# Победа по очкам

Виктор Алексеевич Пронин

Следователю прокуратуры Павлу Пафнутьеву поручили важное государственное дело о мошенничестве и хищении денежных средств в особо крупных размерах. Правда, это дело известного всей стране олигарха Лубовского, который находится в окружении самого президента. Но Пафнутьева это не смутило, и он взялся за работу со свойственной ему педантичностью. Олигарх подготовился заранее – нанятые им люди уже вычистили все десять томов его уголовного дела. Лубовский уверен, что следак ничего не докажет. Но он еще не знает, что Пафнутьев всегда находит истину в самых запутанных делах…

Ранее роман «Победа по очкам» выпускался под названием «Банда 8».

## Часть первая

Однажды утром Пафнутьев неожиданно поймал себя на том, что старательно, с какой-то нечеловеческой тщательностью протирает хрустальную рюмку. Он рассматривал ее на просвет, тер содой, насухо вытирал полотенцем, потом, заметив, что от полотенца остается ворс, протер рюмку туалетной бумагой, а обнаружив в хрустальной складке какое-то замутнение, убрал его заостренной спичкой и лишь тогда, случайно обернувшись, увидел в дверях Вику. Она стояла, прислонившись плечом к косяку, и с улыбкой наблюдала за его усилиями.

Пафнутьев смутился, поставил рюмку на полочку и закрыл дверцу шкафчика.

– Ну, – сказала Вика.

– Что ну?

– Теперь ты все понимаешь?

– Я всегда понимал все… Разве нет? – спросил Пафнутьев озадаченно.

– Помнишь, чем заканчивались такие вот утренние протирания рюмок?

– А чем они заканчивались?

– Поддатием.

– Надо же. – Пафнутьев задумался. – Ничего такого вроде не предстоит… Да и повода нет… Обычный день…

– А это выше твоего понимания. Это уже подсознание. Ты еще ничего не знаешь, ни о чем не догадываешься, а твой организм уже получил сигнал.

– Какой сигнал?

– Что-то будет. Паша, это ведь не первый раз и не второй… Готовься, Паша.

– К чему, Вика? – почти с испугом спросил Пафнутьев.

– К событиям.

– Каким? – простонал Пафнутьев.

– Откуда мне знать… Этого еще никто не знает. Говорят, есть такие могучие экстрасенсы, колдуны, маги, не знаю, как их еще назвать… Проходимцы, в общем… Так вот они, глядя на хрустальный шар, впадают в какое-то там состояние или доводят себя до этого состояния… Точь-в-точь как вы с Худолеем…

– Так что колдуны?

– А, колдуны… Смотрят они, смотрят в этот хрустальный шар, и наступает момент, когда начинают видеть в нем картины будущего. Причем так явственно, четко, будто события в этот самый момент и происходят.

– И что ты предлагаешь?

– Я предлагаю тебе всмотреться повнимательнее в рюмку, которую ты только что так отдраивал… Может быть, различишь в ее сверкающих гранях предстоящие события? Рюмка пузатенькая, почти шарообразной формы… Всмотрись, Паша, чего не бывает, – и Вика, дернув плечом, удалилась в комнату. Когда женщины вот так дергают плечиком, в этом их невинном жесте всегда проглядывает скорбь по поводу предстоящих событий, а о том, что события будут скорбными, им всегда откуда-то известно. Впрочем, многие женщины ждут от мира только печали и, естественно, ее дожидаются, что лишний раз убеждает их в собственной проницательности. И не понять им, бедным, что этаким вот движением плечика они и создают печальные события, накликают их на свою непутевую голову, а потом всплескивают ладошками и со смешанным чувством восторга перед собой и жалости к себе же восклицают что-то в том духе, что я, дескать, говорила, дескать, предупреждала, дескать, все знала наперед.

Грустно все это понимать и каждый день с этим сталкиваться, грустно.

Проводив Вику взглядом, Пафнутьев снова открыл шкафчик, вынул рюмку и, подойдя с нею к окну, долго всматривался в сверкающие грани, словно и в самом деле надеялся увидеть среди них смутные картины предстоящего дня. Но нет, ничего не увидел, хотя на какое-то мгновение ему показалось, что рюмка полна до самого верха и нужно держать ее очень осторожно, чтобы прозрачная жидкость не выплеснулась и не потекла по пальцам. Но, взяв себя в руки, Пафнутьев убедился, что рюмка пуста. И с облегчением снова водрузил ее на полку.

– Когда ждать? – спросила Вика, когда Пафнутьев уже одевался в прихожей.

– Жди меня, и я вернусь, только очень жди, – ответил Пафнутьев, чутко уловив скрытую насмешку в вопросе.

– Надеюсь, это произойдет сегодня?

– О, дорогая, – искренне вздохнул Пафнутьев. – Сегодня столько всего произойдет…

– Значит, ты все-таки что-то знаешь?

– Только на уровне подсознания, как ты тонко заметила полчаса назад. Ты же видела, как я протирал рюмку, знаешь, в каких случаях это со мной происходит… Ты столько всего знаешь. – Пафнутьев на ходу, не задерживаясь, поцеловал жену в щечку, подмигнул, махнул рукой, чуть поклонился уже на площадке. Решив, что для прощания всего этого вполне достаточно, закрыл за собой дверь и легко сбежал по ступенькам вниз.

***

Стояло лето, теплое лето, но какое-то сумрачное. Время от времени начинался дождь, прекращался, снова моросил, но Пафнутьева это нисколько не удручало, он любил такую погоду и прекрасно себя чувствовал, пережидая недолгий дождик где-нибудь под зонтом, за столиком потягивая пиво и поглядывая по сторонам взглядом любопытным и доброжелательным. Впрочем, лучше сказать, что взгляд у него в такие моменты был поощрительным, он одобрял людей, которые присаживались рядом, кто спокойно проходил мимо, тех, кто пил пиво, и тех, кто просто сидел, подперев щеку, и смотрел на дождь. Такое состояние было у Пафнутьева в это лето, и ему нравилось быть таким. Друзья это заметили, некоторое время с интересом поглядывали на Пафнутьева, переглядывались между собой.

– Паша, ты изменился, – как-то сказал ему Халандовский.

– Я знаю, – беззаботно ответил Пафнутьев.

– Но ты мне и таким нравишься.

– Я знаю.

– Видимо, тебя посетила мудрость.

– Видимо, – кивнул Пафнутьев, и на этом обсуждение закончилось, поскольку подоспели другие темы для разговора.

Единственное, чем был озадачен Пафнутьев, так это тем, что сам не помнил, как начал протирать злосчастную рюмку, причем одну, единственную. Да, если он уж и скатывался в такое состояние, то рюмку всегда протирал только одну. Его несколько смутило то, что это заметила Вика, хотя истолковала она утреннее его занятие, в общем-то, правильно. Со смешком, с осуждением, но правильно, во всяком случае, очень близко к истинному его настроению.

По длинному коридору своей конторы Пафнутьев шел неторопливо, с интересом поглядывал по сторонам, вежливо со всеми здоровался, впрочем, можно сказать, что здоровался он опять же поощрительно. Молодцы, мол, правильно живете, по закону и по совести, и смотреть на вас одно удовольствие, живите и далее в том же духе, помните, что я всегда с вами, – такой примерно взгляд был у Пафнутьева в это утро.

Мимо своего кабинета Пафнутьев прошел, не замедляя шага, будто заранее принял такое решение, будто заранее знал, куда ему идти, кого искать, с кем встречаться. А ведь не думал даже, просто прошагал мимо, словно не его это была дверь, не его кабинет.

Остановился Пафнутьев у тощеватой худолеевской двери, на которой была прикреплена стеклянная вывеска с одним словом – «Фотолаборатория».

Пафнутьев подергал ручку и, убедившись, что дверь заперта, несколько раз постучал. За дверью возник неясный шум, она раскрылась, показалась печальная мордочка Худолея.

– О! Паша! – обрадовался тот. – А я жду-пожду, а тебя все нет и нет! А тут и ты! Я так обрадовался, Паша, так обрадовался, что прямо не знаю, что тебе и сказать.

Пафнутьев прошел в лабораторию, закрыл за собой дверь, задвинул стерженек шпингалета и с тяжким вздохом упал в затертое кресло, списанное из какого-то высокого кабинета и подобранное Худолеем.

– Что скажешь? – спросил Пафнутьев.

– А что сказать, Паша! Жизнь человеческая – это совсем не то, что мы думаем!

– А что мы думаем?

– Мы уверены, что жизнь человеческая – это цаца!

– А на самом деле?

– Это действительно цаца, но не настолько, Паша, не настолько. Я совершенно в этом уверен.

– Полностью с тобой согласен, – вздохнул Пафнутьев и, открыв тумбочку, вынул из нее початую бутылку водки. Худолей смотрел на Пафнутьева широко раскрытыми глазами – с руководством происходило нечто непонятное. А Пафнутьев тем временем достал из тумбочки два стакана, литровую банку, на дне которой теснились два соленых огурца, выловил их оба, один протянул Худолею, разлил водку в оба стакана. – Ты как?

– Если ты, Паша, думаешь, что задал мне вопрос, то глубоко ошибаешься. Это, Паша, не вопрос, это предложение, отказаться от которого не имеет права ни один здравомыслящий человек! Я всегда, Паша, был уверен, что ты не просто…

– Будем живы, – сказал Пафнутьев буднично и, глухо ткнувшись своим стаканом в стакан Худолея, спокойно, не торопясь, выпил водку до дна. Откусив половинку огурца, Пафнутьев остаток положил на тумбочку.

– Твое здоровье, Паша. – Худолей тоже выпил свою водку.

– Огурцы сам солил?

– Света.

– Как Света?

– Она меня любит, Паша. А я – ее.

– Это правильно. Когда не любишь, огурцы не получаются. Скулы сводит.

– У нее все получается, Паша. И у нас все получается.

– Это хорошо, – одобрил Пафнутьев. – Так и надо.

– У тебя все в порядке? – спросил Худолей осторожно.

– Да вроде бы…

– А как понимать? – Худолей кивнул на пустые стаканы.

– Понятия не имею! Как говорится, на ровном месте.

– Бывает, Паша, это бывает! – убежденно ответил Худолей. – Помню, как-то в молодости, когда я был глуп и счастлив, однажды…

– Собраться бы, – проговорил Пафнутьев, воспользовавшись паузой. – Давно с ребятами не виделись…

– Надо! – твердо сказал Худолей. – Есть повод?

– Очень глупый вопрос.

– И опять согласен! Действительно, о поводе может спросить только глупый человек. Поводов в жизни видимо-невидимо! Стоит только оглянуться вокруг, как ты замечаешь, что этих поводов – как комаров на берегу реки в теплую летнюю ночь, когда кипит котелок с ухой, а рядом… Да! Чуть не забыл – тебя начальство спрашивало. Интересовалось. Видеть желало. Увидишь, говорит, Павла Николаевича, это тебя, значит, срочно ко мне.

– Что ж ты раньше не сказал? – спросил Пафнутьев. – До этого. – Он показал на пустые стаканы.

– Паша! – вскричал Худолей. – И ты бы меня простил? Если бы я тебя остановил в этот святой миг, ты бы меня простил? Я в это не верю, Паша! Я никогда в это не поверю!

– Ладно, проехали. – Вздохнув, Пафнутьев взял вторую половинку огурца. – Прокурор больше ничего не добавил?

– Ничегошеньки, Паша… Но понял я, почувствовал и осознал, что зла на тебя он не имеет. Легко так спросил, беззлобно. Но со вторым дном, так я понял. Другими словами, Паша, он не то чтобы соскучился по тебе, вряд ли он по тебе соскучился, но второе дно в его словах… Как бы это сказать… Наличествовало.

– Что-то ты мудрено стал выражаться, – проворчал Пафнутьев, поднимаясь.

– От робости! – быстро ответил Худолей. – От осознания собственной никчемности! А что! Так бывает, так с кем угодно может случиться, если человек сталкивается с такой глыбой, с таким человечищем, как ты, Паша!

– Разберемся, – и, откинув шпингалет, Пафнутьев вышел в коридор.

– Ни пуха! – успел сказать Худолей.

– К черту, – пробормотал Пафнутьев, шагая по коридору к прокурорскому кабинету. Прежней поощрительности в его глазах уже не было. Как и каждый служивый человек, вызванный к начальству, он шел, четко печатая шаг, всем видом своим показывая готовность нести службу, докладывать, отчитываться и радовать руководство усердием и исполнительностью. Правда, надо сказать, что и усердие и исполнительность у Пафнутьева были довольно своеобразными, они были, да, он их проявлял и всячески подчеркивал, но в то же время начальство явственно ощущало, что последнее слово Пафнутьев оставляет все-таки за собой, что его подчиненность идет не от робости или усердия, а скорее от хорошего настроения. Да, Пафнутьев мог выглядеть угодливым, но и это шло опять же от куража. Во, добрались мы наконец до точного слова. Доброжелательный, снисходительный, незлобивый, но все-таки кураж.

– Позвольте, Николай Иванович? – Пафнутьев просунул голову в чуть приоткрытую дверь.

– А, Паша, заходи! – Полный, румяный, молодой прокурор Николай Иванович Гордюшин призывно замахал обеими руками. Пафнутьев хотел было сесть на стуле у двери, но прокурор решительно указал ему на стул у приставного столика. – Не валяй дурака, Паша, – строго сказал он.

– Прошу прощения. – Пафнутьев несмело приблизился, папочку положил на край стола, даже удивительно было, что она не свалилась на пол, сам сел если и не на самый краешек стула, то достаточно далеко от спинки. – Худолей сказал мне, что вы…

– Да! Правильно сказал! Я… В общем, ты с ним общаешься больше, чем со мной, и потому я подумал, что он скорее тебя найдет… Как видишь, я не ошибся в своих предположениях.

– Извините, Николай Иванович.

– За что?

– Ну, вообще… Если что не так.

– Кончай, Паша. Скажи мне лучше вот что… Твоя работа тебе нравится?

– Я в детстве стихи писал.

– Книжку подаришь?

– До книжки дело не дошло. Все кончилось несчастной любовью. Я так понимаю, Николай Иванович… Любовь не бывает счастливой. Если это любовь, то она просто обязана быть несчастной. А если она счастливая, то это уже брак.

– В каком смысле? – рассмеялся Гордюшин.

– Во всех, – серьезно ответил Пафнутьев. – А что касается… Нравится, не нравится… Хотите уволить?

– Уволить? – Гордюшин задумался, словно ему самому такая мысль в голову не приходила, но сейчас, произнесенная Пафнутьевым, понравилась. – Ну, что ж, – наконец произнес он, – идея неплохая, но преждевременная. Есть нечто более насущное.

– Наверно, кого-нибудь убили?

– Убили? – Прокурор любил переспрашивать собеседника, словно смысл сказанного то ли доходил до него не сразу, то ли изумлял своей неожиданностью. – Убили. Веру убили.

– А любовь выжила? Надежда осталась?

– Надежда? Надежда, Паша, умирает последней. А ты должен позаботиться о том, чтобы она вовсе не испустила дух. И чтобы любовь тоже сохранилась.

– Я постараюсь, – кивнул Пафнутьев.

– Это хорошо. Усердие в подчиненных мне всегда нравилось. Все ты, Паша, шутишь, ерничаешь, придуриваешься.

– Каждый спасается по-своему.

– Да? – удивился Гордюшин. – А что, мысль неплохая. Но есть, Паша, вещи, которыми не шутят. Командировка тебе светит.

– В Париж?

– Ха! А знаешь, ты ведь в десятку попал.

– Есть вещи, которыми не шутят, Николай Иванович.

– А я и не собираюсь с тобой шутки шутить. Мне есть с кем шутки шутить, – с легкой обидой произнес Гордюшин.

– Красивая?

– Кто?

– Ну эта… С которой вы шутки шутите.

– А вот с ней, Паша, я шуток себе не позволяю. Знаешь почему? Потому что есть вещи, которыми не шутят. С ней у меня все очень серьезно.

– И до развода может дойти?

– К тому идет, к тому идет. – Прокурор горестно покачал головой. – Ладно, разберемся… А что касается Парижа, будет и Париж, все будет. А пока в Москву тебе, Паша, надо ехать. Тесно тебе здесь, развернуться негде. В Генеральной прокуратуре ждут тебя не дождутся.

– За что, Николай Иванович? Я вроде как бы того… Вел себя пристойно, взятки только в исключительных случаях, да и то по необходимости…

– Остановись, Паша… У тебя скоро будет хорошая возможность потрепаться на все эти темы. Слушай сюда… Позвонили из Генеральной, спросили… Нет ли, говорят, у вас хорошего следователя… Такой, чтоб весь из себя талантливый был, способный, бескорыстный… После таких слов я сразу о тебе и подумал. Особенно взятками интересовались.

– В каком смысле? – Пафнутьев невольно осел в кресле.

– В смысле иммунитета. Чтоб, говорят, алчностью не страдал. Алчных у них своих хватает, многовато алчных людей развелось в нашей с тобой столице. И все талантливые, способные.

– Значит, придурок им нужен?

– Можно и так сказать. Взяток тебе там будут совать… Тыщами, а может, и миллионами.

– В долларах?

– Конечно.

– Я согласен. И с вами поделюсь, Николай Иванович. Вам ведь расходы предстоят.

– Какие?

– Квартиру жене оставите, новое хозяйство заводить надо. Ведь вы ко всему серьезно относитесь.

– Они поставили одно условие, – невозмутимо продолжал Гордюшин. – Я должен записать этот наш разговор с тобой, Паша, и передать им. Чтобы они знали, с кем будут иметь дело.

– Ну вот видите, Николай Иванович, как все хорошо получается. Я могу идти? – Пафнутьев поднялся.

– Сядь, Паша. Значит, так… Ты сейчас выйдешь из кабинета и снова зайдешь ко мне. И мы с тобой этот разговор повторим. Только без взяток, любовниц, разрушенных семей и прочей ерунды. Серьезно, ответственно, с пониманием важности предстоящей работы.

– Тогда уж они точно пошлют меня подальше.

– А это уже их дело, – жестко сказал Гордюшин. – Как я понимаю, суть в следующем… У них там, в Москве, нет человека, которому могли бы довериться. На службе у этих новых богатеев не только газеты, журналы, телевизионные каналы, не только милицейские полковники и генералы… Да и оборотни, как их нынче называют, тоже не при одних лишь милицейских погонах, их достаточно и в прокурорских мундирах… Думаешь, самое страшное то, что мы продали нефть, газ, заводы? Нет, Паша, есть нечто пострашнее… Людей продали. Дали им право, законное, нравственное право продаваться.

– Это как? – спросил Пафнутьев.

– Если их на государственном уровне обобрали до нитки, если человеку назначили пенсию в несколько раз ниже прожиточного минимума! Мы можем его судить за пустяковую подпись, если ему за эту подпись дали сразу сто пенсий? Можно его судить?

– Осуждать не можем, а судить должны. И судим. И неплохо получается. – Пафнутьев передернул плечами, дескать, стоит ли говорить о таких пустяках.

Гордюшин помолчал, повертел ручку на полированной поверхности стола, поднял глаза на Пафнутьева.

– Паша, им не на кого положиться. Они все там проданы-запроданы. Пропадают документы, фотографии, свидетели отказываются от собственных показаний… А как не отказаться, если тебе предлагают десять тысяч долларов? Паша, речь идет об очень серьезном расследовании. Очень серьезном.

– Олигарх небось?

– Олигарх. Магнат. Миллиардер. Называй его как хочешь.

– Крутой?

– Круче не бывает.

– Я его знаю?

– Страна знает, мир знает.

– Неприкасаемый?

– Да, Паша, да! Именно так! Неприкасаемый.

– А мне, значит, будет позволено? – спросил Пафнутьев, рассматривая собственные ладони.

– Более того, ты будешь просто обязан к нему прикоснуться.

– Так он же небось еще и депутат?

– А тебе это по фигу и даже на фиг!

– До сих пор подобное не поощрялось.

– Времена меняются.

– Кто он?

Не отвечая, Гордюшин вынул из ящика стола большую фотографию и протянул Пафнутьеву. Тот осторожно взял, повернул снимок, поскольку он оказался у него вверх ногами, всмотрелся. Это был коллективный снимок, на нем было не меньше семи физиономий. Люди улыбались прямо в объектив, чувствовалось – только что были сказаны какие-то слова, которые всех их объединили, всех распотешили, и после этих кем-то произнесенных слов они стали еще ближе друг другу.

Все эти лица были Пафнутьеву хорошо знакомы.

В центре стоял президент, пониже других ростом, стройнее, моложе. И улыбка у него была если и не мальчишеская, то какая-то чуть сконфуженная, видимо, он и пошутил за несколько секунд до щелчка фотоаппарата и сам же смутился откровенности своей шутки. Но все остальные его словам обрадовались, какую-то тяжесть снял с них президент словами, которое прозвучали только что, в чем-то он их успокоил, заверил, в чем-то важном согласился с ними.

– Ни фига себе, – пробормотал Пафнутьев, совершенно не представляя, кем именно ему придется заниматься.

– Вот так, дорогой, вот так, – сокрушенно проговорил Гордюшин. Это тебе не наши местное разборки, это маленько покруче.

– Надеюсь… Мой клиент… Не президент? – Пафнутьев несмело поднял глаза на Гордюшина.

– Пока нет.

– А что… Есть надежда?

– Вот что касается предыдущего президента, то я бы охотно отдал тебе в руки. Уж ты бы его раскрутил, уж ты бы его поприжал.

– С удовольствием, – кивнул Пафнутьев.

– Чуть попозже, – произнес Гордюшин привычные пафнутьевские слова. – Чуть попозже, Паша.

– А сейчас?

– Вот этот. – Перегнувшись через стол, прокурор ткнул розовым пальцем в улыбающуюся щекастую физиономию.

– Ни фига себе! – охнул Пафнутьев. – Владелец заводов, газет, пароходов?

– То, что ты перечислил, – это сотая часть того, чем он владеет. Но главный твой враг – газеты. Бойся газет, Паша. Совсем скоро ты столько о себе прочитаешь, ты столько о себе узнаешь нового… Волосы дыбом. Понял? Волосы дыбом.

– Вывод?

– Не читай газет, Паша. Особенно по утрам. Кто-то советовал не читать газет по утрам.

– Помню, – кивнул Пафнутьев. – Но насколько мне известно, этот господин, – он кивнул на фотографию, – часто бывает на других берегах?

– Дотянешься.

Пафнутьев взял фотографию и снова всмотрелся в знакомые лица. Да, президент улыбался, но как-то конфузливо, вроде и пошутил, но не совсем удачно, как бывает, когда шутку можно понять по-разному. Однако у окружающих этой конфузливости не было, они президентскую шаловливость поняли по-своему, и понятый ими смысл полностью их устраивал. Рассматривая большой, сверкающий глянцем снимок, Пафнутьев, кажется, забыл, где находится и что ему нужно произнести.

– Кстати, этот снимок висит у него в кабинете, – сказал Гордюшин. – В золотой рамке. Под стеклом. Ты его увидишь. Ты его не один раз увидишь. Ты его увидишь в кабинетах всей этой компании. Каждый из этих проходимцев повесил его у себя. Как охранную грамоту. В золотой рамке. Под стеклом. Один из них даже додумался сделать эту фотографию размером в квадратный метр. Другой поместил ее на визитку. И так далее. От хорошей жизни так себя не ведут.

– А как себя ведут при хорошей жизни?

– При хорошей жизни, Паша, этот снимок можно поместить в семейный альбом. А если человек держит его в качестве брони… То к этому человеку надо присмотреться. Что тебе и предстоит сделать. – Гордюшин приподнялся со своего кресла, взял у Пафнутьева из рук фотографию и, достав из стола фломастер, обвел радостную физиономию на снимке красным кругом, а потом круг еще и пересек крестом. – Так он выглядит в оптический прицел. Кстати, он уже мелькал в оптическом прицеле, но…

– Но? – подхватил Пафнутьев.

– Ему везло. Он вообще везучий. Был.

– Почему был?

– Потому что я в тебя верю.

– Спасибо, – кивнул Пафнутьев. – Приятно слышать. Хотя бы на прощание.

– Не надо, Паша, меня дурить. У нас с тобой всегда было все в порядке. Разве нет?

– Было, – опять кивнул Пафнутьев. – Думаешь, стоит взяться?

– А почему бы и нет? – весело спросил прокурор. – Почему бы и нет, Паша?! Я ведь всех наших перебрал, пока тебя пригласил.

– Значит, выбор пал на меня?

– Да, Паша! Да!

– Почему?

– Знаешь, ответ очень простой… Они все робкие.

– А я?

– А тебе по фигу. Ты помнишь, какой первый вопрос задал сейчас вот, за этим столом?

– Конечно, нет.

– Ты спросил – не президент ли будет твоим клиентом. Когда я услышал эти твои слова, у меня отпали все сомнения.

– Надо же, – пробормотал Пафнутьев, поднимаясь. – Я возьму этот снимок?

– Конечно! Он твой.

– Снимок?

– И снимок, и этот тип. Его зовут Лубовский Юрий Яковлевич.

– Да уж знаю, личность известная, популярная, можно сказать, знаменитая. Страна знает своих героев.

– Когда я предупреждал тебя насчет газет, я имел в виду и радио, и телевидение, и народную молву.

– Понял. Когда?

– В понедельник утром на проходной в Генеральной прокуратуре тебя будет ждать пропуск. Не знаю, примет ли тебя Генеральный, но кто-то из высоких чинов, естественно, захочет с тобой побеседовать. Получишь справку, материал собран большой, подробный…

– Но недостаточный?

– Да, все, что собрано… Пустовато. Юрий Яковлевич… Очень осторожный человек. Практически он не оставляет следов.

– Так не бывает. Если он не оставляет следов, значит, их нужно искать в другом месте.

– Я рад, Паша, что у тебя уже есть план действий.

– Ха! – сказал Пафнутьев и, положив фотографию в свою папочку, медленно, будто все еще хотел о чем-то спросить, вышел из кабинета.

***

Странные какие-то посиделки получились у Пафнутьева в этот прощальный вечер. Вроде и не произошло ничего печального, озадачивающего, но все чувствовали – с другом происходит нечто важное, непредсказуемое. Шаланда сидел, уставившись в телевизор и подперев кулаками щеки. Худолей нашел в шкафу Халандовского альбом с изображением скифских сокровищ и листал его медленно и безразлично. Причудливые золотые вещицы, изображавшие оленей, нисколько его не трогали, похоже, он их даже не видел.

А сам Халандовский… Нет, не носился он, как обычно, между кухней и комнатой, не кричал, не топал ногами радостно и жизнеутверждающе – передвигался размеренно, даже раздумчиво, что для него было уж совсем необычно. Мясо? Да, было пышущее мясо из духовки, мясо, от которого распространялся совершенно непереносимый дух специй. И водка была, заиндевевшая большая бутылка прямо из морозилки, и громадная жаркая ладонь Халандовского, как обычно, отпечаталась на ней во всех подробностях, со всеми линиями сердца, ума, любви, с бугорками Венеры и Юпитера, с возрастными пометками и настораживающими пересечениями линий…

Но и мясо, и эту бутылку он расставлял на столе с какой-то обреченностью. Руки его были опущены, и не смотрел Халандовский ни на кого, и не сверкали его глаза радостным блеском. Пафнутьев пытался ему помочь, но тот вялым движением полноватой руки отодвинул его в сторону, указал на диван – сиди, дескать, и не путайся под ногами.

– Прошу к столу, – мрачно произнес Халандовский, приглашающе шевельнув рукой. И первым тяжело опустился на стул.

– О! Водка! – радостно воскликнул Худолей, чтобы хоть как-то разрядить молчание.

– Действительно, – подхватил Шаланда. – И неплохая вроде бы водка.

– А ты здесь пил плохую? – проворчал Халандовский.

– Плохую водку здесь не подают, – заговорил наконец Пафнутьев, – но и к такому вот гробовому молчанию я тоже, Аркаша, не привык. Недоработка, прости меня.

– Чего же тебе здесь не хватает? Девушек?

– И девушки не помешали бы, уж коли у тебя для гостей не нашлось самой завалящей улыбки. Нет улыбки – ухмылка сойдет. Нет ухмылки – хоть оскалься по-звериному!

Халандовский с хрустом, одним движением сильной руки свинтил пробку и разлил тяжело льющуюся водку по стаканам. Да, на этот раз на столе были стаканы, не слишком большие, но все-таки стаканы, граммов этак на сто пятьдесят. И в этом маленьком обстоятельстве тоже таилась халандовская мыслишка – дескать, сегодня, ребята, мы не просто так сидим, сегодня нам надо поддать, поскольку повод.

– Прошу чокнуться, – без улыбки произнес Халандовский. – Пока нам это еще доступно.

Ткнувшись своим стаканом в стаканы Шаланды, Худолея и Пафнутьева, Халандовский выпил до дна, да так и остался сидеть с пустым стаканом в руке.

– Будем живы! – воскликнул Худолей, и опять не удалось ему расшевелить компанию. – А между прочим, хотя, конечно, вы мне и не поверите… Следы всегда остаются.

– Это ты к чему? – хмуро глянул на него Шаланда.

– Не надо меня переубеждать! Что бы вы там ни говорили… Нет! Я не согласен! – Худолей убежденно покачал головой. – Это может быть отпечаток пальца, уха, губы… Даже, простите меня, зад… Тоже может оставить свой неповторимый след. Как по размеру, так и по рисунку. Помню один зад…

– Худолею больше не наливать, – сказал Пафнутьев.

– Да, – крякнул Шаланда. – Слабеют лучшие люди.

– Ну вот и разговорились! – рассмеялся Худолей. – А, Паша?

– Похоже на то.

– А ведь тебе там эксперт понадобится, а? Знающий, опытный, человек, которому ты можешь полностью доверять, а?

– Видимо, – кивнул Пафнутьев. – И начальник милиции, свой, личный, да, Шаланда? И директор гастронома… Как ты думаешь, Аркаша? Согласен приобрести гастроном в Москве?

Халандовский, не торопясь, снова наполнил стаканы, нарезал мясо, принес с кухни зелень, видимо, забытую для первого тоста, молча чокнулся с каждым, выпил, опять же, не торопясь, закусил и, отложив вилку и нож, в упор посмотрел на Пафнутьева.

– Куражишься, Паша? Веселишься? Ликуешь?

– Аркаша, в такой компании мне больше ничего не остается… Да, ликую, да, веселюсь.

– Паша… Твой прокурор… Как его, Гордюшин? Так вот этот Гордюшин не сказал тебе главного… Ты ведь не первый, кто берется за Лубовского. И не второй, Паша.

– А где же предыдущие?

– Их нету, Паша.

– Как нету?

– Были и исчезли. Одного до сих пор найти не могут… А второго нашли… Но для жизни тело уже было непригодно. На нем были повреждения, несовместимые с жизнью. А поначалу дела у них пошли куда как хорошо… Очные ставки, письменные свидетельства, расписки, кассеты, фотографии…

– Ты хочешь сказать…

– Да, Паша. Именно это я и хочу тебе сказать. Откажись, Паша, пока не поздно. Откажись. Я не говорю, что он тебе не по зубам, он не по зубам нашему правосудию. Лубовский прошел хорошую школу и никогда ни перед чем не останавливался. Следы, которые он оставляет после себя, зачищают лучшие юристы. Свидетели или замолкают, или исчезают.

– Навсегда? – уточнил Пафнутьев.

– Да, Паша, навсегда. Кстати, нечто похожее происходило и с некоторыми следователями, которые пытались… В общем, которые пытались.

– Надо же, – озадачился Пафнутьев. – Прямо монстр какой-то.

– Паша, монстр – это Чебурашка по сравнению с ним. Просто Чебурашка из мультфильма. Шаланда, скажи!

Шаланда, не торопясь, заглянул в свой стакан, убедился, что он пуст, и, отставив его подальше от себя, поднял на Пафнутьева печальные глаза.

– На мой взгляд, Паша, в нашем городе столько работы, столько работы для тебя, а преступников… так их вообще с каждым годом все больше. Они плодятся, Паша, как… как…

– Как кошки, – подсказал Худолей.

– Думай, Паша, думай, – сказал Халандовский.

– А чего думать, – фыркнул Пафнутьев. – У нас еще полбутылки на столе.

– Не о том думаешь, Паша, – обидчиво проговорил Халандовский. – У нас еще и в холодильнике кое-что осталось. Не переживай, это мои проблемы. Ты вот со своими разберись.

На какое-то время за столом наступило молчание. Что-то дожевывал Худолей, потом Халандовский решил наполнить стаканы, и он их наполнил бестрепетной своей мохнатой рукой, Шаланда тяжко и шумно вздыхал, склоняя голову то к одному плечу, то к другому, и только Пафнутьев, казалось, был беззаботен – он аппетитно закусывал, укладывая укроп и петрушку на горячие еще куски мяса, потом молча допил оставшуюся в своем стакане водку, выразительно посмотрел на Халандовского, дескать, пора наливать.

И тот послушно разлил по стаканам остатки водки.

– Между прочим, – неожиданно оживился Халандовский, – его фамилию иногда произносят как Дубовский, имея в виду не слово «дуб», как некоторым может показаться, намекают на слово «дубина». А дубина, Паша, это оружие. Безжалостное, всесокрушающее, всесминающее оружие. Это не тонкий изящный ножичек, это не молчаливая пуля, не аристократический яд… Это дубина, Паша, которая проламывает черепа и крошит ребра.

– Ишь ты, – проговорил Пафнутьев с набитым ртом. – Надо же.

– Хорошо, скажу. – Поставив локти на стол, Халандовский некоторое время сидел молча, уставившись в тарелку. – Если ты так хочешь, пожалуйста… Он мне звонил.

– Кто? – спросил Пафнутьев.

– Лубовский. Он уже знает о тебе. Он знает о тебе больше, чем ты о нем. Твое досье, Паша, у него на столе. Он, Паша, уже назначил человека, который будет тобой заниматься. Но я этого человека не знаю.

– А с Лубовским ты знаком?

– Да, Паша. И достаточно давно. Мы с ним когда-то начинали с наперстков, потом у нас было спортлото, какая-то благотворительная лотерея… Мы с ним даже книжки издавали, но пролетели на реализации. Нас кинули. Потом он кинул меня, но я не обиделся, это было нормально. Так было принято в начале девяностых.

– Но ты ведь его не кинул?

– Я глупее, Паша. Тогда же наши пути и разошлись.

– Ему повезло больше? – спросил Шаланда.

– Не уверен, – ответил Халандовский, не отрывая взгляда от своей опустевшей тарелки. – Не уверен, Жора, – повторил он. – Не уверен.

– Так, – протянул Пафнутьев. – Это что же получается…

– Это получается, Паша, что у него свои люди в прокуратуре, – сказал Худолей. – Я имею в виду Генеральную прокуратуру. А почему нет? Это нормально, как выражается наш друг и гостеприимный хозяин Халандовский. Так принято.

– Паша… – Халандовский помолчал. – Как ты поступишь?

– А я уже поступил, – беззаботно отметил Пафнутьев.

– Ты поедешь в Москву?

– Да.

– Зачем, Паша?

– Понятия не имею!

– Нет, Паша, ты ответь. Может быть, ты хочешь сделать блестящую карьеру? Или получить много денег? Может быть, ты решил перебраться в столицу, а мы все тебе давно наскучили? Тебе уже предложили квартиру, должность, зарплату? Или Вика толкает тебя на это безрассудство? Давай мы с ней поговорим, Паша, мы с ней строго поговорим. Мы не позволим…

– Остановись, Аркаша. Не надо говорить с Викой. Вам не о чем с ней говорить. Она будет на твоей стороне. – Пафнутьев отодвинул от себя тарелку, вилку, нож, отодвинул пустой стакан, словно освобождая на столе место для разговора, откровенного и жесткого. Он даже крошки хлеба смел ладонью, чтобы перед ним была только чистая белая скатерть. Подняв голову, он каждому посмотрел в глаза. – Видите ли, ребята… Живем мы с вами, живем… Водку пьем… Мясо кушаем… Анекдотами тешимся… Начальство материм… От женской темы не уклоняемся… Обо всем мнение имеем… О загробной жизни можем поговорить со знанием дела, о покорении Гималаев, о вреде и пользе гемоглобина… О президенте можем умное словечко обронить, и не только о своем президенте… Знаем, например, что Буш выборы проиграл, а правит, войны объявляет, других учит, как надо выборы проводить… Потому – сила. Сила ломит и соломушку, поклонись пониже ей, да? Классик сказал. Со школы еще помню. Чтобы старшие Еремушку в люди вывели скорей, да? Другими словами – кланяйся, кланяйся, кланяйся – авось что-то и обломится. Поляки кинулись вслед за Бушем в Ирак, авось что-то обломится. Уже цинковые гробы получают. Хохлы рванули следом – авось обломится, покушать дадут с барского стола. Наш тоже позволяет себя по спинке похлопывать… Этак поощрительно… Бабу свою Буш все по жопе похлопывает, а нашего – по спинке… Молодцы, дескать, хозяина знаете… А я не хочу, Аркаша, я не хочу пластаться перед твоим Лубовским.

– Он не мой!

– Но сегодня, за этим столом, его интересы ты представляешь, Аркаша.

– Остановись, Паша, не надо. Не обижай. Я не заслужил.

– Да я не в обиду, Аркаша. Ты спросил – почему? Я ответил. Они все взяли, да? У них все схвачено, да? Что у Буша, что у Лубовского… Везде поспели, урвали, кто под ногами путался – кинули. Убрали, устранили. Да? Того найти не могут, того нашли, но он для жизни оказался уже непригодным. Ребята, я ведь и раньше не вел себя иначе.

– Помним, – кивнул Шаланда.

– Ну, хорошо. – Пафнутьев помолчал. – Хорошо… Слиняю. Откажусь. Не поеду. Причин я могу для этого привести больше, чем ты, Аркаша, перечислил. Шаланда бандюгу выпустит, а что… Протокол перепишет и выпустит, да, Жора? Худолей снимки продаст с места преступления… А что, по тысяче долларов за штуку продашь?

– Запросто! – Худолей согласился так быстро и так охотно, что было ясно – не продаст.

– И после всего этого мы снова соберемся здесь, за этим потрясающим столом… Водочки выпьем, мясца покушаем… Но поговорить толком ни о чем не сможем, права у нас такого не будет. Анекдоты про баб? Не пойдут, ребята. Не будет у нас такого права, ни в чем мы их не лучше, не умнее, не отчаяннее! Гималаи? Запретная для нас тема, мы можем говорить о Гималаях, пока у нас остается возможность их покорить. Сейчас пока остается. Президентов материть? Ни фига, ребята. Мы можем их материть до тех пор, пока считаем, хотя бы считаем себя чище их, честнее, мужественнее! Мы будем сидеть, пить водку и кушать мясцо. Мы уже не сможем есть мясо, мы будем кушать мясцо! Облизывая пальцы и вытирая ладонями жирные губы! Я хочу ехать в Москву? Не хочу. Я боюсь туда ехать? Боюсь. Но я поеду. Я не имею права отказаться от этого предложения. Чем бы мне это ни грозило. Иначе я не смогу пить водку, есть мясо, смеяться и плакать, общаться с женщинами и рассуждать о Гималаях, будь они трижды прокляты! Если мы все поступим так, как я только что сказал… Мы, конечно, останемся людьми, но не совсем, не совсем, ребята. Внешне нас, конечно, не отличить от прежних, знакомые будут узнавать, и женщины от нас отшатнутся не все, не все… Но мы-то сами будем про себя знать кое-что важное, мы будем знать, что мы не совсем люди, не совсем. Такие дела.

– Как ты прав, Паша! – вскричал Худолей. – Как ты прав! Я всегда говорил, Паша, мне в жизни невероятно повезло, что судьба свела меня с таким вот…

– Помолчи! – сказал Халандовский. – Ну, что ж, Паша, пусть так. Пусть, – Халандовский поднялся из-за стола, подошел к книжному шкафу и, выдернув зажатую между книг фотографию, вручил ее Пафнутьеву. Тот взял, всмотрелся и передал Шаланде. – Паша, ты невнимательно ее посмотрел… Справа от президента – Лубовский, Юрий Яковлевич. Твой клиент.

– У меня есть этот снимок, – спокойно сказал Пафнутьев. – Прокурор сегодня подарил. На долгую и добрую память.

– Да? – удивился Халандовский. – А я думал, что такой снимок есть только у меня. Тем лучше… Значит, ты представляешь, что тебя ожидает.

Полюбовавшись снимком, Шаланда передал его Худолею.

– Ни фига себе! – закричал тот. – Какая приятная компашка!

– Была, – негромко обронил Халандовский. – Еще одно, Паша… Тебе есть куда отправить Вику и дите?

– Думаешь, это необходимо?

– А тут и думать нечего. У тебя есть надежное место, о котором никто не знает? Твои или Викины родственники отпадают, однополчане отпадают, близкие друзья отпадают…

– Неужели все это просчитывается? – озадачился Пафнутьев.

– Паша! – укоризненно воскликнул Халандовский. – Я дам тебе адрес в близлежащей стране. Сразу говорю – я не покажу его ни Худолею, ни Шаланде. О нем будут знать только двое – ты и я. И все. И никто больше.

– Двое – это многовато, – без улыбки сказал Пафнутьев. – Это слишком много. И потом… Если Лубовский зажмет тебе пальцы в дверь, ты ведь ему этот адрес дашь.

– Ни за что!

– А зачем тебе рисковать пальцами или еще чем-то… Спасибо, Аркаша, но не возьму я у тебя этот адрес.

– Почему?!

– Двое – это многовато.

– Когда уезжаешь? – спросил Шаланда.

– На понедельник заказан пропуск.

– А когда отправляешь Вику?

– Ох, Жора! Ты такой любопытный…

– Я любознательный, – хмуро поправил Шаланда. – Не хочешь говорить – не говори. Это правильно. Добираешься самолетом?

– Еще не решил, – широко улыбнулся Пафнутьев.

– В случае чего – звони. Подмогнём, как могём.

– Я уже подумал об этом.

– Я пошел, – сказал Халандовский.

– Куда?

– К холодильнику.

– Это правильно, – одобрил Худолей. – Должен сказать, что меня всегда в нашем хозяине поражала трезвость мышления. Очень ценное качество. По себе знаю. Может, чего помочь?

– Перебьюсь, – ответил Халандовский уже из коридора.

И тут прозвенел телефонный звонок. Как всегда бывает в таких случаях, неожиданно, резко и даже с каким-то вызывающим нахальством. Халандовский быстро вернулся в комнату, на ходу поставил бутылку на стол и поднял трубку.

– Да! – крикнул он, давая понять звонившему, что разговаривать долго не намерен.

– Аркаша? – прозвучал в трубке вкрадчивый, доброжелательный голос. – Здравствуй, Аркаша… Как поживаешь?

– Не жалуюсь. – Халандовский повернулся к столу и сделал страшные глаза – дескать, замрите все, замолчите и затаитесь.

– Но ты ведь никогда не жаловался, да?

– Старался.

– У тебя новости?

– Да вроде ничего такого, чтобы…

– Гости собрались?

– Это не новость, Юра… Они у меня собираются время от времени.

– Но сегодня повод, да?

– Повод? – Халандовский был явно растерян, что бывало с ним не часто, что вообще-то и не бывало с ним никогда, но сейчас замершие его гости видели Халандовского совершенно не таким, каким привыкли видеть, – он неприкаянно раскачивался из стороны в сторону, косил черным своим глазом в сторону гостей, давая понять, что его команда «Затихнуть!» остается в силе.

– Пашу провожаете? – спросил голос в трубке.

– Пашу? – опять переспросил Халандовский.

– Он ведь у тебя? За столом?

– Вроде того…

– Дай ему трубку, пожалуйста. На два слова.

– Трубку? – Халандовский явно не мог прийти в себя.

– Аркаша, успокойся, – произнес голос улыбчиво. – Я не оторву его от вашей компании надолго. Так, минутка, вторая… Не больше.

– Хорошо. – Опустив руку с трубкой вдоль тела, Халандовский запрокинул голову и некоторое время стоял, молча глядя в потолок. Потом тяжко вздохнул, поворотил свое лицо к Пафнутьеву, посмотрел на него печальными своими глазами и наконец протянул трубку. – Тебя, – сказал обреченно.

– Кто? – Пафнутьев поднялся, подошел.

– Лубовский. Видимо, из Парижа. Или из Лондона.

На секунду, не больше, только на секунду замер Пафнутьев, остановившись перед Халандовским. Он уже протянул руку к трубке, качнулся вперед, чтобы сделать еще один шаг, но, услышав фамилию звонившего, замер в движении, как это бывает в сказках, когда принцесса нечаянно уколет палец веретеном и сбывается страшное пророчество колдуньи. Пафнутьев беспомощно оглянулся на Худолея и Шаланду, снова повернулся к Халандовскому и наконец взял трубку.

– Пафнутьев на проводе! – с напором произнес он, гася в себе растерянность.

– Здравствуйте, Павел Николаевич. – Голос Лубовского был таким же вкрадчивым и доброжелательным. – Извините, что нарушил вашу беседу… Водка у Аркаши такая же холодная?

– Гораздо холоднее, чем обычно, – заверил Пафнутьев.

– Это Лубовский беспокоит.

– Да уж догадался.

– Догадался? Как?

– По голосу, – весело ответил Пафнутьев. Он уже пришел в себя и готов был разговаривать долго и неуязвимо.

– Это приятно. – Теперь уже был озадачен Лубовский. – У меня такое ощущение, что мы с вами можем встретиться.

– Пути господни неисповедимы! – воскликнул Пафнутьев.

– То есть… Вы подтверждаете мою догадку? – в голосе Лубовского явно поубавилось и вкрадчивости, и доброжелательности. Он как бы посерьезнел. Дурацкие вскрики Пафнутьева, похоже, его озадачили.

– Господи! – продолжал радоваться Пафнутьев. – Юрий Яковлевич! Да после халандовской водки, после халандовского мяса я готов подтвердить все, что угодно!

– Мне приятно сознавать, Павел Николаевич, что у нас общие друзья.

– Взаимно, Юрий Яковлевич!

– Мне говорили о вас как о человеке опытном, справедливом, обладающем высокими профессиональными качествами.

– Да, я такой, – заверил Пафнутьев, посерьезнев.

– Всего доброго, Павел Николаевич. Думаю, мы сработаемся.

– До скорой встречи! – воскликнул Пафнутьев и тут же положил трубку, поскольку его запал заканчивался и продолжать разговор в таком же тоне он уже не мог. – До скорой встречи, дорогой, – проговорил он уже нормальным голосом и с тяжким вздохом опустился на свой стул.

– Хорошие у тебя друзья, Аркаша.

– Стараюсь, – сдержанно ответил Халандовский.

– Похоже, он узнал о моей командировке в Москву раньше меня.

– Наверняка. Так, Паша, будет продолжаться и впредь. Не исключено, что о твоих планах, задумках он будет знать до того, как эти планы и задумки созреют в твоей голове.

– Вот такой монстр?

– Как видишь.

– Ты не звонил ему, не сообщал, что я у тебя буду за этим вот столом?

– Паша! – укоризненно возопил Халандовский.

– Тогда наливай, – и Пафнутьев выдвинул свой стакан к середине стола.

***

Проснулся Пафнутьев на удивление свежим, будто и не было вчерашнего перебора у Халандовского. Некоторое время он лежал, глядя в потолок и припоминая подробности затянувшегося застолья, звонок Лубовского не то из Парижа, не то из Лондона, напутствия и предостережения друзей, которые сыпались на него в этот вечер в невиданном изобилии. Совершенно не думая о предстоящей командировке, он с удивлением обнаружил, что все решения уже приняты, что он знает, что делать, как поступить, в каком порядке. Пафнутьев частенько ловил себя на этой странности – не напрягаясь и не терзаясь, он позволял организму самому принимать решения. И беззаботно занимался всякой мелочовкой, встречался с друзьями, шатался по городу, наблюдая быстротекущую жизнь, а вечером заваливался спать. Но наутро, наутро обнаруживал, что работа проделана, выводы сделаны, решения готовы и ему остается лишь выполнить все то, что кто-то для него подготовил тщательно и безошибочно. Есть старая русская сказка, в которой злая мачеха измывается над падчерицей, заставляя ее выполнять непосильную работу – перебирать зерно, прибирать избу, мыть и стирать. Но той помогают мыши, птички и прочая мелкая живность. Девочка спокойно ложится спать, а утром с удивлением обнаруживает, что вся работа выполнена.

Нечто похожее происходило и с Пафнутьевым, правда, не общался он ни с воробьями, ни с мышами, хотя не отказался бы, да и кто откажется…

Встав с кровати, он прошлепал босыми ногами на кухню, заварил большую чашку крепкого чая и, втиснувшись в угол, сделал первый глоток. Через некоторое время в дверях появилась Вика. Постояв, тоже присела к столу, запахнув поплотнее халат.

– Пьешь? – спросила она.

– Пью.

– Это хорошо. У меня такое чувство, будто ты хочешь мне что-то сказать.

– Хочу.

– Говори. Внимательно тебя слушаю.

– Значит, так. – Пафнутьев замолчал, отвлеченный очередным глотком чая.

– Говори, говори, Паша. – Вика подперла подбородок кулачком. – Ты еще вчера вечером пытался что-то сказать, но силы тебя оставили. Так бывает, я привыкла.

– Неужели пытался? – удивился Пафнутьев.

– Ты произнес слово «командировка».

– Ага… Выходит, я был достаточно трезв. Все правильно… Значит, так… Еду в командировку. В Москву. Генеральная прокуратура. Особое задание. Сложное, опасное, чреватое.

– Надолго?

– Не знаю. Но что-то подсказывает мне, что она может затянуться. Такое ощущение.

– Тебе светит повышение?

– Вряд ли… Скорее всего это только командировка.

– Вернешься?

– Постараюсь.

– Можешь и не вернуться?

– Чего не бывает в нашей жизни, полной волчьих ям, медвежьих углов, лисьих нор…

– Ну, что ж… – Вика поднялась.

– Подожди. Сядь, – в голосе Пафнутьева впервые в это утро прозвучала твердость. – Я не все сказал… Есть еще кое-что…

– Слушаю. – Вика остановилась, но не присела, осталась стоять в дверях.

– Сегодня ты уезжаешь. С Наташкой.

– Куда? Зачем? Почему?

– Вам опасно здесь оставаться.

– Никуда я не поеду.

– Поедешь, – и Пафнутьев снова опустил нос в чашку.

Вика села. Взяла пафнутьевскую чашку с чаем, сделала несколько глотков, придвинула чашку Пафнутьеву.

– Говори, Паша, – сказала она.

– У тебя есть три часа на сборы. В двенадцать подъедет Худолей и отвезет вас в деревню. К своей тетке.

– Я ее не знаю! В глаза не видела!

– Это главное ее достоинство, – невозмутимо произнес Пафнутьев. – В любом другом месте тебя могут найти, а вот у худолеевской тетки тебя не найдет никто и никогда. О том, что ты у нее, будут знать три человека. Ты, я и Худолей.

– И тетка, – добавила Вика.

– Да, конечно, тетка тоже будет догадываться, что ты с дитем живешь у нее. Условия там приличные, отдельная комната, окно в сад, колодец во дворе, картошка в огороде. Но никто, слушай внимательно, ни близкие подруги, ни дальние родственники не должны знать, где ты.

– Но я должна как-то объяснить людям…

– Ты думаешь, им это нужно?

– Кому?

– Людям, о которых ты так беспокоишься. Скажи всем, что поехала в Крым. Или лучше на Азовское море. С малыми детьми люди обычно едут именно на Азовское море. На Арабатскую стрелку. Там море чистое, дно пологое, правда, не песок, а ракушечник. Там совершенно потрясающий ракушечник.

– Может, мне в самом деле поехать на Арабатскую стрелку?

– Худолей не знает туда дороги. Он отвезет тебя к своей тетке. Зовут ее Варвара Семеновна. Можешь не записывать, она сама тебе напомнит. О деньгах не думай, мы с Худолеем уже все решили. Еще раз повторяю – ни близким подругам, ни дальним родственникам, ни соседям.

– Все так серьезно?

– Да, – кивнул Пафнутьев и еще раз повторил: – Да.

Худолей подъехал ровно к двенадцати. Увидев его машину во дворе, Пафнутьев взял две большие челночные сумки в голубую клетку, быстро сбежал с ними по лестнице, бросил в уже раскрытый задний багажник, захлопнул крышку, и машина тут же отъехала. Пафнутьев, не медля, поднялся на свой этаж и вошел в квартиру, плотно захлопнув за собой дверь.

На все про все ушла ровно одна минута. Какие вещи, кто увез, в какую сторону – вряд ли кто обратил внимание на задрипанный «жигуленок» невнятного серого цвета, который простоял у подъезда не более минуты.

Еще через полчаса медленно и церемонно Пафнутьев спустил вниз детскую коляску, потом так же неторопливо спустилась Вика с ребенком на руках, вместе с мужем аккуратно уложила младенца в коляску, легко махнула ручкой, как бы ненадолго прощаясь, и покатила коляску на мягком резиновом ходу вдоль дома, свернула за угол, двинулась к скверу, давая ребенку возможность подышать свежим воздухом, выспаться, да и сама, видимо, была не прочь отвлечься от бесконечных домашних забот.

В конце сквера ее ждал серый задрипанный «жигуленок». Она, не раздумывая, села не заднее сиденье вместе с ребенком – дверь была уже распахнута, Худолей, быстро сложив коляску, забросил ее на верхний багажник, пристегнул уже приготовленной резинкой и тут же тронул машину с места.

Через три часа они были уже далеко, в маленькой деревеньке у деревянного дома. Худолеевская тетка Варвара Семеновна радостно всплескивала ладошками, улыбалась, суетливо открывала прозрачные ворота из некрашеного, выгоревшего на солнце штакетника.

А в это самое время в опустевшей и гулкой квартире Пафнутьева раздался телефонный звонок.

Звонил Халандовский.

– Здравствуй, Паша! Это я! – сказал он бодро, но невесело.

– О! – заорал Пафнутьев. – Сколько лет, сколько зим!

– У тебя все в порядке?

– Вроде, как бы, ничего… А что?

– Звонил Лубовский.

– Ишь ты! Соскучился?

– Кланялся, приветы передавал.

– Спасибо. Если еще позвонит, скажи ему, пожалуйста, что я постоянно о нем помню.

– Именно так ему и сказал.

– А чего хотел?

– Спрашивал, не нужно ли тебе чего… Поначалу в большом городе, может быть, тебе будет неуютно… Он готов помочь. Квартира, машина с водителем, другие услуги, более интимного свойства… Я пообещал все тебе передать.