вопрос.

– Отлично! Со стихами у нас порожняк. Со стихами у нас никого нет. Про родную Армию можешь?

– Не… Ты знаешь, у меня несколько иная направленность.

– Ладно, замполит разберется.

Ну, замполит, так замполит. Как гласит народная мудрость: замполитом стращай, а товарища выручай. Хотя это не совсем к данному случаю, но все-равно про замполита. Ага, есть еще: Старшина мне мать родная, Замполит – отец родной, на фиг мне родня такая, лучше был бы сиротой. Да, ладно. Совсем отвлекся.

Стихами меня пичкали родители с самых юных лет. Я еще передвигался уверенней всего, имея четыре точки опоры, а уже знал назубок фрагменты из нетленных бестселлеров «Тараканище» и «Федорино горе», а всемирно известный триллер «Муха-цокотуха» был вообще настольной книгой с самых малых лет.

Когда мне было где-то лет пять, ну, в крайнем случае полшестого, я благодаря стихам стал радиозвездой военного городка. А случилось это так. Как я уже говорил, отец у меня был офицером Советской Армии. В тот счастливый период, о котором я вспомнил, мы жили в военном городке на берегу Черного моря.

Городок был расположен как раз напротив города Одессы. В Румынской Народной республике. Была в те времена такая страна. Но это к делу не относится. К делу относится тот факт, что в Союз в командировку кого-нибудь послать было очень проблематично. У местного радиоузла было предписание заполнить эфир на столько-то процентов своим вещанием. Были бы записи – все легко решалось бы. Завел музыку и отсчитывай время, чтобы из предписания не выйти. А когда записей нет, старое уже наизусть всем известно, в Союз за новыми не съездишь, то положение складывается аховое.

Где и как начальник радиоузла умудрился услышать мои декламации, я не знаю. Только, поговорив с замполитом, он явился к родителям и, заручившись их согласием, забрал меня с собой. После двухчасовых мучений я, наконец-то был выпущен на свободу, и разогнавшись было до первой космической скорости, неожиданно застыл, так как услышал со столба самого себя, вещающего ужасную трагедию, известную всем, как «Кошкин дом».

Эту горестную историю о месте кошкиного проживания передавали потом по два раза в сутки. Солдаты выучили многие части наизусть и я неоднократно видел, то есть слышал, то есть видел и слышал, как они выполняя какую-то работу, со смехом помогали репродуктору декламировать строки нетленного произведения:

«Тили-тили,
Тили-тили,
Тили-тили, тили-бом!
Загорелся кошкин дом!
Загорелся кошкин дом»

Поэтому про чтение стихов я комсоргу ни капли не соврал. Кроме того, в отличие от многих других офицерских жен, сидевших дома и нигде не работавших, мать моя работала в гарнизонном доме офицеров в том городе, откуда я призывался… Она занималась в этом Офицерском доме различной культурно-массовой работой, в том числе и художественной самодеятельностью. И частенько, еще когда я был учеником старших классов, меня привлекали к разного рода выступлениям.

Нельзя сказать, что в самодеятельность народ ломился косяками. Нет, были, конечно, любители, которые с удовольствием выступали, пели, играли, даже танцевали. Были в клубе различные кружки, которые поставляли артистов для проведения концертов. Но вот чтецов-декламаторов постоянно не хватало и мать приспособилась задействовать родимое чадо. Я пытался отбрыкиваться, ссылался на дефекты дикции, а дикция у меня действительно была и есть с дефектами и не малыми, но ничего не помогало.

Подошло время, я побеседовал с замполитом. Вернее, это он прослушал мой репертуар, одобрил два сатирических стихотворения. Одно про зайца, который зарабатывает инфаркт от нецензурных разговором. «Вот такой печальный факт – Заяц получил инфаркт». И второе о том, как заводской коллектив выезжает на природу. Конечно, такой выезд сопровождается обильными возлияниями. Мероприятие активно поддерживается работниками завода, но только до тех пор пока есть спиртное. А потом:

«Если кончилась зубровка,
Значит кончилась массовка.
А наутро на заводе
Разговор идет в народе
– Зря не ездили вы с нами,
Там такой чудесный вид,
Так прекрасно отдыхали,
До сих пор башка трещит!»

Потом я почитал замполиту Есенина. Оказывается наш главный политработник не знает творчества Сергея Александровича. Я Есенина очень люблю. Прочитал ему «Письмо к женщине», очень понравилось, затем «Исповедь хулигана» и замполит сразу вспомнил про неотложные дела и стал собираться. В общем включил он меня в программу с моими зайцами и ликероводочной массовкой, «Письмо к женщине» оставил в резерве для непредвиденных обстоятельств.

Смотр прошел на ура. Откуда-то возникли гитары, ударная установка, в разных взводах нашлись умельцы, которые чуть ли не в совершенстве владели всеми инструментами. К сожалению большая часть их репертуара была импортная. Замполиту это не понравилось. Но нашлось очень много новых песен. Что пели в те годы? Пели: «Люди встречаются», «Толстый Карлсон», «Детский лагерь Саласпилс». Я тогда эти песни еще и не слышал.

Фурор произвели танцоры. Стихийно подобрался коллектив, который танцевал народные танцы. В клубе выбрали подходящие костюмы. В нашем взводе нашелся парень по имени Виктор. Он призывался из нашего областного центра, из Сум. До армии он оказывается был каким-то лауреатом и занимал призовые места даже на республиканских выступлениях. Теперь его сделали режиссером-постановщиком в танцевальной группе. Танцевали они замечательно, а сам Виктор выделывал ногами такие коленца, что казалось у него появлялись еще пар пять рук и ног.

Чтецов кроме меня не было. Были два друга, не то буряты, не то якуты. Они с успехом стали конферансье, опыт ведения концертов у них был очень большой. Разыгрывали сценки между номерами, рассказывали анекдоты, в общем все проходило живо и интересно. Скучающих на нашем концерте не было.

Я тоже справился с задачей не плохо. Рассказал вначале про зайцев. Приняли живо так, но не на «браво». Позже вышел с массовкой. Народ уже разогретый, принимают все на ура.

Большинство курсантов из сельской местности. Там культурой не избалованы. Телевизоры в то время на селе были далеко не у всех. Кинопередвижка и такая же как у нас самодеятельность из района – вот и все культурные развлечения, которые были доступны тогда в деревне. Прекрасно помню лица ребят в зале. Для них это был самый настоящий концерт, а мы были самые настоящие артисты.

Когда я закончил свою массовку: «– А коньяк? – Он в дяде Васе, Тот теперь уж безопасен». Разразились такие аплодисменты!.. Я таких вообще больше никогда не слышал. Со сцены меня просто не отпускали. Я навсегда запомнил это выступление и этот сверхблагодарный зрительный зал. Прекрасно понимаю, что хлопали не мне и не моему мастерству, которого практически не было. Я просто, что говорится, прочитал стихотворение с выражением. Но пацаны, солдаты хлопали своему внеплановому выходному дню, неожиданному отдыху, хорошему настроению, талантливому автору, теплому залу. А мне уже в последнюю очередь. Захотелось сделать что-нибудь для них. Но читать серьезное стихотворение не следовало. Зритель должен быть готов к восприятию соответствующей тематики. Сейчас в зале ждали шутку, юмор, смех, но ничего подобного больше у меня подготовлено не было.

Так и ушел я под бурные продолжительные аплодисменты.

И опять потянулись однообразные солдатские будни. День за днем. И один день не отличается от второго только котлетой или куском сала за обедом да наличием политзанятий по утрам. В Ленинской комнате двое сержантов-дембелей начали делать уголок «Боевой путь части». Иногда удавалось заглянуть к ним. Удивляло, как много материала подготовили ребята и как слажено они работают. Пока один обтягивает фанерный планшет холстом, второй грунтует уже обтянутые. Пока один рисует, второй готовит материал, делает какие-то вырезки, раскладывает готовые иллюстрации. Дома в нашем доме офицеров профессионал-художник делал бы эту работу недели две-три, здесь они справились меньше чем за неделю.

Про самодеятельность мы стали забывать, хотя зря. Что в жизни может пригодиться, когда и где никогда точно не известно.

9. Искусство в массы!

А теперь закрой рот и скажи, где ты был.

До того или перед тем?

Земля вращается вокруг своей оси – это позволяет нам изменять время суток.

К бомбе прикрепляется все, включая самолет.

Какая толщина диаметра этого стеpжня?

Каждая плохо заправленная кровать – это подарок империалистам, каждая складка на одеяле – лазейка для их агентов.

Вспомнили о художественной самодеятельности совершенно неожиданно и первыми вспомнили не мы.

Неожиданно меня сняли с занятий и вызвали в Ленинскую комнату. Бегу встревоженный. Что случилось?

О-па-на! Оказывается после смотра самодеятельности меня и еще несколько человек записали в полковую самодеятельность, а теперь организуется агитбригада для проведения агитпробега по близлежащим селам. Так называемая смычка города и деревни. Мы им покажем выступление художественной самодеятельности, поднимем культурный уровень, внесем свежую волну в темные зимние сельские вечера и все такое прочее. Включают в агитбригаду самых сознательных, самых активных, самых дисциплинированных, изъявляющих свое полное согласие, и тому подобное, и прочая, и прочая.

Куда денешься с подводной лодки? Попробуй не изъяви согласия, тотчас на ковер к замполиту части, а оттуда на воспитательную работу к сержантам. А с воспитательной работой не поспоришь. Тем более, что:

«Партия сказала: „Надо!“ – Комсомол ответил: „Есть!“»

Я изъявляю свое полное согласие, а заодно восторг и энтузиазм по поводу столь ответственного поручения и бегу за следующим агитбригадовцем.

После того, как агитколлектив сформирован, нас уводят на подготовку. Мы довольны, с хорошим настроением, веселы и полны энтузиазма. Что может быть лучше, чем на несколько дней забыть казарменные порядки и окунуться в жизнь зимней деревни.

Я думал подготовка будет заключаться в приготовлении формы для выступления, репетиции, повторении текстов и тому подобной кутерьме. Оказывается не совсем так. Подготовка заключается в осмаливании лыж.

Пойдем через лес на лыжах по карте до ближайшей деревни. Так сказал замполит. Сразу же энтузиазм у нас несколько пошел на убыль. Идти день через лес, тащить на себе громоздкий багаж, чтобы в деревне с налету выскочить на сцену и давать концерт. Это уже несколько меняет дело.

Вымазав лыжной мазью и лыжи и свои физиономии, мы узнаем, что к счастью багаж на себе тащить не будем. Багаж поедет в сопровождающем КУНГе (КУНГ – это Кузов Унифицированный Нулевого Габарита). Это уже несколько легче.

Отправление назначено на завтра. Поэтому у нас достаточно времени, чтобы подготовить и форму, и инструмент для музыкантов и себя морально для всех остальных.

Наутро объявлено общее построение. Гремит оркестр, командиры говорят торжественные речи про деревню, которая нас кормит и про наш долг защищать и охранять мирных труженников тыла, свободных колхозников, пахарей и земледельцев. Столь же торжественно, но более слабым голосом говорит речь наш комсорг.

Опять гремит оркестр, мы выходим за территорию части, надеваем лыжи и становимся на лыжню. Из части выходит КУНГ с нашим багажом и скрывается за поворотом дороги. Опять звучит музыка и мы трогаемся по уже проложенной лыжне вперед, в неизвестность, через лесные дебри к далекой манящей деревне. Впрочем манит она нас уже не особенно. С большим удовольствием я, да и большинство остальных агитаторов, отправились бы сейчас пешком без всяких лыж в теплую казарму.

Ура! За поворотом, когда ворота воинской части уже скрылись из виду, дорога идет вниз и здесь в низине стоит наш КУНГ.

– Долго вас еще ждать? – орет из кузова сержант и мы поспешно забираемся в теплое нутро машины. Все не помещаются. Ничего успокаивает незнакомый прапорщик, – сейчас автобус подойдет.

Оказывается мы едем в деревню не на одном КУНГе. Точнее мы, курсанты, на КУНГЕ вообще не едем. На нем едут наш старший, взводный второго взвода старший лейтенант, прапорщик из гаража и три сержанта. Мы, то есть все остальные рядовые и два молодых младших сержанта едем в автобусе. Замполит уже уехал с каким-то капитаном на легковой машине. А еще с нами будет груженый грузовик, на котором мы захватили некоторую материальную помощь колхозникам, которую заказывал председатель по телефону.

Подходит автобус и вслед за ним грузовик. Грузовик и впрямь нагружен больше некуда. Над бортами возвышается солидная гора, закрытая брезентом.

Устраиваемся в автобусе. Ехать, говорят, несколько часов. Уже подходит обеденное время. Нам выдают пакеты с сухим пайком. Должны трогаться, но какая-то заминка. Командиры совещаются в КУНГе. О чем – неизвестно. Ладно, солдат спит – служба идет. Прописная истина.

Неожиданно из автобуса вызывают меня и двух бурятских якутов, которые были ведущими на концерте. Влазим в КУНГ, наша мини колонна трогается. В КУНГе накурено, но тепло, не то, что в автобусе. Даже жарко. Расстегиваем шинели, устраиваемся поудобней. Нам объясняют, что сейчас здесь у нас торжественный обед, а затем мини концерт силами присутствующих. Оказывается в КУНГе уже сидит гитарист из соседнего взвода.

Достают тушенку, хлеб, колбасу, галеты, плавленые сырки и две бутылки водки. Я водку до армии не часто пил, всего несколько раз, но виду не подаю, хотя боязно, как бы чего не вышло. Это практически первый раз после призыва выпиваю. Наливают треть эмалированной трехсот граммовой солдатской кружки. Суют в руку кусок черняшки с наваленной на него тушенкой и дают кусок колбасы. Глотаю содержимое кружки, жидкость глухо ухает куда-то вниз. Полуминутная пауза с мерзким спиртовым послевкусием. Хватаю зубами кусок хлебного мякиша с душистым мясом, забиваю этой чудесной закусью водочную остаточность и тепло пошло по телу. Вначале потеплело где-то в животе, потом переходит в грудь. Благодать. Вот оно бесконечное удовольствие за которое пьяницы и алкоголики расплачиваются своей судьбой, своей жизнью.

Мне суют еще колбасы.

– Ешь, ешь, давай закусывай!

Все ребята в КУНГЕ замечательные, старинные друзья, да я за них! Наливают еще по чуть-чуть. Закусываем. Тушенка. Какой замечательный хлеб! Я в жизни не ел такого хлеба!

Гитарист играет. Остальные подпевают. Песни уже не те, что на концерте и не те, что орут в гражданских подпитых компаниях. Мы поем свое:

«Я был батальонный разведчик,
а он писаришка штабной,
я был за Россию ответчик,
а он спал с моею женой»,

или

«Hас извлекут из-под обломков,
Поднимут на руки каркас.
И залпы башенных орудий
В последний путь проводят нас»,

или общую любимую

«Прожектор шарит осторожно по пригорку».

Потом песни надоели. Заставили меня рассказывать про массовку. Потом якутские буряты рассказывают анекдот, но тут просто так дело не пройдет. По анекдотам я в группе, если не на курсе, чемпионом был. Никто меня не мог переанекдотить.

Незаметно подключаюсь. Рассказываю один, через несколько минут еще, минут через пятнадцать беру в свои руки бразды правления и анекдоты сыпятся словно горох из рваной торбы. Сержанты дремлют, старлей пока живой и здоровый.

Но вот и конец пути. Приехали. В КУНГе узнал, что поездка запланирована на трое суток. Сегодня вечером по приезде концерт, затем ужин и располагаемся ночевать у местных жителей. С утра завтрак, переезд во вторую деревню, в обед концерт. Затем местные жители угощают обедом, едем опять в другую деревню, здесь концерт, ужин, ночевка. На третий день после завтрака опять переезжаем в новую деревню, концерт, обед и отбываем в часть.

Программа намечалась очень насыщенная.

Первый концерт прошел на ура. Это была, как сказали самая крупная деревня, клуб у них оказался достаточно большой, светлый. На наше выступление прибыла молодежь из двух соседних деревенек. Выступили мы неплохо, нас повели в колхозную столовую ужинать. Ужин был необыкновенный. Я уже забыл, как пахнет такая еда. А давали нам вареную курицу с картофельным пюре, квашеную капусту с огурцами и помидорами. Конечно же, солеными. Где в деревне в конце зимы свежие огурцы возьмут?

После ужина повели устраиваться на ночлег. Еще до еды я приметил девчонку, которая постоянно крутилась возле меня. Кто, что, куда, откуда. Оказалась местная медсестра, после 8 класса ездила в Горький учиться, закончила медучилище и вернулась домой. Зовут Танюшка. Милая, глазки синие, а в темноте серые, вся из себя кругленькая, не толстая, не пампушка, как часто бывает, а такая плотно сбитая, ловкая. Такой сердце отдашь, потом назад не заберешь.

Так вышло, не без моих стараний, конечно, что на ночевку меня к Танюшке и определили. Так ловко все получилось. Всех ребят по двое, по трое разместили, а я один устроился. Старлей, конечно, заметил это, головой покачал и пальцем погрозил, но ничего не сказал.

Потом на танцы пошли. Сначала наши играли. «Люди встречаются, люди влюбляются, женятся…», шедевр «Льет ли теплый дождь, падает ли снег…» и «Три окна со двора». Когда пошла «Говорят, что некрасиво, некрасиво, некрасиво Отбивать девчонок у друзей своих» свет пригасили, в зале стало темно, почти ничего не видно. Музыканты срочно самораспустились. Включили магнитофон. Народ распределился на парочки.

– Пойдем отсюда, – позвала Танюшка. Мы сразу же и ушли. Гулять по улице, как мы сначала хотели, было холодно, и мы направились домой. В смысле к ней домой.

Она жила с матерью, только на этой неделе мать уехала к больной сестре под Владимир. Поэтому она сейчас живет одна.

– И не боишься? – спрашиваю

– А чего мне бояться? Меня здесь всякий столб знает. – оказывается она была замужем за местным королем, он же тракторист Григорий. По ее словам очень хороший человек, только пил много. Из-за этого и пропал. На тракторе пьяный прошлой зимой по льду через озеро маханул, так в озере навсегда и остался. Теперь люди даже купаться на это озеро не ходят.

Дома опять уселись за стол. Только теперь она достала бутылку венгерского сухого, для этих мест настоящее богатство.

Потом у нее оказалось немного медицинского спирта. А потом мы оказались в одной постели. Ночь была жаркая, спал мало, но ничего толком не запомнил, если же что-то запомнилось, то очень на сон похоже и сон это был или явь непонятно. Вот разве бывает так?

Наутро она только смеялась и поддразнивала, но ничего не говорила. Но по глазам вроде бы довольная была.

Я же был никакой. Быстро собрался, она все оставляла, да как останешься, хотя адресами обменялись. Потом переписывались чуть ли не целый год. И ни разу, представляете ни разу ни словом ни полусловом она не намекнула даже, что же у нас с ней было, чего не было в ту ночь.

Уже в линейке перед новым годом я получил от нее письмо. Обычно наши письма были толстые, мы писали друг другу обо всем. Палец поцарапал и то напишешь. А солдату все интересно, все другая жизнь. А когда любимая пишет, то интересно вдвойне. Да я уже говорил об этом.

Так получаю письмо, не письмо, а письмишко. На полстранички. Все, спасибо за знакомство, больше мне не пиши. И раньше твоя Танюшка, а то твоя до гроба, тут никакой подписи. И уже сколько я ей не писал, никакого ни ответа, ни привета. А ехать к ней после армии я не стал. Если разлюбила или просто по-другому жизнь решила устраивать, Бог ей судья. Пусть будет счастлива. А мне зачем вмешиваться, чужую жизнь ломать. Такие дела.

«Ты бьешь очень верно, как очередью
Бьет пулемет на войне:
«Все между нами кончено,
Ты не пиши больше мне»…»

Но пока что мы ничего этого не знали, в будущее заглянуть не могли. Сегодня мы были счастливы и ладно.

И как говорится: «долгие проводы – лишние слезы». Попрощался я с Танюшкой и скорей к боевым, вернее к музыкальным или даже к концертным товарищам за новыми достижениями и свершениями.

А где взвод искать? Иду к столовой. Кого куда, а солдата всегда кухня зовет. И действительно, минут пятнадцать-двадцать прошло и начали появляться один, второй, третий. Кто за голову держится, у кого руки не работают, у кого спина, один живот нянчит. Что такое? Неумеренный образ жизни. Кто пил, кто гулял, а кто просто с голодухи казарменной обожрался, грубо говоря. Нет, кормили нас в части хорошо, но что значит армейская еда по сравнению с едой домашней ароматной и сочной. Даже пюре с курицей показались деликатесом по сравнению с вареной свининой со шрапнелью, которые дают в части.

Зашли в столовую. Поковырялись в завтраке, я, правда, уже плотненько у Танюшки позавтракал, и на транспорт к новым подвигам.

Дорога народ растрясла, тем более у всех такие болезни, которые лучше всего лечит время, а времени достаточно много прошло. Уже к обеду дело идет. Скорей на сцену. Отбарабанили выступление неплохо. Уже столько раз выступали, что все должно намертво в голову въесться. Правда мою юмореску про зайцев, кажется, не поняли. Здесь с младенчества привыкли к подобной манере разговора и без слов-связок мать-перемать просто-напросто не понимают друг друга. И мужчины так говорят, и женщины, и дети, даже, кажется, грудные. Ну, для вежливости похлопали, но не смеялись. Буду думать, что местное население глубоко прониклось данной проблемой и задумалось о культуре речи. Чтобы особо не расстраиваться из-за неудачного выступления.

Зато массовка с перцовкой оказались близкими и понятными, особенно образ дяди Васи, поглотившего все запасы коньяка.

Обед оказался чем-то выдающимся. Борщ был только по названию. На самом деле это был не борщ. Это было чудо кулинарного искусства. Что-то алого цвета, пахнущее невообразимо вкусно, остро и притягательно, как может пахнуть только еда приготовленная родной матерью, или молодой женой, или горячей соседкой-любовницей. Это алая субстанция сверху закрывалась золотистыми жирами и жирками, которые толстым прозрачным слоем бережно укрывали самую сущность недосягаемого огненно-горячего блюда. А в центре всей магической картины из жидкости возвышалась пирамида нежнейшей прохладной сметаны.

После первого смотреть на что-то еще было невозможно. Но в тарелки тут же сами бросались котлеты из свежайшего мяса. Для дальнейшего описания у меня просто кончаются силы, ибо все живописать натурально и правдиво просто невозможно.

И снова дорога. «Эх, дороги, пыль да туман». Часам к восьми приезжаем в пункт назначения. Быстро в клуб. Клуб маленький, грязненький, но люди везде одинаковы. И везде хотят отдыха и хорошего настроения, и красоты, и обязательно хотят почувствовать себя людьми. И все это должны были дать в этот вечер зрителям мы.

Народ уже собрался и ждет. Быстро-быстро разгружаемся, гримируемся, да-да, мы уже перед выступлением стали гримироваться, становимся профи, меняем категорию. И выходим на сцену. Как и везде, овации, смех, радость. Хотели отстреляться за часок, а то и за минут за сорок. Но, как можно оставить зал с его надеждами, как можно недодать людям радость. Нет, все-таки нам еще очень далеко до профессионалов.

Заканчиваем в двенадцатом часу. Спать и в койку. Больше ничего не нужно, ничего не хочу. Кушаем в каком-то квадратном помещении. Что кушаем, настолько устал, что не понимаю. Спать, спать, спать. Да не тут то было.

Буквально насильно какие-то девахи тащат в вестибюль клуба на танцы. Дансинг по-научному. Какая все-таки нищета в нашей глубинке. Фойе стоит голое, без занавесок, как будто ободранное. Для танцев завели радиолу. Кипа старых пластинок. «Две девчонки танцуют танцуют на палубе Звёзды с неба летят на корму», «Сегодня праздник у девчат: Сегодня будут танцы!», «Я встpетил девушку, полумесяцем бpовь»

Среди пластинок (Боже, а вдруг эти пластинки – антикварные редкости и стоят бешеных денег?) нахожу знаменитого черного кота «Жил, да был Черный кот за углом». Ну-ка, где мои 17 лет, как там в ДК мы твист бацали?

Твист у меня получился от души. Поддержали еще трое наших. Только что была усталость, разбитость. Хотели спать, ни на что не было сил. Где все это. Где больные руки и ноги. О, юность, о, молодость!

Вот и деревенские девчонки с нами в компании. Со мной рядом Оксанка. Какая симпатяга. А зачем мне Оксанка? У меня есть Татьянка или Танюшка, голова едет. Водки, кажется, этим вечером не пили. А если пили, то, скорей всего, не много. Но точно не помню. А рассказать мне никто не захотел. Проснулся я у Оксанки. Но здесь, похоже, ничего не было. По крайней мере вид у нее был не очень довольный, а может просто не выспалась?

Наш коллектив строился на завтрак. Старлей был помятый, словно по нему проехала танковая рота, сержанты напоминали грибы-сморчки, прапорщик, которого очень долго искали по деревне, казался грибом-строчком. Может быть я уже начал ошибаться и все было наоборот. Прапор был грибом-сморчком, а сержанты казались строчками, но это совсем не принципиально.

Все по старой программе. Завтрак с усилием и нехотя. Или нехотя, но с усилием. Автобус и дорога.

«Мы едем, едем, едем в далекие края». Наконец-то. Одиннадцать часов и мы приехали в последнюю деревню.

«Вот моя деревня, вот мой дом родной…»

Здесь нас тоже ждут с нетерпением. И все по обычному расписанию. Концерт. Маленький зал, мало народа, в основном бабульки почему-то. Но слушают внимательно, и тщательно, и старательно аплодируют. Ну, как таким зрителям гнать халтуру, как не постараться для этой старости, которая всю жизнь не видела ничего кроме земли и навоза, для которой наш концерт – вселенский праздник! Нет, не получатся из нас профи!

Стараемся. С одной стороны нужно побыстрее, чтобы успеть в часть засветло, чтобы не пролететь с ужином, чтобы вовремя лечь спать. А с другой стороны, как обмануть этих бабулек, которые ждали, оказывается, нас три дня и доверчиво пришли на концерт мастеров (!)

Наконец-то закончили. Худо-бедно, а в два часа уложились. Собираем инструмент, складываем все имущество. Если что-нибудь забудем, сюда уже никто второй раз не поедет.

Теперь обед. К пище мы полностью равнодушны. За прошедшие дни напились и наелись с избытком и в колхозных столовых и миленки накормили всех. Надолго хватит.

Нет, видимо с обедом придется погодить. Прапорщик нарисовался и поступила команда не расходиться. Так и есть! Прапор есть прапор! Прапор без выгоды нигде не бывает. Нашел какой-то груз в колхозном гараже, который пришел сюда по ошибке. Тут же прапорщик договорился поменять эти колхозные ящики на какие-то ящики в части. И теперь нам нужно погрузить все, что отдал колхоз на грузовик, чтобы забрать с собой.

Работа не очень большая, но выматывает до конца. Теперь обед, потом домой.

Вернулись мы в часть к полуночи. Ужин нам правда оставили. Но весь ужин был холодный, как дохлая лягушка, и есть такую еду после любовно поданных деревенских блюд никто не захотел.

Больше никуда мы не ездили и концерты нигде не давали. Но и за эти концерты, говорят, писали про воинскую часть в нескольких местных газетах и командиру полка была объявлена благодарность и не одна. Правда еще позже спохватились и на всякий случай объявили ему выговор, но это уж совсем потом. А мы вот так стали почти работниками искусства, претворяющими в жизнь большевистский лозунг: «ИСКУССТВО В МАССЫ!»

10. Большая рука должна быть выше левой

Внешний вид проверили? Воротнички, ремни, портянки правильно намотаны?

Крепость табурета проверяют о голову.

Как же вы готовили людей к штатной стрельбе, если даже прически не проверили?

Это вы так к проверке готовитесь? У вас уже второй день лужа из-под дверей торчит.

Так не шатко, не валко проскочили полгода. А что такое полгода? Шесть авансов, шесть зарплат. Шесть раз сходить с бригадой по пиву. На гражданке всего – ничего. Но в армии это срок. Это время, за которое салага взрослеет и становится черпаком. Это время, за которое становится вполне ясно кто здесь свой, кто чужой, кто лезет вперед за поощрениями и лычками, кто стучит, а кто крысятничает. Это время, за которое из курсанта делают сержанта. Для солдата-первогодка это очень большой срок.

В этот срок с успехом свободно поместились два десятка караулов, в которые ходила наша батарея. Вероятно о них не стоило бы вспоминать, как не вспоминаю я о кухонных и прочих нарядах, дневальствах и дежурствах. Но один из нарядов был с проверкой. Должны были приехать проверяющие то ли из дивизии, то ли даже из армии. Приехать они должны были неожиданно, так сказать сюрпризом и для командиров, и для курсантов и неожиданно начать проверку. Поэтому, об их приезде за неделю знала вся часть.

Рассказывали, что в состав комиссии входит генерал Чапаев. Это был не кто-нибудь и не просто так. Это внук самого Чапаева. Василия Ивановича Чапаева – героя гражданской войны. Нынешнее поколение знает о Чапаеве только из анекдотов, да и то не все, а самые продвинутые, а в наше время кто это такой мог ответить даже детсадовец, дошкольник старшего возраста. Для нас же, для солдат, для курсантов это был герой и почти сверхчеловек. Поэтому и его внук заведомо должен был отличаться от простых смертных.

По рассказам генерал Чапаев был службист до мозга костей. И днем, и ночью у него на первом месте была служба. Он из-за службы оставил семью и из-за службы же не заводит другую. И это еще бы ничего. У нас в России всякие люди бывают и со всякими странностями, и с чудинками. Но все дело в том, что этот генерал, как сам относился к своим обязанностям, такого же отношения к службе требовал от всех подчиненных.

Народные рассказы живописали, как он заморозил намертво трех солдат, которые будучи дневальными плохо выполняли свои обязанности. Одного часового, который допустил его на пост и выпустил из рук свое оружие, а оружие – это что? конечно, автомат с пристегнутым штык-ножом, генерал собственноручно заколол его собственным штык-ножом, другого при аналогичных обстоятельствах застрелил из автомата. И все сходило ему с рук из-за деда-героя. А вот курсанта, который уложил его в сугроб, когда он в одиночку отправился проверять посты, и продержал лежащим в этом сугробе почти сорок минут, генерал наградил медалью и якобы отправил в отпуск.

С каждым новым рассказом количество трупов у легендарного родственника знаменитого Чапая росло и росло, а кровь текла все более полным потоком и требования кровавого инспектора к проверяемым солдатам и курсантам становились все более жесткие.

И этот генерал ехал в нашу часть во главе немилосердной комиссии, которая будет тщательно проверять весь наш уклад и все стороны курсантского существования.

Итак день Х был всем известен, оставалось дождаться часа Y, когда и начнется непосредственная проверка.

За неделю до искомого часа курсантов начали мучить различного рода задачами и вводными. Задачи ставились однообразные, но подвохи каждый раз отличались. Например так, вы часовой, на посту, подходит к вам командир взвода и спрашивает номер личного оружия. Вы называете. Взводный берет ваш автомат. Ваши действия.

– Стою по стойке смирно.

– Неправильно! Вы не имели права допускать постороннего на пост!

Следующая вводная.

– Вы часовой, на посту, подходит к вам ваш сержант и спрашивает номер личного оружия. Вы называете. Сержант берет ваш автомат. Ваши действия.

– Называю номер и стою по стойке смирно.

– Неправильно. Вы не имеете права отдавать кому-либо личное оружие.

И так целыми днями. Подходит день Х и выясняется, что наш бутерброд упал именно маслом в грязь. Другими словами именно мы стоим в карауле, когда приезжает комиссия.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.