Эдуард Хруцкий
Тени в переулке

© Хруцкий Э.А. (наследники)

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

История криминальной Москвы
Глава 1. Последняя ставка

Тени в переулке

…Они особенно заметны весной, когда на город опускаются голубоватые сумерки. Эти тени можно увидеть только в переулках, где фонари бросают зыбкий, какой-то нереальный свет.

Они возникают и исчезают, как прожитая жизнь. Но если вы внимательно приглядитесь, то наверняка узнаете в этих ломающихся и смазанных контурах лица людей, которых давно нет с вами.

Но чтобы увидеть в дали переулка тени, нужно очень захотеть этого. Потому что живут они только в нашей памяти.

1943 год. Москва. Большой Кондратьевский переулок

Уже темнеет, а мы с моим дружком Мишкой Копытиным режемся в китайский бильярд. Замечательную игру, появившуюся в магазинах перед самой войной. Когда становится невозможно рассмотреть блестящий шарик в темноте, мы начинаем стелить постель на топчанах, стоящих под окнами.

Домик Мишки стоит в глубине заросшего акацией двора, на клумбах цветет табак и душистый горошек. К ночи весь двор наполняется необычайно тонким ароматом цветов.

Дом, в котором я живу, находится метрах в двухстах, и мама отпускает меня ночевать во дворе, полном свежести и цветочных запахов. В Мишином доме четыре окна, и под каждым стоит топчан. Люди спят на воздухе.

А где-то, совсем не так далеко, грохочет страшная война и преступность в городе чудовищная. Более того, Кондратьевский переулок стал продолжением Тишинского рынка, самого уркаганского московского района.

Но в центре этого блатного микромира спокойно спали на топчанах, под открытыми окнами квартир люди, которым завтра заступать в первую смену в депо Москва-Белорусская.

Здесь каждый двор охранял авторитет лихого местного вора, и не дай бог кому-нибудь нарушить это правило.

Я просыпаюсь оттого, что местные кошки укладываются у меня по бокам. Смотрю в темное небо. В городе светомаскировка и комендантский час. В Кондратьевском переулке зыбкая тишина. Иногда со стороны Большой Грузинской вспыхивает синий свет – это ремонтный трамвай едет в сторону зоопарка.

Но тишина и благость – только видимость. Ночью в Кондратьевском шла опасная, мало кому известная жизнь. Часто, просыпаясь утром, мы находили на одеяле куски пиленого сахара или соевые конфеты. Возвращаясь с дела, местные блатняки одаривали спящих пацанов.

Разлившееся по всем переулкам рядом с Тишинским рынком людское море выбрасывало на берега самые необычные товары. Так, на площади, еще не занятой творением Зураба Церетели, собирались часовщики. Здесь можно было купить любые настенные и напольные часы.

И конечно, на одной определенной лавочке сидели мрачные мордатые личности, все как на подбор, в американских кожаных пальто. Они торговали наручными часами. В те годы это был чудовищный дефицит. Посему и стоили часики целую кучу тогдашних червонцев.

Кондратьевский переулок был мануфактурным рядом. Здесь торговали шмотками. Кожаные пальто, которые поставляли нам американцы, летные кожаные куртки, костюмы, пиджаки, свитера, сапоги, валенки, бурки.

В те годы торговали преимущественно мужскими вещами.

Женщины со скорбными лицами держали на деревянных крестовинах бостоновые, коверкотовые, шевиотовые костюмы погибших мужей и сыновей.

Мы целыми днями пропадали на рынке. Рядом с кинотеатром «Смена» сидел веселый старичок, торговавший старыми журналами мод. Дела у него, видимо, шли неплохо. Его прихода дожидались вполне почтенные дамы, покупавшие у него рижские и львовские журналы.

Мы брали у него номера «Вокруг света», а однажды купили журнал «Радио» за двадцать пятый год. Там мы вычитали необыкновенно интересную вещь: как с помощью электрических звонков установить связь.

Мы пали в ноги родителям, и нам были выделены средства для покупки старых электрозвонков, двух выключателей, сигнальной кнопки и проводов. Все это плюс батарейки мы приобрели на той же славной Тишинке.

Конечно, мы никогда не смогли бы соорудить такое необыкновенное средство связи, но нам помог сосед, студент энергетического института.

Итак, на столе у меня появился пульт с двумя выключателями и кнопкой. Когда приходил вызов, трещал звонок, а между контактами возникала маленькая синяя дуга.

Один звонок означал «я иду к тебе». Два – «приходи ко мне». Три – «айда на улицу». Наш проволочный телеграф очень развлекал нас, был нашей гордостью и предметом зависти сверстников.

Мы рылись в старых журналах, пытаясь найти способы усовершенствовать наши средства связи.

Но не успели.

Однажды вечером к нам в квартиру вломились два молодых парня в бобриковых пальто и хромовых сапогах. Они показали удостоверения НКВД, забрали мой приемно-передающий аппарат и заодно и меня.

Мать пыталась выяснить, в чем дело, но два борца с врагами народа обрадовали ее: «Лет через десять узнаешь».

Когда меня выводили из квартиры, мать крикнула:

– Не бойся, я позвоню куда следует!

Меня и, как я выяснил, моих подельников привели в здание РОНКВД на 2-й Брестской улице. Допрос начался стремительно. Парень, задержавший меня, снял пальто, и я увидел на его гимнастерке погоны с одной звездочкой.

– Кому ты, пацан, подавал сигналы? – важно спросил он. Я подробно рассказал ему о нашем средстве связи, для чего мы его сделали и как пользуемся.

– Значит, чтобы вызвать своего дружка погулять, ты передаешь ему сигнал по этой штуке?

– Да.

– Но у тебя же в доме телефон стоит, и у твоих дружков тоже.

– Ну так интереснее.

Младший лейтенант нажал на кнопку, между контактами мелькнула голубая искра.

– Ну а теперь что ты скажешь?

– Ничего.

– Этот разряд – радиосигнал, а рядом – Белорусский вокзал. Кто кроме тебя пользовался этим передатчиком?

Я снова начал рассказ о том, как мы купили журнал… Младший лейтенант бухнул кулаком по столу и заорал:

– Ты знаешь, куда я тебя закатаю! Вот это он сделал напрасно, на испуг меня брать было нельзя. И я ответил ему на «золотом» тишинском сленге. В комнату вошел майор с серебряными погонами:

– Гони его в шею.

В коридоре меня уже ждали дядька и два моих подельника.

– Пошли. Мы вышли на улицу, и мой товарищ Игорь спросил дядьку:

– Почему он на меня так орал, как фашист в кино?

– Забудь, никакой он не фашист, просто молодой и глупый.

Конечно же мы все забыли, возраст такой был, одиннадцать лет, плохое уходило из памяти быстро.

Вполне естественно, мы рассказывали страшные истории, как нас допрашивали, но мы ничего не сказали легавым и нас отпустили с угрозами и проклятиями. Чем больше проходило времени, тем плотнее история эта обрастала враньем, как снежный шар.

Дошло до того, что один из нас поведал группе товарищей, что мы бежали из-под стражи. Это был финал, дальше оставались перестрелка и захват здания НКВД.

До этого мы, слава богу, не дошли.

Прошло много лет. Я успел послужить в армии и интернациональный долг выполнить как положено, вернуться домой и стать журналистом. И вот однажды к нам в редакцию пришел славный паренек и принес свои воспоминания, как его вместе с дядькой и теткой загребли за «подрыв колхозного строя» и он попал в особую школу для малолетних родственников врагов народа. Вот о том, что происходило за забором этого учебного заведения, и написал свою скорбную историю Виктор Громухин. Напечатать в нашей газете это не удалось, но прочитанное я помню до сих пор.

И вдруг на веселой вечерухе ко мне пришло какое-то странное чувство, меня даже знобить начало: я вдруг подумал, куда меня мог пристроить курчавый парень с одной звездочкой на погоне.

Я взмок от этой мысли, а моя дама обиженно сказала:

– Не надо с гриппом приезжать в компанию.

– Вот я и уеду.

Я приехал домой, взял томик Паустовского и постепенно противная дрожь ушла. Такое со мной случилось один раз в жизни, когда через пятнадцать лет меня догнало чувство ужаса.

Однажды я опубликовал в «Воскреснике» очерк «Переулок прошлого». В нем я рассказал об американской перебежчице Аннабелле Бюкар и ее знаменитой книжке «Правда об американских дипломатах», по которой Сталин дал распоряжение снять великое кинополотно о борьбе с поджигателями войны. Для этой работы и был приглашен Александр Довженко. Фильм назывался «Прощай, Америка». Когда он был практически готов, Аннабелла Бюкар слиняла в Америку, фильм закрыли, Александр Довженко больше никогда и ничего не снимал.

В свое время я очень много слышал о незавершенной работе мастера. Слышал, но не видел. Когда я писал очерк, мне удалось достать видеопленку с этим эпическим полотном. Я смотрел его с ужасом.

Впервые в жизни я понял, что «лучший друг советских кинематографистов» поступил необычайно правильно, распорядившись закрыть фильм. Он спас от позора режиссера Довженко. Лента была похожа на собрание карикатур из журнала «Крокодил». Я уже не говорю о диалогах – просто переложенных на язык кино кусках из фельетонов С.Нариньяни о поджигателях войны.

Но, глядя на экран, я внезапно увидел уходящий из памяти интерьер.

В обожаемом всей гулявой Москвой «Коктейль-холле» Довженко снимал развратный американский бар. Мне было совершенно наплевать, что он хотел этим показать, но главное, в кадре был любезный моему сердцу бар со стойкой и столики вдоль стены. Я даже увидел столик, за которым любил сидеть с девушкой.

Целлулоидная жизнь на экране, люди-тени из целлулоида.

Я остановил пленку, прокрутил ее назад, и исчезли актеры, и в памяти моей появились в зале люди, которых я хорошо знал. Конечно, не со всеми я был коротко знаком, но место это, прославленное от Бреста до Владивостока, стало своеобразным клубом в непростые времена изучения «Марксизма и вопросов языкознания».

В это обиталище радости приходили замечательные актеры, певцы, художники, модные писатели. Ну и конечно, молодые, рано повзрослевшие ребята.

Весьма примечательна была одна компания. Они всегда приходили вчетвером. Было им лет по двадцать с небольшим. Они были всегда дорого и хорошо одеты по моде того времени. О них говорили – «стильные ребята».

Конечно, с ними приходили девушки, тоже весьма модные и красивые. Компания как компания. Вели себя сдержанно и корректно, были вежливы и внешне расположены к людям. Пару раз мы пили с ними замечательные пунши, а один раз я прошелся с модной четверкой до Козицкого переулка.

Однажды я направлялся к любимому «Коктейль-холлу», и ко мне подошел Боря Благовидов, опер из «полтинника», в миру – 50-го отделения милиции.

– Тебе, парень, надо к нам зайти.

– Когда?

– Прямо сейчас.

– Ты что, специально меня пасешь?

– Считай, что так.

– Кто-то залетел?

– В конторе узнаешь.

«Полтинник» располагался совсем рядом, и мы быстро дошли до отделения.

На втором этаже меня ждали двое.

– Ну садись, садись, паренек, нам потолковать надо. Ты знаешь, что такое МУР?

– Знает, – перебил его второй, – он же племянник Леонида Константиновича.

– Ну давай знакомиться, меня Григорий Чумак зовут, а друга моего Сергей Дерковский. Знакомы тебе граждане по фамилиям?..

Чумак перечислил мне четыре фамилии.

– Нет, – честно сказал я.

– Не крути, паренек, тебя с ними не раз в «Холле» срисовали.

– Так там паспортов не спрашивают.

– Ладно, погляди на фотки. На стол высыпали кучу фотографий. Я быстро разобрал эту коллекцию и выбрал четыре фото модной четверки.

– У нас к тебе один вопрос. Видел ли ты у них оружие?

– Нет.

– Твердо?

– Твердо.

– Все, парень, ступай веселись, но если кого из них увидишь – позвони.

– Обязательно. У вас что, свои стукачи кончились?

В 1958 году, когда я попал в МУР, случайно узнал историю модной четверки.

Поезд Владивосток – Москва подходил к столице. По существующим правилам все посетители за час до прибытия на вокзал из ресторана выпроваживались. Официанты сдавали остатки выручки директору, который готовил деньги для инкассаторов.

Посетители ушли, только компания железнодорожников еще доедала биточки и допивала портвейн. Официант все время торопил их. Наконец, они рассчитались и пошли к выходу.

Официант, получивший деньги, отправился сдавать их директору, который в маленьком купе со столом и сейфом пересчитывал по новой кучу денег.

Поезд из Владивостока шел почти десять дней. Народ с востока ехал денежный: рыбаки, моряки торгового флота, шахтеры, золотодобытчики, народ, любивший погулять и легко расстававшийся с копейкой. Поэтому к концу поездки выручка зашкаливала за весьма внушительную сумму.

Официант постучал условным стуком в директорскую дверь и почувствовал рядом с ухом холодную сталь пистолетного ствола.

– Тихо или башку расшибу.

Директор открыл дверь, и в кабинет-купе рухнул официант с разбитой головой, сам руководитель вагона-ресторана тоже получил сильный удар в висок рукояткой пистолета и отключился.

Когда поезд, отдуваясь, въехал под эстакаду столичного вокзала, в вагон прыгнули двое инкассаторов и милиционер.

Кабинет директора был заперт. На стук никто не реагировал. Открыли дверь служебным ключом-тройником и увидели два окровавленных тела. Деньги исчезли.

Как и положено, на место происшествия прибыли представители железнодорожной милиции. В те годы она была одним из подразделений МГБ, поэтому задачи у них были специфические. Приехавший на место преступления зам-прокурора транспортной прокуратуры предложил создать совместную группу с МУРом.

Вот тогда-то в поезде появился Сергей Дерковский. Он с ребятами тщательно осмотрел место происшествия и нашел щечку от рукоятки чешского пистолета «зброевка». Это уже было кое-что. А то мужественные бойцы из железнодорожного угрозыска успели выдвинуть твердую версию, что официант и директор деньги передали сообщнику, а потом нанесли друг другу ранения. Правда, медэксперты развалили эту версию в одну минуту.

Итак, оставалась одна улика – кусочек пистолета «зброевка».

Кроме того, муровские опера опросили людей по ходу движения поезда, и ремонтные рабочие на станции Москва-Товарная рассказали, что на повороте, где состав замедляет скорость, из третьего вагона спрыгнули двое в железнодорожной форме.

На Петровке проверили все случаи применения чешского пистолета, но бандиты по этим делам были задержаны, а оружие изъято.

Оставались мастера-оружейники. Неделю оперативники трясли все мастерские и молодцов, подрабатывающих на дому мелким ремонтом. Работа была кропотливая и тяжелая. Но однажды агент сообщил, что некто Волков Николай Кузьмич, работающий только с коллекционерами, попросил его изготовить форму, чтобы отлить щечку для «зброевки».

К Волкову немедленно выехал Дерковский с группой. Их встретил весьма почтенный человек, который предъявил разрешение на работу с коллекционным оружием. Все было в порядке, да и подписи на документах весьма солидные.

Волков ремонтировал коллекционное оружие высоким чинам из МГБ, милиции и знаменитым московским собирателям всей колющей и стреляющей старины. Дерковский положил на стол мастера щечку от рукоятки пистолета.

– Она, – обрадовался Волков и достал из шкафа «зброевку». В кожухе пистолета была пробита дырка, боек отсутствовал, так что «зброевка» полностью соответствовала всем требованиям коллекционного оружия.

– Чей ствол? – спросил Дерковский.

– Профессора Баранова, известного коллекционера. Ствол изъяли, и эксперты обнаружили на рукоятке сле ды крови, соответствующие группе крови потерпевших.

Баранов, ничего не скрывая, поведал, что пистолет этот висел у него на стене, когда он уезжал на дачу, а вернувшись, профессор увидел, что щечка рукоятки исчезла.

Свободно в его дом приходил только племянник Глеб Канунников, артист.

Дальше все было делом техники. На квартире Канунникова произвели обыск и нашли железнодорожную форму, четыре комплекта. Мать сказала, что это костюмы для киносъемок и в данный момент ее сын находится во Львове, где принимает участие в создании эпического кинополотна. Но во Львове ничего не снимали.

Без труда установили оставшихся троих, однако они, по словам родных, выехали в разные концы СССР ударными темпами строить социализм. Интересно, что опера провели установку и выяснили, что эти молодые люди всегда жили открыто и законопослушно.

А через некоторое время дело об ограблении в поезде Владивосток – Москва забрало к себе МГБ.

Исчезла из «Коктейль-холла» таинственная четверка, так упорно разыскиваемая МУРом. С той поры никого из них я нигде и никогда не встречал и, откровенно говоря, удивлялся, как эти вежливые, интеллигентные молодые ребята могли пойти на такое серьезное дело, которое не каждый опытный урка смог бы поднять.

Отдав дело МГБ, в МУРе радостно вздохнули – уж слишком бесперспективная была работа.

Я много раз возвращался к этой истории. Искал в документах хоть какое-то упоминание о лихой четверке.

По сей день я узнал только то, о чем я написал.

Правда, мои коллеги-журналисты и некоторые оперативные работники выдвигали самые невероятные версии, естественно связанные со спецслужбами, но я в них не очень верю.

Весна в этом году припозднилась. И вечером, когда я иду домой по Кондратьевскому переулку, тени прошлого возникают неохотно, словно скользят по снегу. И где-то в конце переулка я вижу курчавого младшего лейтенанта, а чуть поодаль – четверых элегантных таинственных ребят. Тени прошлого – воспоминания о давно прошедшем. Все то, что сопровождает мою веселую и пеструю жизнь.

Бриллианты с кровавым отблеском

Я приехал в этот город на краю земли. Город, где главная улица, словно лыжная трасса, спадала с сопки, чтобы вновь взлететь на другую. Город, плотно ставший на берегу «самого теплого» Охотского моря.

Шел август 1959-го, а столица Колымы еще не утратила своей мрачной славы. И имя ее – Магадан – стало страшилкой в блатных песнях, а жители в основном были бывшие зэки, те, кто их когда-то охранял, и люди, которые приехали сюда за длинным рублем.

Но это уже был город. С прекрасным драмтеатром, кинотеатрами, двумя ресторанами. Возможно, их было больше, но я помню только два.

Вернувшись с Колымской трассы, о которой я писал очерк, мы с шофером пили водку в дощатой пельменной у драмтеатра, и на стене, рядом с призывным плакатом:

«Оставляй излишки не в пивной, а на сберкнижке», увидел афишу концерта Вадима Козина, известного в 40-х годах эстрадного певца, знаменитого лагерного сидельца, человека, о котором в Москве ходили тысячи слухов.

Я позвонил ребятам в местную газету, и они помогли мне достать билет, так как концерты Вадима Козина шли тогда в Магадане при битком забитых залах. Более того, ребята пообещали мне после концерта организовать нечто вроде интервью с колымским соловьем.

Я никогда не видел, чтобы так принимали артиста. Овации не смолкали минут сорок. Сцена была заставлена корзинами цветов, и это в августе, в городе у «самого теплого» Охотского моря.

Коллеги-газетчики сдержали слово, и я попал в гримерку Вадима Козина. Артист выглядел усталым, но поведал столичному журналисту, что навсегда связал свою жизнь с этим городом, вьюжной Колымой и Охотским морем.

Интересный разговор не получался. Козин уходил от расспросов о прошлом, аресте и зоне.

В гримерку вошел администратор, человек, которого я прекрасно знал. Вельдман Анатолий Соломонович жил со мной в одном доме на улице Москвина. В 1951 году его загребли чекисты как участника какого-то очередного заговора.

Я мог представить кого угодно в роли заговорщика, только не этого элегантного, чрезвычайно вежливого человека, работавшего театральным администратором. Он прекрасно, но несколько по-нэпмански одевался. Шили ему пальто и костюмы лучшие московские и рижские портные. Тихий спокойный человек, старавшийся не нарушать заведенных порядков и быть как можно дальше от политики.

Я видел, как его забирали. У нашего подъезда стояли два черных «паккарда», они так не вязались с веселым весенним рассветом и по-утреннему пустой улицей Москвина.

Я хотел войти в подъезд, но старшина с голубыми погонами протянул руку и сказал:

– Не положено.

– Я живу здесь, в двадцатой квартире.

– Не положено. Ты бы отошел, парень, мало ли что… Я перешел улицу и стал под арку двухэтажного дома напротив подъезда. Ждать пришлось недолго. Двое офицеров вывели Вельдмана, усадили в одну из машин, и она, рванув с места, выскочила на Пушкинскую улицу.

Исчез куда-то старшина, и я прошел к себе. Моя соседка рассказывала, что наконец-то арестовали этого спекулянта. Потом, не помню кто, сказал мне, что наш тишайший сосед готовил какой-то кровавый заговор.

И вот мы увиделись в городе, одно название которого пугало народ.

Вельдман меня узнал, порадовался, что у меня такая престижная профессия, поинтересовался, как живет наш замечательный дом. Рассказал, что стал жертвой доноса, но нынче полностью реабилитирован, получил в Москве квартиру и задержался в Магадане, чтобы заработать денег.

Тогда там еще платили вполне приличный северный коэффициент, какие-то деньги за отдаленность и еще за что-то. На сленге людей, работающих на Севере, это именовалось доплатой за дикость.

Позже я узнал, что удерживало жертву репрессий на далекой Колыме. Золото. Приисковое золото. Анатолий Вельдман стал крупным поставщиком «шлиха» в Москву, Ленинград, на Кавказ.

Конечно, заговорщиком мой сосед Анатолий Соломонович Вельдман никогда не был и даже мысли такой не держал в голове. А вот в словах моей соседки, назвавшей его спекулянтом, была жестокая правда.

Как потом мне рассказали многознающие люди из Столешникова, и в частности Боря Гаузер, державший кепочную мастерскую, мой тихий сосед был одним из крупнейших в Москве, а может быть и во всем Союзе, «каменных дел мастером». Фарцевать драгоценностями он начал по мелочи, совсем еще молодым человеком, в развеселое время НЭПа, да и потом, работая в театре, не оставлял своего благородного занятия.

У него был так называемый «белый билет», полное освобождение от службы в Красной армии, но в июне 1941 года он пошел в военкомат. Однако и тогда, когда под ружье ставили почти всех, его нашли полностью непригодным даже к нестроевой службе.

Хотя все же люди были нужны, и Вельдмана определили на какие-то курсы. Окончив их, он получил один кубик и звание младшего техника-интенданта и был направлен в один из московских госпиталей командовать складами – продовольственным и медикаментов.

Золотое время началось для него в 1942 году, когда в Москву пошел «второй фронт» – так называли американские консервы, шоколад, какао и яичный порошок. Кроме этих удивительно вкусных консервов, американцы поставляли нам считавшийся панацеей от всех болезней пенициллин. Именно пенициллин и другие по тем временам дефицитные лекарства сделали Вельдмана обладателем редких драгоценностей.

Когда мы читаем о тех страшных днях, когда МГБ само писало сценарии заговоров и само их раскрывало и ликвидировало, мы узнаем о доносах, оговорах, о следователях, готовых выбить любые показания. Но мало кто знает, что был еще один аспект «политического» сыска того времени – уголовный.

Лаврентий Берия, перебравшийся в Москву, перетянул за собой не чекистов из Закавказья, как пишут многие, а уголовную братву, одетую в форму НКВД. До их приезда в столицу такого в Москве еще не было.

Сергей Гоглидзе, братья Кобуловы начали разбираться с московскими подпольными богачами так же, как привыкли делать это на Кавказе.

Арестованный по делу Берии заместитель министра внутренних дел Грузии генерал-лейтенант Коронадзе на допросе поведал следователям, что тогдашний нарком НКВД Грузии, комиссар госбезопасности Гоглидзе, и братья Кобуловы специально арестовывали богатых людей, а после обыска делили ценности. При этом присутствовали их жены, которые даже дрались из-за редких ювелирных изделий.

И пока большая часть сотрудников Особой следственной части раскрывала мифические заговоры, некоторые ушлые ребята ориентировали агентуру на выявление у будущих врагов народа припрятанных крупных ценностей.

Этого человека знали все, кто по вечерам появлялся в центре Москвы. На город опускались сумерки, и он, словно разбойник с пистолетом, выходил на улицу Горького. Только не подумайте, что шел он грабить или убивать. Нет. Он шел на ночной променад.

Я познакомился с ним в 1961 году и дал ему прозвище Женька Потомок Королей. Кстати, это было истинной правдой, у него дома даже хранился старинный сертификат, что его генеалогическая ветвь принадлежит к древнему польско-литовскому королевскому дому.

Он был нордически красив, необычайно физически силен и импозантен. Одевался скромно, но дорого.

При нашем знакомстве он представился как художник-шрифтовик и член Комитета художников-графиков, что давало ему право не работать по штатной должности.

О нем говорили, что он очень богат, но более скупого человека я в своей жизни не видел. Женька Потомок Королей жил по принципу: богат не тот, кто много получает, а тот, кто мало тратит.

Я случайно узнал о его потрясающей коммерческой операции. Он стал посредником при продаже трех чемоданов модных в то время женских часов «крабы». Толкнув их через знаменитого московского каталу Борю Кулика, деньги поимел немереные.

Но для того, чтобы купить эти три чемодана, привезенные в страну нашим дипломатом, сыном знаменитого замминистра МИДа, нужны были крупные средства, которые, как ни странно, у наследника польско-литовского трона нашлись.

Мне говорили, что в 1954 году он провернул крупное бриллиантовое дело и поднялся на финансовые высоты.

Женька Потомок Королей был на несколько лет старше меня, поэтому начал крутиться в Москве еще в конце 1940-х. Он много знал о другой, неизвестной многим жизни. Но разговорить его было невозможно. Он или отшучивался, или молчал. Он практически не пил. На выпивку нужно тратиться, а Потомок Королей этого не любил.

Женя часто заходил ко мне и брал толстые журналы. Я подписался на «Новый мир» и «Знамя», а остальные регулярно покупал в киосках.

Потомок Королей жил неподалеку – во дворе дома, где находилась редакция газеты «Москоу ньюс». Поэтому он звонил мне и спрашивал, есть ли свежий журнал. А после заходил, брал номер и всегда точно возвращал.

Однажды ко мне приехали ребята с Севера, герои моего очерка. Они привезли оленину, всевозможную рыбу и, конечно, спирт.

Потомок Королей зашел ко мне, когда северяне уходили и спешили на самолет. Он увидел стол, полный снеди, огромную флягу спирта и решил подзадержаться.

Спирт – напиток коварный. Пить его надо умело. В армии и командировках на Дальний Восток и Север я поднаторел в этом непростом деле, а свежий человек мог заторчать после первого стакана.

Так и произошло. Мой гость, жадный на халявную выпивку и закуску, быстро опьянел. Я впервые видел его поддатым. Куда делись сдержанность и хорошие манеры!.. Он стал багровым, как слесарь-сантехник нашего ЖЭКа, и язык у него развязался.

– А ты знаешь, кто жил в твоем подъезде? – запивая глоток спирта несметным количеством кваса, спросил он.

– Кто?

– Вельдман. Самый крупный каменщик в Москве.

– Я видел его в Магадане. Он там работает.

– Работает! – пьяно захохотал мой гость. – Он приисковым песочком торгует. Я помогал ему в некоторых делах. У него были два редчайших камня. Многокаратники голландской работы. Он их в войну на консервы выменял. Я их держал в руках. А один – даже после того, как его посадили.

И окосевший Женя поведал, как по просьбе жены одного расстрелянного замминистра МГБ, кстати грузина, иногда перепродавал бриллианты и среди прочих камней увидел камень моего соседа Вельдмана.

– А ты не ошибся? – спросил я.

Он посмотрел на меня так, как ротный старшина-сверхсрочник на солдата-первогодка. И я понял, что такой человек не ошибается.

Кто был этот грузин, генерал МГБ, я догадался сразу – Сергей Гоглидзе.

Мы жили в странное время. Одни в сталинские годы делали блистательную и быструю карьеру. Другие шли на всяческие ухищрения, чтобы остаться на низовой работе. В тени больше шансов спокойно жить в своей коммуналке, а не уехать в лагеря.

Но кое-кто, сделав карьеру, к грядущей посадке готовился заранее.

В те проклятые моими коллегами годы чиновникам не нужно было брать взятки. Министр получал оклад семь тысяч рублей и так называемый пакет. Сумму, не облагаемую налогом и не учитываемую в партвзносах. Деньги по тем временам бешеные – двадцать тысяч рублей.

Соответственно замы, начальники главков получали меньше, но тоже очень много. Не надо забывать о кремлевском пайке, медобслуживании, казенных дачах, машинах и бесплатных путевках в самые лучшие санатории.

Так что денег у номенклатуры было достаточно, чтобы бегать по антикварным комиссионкам. И вот квартиры некоторых руководителей заполняли дорогая посуда, фарфор, живопись. И конечно, разнообразные ювелирные изделия. Для многих это были красивые вещи, для других – просто кольца, браслеты, серьги. Это была надежда на будущее. Мало ли что может случиться в непонятное сталинское время.

Ювелирку умные люди дома не хранили. У родственников или в никому неведомых коммуналках снималась комната якобы для племянницы-студентки, там и прятались сундучки с ценностями.

Конечно, лучше всего представляли свое будущее жены генералов МГБ. Когда в 1953-м начались аресты по делу Лаврентия Берии, оказалось, что его зам, генерал-полковник Гоглидзе, прописан не в той квартире, где жили его жена Евлалия Федоровна и дочь, а совершенно в другом месте. Более того, жена пояснила следователю, что уже несколько лет они практически в разводе и поэтому живут на разных квартирах.

Не знаю, помогло бы это в лихие сталинские времена, но в 1953-м подобное объяснение следствие приняло.

Судьбу невозможно предсказать. Как оказалось, для мадам Гоглидзе было бы лучше потерять все припрятанные ценности.

29 октября 1984 года на даче в Малаховке были обнаружены трупы двух пожилых женщин – Евлалии Федоровны Гоглидзе и ее дочери. На место преступления выехала опергруппа ГУВД Мособлисполкома, возглавляемая заместителем начальника уголовного розыска полковником А. Бутырских.

При осмотре дачи сыщики определили, что лихие люди проникли в дом через форточку, хозяек убили кирпичом, оставленным на месте преступления.

В доме практически ничего не тронули. На стенах висели работы голландских мастеров, любая из этих картин могла обеспечить налетчиков на долгие годы. Не взяли убийцы и дорогой фарфор и серебро.

По показаниям одной из домработниц, похищен был только чемоданчик с ценностями. Тем же днем вторая домработница, женщина цветущего возраста, не выдержав перекрестного допроса, «раскололась» и показала, что о чемоданчике с ценностями поведала своему любовнику, тридцатидвухлетнему Апухтину, местному приблатненному.

Сыщики немедленно выехали на квартиру плейбоя и обнаружили там весьма интересную ювелирку.

Опера нарисовали Апухтину леденящую душу картину, как его будут расстреливать в спецкамере за двойное убийство, и тот, перепугавшись, согласился сотрудничать со следствием.

Интересную историю о несметных богатствах семьи Гоглидзе Апухтин, оказывается, рассказал своему дружку, известному вору-домушнику Крекшину, кстати находившемуся во всесоюзном розыске после ограбления богатой квартиры в Ленинграде.

Надо сказать, что Крекшин был необычный вор. Он окончил Историко-архивный институт, увлекался историей искусств, особенно работами о ювелирных раритетах. Свое увлечение он умело использовал в основной работе. Выясняя владельцев изделий Фаберже или Грачева, наносил им в квартиры неожиданные визиты.

Вполне естественно, что ценности покойного генерал-полковника Гоглидзе весьма заинтересовали Крекшина. Тем более что ему нужно было провернуть крупное дело, чтобы залечь на дно, отсидеться.

Крекшин не был мокрушником, и убийство в Малаховке было трагическим стечением обстоятельств: его подельник Апухтин подставил Крекшина, сказав, что на даче никого не будет.

Опера прекрасно знали, что Крекшин «партизанит» – в те годы люди, объявленные во всесоюзный розыск, по улицам в открытую, как сегодня, не ходили. Подняли агентурные сообщения и выяснили, что у Крекшина была любовница, с которой он поддерживал отношения много лет. Ее установили очень быстро. Поставили наружку.

И 1 ноября, через два дня после убийства, Крекшина арестовали в одном из загородных ресторанов. Не помогли ни борода, ни темные очки.

Он сидел за столом с дамой, усыпанной бриллиантами, как новогодняя елка игрушками. Забыв пророческие слова из блатной песни: «Ах, какой же я дурак, надел ворованный пиджак», – он нанизал на палец дорогой перстень старинной работы и напялил золотые часы.

Брали его тихо. Подошли два оперативника, сели, естественно без приглашения, за стол и сказали:

– Рассчитывайся и поедем с нами.

Когда у Крекшина изъяли ценности, была создана экспертная комиссия из лучших специалистов.

По заключению экспертов-гемологов, ювелирные изделия и камни из чемоданчика Гоглидзе оценивались под миллион еще крепких советских рублей.

Вполне естественно, что опергруппа все изъятое по описи сдала кому положено. А вот к кому попали они теперь, я не знаю. Возможно, нашлись наследники, возможно, все пошло в доход государства. А возможно, они прилипли к рукам тех представителей высоких инстанций, которые держали это дело на контроле.

Вполне возможно.

Работая с документами, связанными с нашей криминальной историей, разговаривая с пока еще живыми персонажами уголовных дел тех лет, я вынес твердое убеждение, что все повторяется, независимо от формы правления. Вечными остаются только кровавый отблеск на драгоценных камнях и человеческая алчность.

Человек из тени

Вьюжная была зима января 1963 года в целинном крае. 13 января, преддверие старого Нового года. Гонит меня метель по Вознесенской улице, главному проспекту столицы Северо-Казахстанской области Петропавловска. Гонит, залезает под тоненькое твидовое пальто и выбрасывает к месту постоя.

Главный отель города называется просто и без затей – «Гостиница горкомхоза». А рядом – самое шикарное питейное заведение, именуемое тоже без затей – «Ресторан».

Но, несмотря ни на что, мне нравится этот город. Старый, казачий, исконно русский, подаренный Сталиным Казахской ССР. Он не похож на станицу целинного края, суетную и грязную. У Петропавловска есть свой стиль.

В вестибюле гостиницы меня ждет старый московский приятель актер Леша. Когда-то он был членом нашей «команды». Мы вместе шлялись по московскому Бродвею, ходили в кабаки, ухаживали за девушками.

Он тогда был студентом ГИТИСа и с гордостью носил на пиджаке медаль победителя конкурса имени Пушкина с профилем великого поэта. Леша подавал огромные надежды. Играл в лучшем московском театре. О нем много писали, даже в журнале «Театр».

Но потом началась болезнь русского актера. Его уволили из театра, он стал пить по-черному. И вот бурное море жизни вынесло его утлый челн к далеким целинным берегам.

А он все такой же, актер местного театра, московский человек, все с той же серебристой медалью и черненым профилем Пушкина на ней.

Мы обнялись.

– Я узнал, что ты приехал, и пришел, – радостно улыбнулся Леша, – ты не забыл, что сегодня старый Новый год? Все наши уже в «Советской».

Сказал и загрустил. И мне стало печально. В этот вечер в ресторан гостиницы «Советская» съезжалась вся центровая Москва. Парад туалетов, смотр знаменитостей, развеселая ночная гулянка.

– Ничего, Леша, мы тоже погуляем, сейчас я умоюсь, и мы пойдем в самый шикарный ресторан Петропавловска.

Мы так и сделали.

Устроились в ресторане за самым удобным столиком под зеркалом. А через час, когда мы уже неплохо проводили прошедший год, в ресторан завалилась театральная компания во главе с моим московским товарищем драматургом Левой Тимофеевым.

Вот это был настоящий новогодний сюрприз. Столы, конечно, сдвинули, и началась гулянка.

– Мы с соавтором, – Лева обнял высокого, прекрасно одетого человека, – отмечаем маленькую победу: министерство культуры республики приняло нашу пьесу.

– Пришлось с ними повозиться… – глубокомысленно изрек Левин соавтор. – А ведь я вас знаю.

Конечно, он меня знал. И я его тоже. Только даже в страшном сне мне бы не пригрезилось, что он драматург. Звали этого человека Георгий Михайлович Косачевский – Гога. …Ах, ресторан «Аврора». Самое злачное место Москвы 1950-х. Лепнина, отделанная золотом, зеркала, чучело медведя с подносом у входа, метр Сахаров, бесстрашный боец МГБ, и джаз знаменитого ударника Лаци Олаха.

Каждый вечер там гуляла трудовая-деловая интеллигенция Москвы. Резвились так, словно это был их последний день. Мужчины в костюмах из жатки, сшитых или в Риге, или у самого Рубинчика Зингера. Дамы в парче и тафте, украшенные драгоценностями. Эти компании всегда занимали столики с левой стороны ресторана, у огромных окон. Как шутил один мой знакомый: «Чтобы было куда прыгать, когда за ними придут». Но при мне, во всяком случае, за ними никто не приходил.

Вот там-то я впервые и увидел Гогу. Он был лет на семь старше меня и в этой весьма деловой компании пользовался авторитетом… Потом я надолго уехал из Москвы, а когда вернулся, по-прежнему встречал Гогу в центровых кабаках.

И вот в заметенном пургой Петропавловске выясняется, что Георгий Косачевский – простой советский драматург.

* * *

Знаменитый подпольный делец, покойный ныне Виктор Иванович Капуста, потерявший практически все после гайдаровских реформ, сказал мне:

– Время Леонида Ильича Брежнева было для нас золотым веком. Деньги сами шли в руки.

Если судить по сводкам МВД и рассказам бывалых оперативников, так называемый «застой», породивший чудовищный дефицит, стал питательным бульоном. Подпольные цеха размножались в нем в геометрической прогрессии.

При блаженной памяти царствовании Хрущева с дефицитом тоже все было в порядке, иначе драматург Гога не организовал бы одну из самых крупных афер того времени.

Когда мы пили белое хлебное вино в завьюженном Петропавловске, в далекой столице под крышей крупнейшего универмага «Москва» вовсю работал подпольный трикотажный цех. Руководила магазином партийная дама, подруга Екатерины Фурцевой. Она была единственным директором универмага, избранной в члены Московского ГК КПСС. Пользуясь своими связями, дама пробила разрешение Министерства торговли на открытие в магазине трикотажной мастерской.

На столь прибыльное дело необходимы были большие деньги. Их вложил в трикотаж Гога-драматург. Начальником мастерской, а вернее, огромного цеха, оснащенного современным оборудованием, стал Александр Хейфиц.

На прилавки московских магазинов начали поступать летние мужские рубашки из добротного трикотажа, майки, женское белье и самый большой дефицит – детская летняя одежда.

Почти пять лет цеховики трудились не покладая рук. За это время они «обули» государство на 4,2 миллиона рублей. Конечно, не все деньги были закопаны в тайниках на дачных участках. Крупная сумма, как меня заверили знающие люди – больше миллиона, ушла Гоге. Большие деньги получили партийные вожди, опекающие директрису, остальные были поделены.

Александра Хейфица арестовали. Вместе с ним взяли и его зама Юрия Евгеньева. Самый справедливый советский суд отвесил им высшую меру. А вот директриса проходила по делу только как свидетель. Партия не поощряла избиения собственных кадров. Поднять руку на члена ГК КПСС, депутата Моссовета, подругу Екатерины Фурцевой – такого допустить невозможно. Но, конечно, ее освободили от работы и перевели на другую руководящую должность.

Мне приходилось часто сталкиваться с Гогой-драматургом в Доме журналиста. Клубный ресторан стал его любимым местом. Он накрывал шикарные столы своим гостям: партработникам, дельцам из министерств, милицейским генералам. Дорогого гостя встречал сам грозный директор дома, отставной адмирал Иван Иванович Золин.

Много позже мне рассказали, почему Гога-драматург ни разу не сел в тюрьму. Свои доходы он легализовал, попав в профессиональные драматурги, о чем говорилось в красивом удостоверении, которое он носил в кармане. Он был соавтором четырех пьес и двух киносценариев, фильмы по которым поставили на среднеазиатских студиях.

Несколько лет назад Лева Тимофеев, смеясь, рассказал мне, какие деньги платил Гога за счастливую возможность увидеть свое имя на театральных афишах.

Но главное, как поведал мне энциклопедист теневого мира, Гога никогда не увлекался. Он математически точно рассчитывал каждую аферу. Он создавал производство. За месяц работы вложенные деньги возвращались. Еще два месяца подпольный цех давал чистую прибыль. И закрывался. Был цех – и нет цеха. Ищите.

Кроме того, он имел своих людей в райкомах, горкомах и даже в ЦК КПСС. Причем с ним сотрудничал человек, занимавший весьма высокое положение в МВД СССР. Наверняка он снабжал новоиспеченного драматурга нужной информацией.

Так, под Москвой на небольшой фабрике резинотехнических изделий во вторую смену изготавливались резиновые прокладки и коврики для автомобиля «Волга». Производство работало ровно три месяца и прикрылось.

Но фабрика – предприятие государственное, его совсем закрыть нельзя.

Короче, БХСС стало известно о леваке. А документы на фабрике были в полном порядке. Более того, работа во вторую смену была разрешена официально вышестоящим начальством для поправки финансового положения предприятия.

Агентура сообщила, что директор фабрики Соловьев обставил свою квартиру дорогой мебелью. В доме есть ценные картины и много антиквариата.

С обыском пришли утром. Соловьев собирался на работу и завтракал на кухне. Очень скромно. Бутерброды с сыром, чай, яичница. Опер не поленился, заглянул в холодильник. Никаких дефицитных дорогих продуктов. Обычный набор, как у всех.

В те времена наличие в холодильнике баночки ветчины, сухой колбасы и икры уже давало повод говорить, что человек живет не по средствам.

Начали осматривать квартиру. Обычная полированная, неновая немецкая мебель. Такую вполне может иметь любой советский человек. В платяном шкафу висела скромная мужская и женская одежда. Нашли сберегательную книжку. На ней тысяча двести рублей.

– Это я свои премии на книжку кладу, коплю деньги на машину.

Проверили вклад, все точно. В день выплаты премий Соловьев вносил деньги на книжку.

И драгоценностей не было. Обручальное кольцо жены, два недорогих перстенька с полудрагоценными камешками.

Поехали на дачу к директору. Она была казенная и очень скромная. Облазили с аппаратурой весь участок, фундамент просканировали – ничего не нашли. А ведь агентурная информация была совершенно точной.

Второй случай был еще более загадочным. В одном из подмосковных колхозов в Ногинском районе Гога открыл вспомогательное производство. Официально выпускали декоративные решетки, а неофициально – детали для сантехники. Дело было прибыльным. Однако проработать удалось всего полтора месяца.

Гогу предупредили, что милиция замыслила проверку. И проверка состоялась. Оперативники ОБХСС приехали в колхоз. А на месте цеха – волейбольная площадка. Все как нужно. Штанги, сетка, скамейка судьи, трассировка.

– Где же цех? – удивились опера.

– Да снесли мы его, – усмехнулся председатель. – Молодежь к спорту тянется. Вот, построили им площадки для волейбола. Скоро начнем делать футбольное поле.

– А документы, сырье?

– Остатки сырья на складе, мы его для колхозных нужд используем, а документы в бухгалтерии. Проверяйте на здоровье.

Гога-драматург, он же Георгий Косачевский, происходил из родовитой семьи, весьма уважаемой в московских деловых кругах.

Отец его, Михаил Петрович, был начальником фабрики по переработке вторсырья. Как говорили знающие люди, сидел на золоте. Мать была из знаменитой семьи грузинских теневиков Пазишвили.

Увидев, что сын утомлен незаконченным средним образованием, Михаил Петрович перевел его в экстернат, заплатил кому надо, и Гога получил искомый аттестат.

Но учиться дальше не захотел. Отец пристроил его к своему другу в артель «Пластмасса» мастером в прессовочный цех. Это перспективное производство размещалось во дворе дома рядом с садом «Эрмитаж».

Ушлый мальчик быстро сообразил, как заработать копейку. Он предложил начальнику цеха поменять оснастку прессов. На этих сложных машинах прессовались корпуса и колпачки для авторучек.

Фокус был прост. Если на один корпус уходит двадцать граммов пластмассы, то при новой оснастке будет уходить всего пятнадцать. Из оставшегося сырья делали левую продукцию.

Это был первый шаг Гоги по лестнице богатства. Дело пошло. Появились определенный опыт и смекалка. После войны авторучки считались весьма ходовым товаром.

Лестница, по ступенькам которой поднимался при советской власти человек к вершинам богатства, – сооружение весьма ненадежное. Но об этом деловые старались не думать. Лезли и лезли, не глядя под ноги. Если бы они дожили до благословенных дней перестройки, то вместо лестницы пересели бы в скоростной лифт. Но вернемся в прошлое.

Основные дела Гога-драматург проворачивал в солнечной Грузии. Как я уже писал, маменька его происходила из почитаемой семьи в этой жемчужине Кавказа, где так называемая теневая экономика давно стала легальной.

Дельцы наживали деньги и честно делились с республиканской верхушкой. Первые лица республики покровительствовали клану Пазишвили. Этой ситуацией и решил воспользоваться бывший первый секретарь ЦК ЛКСМ Грузии Эдуард Шеварднадзе.

В 1963 году он стал первым секретарем Первомайского райкома партии Тбилиси. На его территории находилось немало предприятий, которые только на бумаге считались государственными, а на самом деле управлялись теневыми делягами. Первый секретарь начал с ними непримиримую борьбу.

Тогда к нему в кабинет пришел Пазишвили.

– Знаете, кто я такой? – спросил он.

– Знаю.

– Тогда давайте договоримся по-хорошему. Шеварднадзе выгнал его из кабинета.

А через несколько дней его вызвал первый секретарь ЦК Мжаванадзе и завел разговор о переходе на работу с выездом из Тбилиси.

Неизвестно, сколько бы продолжалось это противостояние, но совершенно случайно в этот конфликт вмешался Сергей Павлов, первый секретарь ЦК ВЛКСМ. Он узнал, что в Министерстве внутренних дел нужен первый замминистра, и порекомендовал на эту должность Шеварднадзе.

Это стало полной неожиданностью для грузинских теневиков. И хотя замминистра был фигурой зависимой, Шеварднадзе основательно придавил теневиков, а главное, собрал информацию на руководство республики. Он понял, что победить Мжаванадзе и возглавить парторганизацию Грузии можно, только если удастся найти не мелочевку, а убийственный компромат. Грузинский лидер был личным другом Брежнева, который в 1962 году присвоил ему звание Героя Социалистического Труда за достижения республики по выполнению очередного пятилетнего плана.

А компромат – это связь первого лица с местными делягами.

Через десять лет по пути, проложенному Шеварднадзе, пойдет и Юрий Андропов, уничтожая своих соперников по Политбюро через их связи с торговой мафией.

В 1965 году Шеварднадзе становится генералом внутренней службы третьего ранга (звание, соответствующее генерал-майору) и министром.

Шеварднадзе поехал в Москву, выступил со страшным по фактам докладом на коллегии МВД. Его поддерживал Щелоков, назначенный министром внутренних дел СССР. Но ничто не могло омрачить дружбу Брежнева с Мжаванадзе.

Летом 1972 года оперативники угрозыска МВД Грузии обнаружили под Сухуми еще один теневой завод. Только выпускал он не трикотажные рубашки или куртки из искусственной кожи. На заводе делали оружие. Пистолеты, автоматы, карабины.

Об этом невероятном по тем временам деле была напечатана статья в республиканской партийной газете «Заря Востока». Ее на стол генсека положил лично Щелоков. Судьба Мжаванадзе была решена. Нет, не подумайте ничего плохого. Его не арестовали, не судили и не сажали в тюрьму. Он ушел на пенсию, получив все положенные льготы и прекрасную квартиру в Москве. Первым секретарем Грузии избирается Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе.

Когда я писал эту историю, то специально позвонил сыну одного из крупнейших теневиков Грузии тех лет, живущему в Москве.

– Скажи, Гиви, как в Тбилиси восприняли известие о приходе Шеварднадзе к власти?

– Слушай, все до одного солидные люди говорили, что это самый черный день в истории республики.

Но в республике жили еще и «несолидные» люди. Они варили сталь, добывали марганец, выращивали чай. Для них приход Шеварднадзе к власти стал временем надежд.

Однако солидные люди не хотели сдаваться. У Пазишвили были связи не только в Тбилиси, но и в Москве, которые, кстати, помог ему наладить дорогой родственник Гога-драматург.

И вот некоронованный король Грузии выехал в Москву с неофициальным визитом. Король ехал налегке, во избежание нежелательных встреч. За ним вылетел его брат, который вез в столицу две картонные коробки от вина, тщательно завязанные веревками.

С точно такими коробками едет большинство пассажиров с гостеприимного Кавказа. В них везут фрукты, вино, бутылки ткемали, жареных поросят.

Но младший брат короля не собирался удивлять столичных гурманов. Его ящик был плотно забит пачками сотенных купюр. Миллион сто двадцать тысяч рублей приехали в Москву для материальной помощи московским чиновникам.

Брата короля арестовали в гостинице «Россия». Деньги, естественно, изъяли, но весьма большая часть суммы разошлась по рукам.

И уже в Тбилиси начали звонить по спецсвязи, предупреждая, что с партийными кадрами следует обходиться бережно.

Надо сказать, что Пазишвили и практически все его подельники состояли в партии верных ленинцев.

Самого Пазишвили взяли в приемной генпрокурора Андрея Руденко. Дело грузинских теневиков стало одним из самых крупных. Подельников Пазишвили брали по всей стране.

В столице прошло тоже несколько крупных задержаний и не менее сенсационных отставок. Мой знакомый драматург Георгий Михайлович Косачевский был задержан на улице у Дома журналиста.

Суд был недолгим, но, естественно, справедливым. Мера социальной защиты была удивительно однообразной: высшая мера или пятнадцать лет колонии строгого режима с конфискацией имущества.

Но опять из Тбилиси в Москву поехали ящики из-под вина – и теневой король Грузии избежал расстрела. А вот Гога-драматург уехал на долгие годы топтать зону.

Когда я сегодня смотрю старые уголовные дела по экономическим преступлениям, то думаю: а что, собственно, плохого сделали люди, которых мы называли теневиками? Они, как ни странно, латали дыры нашей несовершенной экономики. Одевали людей в красивый трикотаж, шили вполне приличную обувь, изготовляли дефицитную фурнитуру для сантехники. На подпольных производствах работали тысячи людей и получали вполне приличную зарплату.

А может, нужно было все эти цеха, мастерские, заводики сделать легальными и позволить людям выпускать дефицитную продукцию и прилично зарабатывать? Но в стране, где на каждом доме висел лозунг «Партия – наш рулевой», сделать это было просто невозможно.

Лет десять назад я заглянул домой к Леве Тимофееву.

В квартире шел ремонт, паркет был застелен газетами и старыми афишами. Я поднял одну, заляпанную краской.

Березка, скамейка на берегу реки, силуэт девушки. Георгий Косачевский, Лев Тимофеев. «Скамейки у реки», комедия. Пьесу эту играли в Петропавловске.

В том времени осталась метельная ночь под старый Новый год, крепкий, уверенный в себе московский человек за столом ресторана и его непростая жизнь.

Реальна только заляпанная известкой афиша, лежащая под ногами.

Прощай, «Гранд-отель»

Из гостиницы «Москва», из корпуса, вход в который со стороны памятника загрустившему теоретику коммунизма, выносили вещи. Под колоннаду сваливали картины, диванные валики, полированные столы.

А когда-то здесь был знаменитый кинотеатр «Восток-кино», переименованный потом в «Стереокино». Сколько я себя помню, там шел единственный отечественный стереофильм «Машина 22–12».

Но этот очаг культуры был палочкой-выручалочкой для молодых влюбленных, застигнутых осенней непогодой. Расставаться мучительно не хотелось, а деться было некуда, тогда и вспоминали о «Стереокино», где на кассах я никогда не видел жестокой таблички «Все билеты проданы».

Полтора часа в тепле, без дождя, а главное, в темноте.

Если сегодня мы пойдем от того места, где находилось «Стереокино», то ноги сами вынесут к гостинице и ресторану «Гранд-отель», или на московском сленге – «Гранд».

Рядом с ним была знаменитая парикмахерская. В ней царил мастер Санчес. Нет, не подумайте, что это, как нынче модно, бандитское погоняло. Мастера-художника действительно звали Санчес, и до этой цирюльни он трудился в Мадриде, а, спасаясь от генерала Франко, эмигрировал в СССР.

Заграничный парикмахер – это в Москве сенсация. Имя Санчеса обрастало легендами. Одни говорили, что он куафер из Парижа, другие тайно сообщали, что он был самым модным мастером Мадрида. Все это придавало обычному труженику бритвы и ножниц некий таинственный флер, и записаться к нему можно было только за месяц.

Вообще, все, что было связано с «Гранд-отелем», в Москве обрастало невероятными историями. Впервые я попал туда в 1944 году. Отец вернулся из очередной командировки, оделся в гражданское и объявил, что мужики идут кутить.

Мужиков на тот момент в доме было трое: он сам, дядька и я. Мы сели в раскрашенную зелеными лентами «эмку» и поехали в центр.

Ресторан «Гранд-отель» сразил меня тут же. Пол устлан коврами, зеркала на стенах, отделанные серебром, необычайной красоты люстра, бронзовые фигуры, сжимавшие в руках светильники.

Я осмотрелся и понял, что именно так должны выглядеть дворцы французских королей, о которых я читал в книгах Александра Дюма.

Отцу были выданы какие-то синие талоны, по которым он мог получить выпивку и закуску и даже мороженое для меня.

С той поры, читая, например, о роскошном таинственном дворце Монте-Кристо, я совершенно точно знал, как он выглядел.

Наше поколение военных мальчишек взрослело рано. Мы с детства узнали цену хлеба, денег, дружбы. Мы мало чего боялись и умели за себя постоять. Видимо, поэтому мы начинали жить, как старшие, едва окончив школу.

Мой покойный отец, несмотря на его серьезную работу, был отчаянным гулякой. По сей день до меня доносятся рассказы о его и дядиных похождениях. Я продолжил фамильную традицию, и московские кабаки стали на всю оставшуюся жизнь для меня родным домом.

Я часто бывал в «Авроре», «Национале», «Метрополе», «Астории», но, когда мне надо было пойти с девушкой посидеть, мы шли в «Гранд-отель». У этого ресторана была своеобразная аура, и публика в нем собиралась совсем не такая, как в других ресторанах. Она была более рафинированная, что ли. Там я встречал серьезных тридцатилетних мужчин, чьи фотографии через пятнадцать лет попадались мне уже на страницах журналов. Это были люди, поднявшие нашу науку; туда приходили журналисты «Известий», бывали чиновники МИДа – их можно было сразу же определить по красивой серой форме. В этом ресторане не устраивались купеческие загулы и никогда не было драк.

В конце зала, отгороженный резными дверями, находился бар. И заправлял в нем необыкновенный бармен Николай Сергеевич. Ко мне он относился необыкновенно тепло, так как знал очень хорошо моего дядьку. Он готовил нам очень вкусные, практически без спиртного коктейли, но это нас устраивало, потому что никто из нашей компании тогда не пил водку. Мы ходили в кабаки не выпить, а поесть, почувствовать себя причастными к взрослой жизни.

Когда не было посетителей, Николай Сергеевич присаживался к нам за стол и рассказывал всевозможные истории о «Гранд-отеле». Он пришел служить сюда в 1916 году и проработал в этой гостинице и ресторане практически всю жизнь. Перед его глазами прошло столько людей, что, если их собрать, можно было бы заселить всю Сретенку.

Одну историю я запомнил очень хорошо. Бармен рассказал мне об эстонской банде, сделавшей «Гранд-отель» своим штабом. Через много лет я разыскал следы этого весьма любопытного дела в архиве отдела ГПУ по борьбе с бандитизмом.

Пожалуй, эта банда была первой этнической группировкой в РСФСР. Она уникальна еще и тем, что в нее входило восемьдесят эстонцев, бежавших в 1916 году из Ревельской тюрьмы. Это были не просто уголовники, а настоящие гангстеры. Банда действовала в Петрограде, Москве, Самаре, Оренбурге, Ташкенте с 1918 по 1927 год.

* * *

Итак, 1920 год. Город Самара. В городском парке, в синематографе, идет фильма, как тогда говорили, «Разбитое сердце». Выпускница гимназии, а ныне делопроизводительница иностранного отдела губисполкома Лена Творогова пришла посмотреть на своего любимого артиста Мозжухина.

Рвал сердце тапер, извлекая из старенького рояля душещипательные мелодии. На экране любили, изменяли, ревновали – да, совсем другую жизнь показывали на целлулоидной пленке, красивую, романтичную. В ней не было места карточкам, жалованью по седьмой категории, грозных пролетарских лозунгов на стенах губисполкома.

Рядом с Леной в соседнем кресле сидел интересный блондин. Он угостил ее ландрином, вместе с ней переживал перипетии мелодрамы.

После сеанса, когда зажегся свет, Лена как следует разглядела своего соседа. Высокий, в белой гимнастерке, в фасонных бриджах и матово блестящих шевровых сапогах, он был похож на героя кинофильма.

Звали его Альфред Петерсон. Он умел красиво ухаживать. Приглашал Лену в ресторан, дарил подарки, рассказывал о замечательном городке Ревеле, веселой Москве и шикарном Питере. Лена стала его любовницей и ближайшей помощницей.

По просьбе Петерсона она выписывает ему и еще нескольким эстонцам вид на жительство для иностранцев. Творогова уже знала, что Петерсон, он же Карлсон, – главарь крупной банды, состоящей практически из одних эстонцев. Бандиты не гнушались ничем, но основной их специализацией было ограбление товарных поездов.

Часть банды в 1918–1919 годах была разгромлена уголовной секцией МЧК в Петрограде, оставшиеся на свободе бежали в Самару и Оренбург.

Карлсон-Петерсон давно уже хотел осесть в Москве. Столица была местом великих возможностей, тем более что через нее шел огромный железнодорожный грузовой поток.

В Самаре ему крупно повезло: его любовницей стала женщина, оформлявшая вид на жительство иностранцам. С такими документами вполне можно было ехать в Москву.

В России, несмотря ни на какие политические коллизии, к иностранцам относились (и относятся) с раболепным трепетом.

Вся банда собирается в Самаре, в частном доме в Церковном переулке.

Но тут произошло неожиданное событие. Лена Творогова узнает, что ее любимый изменяет ей с некоей Юлией Брик. Она от имени Карлсона-Петерсона посылает ей трогательное письмо и назначает свидание в роще над Волгой. Там она бьет соперницу тяжелой чугунной чушкой, завернутой в платок, по голове и выливает на лицо бутылку серной кислоты.

Ну чем не фильма в духе 1920-х годов?

Однако Брик чудом остается в живых и рассказывает сотруднику угро, кто покушался на нее.

Лену Творогову арестовывают и отправляют в домзак (так в те годы называли тюрьмы).

Вот здесь-то Альфред Карлсон-Петерсон забеспокоился. А что, если разгневанная любовница расскажет о фальшивых документах?

Через тюремного врача Липкина он отправил ей письмо, полное заверений в любви и обещаний выручить из тюрьмы. Обещание свое он сдержал. Сунул, кому надо, и народный следователь, ведущий дело, выпустил Творогову под подписку о невыезде.

Через два дня тело ее выловили рыбаки, а дома нашли записку: мол, не могу жить, совершив подлость. После ликвидации банды сотрудники ЧК выяснят, что Карлсон-Петерсон попросил Творогову написать записку о самоубийстве, якобы чтобы ее не искали в Москве. А дальше – как в старом кино: злодей убивает свою жертву.

* * *

Итак, летом 1920 года в московскую гостиницу «Гранд-отель» заселилась целая группа иностранцев. Один из них, тот самый Петерсон, именующийся теперь финским подданным Карлом Ивановичем Вырно, снял самые дорогие трехкомнатные апартаменты с телефонной связью. Эти хоромы под номером 36 и стали штабом эстонской банды, расположившейся в десяти минутах хода от Кремля.

Для большей конспирации один из ее членов, Янсон Венинсаар, и его любовница Мария Споргис покупают в доме номер 14 по Надпрудному переулку квартиру, где организуется главная «малина». Другой, более того, выправив фальшивые документы на фамилию Морозовского, поступает оперативником в МУР. Его задача – разведка и прикрытие банды.

Петерсон делит своих людей на две группы. Одна работает по поездам с грузами. Вторая уезжает в Питер. Поезда грабили просто и незатейливо. На промежуточной станции пять-шесть бандитов забирались на крышу вагона, в котором везли нужный им груз. В основном мануфактуру и обувь. Во время движения бывший акробат цирка Чинизелли Карл Метаал на ходу вскрывал крышу вагона. Вся группа спускалась в вагон, выламывала дверь и на перегоне в районе Москва – Сергеевская, где поезд из-за изгиба дороги замедлял ход, выбрасывала тюки.

Там их поджидала вторая группа, которая собирала краденое и грузила на подводы.

Вот тогда вступал в игру агент первого разряда МУРа Морозовский. Он сопровождал обоз до Надпрудного переулка. Если подводы останавливали постовые милиционеры, Морозовский доставал удостоверение и фальшивое сопроводительное письмо за подписью начальника МУРа Григория Никулина, в котором говорилось, что имущество передается детской школе-коммуне.

Вполне естественно, что подобный груз пропускался сотрудниками милиции без досмотра. В стране был необычайный дефицит обуви и верхней одежды. Поэтому товар эстонской банды расходился стремительно.

После дела в Надпрудном переулке появлялся торговец с Сухаревского рынка Лепецкий по кличке Соломон. Он забирал товар, платя за него без запроса.

А в это время Карлсон-Петерсон спокойно проживал в «Гранд-отеле». Свою долю, полученную с налетов, он обращает в драгоценные камни и валюту.

Банда работает, как хорошо отлаженный механизм. Группа Акробата, вскрыв вагон, немедленно уезжает в Питер, вторая группа вместе с подводами и лошадьми прячется на подмосковных дачах.

Но бандит, он и есть бандит. Сколько ни возьмет, ему все мало. Тем более что цены в кабаках астрономические, да и дорогие проститутки берут немало.

Акробат из цирка Чинизелли Метаал проживал в доме номер 6 по 1-й линии Васильевского острова. Хозяйка, дама бальзаковского возраста, смотрелась хоть куда. У нее начался роман с Акробатом. Вильгельмина Васильевна Тимофеева готова была отдать все, лишь бы мускулистый красавец стал ее мужем. Метаал соглашается, но при одном условии: они уедут жить в Эстонию.

В один прекрасный день Вильгельмина Васильевна попрощалась с соседями, погрузила на подводы картины голландских мастеров, дорогой фарфор и павловскую мебель и отбыла в Эстонию. С тех пор ее никто не видел, и это неудивительно. Труп Тимофеевой с тремя колотыми ранами обнаружили в парке неподалеку от Новой деревни через несколько месяцев.

Мебель и часть картин Акробат продал своему земляку Адамасу, человеку с темным уголовным прошлым. А остальные картины, фарфор и драгоценности увез в Москву.

Адамас решил быстро сбыть павловскую мебель и нашел покупательницу, Анну Николаеву. Но воровская удача не вечна, покупательница оказалась соседкой Тимофеевой. Увидев знакомую мебель, она обратилась в уголовный розыск.

На первом же допросе Адамас рассказал, кто продал ему мебель и картины. Николаева, часто бывавшая в доме убитой, описала остальные вещи.

МУР и уголовная секция МЧК начали проверять все антикварные лавки и нашли несколько голландских картин. Их продал финский гражданин Карл Иванович Вырно, проживающий в гостинице «Гранд-отель».

За ним было установлено наружное наблюдение, которое заметило, что его часто посещает сотрудник МУРа Морозовский. Наружка повела Морозовского. Так всплыл еще один адрес – Надпрудный переулок, 14. Соседи рассказали, что по этому адресу часто приезжают подводы, груженные мануфактурой.

ЧК проверила всех иностранцев с видом на жительство, окопавшихся в гостинице рядом с Кремлем, и с интересом выяснила, что многие из них – эстонские бандиты, бежавшие в 1916 году во время эвакуации Ревельской тюрьмы перед немецким наступлением.

Ровно в двадцать часов две группы чекистов и муровцев выехали на операцию. Тогда не очень придерживались каких-либо правил, поэтому номера в «Гранд-отеле» брали штурмом. Перестрелка длилась минут двадцать. Номер Карлсона-Петерсона был изрешечен пулями, а сам он и его любовница убиты.

В Надпрудном переулке после продолжительной перестрелки захватили десять бандитов и обнаружили огромное количество мануфактуры и обуви.

Но самое интересное случилось потом. Этого нет в оперативном деле эстонской банды, и я обращаюсь к рассказу бармена Николая Сергеевича. Рабочие, ремонтировавшие номер, где жил Карлсон-Петерсон, обнаружили тайник с валютой и драгоценностями. Не поделив свалившееся с неба богатство, один из рабочих убил напарника, пытался скрыться, но был схвачен.

А номер 36 все-таки отремонтировали, и в 1943 году в нем жил Болеслав Берут, будущий польский премьер.

Не знаю, закрепилась ли за этим номером дурная слава, как за знаменитой булгаковской квартирой, но необычайные постояльцы появлялись в нем регулярно.

В 1951 году там поселились два молодых веселых офицера – старший лейтенант и капитан. Возможно, я даже видел их. В ресторане «Гранд-отеля» бывало много лощеных элегантных офицеров. В те годы профессия военного была необычайно престижной, и дети тех, кого нынче в телепередаче называют «Большими родителями», отдавали своих чад не в МГИМО и Институт внешней торговли, а в военные академии.

Институты же, чьи выпускники уезжали работать за границу, отдавались на откуп паренькам из народа, которые садились «за колючку», как правило, после второй загранкомандировки.

Я еще раз повторю, что, возможно, я видел этих двух веселых офицеров из 36-го номера. Вполне возможно.

18 августа 1951 года на пульт дежурного 50-го отделения милиции поступил сигнал об ограблении сберкассы. Самое удивительное, что сберкасса располагалась на Пушкинской улице, как раз наискосок от отделения.

У начальника отделения подполковника Бугримова находился замначальника МУРа полковник Парфентьев. Через несколько минут милицейские чины прибыли на место и застали странную картину.

Кассирша из окошечка кассы, словно из бойницы, целилась из нагана в прилично одетого мужчину, мирно и одиноко сидевшего у окна.

– В чем дело? – спросил Бугримов.

– Этот мужчина, – кассирша угрожающе повела наганом в сторону задержанного, – так вот он подошел и сказал, что это ограбление, приказал подготовить деньги и сел к окну.

Задержанного обыскали. Нашли документы и два аккредитива на пятнадцать тысяч рублей (в деньгах 1951 года). Сумма по тем временам была громадная.

По документам задержанный был Виктором Сергеевичем Мухачевым, инженером Дальзолота. Задержанного привезли в МУР, связались с Магаданом и получили ответ. По установочным данным, Мухачев был отличным инженером, отвоевал два года, имел боевые и трудовые награды.

Но на все вопросы задержанный, чуть не плача, просил арестовать его и посадить в тюрьму. Мухачева отвели в кабинет начальника МУРа комиссара третьего ранга Кошелева. Там его напоили чаем, успокоили, и инженер Мухачев поведал свою одиссею.

Он прилетел в Москву на десять дней в Институт цветных металлов и золота, где ученый совет принимал его усовершенствование для драги. В аэропорту Внуково он сел в «победу» с шашечками и в машину подсели два веселых офицера – старший лейтенант и капитан.

Они весело пикировались, потом капитан достал карты и предложил разрешить спор. Короче, Мухачев и сам не понял, как начал играть с ними. Более того, он разгрузил попутчиков на полторы тысячи рублей.

Естественно, они познакомились. Офицеры, узнав, что инженер приехал с золотых приисков, решили помочь ему устроиться в Москве. И помогли. Сделали ему номер в гостинице «Гранд-отель».

О такой удаче Мухачев и мечтать не мог. Он жил в самом центре, из окна его номера были видны кремлевские башни.

Он, конечно, пригласил новых друзей поужинать. И, вернувшись из института, пошел с ними в гостиничный ресторан, поразивший его роскошью. Потом они пошли в 36-й номер к новым друзьям, где выпивали и играли в карты.

Офицеры отыгрались и даже немного растрясли своего нового приятеля.

Странно, но почему-то Мухачеву вдруг захотелось спать, и он прилег прямо на диване в одной из комнат. А молодые офицеры проверили карманы нового друга, обнаружили аккредитивы на крупную сумму, осмотрели его номер и нашли в чемодане пятьдесят тысяч наличными.

Утром инженер отправился на работу, а вечером новые друзья повезли его в гости к хорошим людям. Они приехали на Сретенку, там, в роскошной квартире, гуляла целая компания модных молодых людей и очаровательных дам.

Выпили много и сели играть. Дважды офицеры возили инженера в гостиницу, где он брал деньги из чемодана. Пятьдесят тысяч рублей, которые дали ему коллеги из Магадана на всевозможные покупки, были оставлены в квартире на Сретенке.

И опять они играли. А потом под конвоем двух офицеров его повезли в сберкассу, снимать с именных аккредитивов последние деньги.

Он уже отрезвел и понял, с кем имеет дело. Но проиграть доверенные тебе на далекой Колыме деньги считалось равносильным воровству, и такому человеку не было места в краю сурового мужского нрава. Вот и решил Мухачев сесть в тюрьму. Все равно дальше Колымы не пошлют.

Безусловно, бравые офицеры скрылись, как только подъехала милиция.

Узнав, что на Сретенке функционирует катран, в МУРе очень удивились. Никаких данных на эту «малину» у них не было. Специалист по шулерам Семен Альтшуллер заверил начальника, что слышит об этом впервые.

Тем же вечером провели операцию. Задержали десять человек, в том числе и двух офицеров, изъяли огромную сумму денег.

А ночью Кошелева и Парфентьева вызвали в МГБ. На них матерно орал замминистра Богдан Кобулов за то, что они сунулись не в свое дело. Закончив орать, он поинтересовался, как они вычислили квартиру на Сретенке.

Когда рассказ дошел до ограбления сберкассы, Кобулов хохотал так, что у него отлетел крючок на воротнике кителя.

– Всех задержанных немедленно отпустить. Офицеров под конвоем ко мне. О квартире – забыть. А Мухачеву этому верните деньги.

Недаром говорят, что жадность фраера сгубила. Два ловких агента МГБ, жившие в «Гранд-отеле» под видом блестящих офицеров, работали и на хозяев с Лубянки, и немножечко на себя. Такого в спецслужбах не прощают.

А Иван Васильевич Парфентьев рассказывал мне, что еще долго ждал неприятностей от всесильного Кобулова. Но, слава богу, пронесло.

Я надолго уехал из Москвы, а когда вернулся, вместо «Гранд-отеля» были строительные леса.

Города моей молодости больше нет. Уютного, зеленого, гостеприимного. На его месте строят другой, в котором по замыслу будут жить только богатые новорусские.

А мы, видимо, останемся в том времени, потому что в этом для многих москвичей не найдется места. Как старому «Гранд-отелю».

Последняя ставка

А этот дом стоит по сей день. Сколько его родственников в районе Чистопрудного бульвара развалили клин-бабой. А он остался. Когда-то рядом с ним трамвай «А» делал разворот и уходил обратно вдоль бульваров…

Дом этот старинный, с аркой, а к квартирам ведут скрипучие провинциальные лестницы. Здесь жил широко известный в узких кругах столицы Валька Грек. Почему ему дали такую кличку, было непонятно. Никаких ассоциаций ни с современными, ни с древними эллинами он не вызывал. Фамилию имел Ларионов, был блондином. Но сколько я его помню, Грек все время бормотал считалочку:

Ехал грека через реку…

Вероятно, из-за этой присказки он стал носить свою громкую кликуху.

Когда-то в этой квартире жила огромная семья трамвайщиков Ларионовых. Но ледяной ветер социалистических преобразований, война и непомерный труд унесли его родных.

Валька остался один в трехкомнатной квартире, и ему пришла в голову счастливая мысль сделать «мельницу» – так в те годы назывался катран. В квартире номер 3 собирались центровые шпилевые, играли иногда по мелочи, а иногда и по-крупному.

Думаю, что МУР и МГБ прекрасно знали, чем занимаются Валькины гости. Но лучшего места для внедрения агентуры просто невозможно было найти.

Серьезные игроки приходили с отбойщиками, по-нынешнему – телохранителями. Отбойщик должен был проводить нанимателя с крупным выигрышем до квартиры, а в случае скандала на «мельнице» защищать его.

Для этого рекрутировали молодых ребят – боксеров или борцов. Платили хорошо – за вечер пятьсот рублей, еще тех, сталинских. Для сравнения скажу, что инженер получал зарплату тысячу двести в месяц и спокойно мог содержать семью.

Меня для этой замечательной работы нанимал мой сосед по улице Москвина, известный центровой катала Витя Кот.

Часто в квартиру номер 3 приходил знаменитый московский игрок Боря со странным прозвищем По Новой Фене. Ему, вопреки правилам, разрешалось приходить с женой. Звали ее Нина, и была она необыкновенно хороша. Натуральная брюнетка с гладкой прической, огромными синими глазами, убийственной улыбкой и потрясающей фигурой.

Она была чуть старше меня. Боря По Новой Фене тоже был хорош. Высокий, элегантный, над карманом пиджака орденская планка наград с двумя колодками ордена Славы. И награды были не туфтовые, а боевые. С 1942-го до конца войны он прокатал механиком-водителем тридцатьчетверки.

Играл он обычно часа три. Выигрывал, проигрывал: как ложилась карта. Со своими играл честно, без всяких примочек… Потом он забирал красавицу Нинку, и они уезжали на Борином трофейном «опеле-капитане» в ресторан «Аврора».

Я часто встречал его жену в Столешниковом, она небрежно шла к комиссионке, мужики замирали, словно кто-то невидимый дал команду «Смирно!». Она царственно кивала мне и скрывалась в дверях магазина.

Однажды январским вечером, когда шла обычная игра, зазвонил телефон. Валька поднял трубку, поговорил с кем-то и, войдя в комнату, сказал:

– Сводим шпиль на коду. Кочумаем, ребята.

Надо сказать, что Валька был в обычной жизни лабухом, то есть джазовым музыкантом-саксофонистом, поэтому говорил на языке, которым объяснялась между собой музыкальная Москва.

Он попросил игроков оставить отбойщиков, пообещав оплатить наши услуги, и, задержав Витю Кота, объявил:

– Боря По Новой Фене гуляет в «Метрополе», залетных грузин сейчас привезет на игру, так что будьте наготове, от зверьков всего можно ожидать.

Они появились примерно через час. Борька, Нина и трое шикарно (по тем временам) одетых грузин. Валька проводил их в лучшую комнату своей квартиры, где на стене, словно сабля, висел его саксофон. Мы сидели в соседнем, более скромном помещении, так что перипетии этой трагической схватки, о которой потом много лет судачила шпилевая Москва, я знаю со слов Вальки Грека.

Игра была крупной и шла с переменным успехом. Потом счастье отвернулось от Бориса. Он проиграл всю наличность, золотые часы и перстень, снял с жены украшения и тоже попал.

Тогда он бросил на стол ключи от «опеля». Бросил – и проиграл.

– Что будешь ставить? – спросил, весело улыбаясь, грузин. – Последняя ставка твоя.

– Жену, – спокойно ответил Борис.

– Как жену?

– Как лошадь, – спокойно ответил Борис.

– Тогда, слушай, – грузин вскочил, – я твою ставку принимаю! Но я не азербайджанец. У нас гаремов нет. Ты дашь слово мужчины, что, если проиграешь, я за любые деньги сделаю вам развод…

…Надо сказать, что в сталинские времена расторжение брака было делом очень сложным.

– …Я женюсь на Ниночке, – продолжал грузин, – и она прописывает меня в Москве. Состоялось?

– Состоялось, – зло ответил Борис, и Нина кивнула.

– Только играть будем моими картами, – заявил наивный кавказский человек.

– А почему тебе наши не нравятся? – поинтересовался Грек. – Тебе же в них перло, как из параши.

– Рисковать не хочу, – отвечал грузин, – ставка уж больно дорогая. Принеси из пальто мою колоду, – попросил он одного из своих спутников.

Тот вышел в коридор и вернулся с колодой.

– Проверяйте.

Борис внимательно осмотрел колоду, потом ее проверил Грек. Витя Кот достал лупу и изучил карты.

– Все чисто, – сказал он.

– Во что играем? – спросил Борис.

– В буру.

– Значит, так, – Борис перетасовал карты, – вы ставите весь мой проигрыш и двадцать тысяч.

– Состоялось! – Грузин положил на стол толстую пачку денег рядом с Бориным проигрышем и посмотрел на тихо сидящую в углу Нинку. – Только заряжаем на один удар.

– Заметано.

И Борис выиграл.

Улыбнувшись, он надел на руку часы, насадил на палец перстень. Невозмутимая Нинка надела свои украшения и положила в сумочку отыгранные деньги.

– На кону двадцать тысяч, положи. – Борис спрятал ключи от машины в карман.

– Поехали. Через час все было кончено. Грузины проиграли всю наличность и трое часов.

– Я ставлю пальто, – закричал грузин, – дорогое, ратиновое, с собольим воротником!

– Сегодня не ваш день, – мило улыбнулся Борис, – январь все-таки на дворе, а вы из теплых краев. Давайте в другой раз.

Грузины заголосили. Грек дал нам знак, и мы вошли в комнату.

Силы оказались явно неравными, и люди из веселого Тбилиси спокойно ушли.

– Фраера, – сказал Витя Кот, – неужели они думали, что мы у них в карманах не поменяем их колоды на за ряженные?

Прошло время, примерно лет двадцать, я решил поужинать в ресторане ЦДЛ. Хотя я не очень любил это престижное место, но там должен был появиться мой друг, замечательный писатель Валерий Осипов.

Я вошел в Дубовый зал, до отказа забитый мастерами отечественной словесности, и начал искать свободное место. И вдруг увидел очень знакомую и очень красивую даму, машущую мне рукой.

Я подошел и дико удивился. Это была последняя ставка Бори По Новой Фене Нинка, и сидела она за столом с Яковом Борисовичем Гольдиным, великим теневым дельцом Советского Союза.

Мы познакомились с ним в доме моего старого знакомого, в те годы короля подпольного трикотажа Ильи Гальперина, расстрелянного в 1967 году.

Яков Борисович, донельзя роскошный, сидел за столом в модном, кстати закрытом для посторонних, литературном клубе. Мест не было, и я сел к ним за стол.

– А я вас читал, – мило улыбнулся мне Гольдин, – ну, смотрю, после нашего последнего разговора у Гальпери на не нажили палаты каменные?

– Пока нет, – вздохнул я, – и не предвидится в обозримом будущем.

– Почему же? Мой ангел-хранитель Ниночка кое-что рассказала мне о вас. Вы же не всегда были журналистом.

– Вернее, я еще не был журналистом.

– Но это риторика, я могу предложить вам цех шелкографии в Днепропетровске.

– А почему именно мне?

– Если согласитесь – узнаете. За год подниметесь, станете богатым человеком.

– Я подумаю.

– Ну думайте, думайте, – с иронией ответил Гольдин. Но тут появился веселый и шумный Валерий Осипов, и посиделки в ресторане сразу же изменились. Гольдин с Ниной, поужинав и выпив кофе, уехали, а мы остались догуливать.

Дня через четыре ко мне в редакцию приехал мой приятель из КГБ и положил на стол фотографию.

Зал ресторана ЦДЛ. Столик, красавица Нинка, элегантный Гольдин и я.

– С большими людьми дружишь.

– А то! Значит, пасете Якова Борисовича, мышка-наружка.

– А как догадался, что его, а не тебя?

– Тогда бы ты этот дагеротип мне бы не показывал. Слушай, а почему он меня клеил работать в Днепропетровск?

– Могу обрисовать в общих чертах. Речь идет о банде Матроса.

Прав был подпольный делец, который назвал брежневские годы золотым временем. Дефицит, причем повальный, породил теневую торговлю и производство.

Все были довольны. Партийные и советские чиновники получали от этого свой жирный кусок, цеховики круто наживались, а люди могли приобрести необходимые им товары и продукты.

Страной заправляли старики, пробившиеся в Москву из Днепропетровска: Брежнев, Кириленко, Тихонов, Чебриков, Цуканов, Павлов и целая плеяда партчиновников более низкого ранга.

И если Ленинград был колыбелью революции, то Днепропетровск стал колыбелью партийного застоя. И неприкасаемым городом. Там, как нигде, развернулось теневое производство. Цеховики жили совсем неплохо. Отстегивали наверх нужные суммы и тихо и спокойно работали.

Эта идиллия продолжалась, пока Сашка Мильченко, по кличке Матрос, не решил расстаться с футболом. И хотя В. Лобановский в 1972 году вывел «Днепр» в высшую лигу, Матросу расхотелось гонять мяч по полю. Он вернулся в родной Днепропетровск, в родительский дом на местной окраине, именуемой почему-то Амур. Его там знали все. Знали и гордились. Еще бы, амурский паренек стал футбольной звездой.

Матрос не пошел работать на родной вагоноремонтный завод, не стал тренером юношеской спортивной школы. Он собрал банду и перво-наперво в одном из кафе завел практически легальный катран, в котором выигрывал только он один.

Вскоре любителей игры в одни ворота стало слишком мало, и тогда Матрос решил заняться благородным делом – рэкетом. Однако он не знал основных правил игры. Поэтому его наезды больше походили на вооруженные грабежи. Он с ребятами приезжал в бар, показывал бармену обрез и отбирал часть выручки. То же происходило в пивных палатках.

Но этот промысел не давал нужного количества денег. Вот тогда для цеховиков наступили черные дни. Ребята Матроса точно выясняли, где проживает подпольный делец, где его дача и гараж, и приходили в гости.

Матрос называл очень крупные суммы дани, иначе обещал для начала спалить дачу и квартиру, а потом уж заняться семьей. Цеховики, рыдая, платили ему деньги.

Местные власти не вмешивались. Матрос не трогал добропорядочных людей города, а подпольным миллионерам жаловаться было некому. Но однажды произошел невероятный случай. Из Москвы в родной город на «гастроли» прибыл очень хороший зубной техник, он привез с собой, естественно, золотишко, чтобы продать местным коллегам и поставить желающим мосты. Ребята Матроса узнали об этом и решили растрясти залетную знаменитость.

Строитель золотых мостов был местным, выросшим в не самом спокойном районе Днепропетровска, и, прежде чем стать зубной знаменитостью, был весьма серьезным каталой. Он встретил пришедших к нему молодых людей с некоторым изумлением. Такого он никак не ожидал.

Пацаны нагло потребовали сдать им все наличное золото. Тогда корифей зубных протезов вспомнил свою приблатненную молодость, схватил здоровенный кухонный нож и распорол двоим животы не хуже любого знаменитого хирурга.

Слух об этом немедленно разошелся по городу: цеховик, к которому пришли за данью, начал крошить ножом конкретных пацанов.

И тут в Днепропетровск прибыл сам Гольдин, имевший в этом городе огромные финансовые интересы. Он встретился с главным городским цеховиком Аркадием Ковалем и предложил ему оформить подсобниками-грузчиками двадцать человек, которых он пришлет из Москвы.

В Днепропетровск приехали серьезные ребята, все как один спортсмены-силовики, а с ними несколько человек со стволами. Видимо, в эту бригаду и вербовал меня Гольдин.

Матрос понял, что перегнул палку. Надо было находить общий язык с теневиками. А Гольдин тем временем встретился с несколькими авторитетными ворами и договорился о сходняке.

Он состоялся в 1979 году в Кисловодске. Впервые за стол переговоров сели воры в законе и короли подпольной экономики. Спорили долго. Одни говорили, что переговоры с фраерами нарушают воровской закон, другие, особенно московские воры, требовали навести порядок в отношениях с коммерсантами.

Доводы были весьма убедительны. Московские воры говорили о новой силе, которая хочет лишить их заработка, о молодых беспредельщиках, для которых нет ни ментовских, ни воровских законов. Москвичей поддержали казанские уголовники. Они рассказали, какой беспредел творят в их городе молодые отморозки.

Было решено обложить теневиков данью: десять процентов в пользу смотрящего. Он же обязан будет из этих денег нанимать людей, которые станут защищать цеха от шпаны и отморозков.

Общаки начали расти и достигали сумм свыше миллиона рублей. Хранить такие деньги в одном месте было опасно и нецелесообразно. Поэтому воры стали находить вполне респектабельных граждан, у которых могли хранить свои деньги. Преимущество отдавалось тем, кто имел легальные большие доходы. В основном певцы и музыканты. Естественно, эстрадные.

Деньги клались в сберкассу на предъявителя. Книжка хранилась у весьма популярного в стране человека, а талон – у подлинного держателя общака, который, на воровском жаргоне, «сидел в яме», то есть практически никто не знал, кто он такой.

Грузинские блатняки держали свои деньги у одного из самых высокопоставленных чиновников в Москве. При Андропове против него было возбуждено уголовное дело за взятки. Сотрудники КГБ, проводившие у этого чиновника обыск, были поражены обилием антикварных раритетов, находившихся в многолетнем розыске.

Богатство воровского сообщества постоянно росло. При таких средствах так называемый зонный общак, пополнявшийся в основном за счет карточной игры, стал просто не нужен. С воли вполне могли передать «грев» в любом количестве.

Так закончилась война между теневой экономикой и воровским сообществом, которая вспыхнет с невероятной силой с самого начала перестройки.

Сегодня воры в законы контролируют некоторые банки и общаковая братва заседает в правлениях.

* * *

Основа любого теневого бизнеса – сырье. Чтобы получить его, цеховики тратили огромные деньги. Надо было дать весьма большим людям, но и не забыть о мелких исполнителях.

А под занавес брежневской эпохи с сырьем становилось все сложнее.

Все подпольные цеха и фабрики находились под контролем крупных дельцов типа Якова Борисовича Гольдина. Но многих такая постановка вопроса в корне не устраивала. Особенно под Москвой. Колхозы области благополучно разорялись, и открытие подпольных цехов было просто спасением.

В Орехово-Зуеве, Загорске, Коломне, Дмитрове начали, как грибы после дождя, появляться новые подсобные производства. Они считались дикими и в давно сложившуюся теневую организацию не входили.

А сырье доставать надо. Вот здесь-то им на помощь и пришли ребята из тихих подмосковных городов.

Олег Самарин, уволенный из армии за гибель подчиненных на учении, собрал пятерых битых ребят, и они решили заняться абсолютно новым промыслом.

Самарин заводил знакомство на железнодорожных пакгаузах, с диспетчерами автохозяйств. Он продал дачу своих родителей, поэтому деньги у него имелись. Нужных людей он «заряжал» определенными суммами, и они давали ему наводку, для каких цехов приходят грузы.

Дальше все было делом техники. Они перегоняли вагоны на другой путь, а автофуры останавливали на дороге, выкидывали водителей, перегружали сырье на свои машины и увозили на склад в поселок Кучино под городом Железнодорожным. Склад оборудовали на старом кирпичном заводе. После этого сырье продавалось вновь организованным цехам.

Олег Самарин и его ребята быстро «поднялись». У них появились машины, одеваться они стали в финский дефицит.

Самарин, увозя сырье у цеховиков, даже подумать не мог, что имеет он дело не с тихими техноруками, больше всего на свете боявшимися ОБХСС, а с отлаженной и жестокой подпольной машиной.

Дела подмосковного бизнеса были весьма небезынтересны Борису Яковлевичу Гольдину, поэтому он решил принять экстренные меры. Созвонился и встретился со знаменитым вором в законе Черкасом, нарисовал ему леденящую душу картину чудовищных безобразий, творимых беспредельщиками в Подмосковье. И добавил, что многие не могут платить положенные десять процентов, так как цеха стоят.

Через некоторое время на дачу в Снегирях, хозяином которой был Лев Ефимович Цадиков, приехали незваные гости. Их было трое. Двое крепких ребят остались у машины, а вполне прилично одетый человек лет пятидесяти вежливо постучался на террасу.

Лев Ефимович завтракал по утреннему времени с семьей.

Гость поздоровался, извинился за беспокойство, пожелал приятного аппетита. Цадиков немедленно предложил ему чашку кофе со сливками.

– Дело у меня к вам неотложное, Лев Ефимович, – сказал гость, допив кофе. И, обратившись к жене хозяи на, добавил: – Вы уж извините, нужда у меня к вашему мужу служебная, так что мы пойдем пошепчемся.

Они вышли с террасы, направились к симпатичной бревенчатой баньке, построенной в виде старого русского терема.

– Симпатичная банька, дачка славная, семья у вас, Лев Ефимович, хорошая. Не жалко будет все сразу потерять? – с холодным спокойствием спросил гость.

И тут Цадиков понял, с кем имеет дело. У него за спиной уже была одна ходка на зону, поэтому, несмотря на переливающийся двумя цветами фирменный костюм, на итальянские мокасины, он сразу же понял, что перед ним авторитетный вор.

– Значит, не хотите потерять семью и нажитое? – снова спросил гость.

– Ни в коем случае.

– Тогда ответьте мне всего на один вопрос. Откуда берете сырье?

У Цадикова сразу же улучшилось настроение. Он незамедлительно назвал фамилию и имя подельника.

Гость любезно поблагодарил и даже оставил телефон, пообещав всяческое содействие в случае неприятностей.

А новоявленный атаман разбойников Олег Самарин готовил новую операцию, сулившую необыкновенные деньги. Из Узбекистана должны были прийти вагоны с хлопковым сырьем для одной из полулегальных фабричонок.

Милиции он не боялся. Точно знал, что цеховики туда не пойдут. Их отбойщики ему тоже были не страшны, вся его бригада была вооружена пистолетами и готова пустить их в ход в любую минуту.

В тот вечер он в ресторане на станции Салтыковка ужинал с нужным человеком со станции Москва-Сортировочная. Ресторан на станции Салтыковка славился своими цыплятами табака.

Олег широко угощал своего гостя марочным коньяком и замечательными цыплятами. К их столику подошел швейцар.

– Это ваш «москвич» стоит у ресторана?

– Да, – удивился Олег.

– Его какие-то люди пытаются открыть. Олег выскочил из ресторана и увидел, что в салоне его машины горит свет, и двух мужиков увидел. Он бросился к машине, но сзади его ударили по голове. Очнулся Олег на старом кирпичном заводе, там, где у него был склад отбитого сырья.

– Очухался? – спросил его человек лет пятидесяти. – Ты, парень, беспредел сотворил, а за это отвечать надо. Вон сколько чужого добра свинтил.

Наутро рядом с железнодорожным переездом нашли разбитый «москвич». Водитель Самарин был мертв. Экспертиза показала, что он, прежде чем погиб, принял огромную дозу спиртного.

Кисловодское соглашение выполнялось неукоснительно. Много позже, во время перестройки, теневой бизнес превратится в легальный и тайные кровавые разборки станут достоянием прессы.

В 1980 году по моему сценарию снимали фильм «По данным уголовного розыска». Действие его происходит в 1942 году, поэтому натуру для съемок искали особенно тщательно.

Позвонил режиссер Валера Михайловский и радостно сообщил, что они для одной сцены нашли потрясающее место и я должен немедленно оценить найденную натуру.

Я приехал на Чистопрудный бульвар, в знакомый дом. В третьей квартире, где была знаменитая «мельница», гримировались актеры.

Прошло тридцать лет, и никого не осталось. Валька Грек сгинул, словно растворился, Борю По Новой Фене убили после знаменитого катрана в Новосибирске. А в комнате, где Боря делал свою последнюю ставку, художники выстраивали декорацию воровской «малины».

Вот и вся история.

Общак

Конечно, можно проехать еще одну остановку и выйти прямо у входа в Дом кино, но я выхожу у дома, в котором вырос.

Нет, меня не мучает острое чувство ностальгии и я не «ищу детство», просто мне приятно идти через этот чахлый сквер, мимо памятника Ленину, у которого нынче бесстрашно собаки поднимают лапы, а когда-то их хозяева за это вполне могли попасть в список неблагонадежных.

Сквер такой же, как много лет назад. Правда, теперь я не встречаю здесь знакомых. То ли перестал их узнавать, то ли разбросала их жизнь по разным городам и весям.

Ничего здесь практически не изменилось. Только на площадке под моим бывшим балконом настроили гаражей. А раньше здесь по вечерам танцевали, а днем играли в домино.

И приходил сюда крепенький мужичок, дядя Костя, живший в соседнем доме по Кондратьевскому переулку.

Была война, поэтому стучали костяшками или больные, освобожденные от армии, или мужики в возрасте, работавшие в депо на станции Москва-Белорусская, которые заступали на работу в вечернюю смену.

Играли на интерес, ставили на кон мятые рубли и трешки.

Мы любили дядю Костю. Он был веселым и добрым.

Летом он приходил во двор в одной шелковой синей маечке. Тогда в нашем городе прижилась такая мода, и мы с трепетом разглядывали наколки на его руках, спине и груди.

Ну конечно, он был моряком. Наверняка боцманом на большом корабле, обошедшем полсвета. Мы сами это придумали и свято верили в его морское прошлое.

К нам во двор приходили с Тишинского рынка огольцы, так назывались приблатненные пацаны. Они носили кепки-малокозырочки, смятые гармошкой прохоря, так именовались сапоги, и обязательно морские тельняшки.

Они хвастались перед нами своими воровскими подвигами, показывали перья – финки с наборными из плексигласа ручками.

Огольцы приходили играть с нами в пристенок и расшибалку и, конечно, выигрывали у нас мелочь, которую мы собирали на кино или петушков на палочке, которыми торговали бойкие бабки рядом с рынком.

Однажды в самый разгар игры появился дядя Костя. Он только взглянул на огольцов, и те исчезли, словно растаяли.

У нас он отобрал битки, сработанные из старинных монет, забросил их и сказал:

– Увижу, что играете на деньги, – уши оборву. Сначала научитесь зарабатывать, потом начинайте шпилить. А пока вы у мамок по карманам двугривенные воруете, об игре забудьте.

Много позже я часто читал, как воры собирают пацанов, рассказывают им истории о шикарной блатной жизни, учат пить, играть, запутывают и посылают на дело. В нашем доме и в соседних переулках жило много блатных. Но никто из них ничему плохому нас не учил.

Видимо, не только мы, мальчишки, любили моряков. Я сам видел, как у дощатой пивной в Кондратьевском Сашка Косой, главарь местных карманников, почтительно кланялся дяде Косте, да и другие лихие люди с Тишинки с большим уважением относились к нему.

В конце ноября 1946 года я возвращался из школы по Большому Кондратьевскому, мне нравилось ходить именно здесь, так как в переулке серьезные пацаны играли с лохами в три листика.

– И только на туза! И только на туза! Как туз, так и денег картуз! – кричал банкомет, зазывая желающих по пытать счастья.

Но на этот раз никто не приглашал на игру, да и вообще переулок был пуст, только в самом конце у нашего двора собралась огромная толпа.

Я нырнул под арку соседнего дома и, протиснувшись в щель между двумя сараями, проник в соседний двор. У дома, где жил дядя Костя, стоял фургон скорой помощи, милицейский мотоцикл и «эмка». Суетились милиционеры в синих шинелях и таинственные люди в штатском.

Тут-то я и узнал, что дядю Костю убили.

А вот за что? Я пытался разузнать у мужиков из нашего двора, но они отвечали удивительно однообразно:

– Подрастешь – узнаешь. Некоторую ясность внес мой дружок Витька Яшин из дома, где жил покойный. Он таинственно поведал мне, что дядю Костю убили за клад, который он прятал.

Конечно. Все ясно. Моряк нашел на дальнем острове сокровища и закопал их, естественно, рядом с домом. Об этом прознали неведомые люди, а возможно, и хозяева клада и убили старого боцмана.

Немедленно было принято решение искать клад. Под этим делом, говоря языком Тишинки, подписались я и два моих другана.

Мы экипировались, как следует искателям кладов. У каждого пацана в те годы был трофейный немецкий фонарь, лопаты мы сперли в кочегарке нашего дома и, как стемнело, рванули в экспедицию.

Копать решили рядом с домом. По ноябрьскому времени земля была мерзлой и поддавалась с трудом.

Первую яму мы копали допоздна, в кровь сбив ладони. Но это нас не остановило.

Дома наврали, что ладони сбили на турнике и брусьях, и, надев перчатки, пошли рыть вторую яму.

За этим занятием нас и застал дворник Миша по кличке Четвертинка.

Он погнал нас, норовя достать метлой. Слава богу, что было темно и лиц наших он не разглядел.

После позорного бегства идея кладоискательства отмерла сама собой.

Что же случилось с дядей Костей, я узнал много позже.

В 1958 году в МУРе меня познакомили с замечательным человеком, майором Алексеем Ивановичем Ефимовым. Он был живой историей Московского уголовного сыска. В 1920 году Леше Ефимову было всего пятнадцать лет, когда он стал младшим агентом угрозыска.

В те годы так именовались оперативные уполномоченные. За раскрытие убийства учительницы Прониной в Мелекессе, куда по личному указанию Сталина была направлена бригада из МУРа, Ефимов получил орден «Знак Почета». В 30-х годах стать орденоносцем было высокой честью.

В 1941-м он ушел на фронт. Сражался как надо. Пришел домой с орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени. Просто так эти отличия не давали.

Алексей Иванович был живой энциклопедией московского преступного мира. Он знал массу интересных историй.

В одних он принимал участие сам, другие знал от своих коллег.

Как-то в разговоре Ефимов сказал, что сразу после войны Тишинский рынок был его территорией.

Я немедленно вспомнил дядю Костю.

– Помню, – Алексей Иванович рассмеялся, – конеч но, помню, только никогда моряком он не был. А плавал только в порт Ванино, по этапу.

Дядя Костя, Константин Дерябин, по кличке Тихий, был авторитетным вором, естественно в законе. Он держал общак всех уголовников, промышлявших на Тишинке. И замочили его за этот общак.

Так уж случилось, что молодость моя проходила не среди студентов консерватории, а в самом криминальном центровом замесе. Я уже достаточно хорошо знал блатные примочки. И что такое общак, и кому доверяют воровские кассы взаимопомощи. Кроме того, мне было известно, что вора, посягнувшего на общак, найдут и замочат, если даже он скроется в логове белых медведей на Северном полюсе. Сыскная работа у блатных поставлена не хуже, а может быть, и лучше милицейской.

– Алексей Иванович, – засомневался я, – кто же мог поднять руку на содержателя общака?

– А кто главный враг воров? Кто из уголовников не живет по их законам и режет их на зонах?

– Бандиты.

– Правильно. Замочили Тихого бандиты. Замочили и взяли воровскую кассу.

– Так просто?

– Нет, история была непростая.

То, что произошло, было весьма типично для послевоенной Москвы. Три молодых человека, все окончили школу в мае 1944 года, были отправлены в училище, где готовили младших лейтенантов.

Три месяца. Одна звездочка на погоны – и фронт.

Им повезло, они не испытали горечь отступления и тяжесть затяжных оборонительных боев. Они наступали. Сражались храбро. Получали ордена и медали и пришли в освобожденную Европу.

Все трое оказались в Австрии. Даже истерзанная войной Вена показалась им совершенно другим – прекрасным и сказочным – миром. Кабаки, женщины, машины и красивые тряпки – все было в этом мире, и он разительно отличался от аскетической московской жизни.

Летом 1946 года их уволили. Они приехали в Москву с мотоциклами и чемоданами, полными шмоток. Да и деньги у них были. Троица познакомилась в одном из коммерческих ресторанов. Замечательные послевоенные московские компании. Красивые, заждавшиеся кавалеров девушки, манящий полумрак «Коктейль-холла» и горящие люстры коммерческих кабаков.

Они могли поступить в институт, фронтовиков принимали на самых льготных условиях. Могли пойти работать. Но на фронте они привыкли к опасности и особому офицерскому положению. А тут еще поверженная Европа вспоминалась со своими соблазнами. Какая уж учеба и тем более работа на заводе!..

За год фронтовой жизни они научились распоряжаться чужими жизнями и не очень опасаться за свою. Так в Москве появилась новая дерзкая банда.

Есть такой фильм «Улица полна неожиданностей», выпущенный на экран в 1958 году. Один из основных сюжетных ходов – ограбление кассира. По сценарию фильма кассир идет в банк, где получает чемодан денег и с ними топает на работу. Теперь, когда деньги возят на броневиках с охраной, кадры из фильма смотрятся как ненаучная фантастика.

Но я ответственно говорю, что именно так в те далекие времена получали и носили деньги. Иногда кассира сопровождал веселый сослуживец, ушедший на это ответственное задание с тайной мыслью уцепить пивка по дороге.

Первым делом троих лейтенантов было ограбление кассирши завода «Электроприбор» на Новослободской. Чтобы сократить дорогу, она ходила проходными дворами. Вот там-то ее стукнули по голове и забрали чемодан. Взяли весьма приличную сумму. Взяли и начали тратить.

Как рассказал мне Ефимов, дядя Костя только к нам во двор приходил в парусиновых штанах и маечке, в свет-то он выходил совершенно иначе. Дядя Костя любил гулявую московскую жизнь. Зимним вечером, надев подшитые кожей валенки и старенькую телогреечку, он выходил из дому. Трамвай довозил его до цирка, проходными дворами он добирался до Колпачного переулка. Там нырял в подъезд маленького двухэтажного дома и своим ключом открывал входную дверь. В квартире из двух комнат жила некая старушка. У нее дядя Костя снимал комнату. Он не жил в ней, она была его гардеробной. Здесь Костя Тихий переодевался. Надевал дорогой костюм, ботинки по погоде, пальто или плащ по сезону.

Исчезал веселый старичок в ватнике. Из подъезда выходил барин, подлинный нэпман.

Любил дядя Костя посидеть с дамой в коммерческом ресторане, по летнему времени солидно пройтись по аллеям сада «Эрмитаж», послушать оркестр Леонида Утесова, отдохнуть на открытой веранде на втором этаже ресторана.

Его знали в деловых кругах, он безошибочно оценивал ювелирку, разбирался в драгоценных камнях, поэтому и получил в мире деловых другую кличку – Каменщик. К нему московские деловые относились с уважением. В этом мире ценили наличие денег и уверенности.

Слабостью его были женщины, и он тоже пользовался у них успехом. Он был весьма недурен, прекрасно одет, богат и щедр. Своим любовницам он дарил украшения, благо в общаке их было достаточно.

Путь дяди Кости и молодых разбойников пересекся совершенно случайно. Одна из дам «солидного человека» закрутила роман с молодым парнем. Они часто бывали в ресторанах, крутились в веселых московских компаниях. Однажды дама рассказала любовнику о человеке по кличке Каменщик, видимо, солидном ювелире. Поведала своему другу, что мужик этот с большой копейкой.

Три новоиспеченных бандита после удачного дела с кассиршей не решались больше посягать на госсобственность и искали по Москве зажиточных спекулянтов. Дядя Костя как нельзя лучше подходил им по всем параметрам.

В очередной раз, когда дама встретилась со своим солидным поклонником, лейтенанты «пропасли» его до Колпачного переулка. Все срослось, адрес они установили. Пришло время действовать.

Они совсем было собрались уходить, как из подъезда вышел некто в телогрейке и валенках, только кепочка серого букле была та же.

Лейтенанты решили проводить переодетого делового и довели его до Кондратьевского переулка. В армии им крепко-накрепко вдолбили, что начинать атаку можно только после тщательной разведки обороны противника.

Они выяснили, что в Колпачном деловой по кличке Каменщик не живет, там он держит свои вещи. Значит, лабазы его каменные находятся в Кондратьевском.

Никто не знает, как они добыли общак. Видимо, дядя Костя пригрозил супостатам и рассказал, на что они посягнули. Но воровские правила мало волновали бандитов. Они все взяли и кончили дядю Костю.

Через несколько дней в Зоологическом переулке собрался сходняк воров, державших Тишинский рынок. Утрата общака была серьезной ситуацией. В криминальную «кассу взаимопомощи» каждый вор приносил часть украденного.

Кто нес деньгами, кто ценностями, кто мануфактурой. Из этих средств поддерживались родственники воров, находящихся на зоне, отчислялись суммы на похороны, на адвокатов, главное – на грев тех, кто сидел в Бутырке или Таганке.

Дядя Костя, хотя и был держателем воровской казны, сам распоряжаться ею не мог. Решения о пособиях принимались на сходке общаковой братвы, своего рода правления этого своеобразного банка. Эти же люди устанавливали, кто из блатных крысятничает, утаивает свои доходы. Таких вызывали на правило, и часто приговор был однозначен – смерть.

Лихие деньги хранились в Большом Кондратьевском переулке, поэтому и разборка была предельно строгая. Сходняк поручил общаковой братве найти убийц и вернуть деньги и ценности.

Это мы не ведали о двойной жизни дяди Кости, а его коллеги по нелегкому воровскому «труду» знали о нем все. Его развлечения были его личным делом, воровских законов Костя Тихий не нарушал. С ментами дел не имел, был не женат и вел, как бы сказали в свое время, антиобщественный образ жизни. А то, что он шикарно одевался, гулял в кабаках и шалил с дамами, вполне соответствовало воровской морали.

Решено было искать через баб. Надо сказать, что официанты в ресторанах знают о своих постоянных клиентах очень многое. Они-то и вывели блатняков из общаковой братвы на дам дяди Кости. С ними была проведена определенная работа, и одна из них призналась, что рассказала о богатом поклоннике своему молодому кавалеру.

Даме пообещали неприкосновенность и приказали вызвать приятеля. Проследили, как он вошел в квартиру подруги, и стали ждать. Бывший лейтенант уходил под утро. На площадке на него набросились трое. Но парень на фронте видел и не такое, он разбросал воров и выдернул пистолет. Действовал он по самому привычному принципу: хорошо стреляет тот, кто стреляет первым. Одного из нападавших он убил, второго ранил, а третий все-таки успел полоснуть его ножом и скрылся.

Жильцы вызвали милицию. Дом находился в одном квартале от 64-го отделения, поэтому опера прибыли стремительно. На лестничной клетке они обнаружили труп и двоих раненых: одного из пистолета, второго – ножом.

Раненый вор честно поведал оперу МУРа, который взял дело в свою разработку, что они фраера не штопорили, а хотели отвезти его на правеж из-за пропавшего общака.

Пока раненый лейтенант лежал в больнице, в доме его произвели обыск и обнаружили драгоценности и деньги. К нему в больнице приставили хорошенькую медсестру-агента. Та весьма кокетливо и многозначительно ухаживала за больным, и у них начался легкий флирт.

Однажды раненый попросил ее позвонить по телефону, дал номер и велел передать, что он в больнице. Интуиция не подвела сыщиков: у раненого были сообщники. Оперативная группа выехала по установленному адресу и арестовала еще одного бывшего лейтенанта.

При обыске у него нашли оружие, ценности, деньги. Но лейтенант спокойно сказал, что деньги у него от продажи машины, вывезенной из Австрии, а ценности он тоже добыл в качестве трофея в далекой Вене.

Лейтенант жил в Сокольниках, в собственном доме, доставшемся от родителей. Опера начали искать улики в сарае и даже в деревянном туалете во дворе. И нашли фибровый чемодан, на котором была прикреплена бирка завода «Электроприбор».

Кассирша безошибочно опознала свой чемодан среди других.

Лейтенант все взял на себя. Ему грозила высшая мера, так как экспертиза установила, что дядя Костя был убит из его оружия. И это лейтенант взял на себя.

И пошел по делу об убийстве и нападении на кассиршу один. Второй был привлечен за превышение пределов необходимой обороны, повлекшее за собой убийство. Но он был фронтовик, орденоносец, а потерпевшие имели богатое криминальное прошлое, так что большой срок ему не грозил.

А третьего они не сдали, как ни давили на них опера.

Наверное, если бы дядя Костя не приходил в наш двор играть в домино, я так и не узнал бы эту историю. И не стал бы докапываться до всей правды о воровских общаках.

* * *

Я иду через свой старый двор, выхожу в Большой Кондратьевский переулок. Здесь на месте деревянных домов стоят кирпичные здания, однообразные и серые, как казармы.

Нет флигелька, в котором жил таинственный человек дядя Костя, да много чего нет. Но место, где мы копали ямы, разыскивая клад, сохранилось.

Я иду и вижу, что под лучами солнца что-то тускло блеснуло. Наклоняюсь, поднимаю с земли чуть позеленевший пятак сорокового года. Он лежит на орле. А значит, по нашим старым приметам, должен принести мне фарт.

Я беру его, протираю, кладу в карман. Кто его знает, а вдруг принесет?

«Малина»

Я уже начал забывать об этом. О двух черных годах своей жизни. Не вспоминал о них – и все дела. Но начал смотреть сериал «Московская сага», и словно через полвека вернулось ко мне необъяснимое ощущение тревоги.

Мой отец всю свою жизнь работал за границей, где весьма удачно, как мне потом говорили, интересовался чужими секретами, и хорошо знал, что на родине «отблагодарить» могут по-разному. Возвратившись домой, он был готов к тому, что его могут посадить. Но арестовать отца не успели, он застрелился, спасая семью от этапа в далекую Колыму. Тем не менее семья была взята в разработку.

Меня и мать таскали к следователям МГБ. Мать допрашивали даже на Лубянке, меня такой чести не удостоили, и работали со мной люди из Свердловского райотдела МГБ.

Вызывали на допрос, а потом несколько месяцев не трогали, и я был уверен, что все закончилось и летом я смогу поступать в институт.

Но через несколько месяцев меня опять вызывали в райотдел и все начиналось заново. Допрашивал немолодой подполковник Алексей Степанович, которому, видимо, надоело это бесперспективное дело – он поил меня чаем из термоса и угощал домашним печеньем.

Копали по двум направлениям: кто посещал нашу квартиру и о чем говорил отец по телефону.

Надо сказать, что вырос я на Тишинском рынке и именно там окончил среднюю школу жизни, а высшее образование получал на московском Бродвее.

С малых лет я точно знал, что операм надо «гнать порожняк» и находиться в «полном отказе».

Этому меня учил и мой дядька, а он, как классный опер, в таких делах разбирался.

– Спаси тебя бог назвать хоть какое-нибудь имя, – говорил он, – ты вполне можешь подвести невиновного человека под срок.

На допросах я отвечал, что при мне приходили только родственники и больше никого я не видел, а с кем и о чем мой отец говорил по телефону – понятия не имею.

Алексей Степанович записывал мои ответы, они, как и вопросы, были в разных интерпретациях, я расписывался, допивал чай, и дежурный провожал меня до выхода и возвращал паспорт.

Но однажды, когда меня снова вызвали, не было ни Алексея Степановича, ни чая. За столом сидел молодой мужик, лет тридцати.

Вопросы были те же самые, и я отвечал по накатанной.

– Больше ничего не помнишь? – спросил следак.

– Нет.

– Ну иди в соседнюю комнату, вспоминай.

Соседняя комната была небольшой. У окна стоял обшарпанный канцелярский стол, на нем графин с водой и желтоватыми подтеками на стекле.

Было десять тридцать утра, я сел и стал ждать. Время шло. Постепенно темнело окно. Вошел старшина и зажег лампочку под потолком.

– Если хочешь покурить, – сказал он мне вполне миролюбиво, – иди в туалет.

Я пошел в туалет.

Вернулся в комнату, и опять потянулось время. Следователь появился только в двадцать два часа и пригласил меня в свой кабинет.

– Вспомнил?

– Мне вспоминать нечего.

– Ну иди пока. Паспорт тебе дежурный вернет. Я вышел из райотдела на улицу Горького, как всегда в это время полную веселого народа, фланирующего по московскому Бродвею. Из автомата позвонил матери, сказал, что я на воле, и пошел к дому.

Не было в этот вечер настроения вливаться в веселую толпу.

Я свернул в Козицкий переулок и у ворот сквера на Вахрушенке встретил своего кореша Женьку, который вместе со мной тренировался в «Пищевике».

– Ты откуда?

– От следака.

– Да на тебе лица нет. Пойдем выпьем.

– Я в кабак не хочу.

– А зачем в кабак? Пойдем к хорошим людям. Есть здесь одна хата, по-нашему «малина».

Женька был представителем серьезной вахрушенской семьи. Отец его отбывал срок за сейфы, брат только что освободился, да и сам мой кореш тянул срок в свое время по малолетке.

Мы прошли лабиринтами Вахрушенки, вошли в подъезд и поднялись на третий этаж. Женька постучал в стену рядом с дверью, словно отбил сигнал морзянки. Дверь отворилась, на пороге стояла знакомая мне до слез продавщица знаменитых печеных пирожков в Елисеевском магазине.

– Здравствуй, тетя Оля, – сказал Женька, – я с кентом пришел.

– Заходите, а кента я твоего прекрасно знаю. Он у меня каждое утро пирожки покупает.

До этого я видел «малину» в фильме «Путевка в жизнь». Грязная комната, стол, заставленный бутылками и закуской, пьяные воры. В квартире тети Оли было уютно и чисто.

– Кореш мой с допроса, – пояснил Женька, – весь день не жравший.

– Идите на кухню, я вам яичницу с колбасой сделаю. Мы сидели на кухне, ели извозчичью колбасу и пили марочный портвейн «Южнобережный». В других комнатах были какие-то люди, играл проигрыватель, на кухню доносился голос Вадима Козина.

– А там кто? – спросил я Женьку.

– Серьезные люди.

Мы продолжали есть колбасу и пить портвейн. С каждым стаканом на душе становилось легче и спокойнее. На кухню вошел старый блатной авторитет дядя Миша Ключарев, по кличке Мишка Ключ.

Он сел с нами, налил вина и спросил меня:

– Тебя, мне Женька говорил, чекисты прессуют?

– Есть немножко, но я пока в отказе.

– А им до фени, в отказе ты или в сознанке. Они коту пришьют волчьи уши и докажут, что он лесной хищник. А идти на зону по сто шестнадцатой пополам, парень, дело стремное. Если хочешь, я тебя с хорошими людьми сведу. Пойдешь с ними на скок, а если, не дай бог, мусора заметут, на зону двинешь как солидный человек с хорошей статьей. Ты парень сильный, не дурак, вполне можешь в авторитеты выйти.

Перспектива была, конечно, заманчивая. Хоть здесь передо мной открывалась широкая дорога к высокому положению в определенном обществе. Но я, несмотря на радужное будущее, ушел от ответа на это столь лестное предложение.

Мы так и не договорили – на кухне появились две центровые красавицы – Рита и Нина. Одна – яркая блондинка, а вторая – брюнетка. Я их прекрасно знал. Они все время гуляли в ресторане «Аврора» с цеховиками. И, как я потом понял, наводили братву на их квартиры.

Брюнетка Нина плотно села в 1952 году, а Рита в 1955-м вышла замуж за знаменитого адмирала, стала бывать на приемах в Кремле и превратилась в весьма модную и роскошную номенклатурную жену.

Больше мне не пришлось бывать на «малине» тети Оли. Мой кент Женька спалился и поехал на зону в Карелию, да и моя жизнь резко изменилась.

Потом, через десять лет, мне несколько раз приходилось выезжать с опергруппой на самые разные блатхаты. От обставленной антикварной мебелью квартиры в центре до вонючих полуподвалов на Таганке.

И я убедился в одном: те, кому надо, знают все московские «малины», но не трогают их, потому что именно там можно проводить самые интересные оперативные мероприятия.

Так повелось с тех былинных времен, когда на Руси начал работать уголовный сыск.

10 сентября 1916 года, когда на улице уже смеркалось, в Московской сыскной полиции раздался звонок. Телефонировали из магазина «Ювелирная торговля Митрофанова», что на Цветном бульваре в девятнадцатом номере. Надзиратель сыскной полиции, работавший в участке, в который входил Цветной бульвар, сообщил, что магазин ограблен.

Дело было непростое, поэтому начальник сыскной полиции Маршалк послал туда лучшего криминалиста, своего помощника (по нынешнему – зама) коллежского советника Андреева, полицейского фотографа и дактилоскописта.

Когда Андреев приехал в магазин, то увидел несметное число полицейских чинов, звенящих шпорами и мешавших друг другу. Он попросил лишних удалиться и начал вести дознание.

В кабинете сидел одуревший от горя и ужаса хозяин ювелирной торговли Герасим Андреевич Митрофанов, дверь в соседнюю комнату, где стояли сейфы, была распахнута, а массивные железные ящики пусты.

Из сбивчивого рассказа перепуганного хозяина Андреев уяснил, что пару часов назад в магазин вошли два офицера лейб-гвардии Литовского полка. Один носил погоны поручика и имел адъютантский аксельбант. Второй – капитан.

Офицеры осмотрели витрины, потом попросили приказчика позвать хозяина. Когда Митрофанов вышел в торговый зал, офицеры вежливо представились и сказали, что у них есть к владельцу магазина весьма деликатное дело.

Митрофанов пригласил господ военных в свой кабинет.

О лейб-гвардии Литовском полке недавно писали в газетах, его солдаты и офицеры проявили подлинное мужество в боях с германцами. У пришедшего капитана на рукаве шинели были нашиты две полоски за ранения.

В кабинете офицеры сообщили, что в Москве они по казенной надобности и завтра отбывают на позиции. Но перед их отъездом офицеры полка собрали вполне приличную сумму и поручили купить в Москве золотой портсигар и сделать на нем из алмазов монограмму с инициалами командира и цифрой «пятьдесят».

Митрофанов заверил господ военных, что они обратились по адресу. Портсигар он подберет, а его мастер быстро сработает монограмму, и обойдется это не слишком дорого – ведь чего не сделаешь для храбрых защитников Отечества.

Митрофанов взял ключи, открыл комнату, где находились сейфы, а когда открыл бронированную дверцу, один из храбрых защитников Отечества приставил к его голове револьвер и приказал открыть все сейфы.

Не торопясь офицеры сгребли содержимое бронированных шкафов в саквояж, Митрофанова привязали к креслу и заткнули рот платком. Уходя, «гвардейцы» забрали из стола наличность в сумме десять тысяч рублей, сняли с пальца мычавшего хозяина перстень с бриллиантом и из жилетного кармана извлекли золотые часы с репетиром.

Андреев поручил надзирателю опросить приказчиков, а сам попытался разговорить перепуганного Митрофанова. Тот, охая и чуть не плача, рассказал, что поручик был в пенсне, у обоих офицеров усы и бороды.

Но главное, вспомнил хозяин, у капитана был ярко выраженный польский акцент.

Это уже было кое-что.

Дело в том, что, когда немцы вытесняли русскую армию из Царства Польского, в Москву прибыло огромное количество польских беженцев. И конечно, варшавское, лодзинское, гродненское ворье тоже прибыло в бывшую российскую столицу.

Но вместе со своими соотечественниками в Москву переехала канцелярия варшавского генерал-губернатора во главе с директором, камергером высочайшего двора действительным статским советником Николаем Николаевичем Граве. В его подчинении находилась и тамошняя сыскная полиция, командовал которой старинный приятель Андреева Людвиг Антонович Курантовский.

Следующим утром Андреев поехал в Спиридоньевский, где в доме 12 располагались варшавские коллеги. Курантовский внимательно выслушал Андреева и сказал, что есть у него клиент со сходным почерком. Некто Анджей Цеховский, который, по данным его конторы, объявился в Москве. Из Варшавы он бежал, так как на нем висело два заочных приговора. Австрия разыскивала его за нападение на почтовую контору на окраине Вены, Германия – за налет на ювелирный в Гамбурге.

Андреев показал фотографию Цеховского Митрофанову, но тот не опознал своего обидчика.

Тогда Андреев заехал к своему приятелю-художнику и попросил сделать портрет с этой фотографии, но только изобразить человека в военной форме с усами и бородой. Когда портрет привезли к ювелиру, он радостно закричал, что это тот самый негодяй.

Андреев понимал, что Москва для Цеховского – пока город чужой. У него нет устойчивых связей в преступном мире города, а стало быть, укрыться ему трудно.

От Курантовского он узнал, что налетчик любит красивую жизнь, азартные карточные игры и женщин. Следовательно, Цеховский должен отсиживаться на «малинах».

Но на Хитровку в трактир «Каторга» он не пойдет, в притонах на Сретенке, где гуляют карманники, ему тоже нечего делать, значит, он будет искать место, соответствующее его вкусу.

Безусловно, Андреев сориентировал свою агентуру. Особо просил помнить про часы, наигрывающие первый такт вальса «На сопках Маньчжурии».

Через два дня ему позвонил его агент, хозяин бильярдной в переулке у Чистых прудов. Они встретились, и тот поведал сыщику, что вчера у него катал шары профессиональный карточный игрок Спиридонов по кличке Перебор. Он хвастался именно такими часами.

На квартиру Спиридонова Андреев отправился, прихватив двух крепких сыщиков из летучего отряда. Дверь им открыла горничная и сказала, что хозяин отдыхает.

Андреев прошел в спальню. Хозяин мирно спал. На стуле рядом с кроватью лежали массивные золотые часы. Андреев взял их, нажал на кнопку, и они заиграли знаменитый вальс.

Спиридонов вскочил. Протер глаза и узнал Андреева. Что и говорить, знаменитый московский сыщик был заметной фигурой в московском уголовном мире.

– Твои часы? – спросил Андреев. Спиридонов молчал. Андреев сел на кровать, открыл заднюю крышку.

– Ты думал, братец, что здесь две крышки, а их три. Андреев аккуратно ногтем подцепил еще одну крышку и вслух прочитал надпись:

– «Е.М. Митрофанову в день рождения от Купеческого клуба». Так что будем делать, Спиридонов? Возьмешь на себя налет на магазин Митрофанова?

– Побойтесь Бога, ваше высокоблагородие, я же игрок, такими делами не занимаюсь.

– А часики на улице нашел?

– Да никогда. В польский банчок выиграл.

– Что, у клиента денег не было?

– Как не быть, были. Только я их у него тоже выиграл.

– Сколько?

– Пять тысяч.

– А где играли?

– У Бегов…

– У Кондрата?

– Точно.

– Клиент наш или залетный?

– Залетный, из Варшавы, кажется.

– О чем разговор был? Спиридонов задумался.

– Да ни о чем. Он спрашивал, есть ли в Москве шикарное место, где можно время провести. Ну я послал его на одну «малину»… – Спиридонов запнулся.

– Начал, так говори все до конца, а то у меня в передней два молодца сидят.

– Так закладывать не хочу. К Баронессе его послал. Это была необыкновенная удача. Баронесса, бывшая выпускница Московского института благородных девиц Елена Кузьмина, по окончании курса попала в Петербург в дом барона Будгрофа в качестве гувернантки. Сначала все шло как обычно, а потом она исчезла вместе с украшениями и деньгами. Отловили ее только в Одессе, уже на сходнях парохода, отплывающего в Афины.

Ее сослали в каторжные работы, а после окончания срока она объявилась в Москве. Неведомо на какие деньги приобрела роскошную квартиру в Потаповском переулке и завела дом свиданий. Там-то ее и завербовал Андреев. С той поры «малина» эта стала подлинным садком, куда попадали крупные рыбы: медвежатники, кассиры, сбежавшие с казенными деньгами, крупные налетчики, знаменитые шулера и фальшивомонетчики.

Андреев поехал к Баронессе, показал ей фото Цеховского и проинструктировал, что надо делать. За домом Баронессы поставили следить самых опытных филеров.

Два дня длилось нервное ожидание. Правда, сыскная полиция времени зря не теряла. Эти два дня стали черными для содержателей московских притонов.

Андреев лично поехал на самую крупную московскую «малину» – трактир «Каторга» на Хитровке и поговорил с хозяином. Разговор получился душевный. Мещанин Кулаков, как значилось в паспорте хозяина знаменитого на весь жиганский мир России трактира, оказался человеком понятливым. Вытирая кровь с разбитых губ и носа – а Андреев был человеком весьма сильным, – он заверил господина коллежского советника, что даст указание своим людишкам искать залетного по всем ювелирам-скупщикам, а то от полячишек и армяшек честному вору деваться некуда.

Цеховский пришел на третий день. К дому подкатил мотор на дутых шинах, из него вылез роскошно одетый господин и вошел в подъезд дома. Он назвал условный пароль, проник в квартиру и сразу оценил это замечательное место: пол в прихожей, покрытый пушистым ковром, бронзовые бра на стене, картина с обнаженной натурой. Шикарная была «малина», больше похожая на дом свиданий.

Очаровательная, правда, уже немолодая хозяйка поинтересовалась, от кого пришел дорогой гость, и, узнав, что от Перебора, пригласила в гостиную.

Вечер удался, были и музыка, и очаровательные дамы. Цеховский гулял, как хотел, и рассчитался с хозяйкой тремя бриллиантами из сейфа Митрофанова.

Он ничего не жалел, тем более что прелестная хозяйка обещала свести его с солидными ювелирами, которые могут купить практически все.

Когда наступило время, Цеховский поинтересовался, сколько будет стоить провести в этой квартире ночь с дамой. Но хозяйка достаточно твердо ответила, что у нее дом приличный и он, дорогой гость, может поехать к даме домой.

Цеховский с одной из красавиц сел на лихача и поехал к ней. На козлах пролетки вместо кучера сидел филер сыскной полиции.

Уже в своей квартире дама предложила Цеховскому вина. Тот выпил бокал и немедленно уснул.

Проснулся он только в камере в Гнездниковском.

Историю шикарной московской «малины» и ограбления «Ювелирной торговли Митрофанова» я узнал из рапорта Андреева московскому градоначальнику генералу Климовичу. Документы, связанные с работой московского сыска, чудом сохранились в архиве.

В 1917 году, после ликующего февраля, когда Временное правительство объявило полную свободу, озверевшая толпа начала громить в Гнездниковском переулке помещение Московского охранного отделения и сыскную полицию.

Многие из тех, кто поджигал помещение политического сыска, старались уничтожить документы своих особых отношений с этим ведомством. Кстати, похожая попытка была и у нас после ельцинского переворота, который я назвал про себя «колбасной революцией». Кое-кто из наших «демократов» тоже пытался прорваться в здание КГБ на Лубянке, но этого не произошло.

А вот в 1917 году заинтересованным людям удалось разгромить охранку и сыскное.

Правда, к разочарованию жиганов, никаких сведений о секретной агентуре они не нашли. Предусмотрительный Андреев спрятал в надежном месте секретный архив, который позже передал начальнику уголовной секции МЧК знаменитому Федору Мартынову. Секретные сотрудники Московской сыскной полиции очень помогли чекистам справиться с валом уголовной преступности.

«Малина» в Потаповском переулке начала функционировать под надзором службы Мартынова. Именно на этой «малине» был захвачен Борис Граве, руководитель банды «попрыгунчиков». При содействии Баронессы ликвидировали группу расхитителей спирта и взяли знаменитого фальшивомонетчика Колыханова.

Как долго существовала в центре Москвы знаменитая «малина», сказать не могу.

Единственное, что я знаю, в 1930-х годах квартира эта стала коммуналкой, а несколько лет назад ее расселил и приобрел некий банкир.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.