# Метро 2033: Обратный отсчет

Ринат Таштабанов

«Метро 2033» Дмитрия Глуховского – культовый фантастический роман, самая обсуждаемая российская книга последних лет. Тираж – полмиллиона, переводы на десятки языков плюс грандиозная компьютерная игра! Эта постапокалиптическая история вдохновила целую плеяду современных писателей, и теперь они вместе создают «Вселенную Метро 2033», серию книг по мотивам знаменитого романа. Герои этих новых историй наконецто выйдут за пределы Московского метро. Их приключения на поверхности Земли, почти уничтоженной ядерной войной, превосходят все ожидания. Теперь борьба за выживание человечества будет вестись повсюду!
Он давно забыл свое прежнее имя, зато привык смотреть на людей через снайперский прицел. Вокруг него – мир, сгоревший в огне. В его сердце бушует ад. Чтобы обрести себя, ему пришлось потерять все. Вера помогла ему выжить. Жажда мести определила его дальнейший путь. Теперь только от него зависит, кому жить, а кому умирать. Он знает, что за все придется платить и смерть идет за ним по пятам. Но сможет ли он, заглянув в бездну и испив горькую чашу судьбы до дна, получить искупление? Этого не знает никто. Ведь предание гласит: когда оковы цивилизации падут и обнажится звериный оскал человека, время повернет вспять и начнется обратный отсчет…

# Ринат Таштабанов. Обратный отсчет

> И когда Он снял четвертую печать,

> Я услышал голос четвертого животного,

> Говорящий:

> Иди и смотри!

> И я взглянул,

> И вот, конь бледный,

> И на нем всадник, имя которому Смерть.

> И Ад следовал за ним.

> И дана ему власть над четвертою частью земли —

> Умерщвлять мечом и голодом,

> И мором и зверями земными…

> (Из откровения Иоанна Богослова)

Автор идеи –Дмитрий Глуховский


© Д. А. Глуховский, 2016

© Р. Р. Таштабанов, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

> В принципе про роман Рината Таштабанова можно просто сказать: «СЕМИДЕСЯТАЯ КНИГА ВСЕЛЕННОЙ». И все. Но это будет несправедливым как для автора, так и для романа.

> Итак, в самом сердце зимы мы приготовили суровую книгу для истинных фанатов постапокалипсиса. Жесткую. Бескомпромиссную. Леденящую. Добро пожаловать в постьядерный Подольск! Город, где умирают мечты и властвуют тени.

> Дмитрий Глуховский

## О tempora, о мода! Объяснительная записка Вячеслава Бакулина

Не так давно меня попросили черкнуть пару строчек для некой газеты на тему «почему так популярен постапокалипсис»? Парой строчек, традиционно, не обошлось. Зато вы, мои дорогие выжившие, нынче получите не традиционную для последних записок «главвреда» проекта проповедь, а, вполне себе обоснованный, как мне кажется, взгляд профессионала в литературе на вполне уместный для нашей серии вопрос. Соглашаться же с моей точкой зрения, или нет, – это уже дело ваше.

На самом деле, говорить о том, что существует «мода» или «спрос» на постапокалипсис, я считаю неправильным. Есть устойчивый спрос на приключенческую литературу. На книги, в которых герой-пионер – первопроходец, разумеется, а не юный ленинец, – терпит лишения, сражается с природой, дикими зверями и людьми, открывает доселе неведомые уголки мира. И спрос этот сохраняется уже более двухсот лет, да и дальше будет, я уверен. Что до популярности постапа, то тут, как мне кажется, изменения кроются в самом обществе. В эпоху возникновения популярной, массовой литературы, умы и силы были направлены на открытия в науке, технике, географии. Человек стремительно познавал мир вокруг себя, раздвигая привычные ему границы Ойкумены с невиданной доселе прытью. Неудивительно, что Верн, Буссенар и Майн Рид охотно отправляли своих героев в дикую глушь Африки, Австралии и обеих Америк, а читатели были в восторге от их приключений.

Потом случились две ужасающие своими масштабами мировые войны, кошмарные бойни, заставившие многих всерьез задуматься о будущем. Люди, выжившие и вернувшиеся домой, поверившие наконец, что все закончено, с небывалой силой хотели жить. Растить детей. Творить. Заниматься наукой, искусством, бизнесом, – чем угодно, только бы не убивать, не позволяя убить себя. Человек поднял глаза из окопов – в небо. Одним словом, весьма немногие тогда сомневались в том, что еще при жизни нынешнего поколения будет освоен космос, а уж коммунизм или капитализм будет править меж звезд – это уже дело десятое. Неудивительно, что именно со звездной экспансией связана в первую очередь тогдашняя популярная литература. Отважные астронавты, колонисты на диких, неизведанных, опасных планетах, в борьбе с причудливыми животными, агрессивными аборигенами и звездными пиратами, сменив пробковый шлем и карабин на скафандр и бластер, по сути, не изменились вовсе.

Дальше пришло разочарование: беспринципные политики и жадные торгаши все традиционно испортили, лунная гонка закончилась гонкой вооружений, и вообще в воздухе запахло новой войной. Но главное – никаких явных для общества прорывов. В отличие от другого континента, куда каждый имеющий деньги мог оправиться в любой момент, звезды были так же далеки и неведомы. И НФ сменило фэнтези, призывавшее: «Назад, к корням!». То есть – к мечам, лошадям и флоту парусно-гребного типа. Сражаться с еще более фантастическими хищниками, усмирять уже не просто диких каннибалов, но другие расы, и заполнять бесчисленное множество очередных темных мест на картах.

А время шло, менялся массовый потребитель литературы. У него появлялось все больше свободного времени и ресурсов, его жизнь становилась все более легкой и необременительной. И куда более ценной. Зачем эскапизм, ему и тут вполне себе неплохо. Гегемоном стал клерк с его же, клерка, системой ценностей. Не стальные мышцы и храбрость, но дипломатический талант, не ловкость и воля к победе, но передовые знания, точный расчет, жилка бизнесмена возносили его на вершину славы. Клерк уже не хотел читать про первопроходца – он сам хотел быть первопроходцем. Оставаясь при этом – самим собой. Путешествуя в иные миры (или в прошлое), меняя костюмы или даже внешность, но – сохраняя где угодно свою личность. Неповторимую личность человека современности. И это был расцвет историй о так называемых «попаданцах».

Дальше – больше. Жизнь, внешне сохраняя свою привлекательность, теряла безопасность. Техногенные аварии, локальные войны, терроризм наглядно демонстрировали человеку из толпы, с какой легкостью он может лишиться всего того, что составляет его теперешнюю суть. И заодно – серьезно поколебали его уверенность в том, что именноэтоявляется истинными ценностями. А уж страшилки, возможность пощекотать себе и окружающим нервы, право же, были популярны задолго до Буссенара. Страшилки и, одновременно, уверения самих себя, что мы – не пропадем в любом случае. Мы – сильные, мы – смелые, мы – достойные! Так что произошел просто следующий виток истории: каменные джунгли, в которые превратились уничтоженные какой-нибудь напастью мегаполисы, одичавшие или мутировавшие в ужасных монстров животные, каннибалы поневоле, опасности, природные препятствия, лишения, сражения, открытия. И в центре – все тот же сильный, отважный, умный человек. Первопроходец будущего. Сам себя загнавший в невыносимые условия, и теперь доблестно их преодолевающий. Потому что так уж заложено в него природой.

## Пролог

Вздох – боль. Выдох – боль. Грудь разрывает на тысячу частей. Жидкость с привкусом меди клокочет в горле. Я харкаю, забрызгав кровью маску противогаза.

Ветер, бешено завывая в ночи, с яростью голодного пса треплет разорванную одежду. Снежное крошево, обжигая холодом, запускает острые когти под кожу. Хочется выдрать легкие, чтобы хоть на миг унять внутренний жар.

Невольно дергаю руками, позабыв, что запястья прибиты гвоздями к деревянной балке. Распятый на кресте, я вишу над землей. Боль сводит меня с ума. С трудом разлепляю заплывшие от кровоподтеков веки. Смотрю вниз.

Тело Машеньки, лежащее подо мной, уже запорошило белым саваном. Ее заостренное лицо обращено к небесам. На губах застыл безмолвный крик, а остекленевшие глаза, затянутые мутной поволокой, словно смотрят на меня с укором. И в посмертии она прикрывает окровавленными ладонями огромный живот.

– Машулька, простишь ли ты меня когда-нибудь, а? – спрашиваю я, обращаясь к мертвой. – Ведь это – я не сберег, не защитил тебя и ребенка. Но ничего, скоро мы встретимся. Небеса ждут.

Задираю голову, словно надеясь услышать оттуда ответ. Тучи, низко стелясь над землей, скребут свинцовым подбрюшьем крыши домов. Подольск – город мертвых, чьи иссохшие костяки стали вечными стражами проклятого богом места.

Покосившиеся, изрезанные глубокими трещинами здания, точно замерли в ожидании развязки, пристально наблюдая за мной пустыми глазницами выбитых окон.

«Сколько прошло времени, как меня распяли? – думаю я. – Минута, час, вечность? Не все ли равно? Сдохнуть бы поскорее…»

Будто читая мои мысли, луна прячется за облаками. Черный саван тьмы спускается на город. Слышу шорох, невнятное бормотание. Серые тени выродков скользят по двору подольской клинической больницы. Уроды, больные и облученные, еле ковыляющие старики, замотанные в грязные рубища, все те, кого мы выгоняем из Убежища, подходят все ближе, не таясь. Не думаю, что они в открытую сожрут меня заживо. Попавшихся на каннибализме мы расстреливаем без суда и следствия. И память об этом вколочена в них намертво. Но быть забитым камнями или получить остро заточенной арматурой под ребро мне совсем не улыбается. Странно устроен человек, – даже перед лицом неминуемой гибели он отчаянно пытается выторговать у смерти лишнюю минуту жизни.

Неожиданно выродки замирают, смотрят куда-то за меня, а через мгновение, дружно вереща, бросаются обратно в больничные корпуса. Как могу, скашиваю глаза в сторону и, до предела напрягая зрение, замечаю смутно различимую фигуру с посохом в руках. Странник медленно и осторожно пробирается вдоль сугробов. Полы серой накидки развеваются на ветру. Снежный наст предательски скрипит под его ногами. Звук шагов все ближе. В них мне слышатся удары колокола.

«По ком он звонит? – думаю я. И сам отвечаю: – Он звонит по тебе…»

Наверное, я свихнулся. Тело коченеет. Боль отпускает. Теперь она пульсирует где-то там – на задворках сознания. Смерть нежна, когда ты сам позовешь старуху с косой. Незнакомец уже рядом. Я хочу как можно быстрее шагнуть в бездну, поэтому закрываю глаза. Неожиданно чувствую, как сильные пальцы обхватывают лодыжки и кто-то, глухо выдохнув, едва слышно произносит:

– Я… нашел тебя…

От неожиданности я вздрагиваю. Адреналиновый всплеск, молотом вдарив по ушам, придает мне сил. С трудом продираю глаза, пытаюсь рассмотреть незнакомца. Во мраке он напоминает мне ожившего каменного истукана. Ростом странник явно за два метра, под плотной накидкой угадываются широченные плечи. Лица незнакомца не разглядеть, скрыто под странной маской, напоминающей личину средневекового шлема, снабженную противогазной коробкой с фильтрами. Через плечо переброшена котомка. У пояса на ремне приторочен топор. За спиной необъятный рюкзак и огромный арбалет. Огнестрела не видно.

«Странный выбор, – думаю я. – Пока его перезарядишь, любой хмырь с пистолетом успеет сделать в тебе несколько дырок».

Тем временем незнакомец, воткнув посох в снег, обходит меня кругом. Снимает с себя накидку, тяжело вздыхает и, заприметив недалеко расколотый надвое бетонный блок, направляется к нему. Согнувшись, он обхватывает меньшую часть, затем без видимого усилия отрывает ее от земли. Вернувшись, он кидает блок около креста, встает на него как на постамент.

Теперь я могу во всех подробностях разглядеть его маску. Огромные черные линзы похожи на глаза. Жуткое зрелище, словно на тебя смотрит мертвец. Про себя я называю его Франкенштейн. И точно в подтверждение моих мыслей незнакомец достает топор. Таким, наверное, сподручно людей от плеча до пояса разваливать. Странник, ловко перебросив оружие из руки в руку, в несколько ударов выбивает гвозди из балки до середины. От боли у меня темнеет в глазах.

– Терпи, – бубнит Франкенштейн, – терпи, как сын божий терпел, иного не дано!

С этими словами он выдергивает гвозди. Я глухо рычу в маску противогаза. Незнакомец аккуратно перерезает веревки, стягивающие мои руки. Затем, взвалив меня на могучее плечо, он спускается с бетонного блока и бережно кладет меня на расстеленную на снегу накидку. Мгновение спустя я чувствую, как с лица исчезает противогаз, а обветренных губ касается горлышко фляжки.

– Пей! – приказывает незнакомец, помогая мне приподнять голову.

Я делаю жадный глоток. Чувствуя, как горло обжигает огнем, спрашиваю:

– Кто ты?

– Друг, – отвечает незнакомец, – пей, легче станет!

– Как ты прошел через наш охранный пост? – интересуюсь я, толком не понимая, говорю ли я это вслух или просто думаю.

– Убил всех. Нам надо торопиться, – произносит гигант.

Странно, но я не удивлен этому ответу.

– Как тебя зовут? – продолжаю я.

– Яромир, но ты зови просто – Яр.

«Да уж… ну и имя, словно у сказочного богатыря, но не все ли равно?» – думаю я, чувствуя, как начинают тяжелеть веки.

Делаю еще один глоток. Яр убирает фляжку. Безумно хочется спать. Глаза режет, словно в них насыпан песок. Гигант роется в рюкзаке. Выуживает из него «ГП-7», прикручивает к нему фильтрующую коробку, затем натягивает противогаз мне на голову, регулирует лямки.

– Попробуй выдохнуть, – говорит Яр, – теперь вдохни, нормально сидит?

– Да, – отвечаю я.

– Хорошо, – произносит гигант, – теперь ты надолго уснешь, а когда проснешься, то будешь в безопасности.

– Обещаешь?.. – спрашиваю я, еле шевеля губами.

– Обещаю, – отвечает гигант, кладя мне на лоб тяжелую ладонь. – Спи!

Я закрываю глаза, медленно проваливаясь в зябкую трясину воспоминаний…

* * *

Время, словно пленка в старом кинопроекторе, отматывается назад. В голове возникают неясные образы, обрывки воспоминаний. Смутные поначалу, они постепенно складываются в отчетливую картину.

Помню ли я, как все началось? Конечно, помню. Такое не забывается, хотя с момента Удара и прошло столько лет. Подробности тех страшных дней навечно вбиты в каждую клеточку моего мозга.

Итак, Подольск. Убежище № 1659 при городской клинической больнице. Здесь примерно две тысячи человек – выживших после Удара. Я, точно призрак, иду по коридору своей памяти, с каждым шагом углубляясь в прошлое. Смотрю по сторонам. Люди в отсеках буквально сидят друг у друга на головах. Спим мы посменно. А как иначе, если норма по количеству укрываемых перевыполнена раза в три?

Убежище, изначально предназначенное для больных и медперсонала больницы, занято нами, зверолюдьми – именно так, на манер персонажей из романа Герберта Уэллса, я зову про себя большинство из укрываемых. Только в книге ученый пытался из животных сделать людей, а здесь, под землей, человек сам, медленно и неотвратимо, со временем превращается в зверя.

Людское стадо, в день Удара снесшее все на своем пути. Мы, оставившие тяжелобольных на поверхности ради того, чтобы здесь, в подземье, превратиться в живых мертвецов.

А как бы поступили вы, если над головой внезапно раздается надсадный вой сирен, а толпа, страшная в своем молчании, в которую вливается все больше и больше людей, внезапно начинает бежать в одном направлении?

Я осматриваюсь – точнее, в мозгу вспыхивает картина, которую мне не забыть никогда. В тусклом свете едва горящих ламп стены коридора Убежища напоминают склеп. Со всех сторон доносятся стоны и всхлипы. В нос ударяет запах смрада, пота, крови. Я почти не чувствую его, уже привык.

Кажется, что в Убежище стонет какой-то гигантский организм. Как быстро человек может оскотиниться? По-разному. Кому-то нужно несколько недель. Кому-то достаточно и пары часов. Едва мозг осознает, что все, это конец, и ты уже никогда не увидишь солнечного света, то кто-то в твоей голове, тихо нашептывая на ухо: «смерть, смерть, смерть…», словно щелкает рубильником, обесточивающим твою волю.

Каждый сходит с ума по-своему. Одни забиваются в угол и тихо сидят, поскуливая забитыми собаками. Другие режут вены или вешаются в туалете. Некоторые сатанеют и набрасываются с кулаками на любого, кто посмеет, как им кажется, косо глянуть в их сторону. Третьи, обезумев, создают видимость, что все нормально, продолжая каждое утро бриться и застегивать заплатанный пиджак на все пуговицы. Внешне спокойные, они и самые опасные. Если буяна можно утихомирить ударом кулака в челюсть, то что выкинет сумасшедший, не знает никто.

Даже седовласый Арсений Карлович – психиатр, затянутый в Убежище людским круговоротом первого дня, прозевал тот момент, когда Виктор – бывший чоповец из охраны больничного комплекса, – на вид тихий и даже забитый мужик, однажды достал табельный пистолет и начал методично расстреливать каждого, кто попадался ему на пути, пока выстрел из дробовика охранника склада не разнес ему голову.

Я хорошо помню, как Арсений Карлович, покачав головой, сказал тогда: «Скорее всего, у него был посттравматический синдром».

Я же думаю, что разум Виктора просто надломился в тот момент, когда мы в день Удара, закрывая шлюзовые ворота, оставили большую часть рвущихся к нам обезумевших людей на поверхности.

Даже спустя все эти годы я хорошо помню тот странный взгляд Виктора, когда он, видимо осознав, что еще секунда – и нас захлестнет толпа, стал палить в воздух, а затем, когда это не принесло результата, начал стрелять на поражение. Затем к нему присоединился (как я позже узнал) Игорь Владимирович Колесников с «АКС-74У» в руках. Именно тогда, между нами – народом Убежища – и теми, кто остался наверху, пролегла незримая черта, подсвеченная очередями из полицейского «укорота». В тот день мы навсегда отделили мертвых от живых…

Истошный людской крик до сих пор стоит у меня в ушах, как и звук ударов кулаками о бронированную дверь. Лишь через пару недель мы, наконец, решились открыть гермодверь и узнать, что происходит снаружи. Идти никто не хотел. Страх перед неизвестностью сковывал волю. Среди мужиков бросили жребий. Выбор пал на пять человек. Как оказалось – смертников. После выхода наружу, из пяти разведчиков вернулся только один. Под бешеный стрёкот дозиметра, задыхаясь от рвоты, он рассказал, что на поверхности царит ад. Повсюду на больничном дворе, на сколько хватает глаз, лежат разлагающиеся тела. Мужчины и женщины, старики и дети… Подольск превратился в город мертвецов.

Я не завидую разведчикам, ведь им, чтобы вылезти наружу, пришлось рубить раздутые тела, устилавшие лестницу, ведущую наружу, топорами. От смрада не спасали ни ОЗК, ни противогазы. В тот день умерла последняя надежда на спасение, и мы поняли, что здесь – в подземье – мы застряли всерьез и надолго.

Кто-то после того дня тихо сошел с ума. Кто-то наоборот – рвался наружу, не веря рассказу умершего разведчика. Дошло до того, что Колесников распорядился поставить возле гермодвери вооруженную охрану, чтобы никто не вздумал открыть ее.

Так мы превратились в укрываемых. В какой-то степени нам повезло. У нас были запасы еды, скважина, топливо для дизель-генератора. Не очень много, но все же, поначалу хватало, чтобы не сдохнуть. Но что дальше? Голодная смерть?

Спустя три месяца, как мы запечатали «герму», пришлось бросить жребий. На кого пал выбор, должен идти на поверхность. Если откажешься – умрешь. И мужики, понимая куда им предстоит выйти, шли, слыша позади себя шепот голодающих: «Спасибо…».

Разведчики искали все – от еды на складах до амуниции и оружия, каждый раз пытаясь расширить зону поиска. За глаза их называли «команда мертвецов». Жребий бросали примерно раз в два-три месяца. Мы знали: тот, кто вышел наружу, уже не жилец. Все, кто возвращался в Убежище, вскоре загибались от лучевухи. Кого-то на городских окраинах, где уровень радиации снижался, убивали мародеры или атаковали сбившиеся в стаи бродячие псы. Но иного выхода не было. Смерть поисковиков продлевала жизнь всем нам.

Не верьте, что беда сплачивает людей. Она лишь обнажает сокрытое. Будит того первобытного зверя, который заточен в каждом из нас, в клетке под названием «цивилизованность». Но стоит чему-то случиться, как инстинкт выживания заставляет вчерашнего тихоню взять нож и перерезать горло соседу по блоку. Словно внутри что-то щелкает от осознания того, что все – это конец, законов больше нет. Помощь не придет, нет ни полиции, ни МЧС, ни армии, каждый сам за себя. А если ты слаб, то тебя прикончат первым. Поэтому люди сбиваются в стаи. Кучкуются, понимая, что в группе легче выжить. Стая дарит чувство защищенности. Мир со временем сужается до размеров блока, отсека, забитого до отказа людьми. Все, что снаружи, – другой, опасный мир, населенный врагами. Стадное чувство берет верх, а кто не в нашей стае, тот против нас!

Другой, а не ты, съест твой кусок, выпьет твою воду, вдохнет тот воздух, что нужен тебе. И поэтому надо убивать, убивать, снова и снова, чтобы прожить на день дольше, чем твой враг. «Умри ты сегодня, а я завтра», – это понятие лучше всего подходит к тому, что творится в Убежище. Здесь и сейчас.

Отделения для укрываемых переполнены. Здоровых все меньше. Скудные запасы провизии тают на глазах, а того, что изредка приносят с поверхности поисковики, едва хватает, чтобы не протянуть ноги. Еда и вода в мире –после– приобретает особенное значение. За пачку сигарет, за спиртное, за «бомж-пакет» с лапшой с привкусом мяса или курицы люди готовы перегрызть любому глотку. Кто не прошел через настоящий голод, никогда не поймет, как можно слизывать с пола случайно пролитую похлебку, отдающую тухлятиной.

Правильно говорят, что беда не приходит одна. Любая нештатная ситуация, любая неполадка с оборудованием грозит смертью. Я помню тот день, когда, примерно через полгода нашего вынужденного затворничества, скважинный насос вместе с фильтрами вышел из строя, и нам, пока смертники искали запчасти, пришлось качать воду вручную.

Воду…

Я усмехаюсь. Именно так теперь называется пахнущая канализацией мутная жидкость, которую, прежде чем пить, необходимо профильтровать, долго отстаивать, чтобы от контакта с кислородом выпало все железо, а затем кипятить.

Так проходил месяц за месяцем. Каждый день – борьба со смертью. Мы менялись вместе с окружающим миром, приспосабливаясь к жизни после, закаляясь в ядерном пламени. Те страшные дни словно подернуты в моей памяти туманом. Что-то помнится хорошо, что-то исчезает во тьме временных провалов. В этом аду прошел год, второй, начался третий. Уровень радиации понизился, выходить наружу стали чаще, но это принесло нам лишь временное облегчение. Поисковые группы стали пропадать без вести.

Во взглядах большинства читалась безысходность. Помимо голода и туманных планов на будущее Убежище постоянно будоражили слухи о невесть откуда взявшемся загадочном Стрелке, методично отстреливающем разведчиков и поисковиков. С каждым днем желающих выйти на поверхность, – даже за дополнительный паек, – становилось все меньше. Умирать никто не хочет, даже если твоя жизнь больше напоминает животное существование. Мы – крысы, забившиеся по своим норам и отчаянно молящиеся всем богам сразу, в надежде, что сегодня сдохнет кто-то другой, но не ты.

Как призрак, незримый ни для кого, я иду по коридорам Убежища дальше. Виртуальный тур по закоулкам собственной памяти, ведущим в ад. Думая об этом, можно свихнуться. Если воспоминания меня не подведут, то очень скоро я должен увидеть себя прежнего – того пацана, который, прожив два с половиной года в подземье, встретил свое пятнадцатилетие в Убежище.

Вспоминаю, что случилось со мной в день Удара. Иногда происходит совершенно незначительное на первый взгляд событие, но именно оно раз и навсегда меняет твою жизнь. Я как сейчас помню, что в тот день с утра хотел пойти с друзьями на пляж в Дубровицах, но тупо проспал. Разбудил меня звонок Лехи, лежащего в «ПГКБ» со сломанной ногой. Я разговорился с ним. Он как всегда ныл: в больнице скукотища, делать нечего, встать ему разрешат только через неделю, и если я закачаю на флешку и принесу новых фильмов, то это просто спасет ему жизнь. Сказано – сделано. Так я и попал в больницу в тот день. Именно так судьба подарила мне второй шанс.

Когда все началось, а люди под вой сирены внезапно забегали по коридору, я решил пойти и разузнать, что случилось, клятвенно пообещав Лехе скоро вернуться. Слово, как вы понимаете, я не сдержал. Не знаю почему, но едва я закрыл дверь палаты, ноги сами понесли меня по ступеням лестницы, ведущей вниз. Что это – трусость? Я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос. Останься я с Лехой, и мы погибли бы оба. Скорее, сработал инстинкт выживания – бежать туда, куда несется большинство. Так я оказался в Убежище. Без родителей. Без друзей. Без права на жизнь.

Наверное, вы хотите узнать, как я выжил и не свихнулся в этом проклятом богом мире, и почему меня распяли? Прошлое – определяет настоящее. В те страшные дни я привык скрывать свою неуверенность и страх за дерзостью. Наверное, это и спасло меня тогда, в первые месяцы, позволив пройти по самой грани и не упасть в пропасть.

Воспоминания обрушиваются на меня как девятый вал. Я вижу восьмерых чумазых пацанов, сидящих на деревянных паллетах, небрежно наваленных на бетонный пол в коридоре Убежища.

Пацаны похожи на затравленных щенков. Ненужные никому, а потому не представляющие ценности. Останавливаюсь. Стою и смотрю на себя, того, прежнего, забитого мальчишку из прошлого. В тот день, спустя два с половиной года, как за нами закрылась стальная гермодверь, случилось еще одно событие, навсегда изменившее мою жизнь. Об этом стоит рассказать, слушайте…

## Часть первая. На обломках прошлого

### Глава 1. Отверженные

По коридору Убежища разносится звук быстрых шагов. В тусклом свете ламп двигается коренастая мужская фигура. Человек небрежно перешагивает через спящих на деревянных поддонах людей, поворачивает за угол, останавливается перед одним из отсеков. На мгновение замирает, прислушивается и, взявшись за ручку, резко распахивает дверь.

– Блок, подъем!

Хриплый голос разносится под потолком отсека, в котором на нарах, сколоченных в три яруса, спят пацаны от двенадцати до шестнадцати лет. Луч фонаря выхватывает из тьмы заспанные и испуганные лица мальчишек. Многие из них кашляют, простуженно сопят, кутаясь в серые покрывала.

– Так, щенки, – мужчина запускает руку в карман куртки, – кое-кого из вас выбрали добровольцами. Я называю имена, восемь человек, вы встаете и подходите к стене. Возражения – не принимаются! Так решил Совет Убежища. Понятно?

– А что случилось, что за спешка?! Делать чего будем? Опять мертвецов наружу выкидывать? – спрашивает мальчишка с верхнего яруса.

– Много знаешь – хуже спишь, – лыбится мужик, доставая смятую бумагу, – пошевеливайтесь, а то зубов не досчитаетесь!

Пацаны, те, кто уже успел проснуться, поспешно кивают. Мужчина, развернув список, начинает перекличку:

– Сергей Сухов, Максим Горлов, Павел Ефремов, Дмитрий Драбер, Виктор Скулин, Валерий… нет, не ты, другой Валерка, Кнышевой! – луч фонаря высвечивает испуганное лицо пацана лет четырнадцати. – Вставай сопляк, не прятаться! Вы меня хорошо знаете, живо!

Мальчишки заметно ускоряются, откидывают замызганные покрывала, спускаются с нар.

– Быстрее, я сказал! – мужчина отвешивает одному из них подзатыльник. – Времени в обрез! Так, еще Азат и Константин Киселев, все. Подходим к стене.

– Дядь Вить, а мне тоже идти, точно, вы ничего не перепутали? – спрашивает Павел, пацан лет шестнадцати с маленькими бегающими глазками.

– Точно, шевелись давай!

– А что случилось? – не унимается Павел. – Тревога?

– Тебе еще забыл рассказать! – рявкает Виктор. – Так… один, два, три… А где восьмой? Я называл восемь имен! Кто не встал?! – луч фонаря мечется по лицам ребят.

– Сухов, – робко говорит Павел.

– Опять Сухов?! – восклицает мужик. – Чтоб его… Где он спит? – Виктор поворачивает голову и окидывает взглядом ребят. Пацаны, опустив глаза, молчат. – Так, я задал вопрос! – кричит мужик, начиная терять терпение. – Давно по шее не получали?

– Там, справа у стены, на нижнем ярусе, – тихо докладывает Павел, ловя на себе презрительные взгляды ребят. – Притворяется, что типа спит.

Мужик кривит рот и быстро проходит вперед.

– Сухов, твою-то мать, вставай! Пора пайку отрабатывать! – луч фонаря выхватывает из тьмы худое лицо мальчишки лет пятнадцати, с фингалом под глазом. – Чё, мало тебе в прошлый раз перепало? Снова на публику работаешь?

– Да так, сны красивые проматываю, не оторваться, – Сухов, не мигая, смотрит Виктору в глаза. – Все лучше, чем здесь торчать.

– На, сука! – мужик с размаха бьет кулаком в лицо пацана. Тот слетает с нар на пол и, быстро свернувшись калачиком, закрывает голову руками от ударов ботинками.

– Дядь Вить, не бей его! – кричит крупный мальчишка с верхней полки. – А то последние мозги вышибите, кто нас тогда развлекать будет?

– А ты, Штырь, не вякай там! – Виктор поворачивает лицо с налитыми кровью глазами. – Зря тебя только старшим по блоку назначили! Совсем распустились! Надо будет, и вышибу! Он своими выкрутасами уже всех достал, теперь не отвертится, пришло время прогуляться наружу по-взрослому.

– Ну, как скажете, – мямлит Штырь, быстро отворачиваясь к стене, – только зря нас перебудили, а мне скоро на скважине дежурить.

– Ничего, не развалишься, – усмехается мужик, – пить захочешь, сам вместо насоса в позу встанешь.

Виктор переводит взгляд на застывших у стены ребят.

– Так, пацанчики, чего задумались, давно не видели, как Сухов по полу ползает? Марш в коридор, меня там ждать! А ты, Сухов, подымайся, нечего валяться, как баба, рано еще подыхать, – мужик пинает пацана. – Времени мало, тебя друзья заждались!

Мальчишка с трудом встает и, потирая распухшую скулу, нехотя выходит в коридор. Вслед ему смотрят с десяток пар глаз, – так смотрят на мертвеца…

* * *

Пацаны под присмотром Виктора идут по коридору Убежища. Проходят жилые отсеки. Перешагивают через людей, спящих вповалку на полу, – тех, кому не хватило места на нарах. Кажется, что это лежит и дышит какой-то неведомый науке организм с десятками конечностей. Переплетенные тела, едва прикрытые покрывалами и грязным тряпьем. Кого-то задевают, кому-то наступают на руку. Вслед ребятам раздаются проклятья:

– Осторожнее там!

– Смотрите, куда прете!

– Козлы!

– Чтоб вы сдохли! Дайте поспать!

Мальчишки заметно ускоряют шаг. Кому они нужны? Кто за них заступится? Родителей у них нет, большинству все равно, вернутся они или нет, все меньше нахлебников, лишь бы жребий в следующий раз не выпал на тебя. Обреченность, в отличие от пули, убивает изнутри.

Пацаны сворачивают за угол. Проходят через пластиковую занавесь. Здесь коридор расширяется, образуя помещение, отданное под отстойник для возвращающихся с поверхности. Мальчишки оказываются перед дверью, ведущей в предтамбур.

– Стоять! – командует Виктор. – Садитесь и ждите здесь!

– Что, прямо на пол? – растерянно спрашивает Павел.

– Да! – отвечает Виктор. – Кладете под жопы паллеты и тихо сидите. Кто вякнет, последних зубов лишится.

– Но ведь здесь грязно, – хмурится пацан с явно восточной внешностью и добавляет: – И фон…

– Брезгуешь, Азат, или особо разборчивым стал? – зло спрашивает Виктор. – Здесь везде фонит. Это приказ! Живо!

Мальчишки разбирают поддоны и нехотя садятся на них. Со стороны коридора слышатся тихие шаги. Пацаны поворачивают головы. Они видят, что к ним приближается высокая сутулая фигура. Из тени неспешной, шаркающей походкой выходит парень лет двадцати трех – двадцати пяти.

– Миха! – говорит Виктор. – Как раз вовремя. Я пойду, амуницию проверю, а ты пока за этими утырками присмотри.

– Погодь, – произносит парень, – чего-то они там переиграли. Батя сказал, чтобы я и Гнус шли с ними, а тебя он к себе вызывает.

Виктор внимательно смотрит на Михаила.

– Это точно? – спрашивает он. – Почему?

– Точнее не бывает, – отвечает Миха, – а почему, не знаю. Давай отойдем, перетереть кое-чего надо. – Парень, не дожидаясь ответа, проходит вперед.

Миха и Виктор отходят к двери предтамбура и начинают о чем-то шептаться.

Мальчишки напрягают слух, но разобрать, о чем идет разговор, не могут. Их съедает любопытство вперемешку со страхом. Что будет дальше? Слишком все необычно для простой операции по утилизации мусора или выбрасывания наружу мертвецов.

– Понятно, – долетает до пацанов фраза Виктора, – СКС возьмешь?

– Да, – кивает Михаил, – думаю, пригодится.

– Добро, – мужик хлопает Миху по плечу. Он быстрым шагом уходит, перед этим странно посмотрев на притихших ребят.

– Ну, братва, чего приуныли? – спрашивает парень. – Для добровольцев что-то кисло выглядите.

– Не выспались просто! – бурчит Сухов. – А так, все ок.

– А, Сухов, и ты здесь, – Миха исподлобья смотрит на мальчишку, – давно пора тебя к делу пристроить, а то ты только языком чесать горазд.

– Он уже сегодня получил свое, – роняет Павел, – видно, мало ему Виктор с прошлого раза добавил.

– Зато тебя, суку, по головке гладит, – парирует Сухов, сжимая кулаки. – Правильно тебя Крысой зовут!

– Да пошел ты! – вскидывается Пашка.

Кажется, еще мгновение – и ребята сцепятся друг с другом. Остальные молчат, боясь попасть под раздачу. Лишь самый щуплый – Валерка Кнышевой, открывает рот и хочет что-то сказать, но его опережает Михаил:

– Эй, харэ там балаболить, заткнитесь оба! Сидите тихо и ждите приказов.

– Миха! Ты хоть скажи, чего будет, куда нас? – спрашивает худой пацан – Макс, за что и получил кликуху Скелет.

– Да-да, чего ждать-то? – хором спрашивают остальные.

– Эээ… Не будь ты как эти!.. – вворачивает Азат.

– Тихо, расшумелись как в детсаду, – хмурится Миха. – Игорь придет и расскажет, а я пока тоже с вами посижу.

Парень проходит назад и садится впереди Сухова. Мальчишка упирается взглядом в бритый затылок Михаила.

«Ага, добровольцы мы, как же, – думает Сергей, ухмыляясь разбитым ртом. – Легко стать добровольцем, когда тебя посреди ночи поднимают ударом в лицо».

В отличие от остальных ребят, Сухову из-за живости характера и неуемного воображения, удалось сохранить хоть что-то от прошлой жизни. Глядя на остальных, он понимал, что его дерзость – это та защита, которая не позволяет ему окончательно свихнуться, стать как все – безвольным и безропотным стадом, которое ведут на убой. Сколько раз он получал по морде за свои слова, столько раз клялся себе, что не отступит, не станет выпрашивать подачки или скулить, как некоторые, приспосабливаться, а там будь что будет. Сухова съедает любопытство. Он слышал, что Михаил успел до Удара отслужить «срочку» и уже несколько раз бывал в рейде на поверхности. Не в силах больше терпеть, мальчишка решается.

– Миха! – зовет он шепотом. – Миха! – ноль эмоций. – Михась! – пацан почти срывается на крик, так что впереди сидящие ребята оборачиваются.

Парень поворачивается, смотрит на Сухова мутными слезящимися глазами.

– Чего развопился? – спрашивает он.

Сухов невольно ежится, не в силах вынести взгляда живого мертвеца.

«Неужели и у меня такой?» – думает он. От невеселых мыслей его отвлекает тычок кулаком в плечо.

– Зачем звал, пацан? – Михась, щурясь, смачно сплевывает на стену.

– Сколько их у тебя? – спрашивает Сухов, поддернув рукав и показывая Михасю запястье.

– Салабон ты еще! – презрительно бросает Михась, глядя на единственный сигаретный ожог.

Черная метка – так называют этот знак в Убежище, разграничивающий людей на две группы – тех, кто был на поверхности, и тех, кто еще не был.

– Гляди сюда! – Михась проворно закатывает рукав камуфляжной куртки, демонстрируя Сергею пару десятков ожоговых отметин. – И запомни – это тебе не трупаки легким пехом за ворота выбрасывать, все вылазки настоящие! Но ничего, – Михась презрительно смотрит на пацана, – ты все поймешь, когда начнешь кровью харкать от лучевухи!

Сухов судорожно сглатывает, живо представляя себе отсек для умирающих от лучевой болезни. Как говорят в Убежище – «наш лепрозорий», где гниющие заживо люди выблевывают собственные внутренности на пол. В последнее время им перестали колоть обезболивающие, и от их пронзительных криков можно сойти с ума. Кто следующий? Не знает никто. Но попасть туда – означает смерть: если не от боли или отказа внутренних органов, то от руки одного из врачей, по совместительству ставшего добровольцем, прекращающим мучения больных.

Лекарств на всех не хватает, и по общему решению совсем безнадежных в Убежище просто душат скрученным в жгут полотенцем. «Я обещаю вам смерть легкую и быструю», – новая клятва взамен Гиппократовой.

– Ну, щенки, теперь и вы дождались своей очереди! – разносится по коридору зычный голос. Пацаны поворачивают головы и видят, что к ним идет Игорь, здоровый красномордый детина лет тридцати пяти, которого за глаза в Убежище зовут Гнусом. Игорь обводит взглядом мальчишек, надолго задерживается на Сухове и продолжает:

– Встать, сопляки! Перекличка!

– Что, опять?! – удивляется Азат.

– Я сказал – встать! – рявкает Гнус. – Живо!

Вскочив, мальчишки по очереди выкрикивают свои фамилии. Когда очередь доходит до Сергея, Игорь его прерывает:

– Быстро сюда!

«Черт, неужели заложили», – думает пацан, вспомнив, что вчера перед отбоем, работая, как говорится, «на публику», потешал ребят, передразнивая манеру Гнуса постоянно шмыгать носом.

Протиснувшись между товарищами по несчастью, Сухов нехотя подходит к Игорю.

– Ближе, – цедит мужик сквозь зубы.

Мальчишка делает шаг вперед и тут же получает пудовым кулаком в челюсть. В глазах Сергея темнеет, он валится на бетонный пол.

– Вставай, слабак! – Гнус с размаху бьет его ботинком под ребра.

Согнувшись пополам, Сухов харкает кровью.

– Не нравится, да? – кричит Игорь, брызгая слюной. – Молчишь, падла? Что, только среди сопляков ты смелый? Как цирк устраивать – так ты первый, а как за слова ответить, так хвост поджал?! Поднимите его, – Игорь налитыми кровью глазами смотрит на ребят.

Сухова подхватывают под мышки и ставят на ноги.

– Ты, – палец Гнуса упирается в грудь пацана, – пойдешь в первом звене. Там и посмотрим, чего ты стоишь не на словах, а на деле.

Сухов сплевывает на пол, но молчит. Игорь окидывает его презрительным взглядом и бросает:

– Трепло!

Затем переводит взгляд на остальных:

– Сучата! Слушай мою команду. Задача у нас простая. Ищем еду, медикаменты, все, что не вымели с поверхности. Радиус ходки – пять километров. Хорошо, что снега в последние дни не было, идти проще будет. Местность наверху зачищена нашими бойцами, так что не ссымся раньше времени. Движемся по улице Кирова в центр города. Фон там терпимый. Внимательно смотрим на стены. Увидите значок радиации, оставленный нашими, – близко к дому не подходите. По возможности расширяем зону поисков. Работаем двойками: один рыщет, второй на стреме, тылы прикрывает. Из поля зрения не выбиваться, бдим, наблюдаем. Увидели стаю псов – карабкаетесь на что повыше. Если начинается пальба – падаете на землю и отползаете в укрытие. Ранили – молитесь. И для особо одаренных, – Гнус бросает взгляд на Сухова, – там, – он вытягивает руку вверх, – до фига «локалок» и хрен знает чего еще. Летом хоть по растениям можно прикинуть, где хорошо фонит, а сейчас под снегом, сту́пите не туда – и всё: здравствуй, лучевуха. Скопытитесь на раз. Поняли?

Мальчишки дружно кивают.

– А оружие? – выкрикивает самый мелкий и бритый наголо пацан, Валерка Кнышевой, которого все зовут Кныш.

– Оружие? – Гнус ухмыляется. – До оружия еще дорасти надо. Видишь? – Игорь вытягивает в сторону мальчишек руку с вороненым ТТ. – Не по тебе ствол. Тебе, дохляк, только из рогатки пулять.

Все ржут.

– А теперь, все, быстро собираемся! – Игорь машет рукой. – Сухов! Сюда!

Пацан становится рядом с Гнусом. Мужчина смотрит на него сверху вниз.

– Идешь только туда, куда я скажу, делаешь только то, что я скажу, даже дышишь только по моей команде, ты понял, щенок? – тяжелая рука ложится на плечо мальчишки. Свиные глазки буравят его, словно пытаясь пробиться сквозь череп.

– Да, понял я, – нехотя отвечает Сергей, исподлобья глядя на Гнуса. – Куда уж понятнее, – пацан растирает опухшую челюсть.

Мужик кивает.

– То-то же. Михась! – Гнус поворачивает голову.

Миха быстро подходит к Гнусу.

– Приглядывай за ним, как только выйдем наружу, – это твой багаж.

Миха тяжело дышит, пыхтит и всем своим видом показывает, что он не рад свалившейся на него обузе, но, не смея перечить Игорю, бурчит:

– Ладно. Только если станет тормозить, я его оставлю на съеденье псам. Ты понял меня, салага? – обращается он к Сухову.

Мальчишка, явно осознав, что время шуток прошло и нужно держать язык за зубами, кивает.

– Я не подведу. Только говори, что делать там, хорошо?

Михась лыбится:

– А ты понятливый салабон. Своя шкура дороже понтов, верно? Держись меня, прорвемся!

– Наворковался? – Гнус бьет Сергея ладонью по затылку. – Тогда вперед, к остальным! – Игорь указывает на помещение, отделенное от коридора перегородкой из натянутой матовой пленки.

Мальчишка, отдернув замызганную занавесь, заходит внутрь небольшого отделения. Здесь уже стоят остальные пацаны.

– Щенки! – голос Гнуса заставляет всех вздрогнуть. Мужик обходит неровный ряд. – ОЗК вам не положены.

– Как это не положены?! – хором вопят пацаны. – Всегда же выдавали!

– Я сказал, не положены, и все! – взрывается Игорь. – Кончились ваши размеры, а давать вам взрослые себе дороже, вы их вжисть не отработаете. Поэтому наденете вот это, – Гнус тычет пальцем в сторону висящих на стене плотных черных мешков из-под мусора, в которые в Убежище упаковывают мертвецов. – Как раз для вас приберегли. Делаете следующее – надеваете свитера, бушлаты, куртки, все теплое, что есть. Затем оборачиваетесь в несколько слоев, запястья и щиколотки проматываете скотчем. На ноги – сапоги, сверху – дождевик или прорезиненный плащ.

– А противогазы? Противогазы как же? – раздается несколько неуверенных голосов.

Игорь усмехается, хитро смотрит в сторону Михася:

– Да зачем они вам? – но, видя округлившиеся глаза ребят, добавляет: – Что, уже в штаны наложили? Дам я вам «слоников», куда же вы там без них, – Гнус смеется, довольный свои розыгрышем.

– А может, все же дадите ОЗК? – не унимается Кныш.

– Думаешь, ОЗК напялил – и радиация тебе на страшна?! – орет Гнус. – Запомни, щенок, костюм защищает от радиоактивной пыли, а излучению все равно, в ОЗК ты или нет. Хочешь от излучения свой зад прикрыть, тогда в свинец завернись, думаю, сантиметров десять-пятнадцать помогут. Да только где его взять, а главное, как ходить. Сухов, ты у нас типа самый умный, может, подскажешь своему другу? – Игорь смотрит на мальчишку.

Сергей пожимает плечами, решив больше не заводить Гнуса.

– А… ты понял, что молчание – золото! – смеется Гнус. – Тогда давай, начинай, покажи всем пример!

Пацан подходит к стене и, сняв мешок, начинает заматывать себя с ног до головы.

– Быстрее! – подгоняет его Гнус. – А то мы до завтра не справимся.

Напялив на себя бушлат и несколько мешков, тщательно замотав запястья и щиколотки скотчем, Сухов становится похож на раздувшееся пугало.

– Ты посмотри! Могешь, если захочешь! – Игорь, шмыгнув носом, протягивает мальчишке противогаз и прорезиненный дождевик. – Все видели, как Сухов мумию изображает? – Гнус смотрит на ребят. – Тогда делайте как он!

Говорить дважды Игорю не приходится. Минут через десять отряд из восьми пацанов, больше напоминающих заправских бомжей, выстраивается вдоль стены в ожидании дальнейшей команды Гнуса.

– Так, отлично, – Игорь окидывает ребят взглядом, – а теперь – разбирай оружие, как раз для вас припасли!

Гнус пинает носком ботинка сумку, стоящую у стены. Михась расстегивает молнию и высыпает на пол с десяток ножей. Мальчишки кидаются вперед и, ползая на коленях, толкаясь и сопя, расхватывают, кто что может.

Сухову достается увесистый тупой тесак, покрытый ржавыми пятнами и бурыми разводами.

«Никак нам оружие после той ночи резни спихнули», – думает мальчишка, вспомнив события месячной давности. Тогда с десяток человек из двух разных блоков, видимо, не поделив скудный паек, решили урегулировать продуктовую проблему путем уменьшения численности населения Убежища.

Тогда, как и в первые месяцы после Удара, при решении любых проблем снова проявился характер начальника Убежища – Колесникова Игоря Владимировича или Бати, как он сам себя назвал. Жестокий и расчетливый мужик, единственный и полновластный хозяин Убежища, сумел обуздать распаленную кровью толпу выстрелами из автомата. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он самолично, ради экономии патронов, перерезал ножом горло трем главным зачинщикам бунта.

Как это возможно? Наверное, в таких – запредельных – ситуациях людям нужен пастырь, способный править железной рукой…

Пацаны стоят, часто дышат. Каждый из них мысленно отсчитывает секунды до того момента, когда им предстоит выйти наружу.

Десять, девять, восемь, семь…

Обратный отсчет. Что их ждет, там, в мире, ставшим враждебным для всего живого? Кто знает. Странное щемящее чувство безысходности овладевает каждым. Словно стоит только переступить порог – и тебя встретит смерть.

От невеселых мыслей ребят отвлекает окрик Гнуса:

– Готовы, пацанчики? Тогда марш в коридор!

Мальчишки нехотя выходят из помещения. Последними идут Сухов и Михась. Неожиданно Миха отвешивает Сергею подзатыльник. Сухов оборачивается, открывает рот, намереваясь что-то сказать, но Михаил его опережает:

– Эй, салабон, как выйдем наружу, держись меня, – бубнит Сухову через переговорную мембрану «ГП-7» на ухо Михась, демонстративно передергивая затвор СКС. В отличие от пацанов, ему оружие и ОЗК положено по статусу. – И дружбану своему, этому мелкому, тоже скажи, чтобы впереди не бежал. Не нравится мне эта движуха. Ни прикрытия, ни оружия толкового нет. Виктора убрали, этого идиота навязали.

Поколебавшись, Михась роется в заплечной сумке и быстро сует Сухову увесистый сверток.

– Смотри, не запали волыну раньше времени. Мы с тобой вроде как напарники, а без оружия там, – Михась смотрит вверх, – делать нечего. Стрелять умеешь?

Пацан мотает головой.

– Откуда, кто на нас патроны тратить будет? Только со стороны видел, как шмаляют.

– Понятно, салабон, – Миха тычет мальчишку в бок кулаком. – Не дрейфь, пацан, если до пальбы дойдет, я тебе покажу, что к чему. Жить захочешь, быстро научишься.

– Хорошо, – кивает Сухов.

– Я буду тебя Серым звать, – лыбится Миха, – а то по фамилии как-то поднадоело.

Мальчишка соглашается и быстро засовывает пистолет в рюкзак. Напарники выходят из помещения.

В этот момент Гнус отдает команду:

– Щенки, надеть «слоников»! Подольск ждет вас!

Сказав это, Игорь натягивает на голову противогаз, наваливается на штурвал внутренней гермодвери и, напрягшись, со скрипом начинает вращать колесо.

Мальчишки, надев «ГП-4у» и подтянув противогазные сумки, терпеливо ждут приказа к выходу на поверхность.

«Все мы там сдохнем», – думает Сергей. По его коже бегут мурашки. Чем шире открывается гермодверь, тем меньше ему хочется выходить наружу. Мальчишка старается унять дрожь в коленках. Он слышит, как снаружи доносятся завывания ветра. Сухов становится тем, кто он и есть, – пятнадцатилетним сопляком, скрывающим свою неуверенность и страх под маской бравады.

Тем временем, ребята, для скорости подгоняемые Игорем ударами приклада «АК-74» по спинам, один за другим исчезают в чреве коридора, ведущего на поверхность.

– Сухов, твою-то за ногу! – орет Гнус. – А тебе что, надо особое приглашение?! Бегом за ними!

Глубоко вдохнув, как перед прыжком с вышки, Сергей, пересилив себя, срывается с места и мчится по ступеням наверх, еще не зная, что этот выход на поверхность навсегда изменит его жизнь…

### Глава 2. Палач

Подольск. Из-за серой хмари, спустившейся на город, не разобрать – утро сейчас или день. Мутный солнечный диск прячется за свинцовыми облаками. Ледяной ветер, пронзительно завывая, мчится по пустым улицам, швыряясь комьями снега.

Вокруг стоят заброшенные и обгоревшие дома. На стенах четырех высоток белой краской на сине-красном фоне выведены надписи:

> «Подольск»,

> «Город ратной славы»,

> «Город труженик»,

> «Город созидания».

Для полноты картины осталось только добавить: «Город мертвых».

Пустые квартиры зияют глазницами выбитых окон. Коридоры и пролеты запорошены снегом, распахнутые настежь двери точно приглашают войти, но живых здесь нет, везде лишь слежавшийся мусор. Видно, что люди в спешке покидали это место. Где они сейчас? Лежат вдоль дорог или в подвалах? Кто знает? Город, превратившийся в гигантский погост, умеет хранить свои тайны, ревностно оберегая покой мертвецов и гневаясь, едва его нарушает тихая речь живых.

А вот и они – смельчаки или безумцы, осмелившиеся вылезти из своего подземья. По заснеженной улице медленно движется отряд из десяти человек. Во главе отряда идет высокий человек в ОЗК. В руках у него автомат. Замыкает группу боец с СКС. У остальных огнестрельного оружия не видно, только холодное. Под ногами тихо скрипит снежный наст, слышится прерывистое дыхание. Ступая друг за другом, шаг в шаг, люди осторожно идут вдоль глубокой траншеи, тянущейся посреди перекопанного дорожного полотна.

Судя по строительной технике и демонтированным трубам, до Удара здесь велись земляные работы. Выкопать выкопали, а засыпать теплотрассу не успели, и теперь стенки глубокой траншеи медленно и верно сползают вниз.

Поминутно оглядываясь, люди, чьих лиц не разобрать за тупыми масками противогазов, подходят к одному из домов. Слышится матерный окрик высокого человека в ОЗК. Он снимает лямку «АК-74» с плеча, затем поднимает вверх руку со сжатым кулаком. Слышится глухой приказ и, пригнувшись, люди неуклюже разбегаются, прячась за проржавевшими кузовами машин. Боец, замыкающий отряд, сдергивает с плеча СКС и медленно шарит стволом карабина по окнам обгоревших домов, еще не зная, что сам является мишенью…

* * *

«Ну что, крысятки, опять вылезли из своей норы? С прошлого раза еще не наелись?» – спрашивает сам себя человек, одетый в защитный костюм и наброшенную поверх него грязно-белую «кикимору». Сидя под окном в одной из заброшенных квартир многоэтажки, он медленно поворачивает перископную трубу, плотно прижимая монокуляр к панорамному стеклу маски противогаза.

«М-да, – щурится человек, следя за отрядом, – что-то дохлые вы какие-то. В убежище других бойцов не осталось? И с оружием у вас сегодня кисло. Один карабин и автомат, поиздержались совсем? Ну-ну. Как же мне поступить? – человек ухмыляется. – Положить вас друг за другом за десять щелчков или… – перископная труба, обмотанная серым бинтом, смещается немного правее, – поиграть с вами, как в прошлый раз?»

Губы человека расползаются в усмешке.

– Треха, а ты что думаешь? – задает вопрос мужчина, оторвав взор от перископа. Повернув голову, он глядит в противоположный угол комнаты, где на рюкзаке лежит снайперская винтовка Мосина. – Расстояние восемьсот метров. Справимся? – стрелок внимательно смотрит на винтовку, словно это живое существо и она может ответить. – Молчание – знак согласия, да? – стрелок задумывается. – Решено: поиграем. Ты правда не против, а, Треха? – снайпер поворачивается и вновь приникает к монокуляру перископа.

Он видит, как разведчики встают и направляются к одному из подъездов. С трудом отомкнув железную дверь, они один за другим исчезают в черноте проема. Последний человек внезапно оборачивается и, как кажется стрелку, смотрит прямо в окно квартиры, где он прячется. Затем разведчик поворачивается и, оправив лямку рюкзака, скрывается в подъезде.

«Что, родимый, смерть свою почуял? – хмыкает снайпер. – Иди, иди куда шел! Думаешь, я про берлогу вашу не знаю, конспираторы хреновы? Вы бы еще краской на двери намалевали: «Схрон здесь!». Сейчас в подвал залезете, нужду малую и большую справите, фильтры в своих противогазах смените, передохнете и снова в путь отправитесь. Все как обычно, хоть время сверяй. Вот здесь-то я вас и встречу».

Прижавшись спиной к стене, охотник на людей не спеша садится на пенополиуретановый коврик. Выставив таймер наручных часов на полчаса, человек смотрит на «мосинку» и говорит:

– Не осуждай меня, не смотри так! Это не месть, а правосудие. Я же столько раз рассказывал тебе, что произошло в тот день! Ты знаешь, почему они все должны сдохнуть! – в голосе стрелка звенит сталь, мгновение спустя он добавляет: – Не сердись на меня… Устал я, очень устал. Одни мы с тобой остались Треха. Что? – переспрашивает мужчина. – Ты не согласна? Что ты хочешь сказать мне, а?.. Нет, – снайпер качает головой и продолжает свой странный, точно ирреальный разговор. – Она не в счет, – мужчина глубоко вздыхает. – На самом деле, одни мы с тобой в этом проклятом мире… Веришь, вот лег бы здесь сейчас и заснул, только нельзя, дело еще не сделано. – Стрелок с минуту смотрит в одну точку, затем, словно очнувшись от забытья, добавляет: – Холодно что-то здесь, согреемся Треха?

Достав из рюкзака каталитическую грелку, охотник подогревает над пламенем зажигалки сетчатый патрон. Запустив грелку «в работу», он засовывает ее под шкуру «кикиморы». Затем, отстегнув застежку на «липучке» и порывшись в глубоком нарукавном кармане, человек достает запечатанную в пластик фотографию.

– Все ради вас, – снайпер приближает к маске противогаза запаянную в пластик фотокарточку, где засняты трое – миловидная женщина с маленькой девочкой на руках и обнимающий их крепкий мужчина в военной униформе.

Стрелок переворачивает фотокарточку, смотрит на оборот. Его губы беззвучно читают: «Николаю от Ани и Варечки – моему любимому мужчине и лучшему отцу на свете».

Одинокая слеза, скатившись из уголка глаза, стекает по щеке снайпера. Машинально дотронувшись до маски противогаза, Николай произносит:

– Надеюсь, вам там хорошо. Но ничего, скоро мы встретимся, уже скоро… – стрелок закрывает глаза и окунается в бешеный круговорот воспоминаний…

Как же так случилось, что он, прошедший через несколько локальных войн, не спас их, а сам остался жив? Этот вопрос не давал ему покоя последние два с половиной года. Опыт службы в разведроте ВДВ даром не проходит. Снайперов бывших не бывает, особенно если за плечами служба в горячих точках.

В отличие от большинства, как он их называл, «диванных хомячков», Николай в последние годы готовился к чему-то такому. Его нельзя было назвать параноиком или сумасшедшим, но, пройдя через мясорубку войн, он твердо уверовал, что рано или поздно кто-нибудь выпустит ядерного джина из бутылки. Он слишком хорошо изучил человеческую природу, рассматривая глаза врага через прицел СВД.

Война – это лакмусовая бумажка, раскрашивающая людей в разные цвета, но все больше красным и черным. Трудно остаться самим собой, когда видишь, как погибают товарищи. Еще труднее сохранять хладнокровие, вытаскивая то, что от них осталось, из ям и подвалов, превращенных в пыточные. И совсем невозможно сдержаться, зная о том, что теперь ты – ровня богу и в твоей власти решать, кому жить, а кому умирать. Ведь перед пулей все равны, и неважно – генерал ты или рядовой. Цвет крови, как и вываливающиеся из разнесенной головы мозги, у всех одинаковы.

Все имеет начало и конец. Войны закончились. Но, устроившись работать охранником в торговый комплекс, Николай так и не смог забыть того странного пьянящего чувства превосходства над всеми, возникающего где-то там, на задворках сознания, когда после выстрела приклад отдает в плечо, а к цели устремляется смерть, посланная твоей рукой.

Николай стал постоянно ввязываться в стычки с пьяными или подвернувшимися под горячую руку подонками, решившими, что в этой жизни им позволено больше других. Опыт и комплекция позволяли ему утихомирить любого буяна. Но как-то раз Николай перестарался, и очередной «клиент» угодил в реанимацию. Отделавшись легким испугом, он пообещал жене, что больше этого не повторится.

Из охраны он ушел, однако ему повезло: устроился работать инструктором по стрелковой подготовке. Работа не пыльная, а к оружию близко. Именно тогда Николай подсел на «ганзу» и апгрейд оружия. Руки росли откуда нужно, а разрешения на владение и ношение были совсем не лишними. Завязались нужные знакомства, появились друзья, повернутые на оружии. Со временем подтянулись, как они сами себя называли, сурвайеры – или, проще говоря, выживальщики – большие любители порассуждать на тему веселой жизни после прихода белого зверька по имени Песец.

И не важно, каким способом Господь решит покарать своих нерадивых детей – наслав на них огонь или воду, а может, и все вместе сразу. Главное, как говорили эти домашние теоретики – затариться под завязку оружием и «ништяками», переждать, а там кривая судьбы как-то да вывезет, ведь мы – хищники, а не жертвы.

Николай лишь улыбался, слушая рассказы болтунов о том, как они будут мародерить, набивая рюкзаки банками с тушенкой и пачками с патронами. Уж кому как не ему знать, что означает настоящая война, и в кого превращается человек, вынужденный жить по закону джунглей.

Одно дело – пострелять из «Сайги» в тактическом обвесе на стрельбище, и совсем другое – реальный уличный бой или штурм хорошо укрепленного дома. Как говорится: «Молодец против овец, а против молодца и сам овца».

От любителей потрепать языком Николай старался держаться подальше. Впрочем, иногда он прислушивался к той чуши, что они несли, и давно про себя решил: снайпер при любом раскладе наиболее приспособлен к выживанию. А для этого необходимо было обзавестись настоящим оружием.

Так и появилась у него его давняя мечта – редчайшая винтовка Мосина, собранная еще в царское время и прошедшая через Вторую мировую войну. «Трехлинейку» Николай собственноручно довел «до ума», заменив растрескавшееся ореховое ложе на буковое и поставив на винтовку современную оптику.

Не забыл он заныкать «тревожный чемоданчик», в укрепленном подвале, на недавно купленной даче, находящейся за «сто первым километром» в одной из заброшенных деревень. Место, по мнению Николая, которое не будут, случись чего, бомбить. А главное – Николай всегда помнил слова своего командира: при любой нештатной ситуации можно надеяться только на везение и автомат Калашникова. Осталось проверить эту мысль…

Николай не удивился, когда однажды услышал заунывный вой сирен, перемежающийся двумя длинными гудками и одним коротким – сигналом атомной тревоги и голосом, повторяющим из радиоприемника: «Внимание, граждане! Воздушная тревога». Точно знал, что так и будет. Схватив жену и дочь, он буквально закинул их в свой лифтованный старенький «уазик» и ринулся в единственное, по его мнению, надежное место в городе – убежище при Подольской городской клинической больнице, где думал переждать удар, прежде чем двинуть на дачу.

Оставив «козла» возле больничной ограды и, на всякий случай, включив противоугонную «секретку», Николай, подбежав с семьей к убежищу, увидел у входа в «бомбарь» огромную яростно галдящую толпу. Опоздали – это первое, что пришло ему в голову. Но прислушавшись к разговорам, Николай понял, что еще не все потеряно.

Случившееся потом, и как он умудрился вместе с Аней и Варенькой оказаться в первых рядах, Николай даже сейчас не смог бы объяснить. Как говорится: черт дернул, да и силы не занимать – растолкал всех.

Эх! Если бы время можно было поворотить вспять. Он уже сотни раз проклял себя за то, что вместо того, чтобы уехать прочь из города, решил переждать тот день в убежище! Но сделанного уже не воротишь. А теперь, все что остается – ненавидеть себя за опрометчивый шаг…

События тех страшных минут, перед самым ударом, пульсируют в мозгу Николая частыми вспышками в ночи пулеметной очереди из трассеров. Что-то помнится отчетливо, что-то пропадает во тьме.

Глаза людей в гудящей толпе постепенно наливаются кровью. Слышится призыв идти на штурм убежища. Секунда – и беснующаяся толпа, как бурный речной поток, подхватив Николая, Варю и Аню, рвется вперед. Озверевшие люди буквально сминают пост охраны, выставленный у дверей прохода, ведущего вниз. Десятки пар ног стучат каблуками по ступеням. Скрюченные пальцы цепляются за металлические створки быстро затворяемых гермоворот. Слышится пронзительный женский визг:

– Пустите нас! Ну, пустите!

Стальная дверь замирает, точно решая, в какую сторону ей идти. Одни люди смотрят с отчаяньем, другие с ненавистью. Но каждая из сторон хорошо понимает, что убежище, рассчитанное на тысячу пятьсот человек, не сможет принять всех. Укрываемых и так раза в два больше, чем положено, а каждый лишний рот – это жирный минус из твоей скудной пайки. И все те, кто сейчас хочет войти внутрь – враги, обрекающие тебя на голодную смерть.

Кажется, что секундная заминка тянется целую вечность. У кого-то не выдерживают нервы.

– Бей их! Бей! Если они закроют дверь, мы все покойники!

С этим криком начинается отчаянный мордобой. Николай видит, как здоровенный лысый мужик, ростом под два метра, оттеснив остальных, нещадно дубасит пудовыми кулаками защитников убежища, разбивает одному из них лицо в кровь.

Гермодверь пятнают алые брызги, и она, словно приняв кровавую жертву, дрогнув, начинает открываться все шире и шире. В этот момент Николай замечает у человека с разбитым носом – чоповца, судя по черной униформе и бейджику с именем Виктор на нагрудном кармане, – зарождающуюся искру безумия в глазах. Таких взглядов он насмотрелся на войне, а доведенных до отчаянья людей надо бояться в первую очередь.

Все остальное происходит с молниеносной скоростью. Рука Виктора ныряет за отворот куртки, мгновение спустя в его кулаке оказывается ПМ. Толпа замирает. По напряженным взглядам чувствуется нарастающая тревога.

Николай, видя, как расширились зрачки охранника, понимает, что последует вслед за этим. Он пытается закричать, но его слова точно застревают в глотке. Здоровяк поворачивается к толпе и, ухмыляясь, говорит:

– Да он не посмеет! Кишка у него тонка!

А Николай, заслонив собой жену и дочь, почему-то думает, что блестящий от пота затылок – это отличная мишень. В этот момент раздается оглушительный выстрел.

Бам!

Лысая голова здоровяка взрывается как переспелый арбуз. Слышатся истошные вопли. Чоповец с дымящимся пистолетом в руке обводит людей странным отсутствующим взглядом и, видя, что толпа все равно готова ринуться вперед, открывает беспорядочную пальбу.

Бам! Бам! Бам!

Три выстрела сливаются в один. В тесноте коридора они напоминают раскаты грома. Слышатся отчаянные крики, на бетонный пол падают двое.

– Все назад! Назад, суки! А то всех положу! – кричит Виктор, водя стволом по дуге. – Мест больше нет, вы опоздали!

Но толпа, слепая в своей ярости, все напирает, подталкивая упирающийся первый ряд под пули. Пистолет в руке чоповца дрожит. Палец медленно дожимает спусковой крючок.

Бам!

Еще один человек валится на пол.

Бам!

Седовласый мужчина, стоящий возле стены, тихо охнув, хватается за живот и сгибается пополам.

– У него только восемь патронов! Осталось два, всех не перестреляет! – кричат из задних рядов.

– Верно! – кричит коротко стриженный парень, щелкая кнопкой выкидного ножа. – Сейчас я этому ворошиловскому стрелку ливер на сталь намотаю!

Бам!

Горлопан, вскинув руки, оседает на пол лицом вниз.

– Мужики, да навалитесь вы на него скопом и кончите его! – разносится под потолком визгливый женский голос.

Но никто не делает и шага. Все гадают, кому достанется последняя пуля, ведь главное сейчас – это не словить ее самому. Толпа замирает в паре метров от Виктора. Десятки пар глаз прожигают охранника насквозь. Задние ряды напирают на передние, расстояние сокращается.

– А ну, отзынь в сторону! – с этим возгласом позади чоповца появляется коренастый мужик в костюме. До обостренного слуха Николая долетает скрежещущий звук передергиваемого автоматного затвора.

– Шмаляйте в них Игорь Владимирович! Шмаляйте, и дверь закрываем, а не то они всех погубят!

Николай, внезапно осознав, что сейчас должно произойти, резко поворачивается и буквально расшвыривает оцепеневших людей в стороны, пытаясь запихнуть в образовавшийся промежуток жену и дочь, но уже на подсознательном уровне понимает, что не успевает.

К финальному выстрелу из ПМ присоединяется характерный треск «АКС-74У».

Руку Николая жалит огнем. Жена неожиданно охает и, прижимая к себе дочь, валится на пол. Вслед за ней падает еще несколько человек.

Длинная очередь, выпущенная из полицейского «ублюдка» почти в упор, выкашивает людей. Толпа бежит назад.

Наверх!

Наверх!

Мужчины и женщины, старые и молодые. Перепрыгивая через ступеньки, втаптывают друг друга в бетон. Лишь бы заслониться соседом, чтобы не тебя, а его стегнул по спине свинцовый хлыст.

Слышится хруст костей. Крики и стоны раненых. Проклятья и предсмертные крики умирающих. Защитники убежища тем временем захлопывают гермодверь. Раздается скрежет поворотного штурвала.

Некоторые, осознав, что теперь они обречены остаться на поверхности, возвращаются и начинают отчаянно барабанить в железные створки гермоворот.

– Пустите нас! Откройте! Вы не можете бросить нас здесь подыхать! – жалобно разносится под потолком.

А Николай, ползая на коленях по полу, ищет среди изувеченных и раздавленных тел прошитую пулями жену и дочь. Находит. Прижав к себе окровавленные тела, он глухо воет.

Внезапно снаружи раздается нарастающий гул, сменяющийся оглушительным рокотом. Земля вздрагивает, и Николая, точно тряпичную куклу, швыряет об стену. Следует еще один удар, затем еще один и еще, на этот раз сильнее первого, слышится страшный грохот и отчаянные вопли людей наверху.

Николай чувствует, как его рот заполняется кровью, в ушах звенит, яркие огненные всполохи пляшут перед глазами. Последнее, что он помнит – это широко распахнутые глаза жены, лежащей в трех метрах от него, и изувеченное тельце дочери, чье платьице густо заляпано кровавыми разводами. Вскоре все сменяется тьмой, и Николай проваливается в бездну…

* * *

Сколько часов Николай пролежал, заживо погребенный под грудой тел, прежде чем ему удалось выползти на поверхность? Кто знает. Воспоминания, разбитые на куски. Прошлая жизнь развеяна по ветру вместе с пеплом пожарищ. В чем-то Николаю повезло: ему удалось выжить и, за время беспамятства, переждать первый «распад» радиоактивных осадков, который накрыл немногих выживших в городе. Но душу он потерял, оставив ее вместе с женой и ребенком на ступенях, ведущих к убежищу.

Потом Николаю повезло во второй раз: «козел» оказался на месте, хоть и с побитыми стеклами, а дизельный двигатель с «секреткой» завелся. Так Николай смог убраться как можно дальше от мертвого города.

Запасы оружия, медикаментов и припасов, собранных на даче, обеспечили ему автономное существование. Здесь ему повезло в третий раз: начавшуюся лучевуху удалось придушить ударными дозами радиопротекторов и внутривенным вливанием витаминов.

Месяц шел за месяцем. Николай, облачившись в ОЗК, изредка выходил из подвала наружу, внимательно наблюдая за цифрами на дозиметре. Фон был терпимым. Сказалась удаленность деревни и отсутствие в радиусе пары десятков километров потенциальных целей.

Николай был готов к мирупосле, но… Привыкнуть к оглушающей ночной тишине и к крикам воронья, клюющего трупы вдоль дорог, невозможно.

В город, предполагая, какой там фон, Николай возвращаться пока не хотел. Решив выждать, он, вооружившись винтовкой и пистолетом, бродил по округе, постепенно расширяя радиус своих ходок. Просто так, без особой цели, собирая, что не успели вынести из деревенских домов изредка появляющиеся здесь мародеры. Кого-то он подстрелил, кто-то подыхал сам.

Примерно год спустя Николай стал уходить все дальше, бродя по опустевшим деревням, пока однажды не решил, что все, хватит: еще немного, и он свихнется, или застрелится. Стимула жить дальше нет. Он превратился в тень себя самого, прежнего, уверенного и сильного. Высохшая оболочка, заполненная плотью.

Сев в «козла» и под завязку затарившись «ништяками» и оружием, он двинул в сторону Подольска, еще сам не понимая, что его так тянет туда – к мертвецам, точно стараясь унять непонятный зуд в глубине души…