Виктор Пронин
Зомби идет по городу

В пятницу вечером после допроса Пафнутьев не вернулся домой – вместе с Андреем уехал в его деревенскую берлогу, где когда-то познакомились они при столь печальных обстоятельствах. Наутро они отправились за грибами, набрали столько белых, что не смогли все зажарить на громадной сковородке, а отдохнув, пошли на вечернюю зорьку половить рыбку. Клевал в основном окунь, но какой-то необыкновенно крупный. Килограммовые рыбины прекрасно клевали в тот тихий неспешный вечер. Так и получилось, что на ужин у них была свежая рыба, а поскольку Пафнутьев предусмотрительно захватил с собой бутылку водки, то пир удался на славу. Андрей, правда, не пил, но не возражал против легкого пафнутьевского загула. Со стороны могло показаться странным их общение – оба молчали. Им и не было надобности говорить. У людей вообще нечасто бывает потребность в разговорчивости, чаще это идет от суетности или боязни замолчать, так тоже бывает. Пафнутьев и Андрей молчания не опасались, поскольку не было между ними ничего невнятного, смутного. Отношения были ясными, понятными обоим.

– Надо было Вику с собой захватить, – обронил как-то Пафнутьев, когда его поплавок слишком уж долго оставался неподвижным на красноватой закатной глади реки. Из этого замечания можно было заключить, что мысли его бродили весьма далеко от речушки, в которой водились громадные, красновато-полосатые окуни.

– Да, – неопределенно протянул Андрей, неотрывно глядя на свой поплавок.

– Давно ее видел?

– Порядком… Звонила недавно, рассказала про лифтовую историю…

– Бедный Амон, – вздохнул Пафнутьев.

На этом разговор закончился, поскольку у Пафнутьева поплавок резко пошел в глубину, и, поддернув удочку, он выволок на берег прекрасного окуня, который сверкал на солнце, искрился, и во все стороны от него разлетались брызги.

В понедельник оба проснулись рано, сходили на речку, окунулись в уже холодной реке и вернулись в дом свежими, бодрыми, готовыми к действиям. Осенняя вода привела их в состояние радостного возбуждения. Потом Андрей за сорок минут доставил Пафнутьева к прокуратуре. Твердой, подчеркнуто четкой походкой Пафнутьев прошествовал по коридору, открыл дверь, широко перешагнул порог своего кабинета и как раз поспел к телефонному звонку. Видимо, Анцыферов был уже у себя и наблюдал за Пафнутьевым из окна.

– Зайди, – бросил в трубку Анцыферов и на этом разговор прекратил.

– Начинается, – пробормотал Пафнутьев, и сердце его дрогнуло от дурных предчувствий. Заволновался Пафнутьев, забеспокоился. Знал, что нашкодил, знал, что даром ему это не пройдет. И сколько он ни бродил по лесным опушкам в поисках последних белых грибов, сколько ни выдергивал из воды сверкающих окуней, думал он только вот об этом звонке и об этом утре, когда побледневший, но решительный будет шагать он к кабинету Анцыферова.

Прокурор сидел за пустым столом, отражаясь в его полированной поверхности. Он напоминал короля пик. Хотя нет, для короля Анцыферов был несколько жидковат, скорее валета крестового.

– Рад приветствовать тебя, Леонард, в это прекрасное утро! – с подъемом воскликнул Пафнутьев от двери.

– Садись, Паша, – проговорил Анцыферов, слабо махнув рукой. Пафнутьев поразился его голосу – звучал он непритворно скорбно. Всмотревшись в лицо прокурора, Пафнутьев увидел и усталость, и горечь, и готовность поступить как угодно твердо с ним, с Пафнутьевым. – Как провел выходные?

– Знаешь, Леонард, пошли такие белые грибы… Я был потрясен. Громадные, чистые, ни единого червяка… А в сумерках светятся, будто изнутри их кто-то подсвечивает… Кошмар какой-то! Но самое главное – я поймал вот такого окуня, – Пафнутьев показал, какого окуня ему удалось поймать – от кончиков пальцев до локтя.

– Надо же… А почему, Паша, ты не спросишь, как я провел выходные?

– Леонард! Скажи, пожалуйста, как ты провел выходные? Уверен, многим утер нос, а?

– В основном мне утирали, Паша, – и опять в голосе Анцыферова явственно прозвучала усталость. – Почему ты нарушил нашу договоренность, Паша? Почему не отпустил этого подонка, этого кретина, как мы с тобой и договаривались? Почему ты всех нас послал к какой-то там матери – и меня, и Колова, и Сысцова?

– Леонард! – вскричал Пафнутьев, но Анцыферов не дал ему продолжить.

– Ты думаешь, мы не знаем, кто такой Амон? Думаешь, что ты один такой умный да проницательный?

– Я так не считаю!

– Если все пришли к тебе на поклон, то это вовсе не значит, Паша, что ты можешь всех нас посылать подальше.

– Когда вопрос о его освобождении был решен и я оформлял ему пропуск, а Дубовик уже снял с него наручники, этот Амон начал вести себя совершенно по-хамски! Он грозился кровавыми разборками, он такое нес…

– Не надо, – Анцыферов поднял дрожащую ладонь, и Пафнутьев понял, что в эти выходные и прокурору пришлось принять несколько лишних рюмок. – Амон – злобный пес. И он лает, когда ему это подсказывает его собачий разум, собачья натура, собачья злоба.

– Леонард! Спроси у Дубовика…

– Заткнись, Паша. Мне плевать на Дубовика и на все, что он скажет. Даже если бы этот дерьмовый Амон искусал вас обоих в кабинете, ты должен был отпустить его. Потому что мы так договорились. Мы! А не он!

– Когда Колов…

– Ты думаешь, что Колов бросил своих баб, свои баньки, заботу о бабках и примчался сюда ради Амона? Он примчался сюда потому, что его послал Сысцов. Только его просьба имеет значение для Колова, для меня… Я думал, что и для тебя.

– Сысцов мне не звонил! – отчаянно воскликнул Пафнутьев, задыхаясь в обвинениях и разоблачениях.

– Еще чего не хватало, – усмехнулся Анцыферов. – Ты, Паша, всех нас очень подвел. Причем сделал это сознательно, расчетливо, злонамеренно.

– Если этот Амон такая значительная личность, то кто вам мешал отпустить его без меня?!

– Уже отпустили.

– Значит, все в порядке? Справедливость восторжествовала? Закон и право на высоте? Любимый город может спать спокойно? И видеть сны?

– Паша, – Анцыферов вздохнул, глядя в окно, и его лицо, освещенное белесым светом серого дня, казалось необыкновенно бледным, даже изможденным. – Паша… Шутки кончились. Ты знаешь, что произошло с Амоном в эти два дня?

– А что с ним могло произойти в камере? Он под охраной, под защитой… Посторонних там быть не может.

– Там и не было посторонних. Там были все свои. И камера, Паша, вся камера… трахала этого Амона двое суток подряд. Сегодня утром его вывели под руки.

– Он не мог позволить так обращаться с собой. У него сильно развито именно мужское начало, – неуверенно проговорил Пафнутьев, потупив глаза.

– Ты не знаешь, как это делается? Они набросили ему на шею полотенце, придушили настолько, что он начал сучить ногами, а уж потом принялись использовать.

– Сколько же их там было, в камере?

– Он – тринадцатый.

– А! – обрадованно воскликнул Пафнутьев. – Этим все и объясняется. Чертова дюжина!

– Заткнись. Трое по дряхлости оказались ни к чему не способными, а остальные девять человек поработали на славу. Повторяю, Паша, его вынесли. Его трахали двое суток… И не только в задницу. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Приблизительно, – кивнул Пафнутьев.

– Чтобы понимал не приблизительно, а в полной мере, я тебе кое-что объясню. Так поступают с теми, кто проходит по делам об изнасилованиях. Почему в камере решили, что Амон – насильник? У него много недостатков, у него дурное воспитание и отвратительные привычки, он злобен и безжалостен… Но он не насильник, Паша!

– У меня есть показания… Его опознала потерпевшая…

– Как об этом узнали в камере?

– Леонард! Ты же знаешь, что у них налажена потрясающая система оповещения!

– Я знаю первоисточник, Паша. И мы с тобой оба знаем, что я имею в виду. Я поговорил с конвоирами…

– Он получил то, чем сам грозился.

– Паша, пойми… Мы не говорим об этом ублюдке. Они могли бы его вообще там придушить и двое суток трахали бы его труп… И меня бы это нисколько не взволновало… Все это уже бывало. Мы говорим о другом, Паша.

– Слушаю, – Пафнутьев исподлобья глянул на прокурора.

– Ты не годишься для этой должности. Для тебя слишком большое значение имеет собственное достоинство, собственные суждения о том о сем…

– Это плохо?

– Очень плохо.

– Почему?

– Потому что ты был в связке. И главная твоя задача – чтобы твое звено было надежным. Да, Паша, есть закон связки, и ты его нарушил. Ты был неприкосновенным, пока находился в нашей связке. Теперь неприкосновенности ты лишился. И у тебя за спиной оказался человек с одной-единственной целью в жизни… Убить тебя. Амон выживет, придет в себя…

– Опущенный?

– Опущенный или приподнятый… Это имеет значение среди уголовников. А он из другого мира. Из мира, где превыше всего законы кровной мести. Они действуют неограниченно во времени, из поколения в поколение… Если увильнешь ты, он будет добираться до твоих детей, если увильнут они, то его внуки будут добираться до твоих внуков и рано или поздно перережут их всех. У него отныне одна цель в жизни. Даже если ты его посадишь на пятнадцать лет, он выживет и сохранит силы, страсть и ярость. И силы ему будет давать мечта о встрече с тобой. Я бы не хотел иметь такого врага.

– Если ты все это знаешь, зачем выпустил?

– Во-первых, я выполнил просьбу уважаемого мною человека. Немного запоздал, но выполнил. А во-вторых, я уравнял ваши шансы, Паша. Теперь вы на равных. Впрочем, нет, его положение более предпочтительное.

– А что, нет другого способа убрать меня?

– Ты подвел многих людей, на тебя глядя, еще кто-то нарушит законы и обычаи… Такие вещи не должны оставаться безнаказанными. Чтобы в будущем не случилось подобного с другими членами нашей…

– Банды? – угрюмо подсказал Пафнутьев.

– Чтобы ничего подобного не случилось с остальными звеньями нашей цепи, – поправил Анцыферов. – Я не всегда поступал, как тебе хотелось, как ты считал правильным. Но я не стремился нравиться тебе, Паша. У меня другая цель – быть надежным, не подвести людей, которые мне доверяют, которые мне помогают, которые выручат и спасут меня, когда я окажусь в беде. А они меня выручат. Мы с тобой в этом не сомневаемся, да?

– Иногда мы даже в этом уверены.

– Вот-вот. Поэтому я заранее выручаю моих друзей. Ты можешь сказать, что я расплачиваюсь. Скажи. Это меня не обидит. Да, я заранее расплачиваюсь за те услуги, которые в будущем мне окажут. Здесь действуют суровые законы, Паша, может быть, гораздо суровее, нежели в той банде, которую ты только что упомянул. Ты тешишься словами, а мы делаем дело. В этом наша разница.

– А мне показалось, что я работаю в прокуратуре, – невесело усмехнулся Пафнутьев.

– Это заблуждение, Паша. Прокуратура – всего лишь прикрытие. Даже деньги, которые нам здесь платят, – это не деньги, это прикрытие, основание, чтобы ты мог тратить другие деньги, которые здесь можешь делать и, надеюсь, делаешь. Если ты ловишь иногда преступников, то это всего лишь прикрытие твоей настоящей деятельности. Пожалуйста, лови, хоть весь город пересажай… Ведь мы с тобой прекрасно знаем, что посадить можно каждого. Причем заслуженно. Так вот, пересажай весь город, но если тебе скажут, что вот этого человека трогать нельзя, значит, его не трожь.

Пафнутьев сидел молча, разглядывая собственные ладони, словно по линиям пытаясь определить свою дальнейшую судьбу, предназначение, свой конец. От утренней свежести и бодрящего чувства опасности не осталось и следа. Гнетущая тяжесть какой-то беспросветности, безысходности навалилась на него, и он, обмякнув в кресле, смотрел перед собой полуприкрытыми глазами, и нельзя было с уверенностью сказать, понимает ли он вообще, о чем идет речь.

– Ты раньше так не говорил, Леонард, – наконец произнес Пафнутьев.

– Раньше мы жили в другой стране, ты этого не заметил?

– Заметил.

– Раньше существовали законы.

– И их исполнители, – добавил Пафнутьев.

– Я о другом, – перебил его Анцыферов. – Существовали законы. Мы могли называть их справедливыми или нет, демократическими, диктаторскими, какими угодно. Но они действовали, и все им подчинялись. Потом пришли громкоголосые, с подловатыми помыслами люди и сказали, что это плохие законы. Однако новых не предложили. «Да? – закричали толпы идиотов. – Это плохие законы?» – «Отменить их!» – завопили продажные газетчики, повылезшие из баров, подворотен и камер. «Ура!» – закричали толпы идиотов. И в результате мы получили сегодняшний день.

– Хорошо говоришь, – одобрительно кивнул Пафнутьев.

– Я могу говорить еще лучше, чтобы тебе немного понравиться. Взгляни наверх! Разве ты увидишь там пример для подражания? Там, Паша, тоже можно сажать каждого. И тоже обоснованно. Мы с тобой прекрасно это знаем. Но не сажаем. Более того – принимаем подачки – зарплату за работу, которую не выполняем, нам и платят за то, чтобы мы ее не выполняли, неужели ты этого до сих пор не понял? Мы служим, Паша! Очнись!

– Я не им служу.

– Твое личное дело – какими словами себя утешать. Но нужно знать совершенно твердо – это всего лишь утешительные рассуждения. Сути не изменить. Тебе просто не позволят этого сделать. Уходить тебе надо, Паша.

– Я подумаю.

– Не утруждайся. За тебя уже подумали. Я тебя ухожу.

– Не уйдешь.

– Да? – улыбнулся Анцыферов. – А что же мне помешает?

– Это опасно.

– Для кого?

– Для всей цепочки.

– Ты в этом уверен?

– Да. – Пафнутьев быстро взглянул на Анцыферова. – Да, Леонард. Все, что ты сейчас сказал, звучит убедительно. Все так и есть. В этом я с тобой согласен. Но! Это не законы бытия, это исключения. И исключения никогда не станут законами, как бы широко они ни распространились, как бы соблазнительно ни выглядели.

– Ты так думаешь? Пожалуйста. Думай так.

– Не трогай меня, Леонард, ладно? Не мешай мне работать. Я ведь тебе не мешаю… Накладка вышла, согласен. Мог помочь, оказать услугу, не оказал. Уж больно этот Амон завяз. Открещиваться вам надо от него, а вы торопитесь спасать. И потом, знаешь… Достал меня этот Амон, достал. Смотри, Леонард, как бы вам не сгореть на нем.

– Не будем, Паша, о том, кто на чем сгорит… Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется… Хорошо, не будем пороть горячку. Работай… Пока. Но советую по-дружески – по сторонам оглядывайся.

– С какой целью?

– Подыскивай новое место, Паша.

– А ты вроде насчет этого кабинета намеки делал?

– Проехали.

– Жаль… А я уж начал привыкать, – Пафнутьев окинул взглядом стены, шкафы, большие окна. – Приятное местечко, ничего не скажешь.

– Теплое, – поправил Анцыферов. – Но ты же не ищешь себе теплого места?

– Знаешь, в чем твоя ошибка, Леонард? Настроение сегодняшнего утра, нагоняй вчерашнего дня, телефонные перебрехи этой ночи – все это ты обобщил навсегда. И напрасно. Наступит новое утро, потом еще одно… Появятся новые проблемы, новые герои, потребуются новые услуги… И эти два выходных дня растают во времени.

– Хватит, Паша. Поговорили… Я сказал главное: оглядывайся по сторонам. Смотри, чтоб Амон за спиной не оказался. Одно интересное место у него сейчас сильно зудит, но это пройдет. А вот другой зуд останется. И он знает, кто это ему устроил. Иди, Паша… Лови. Поймаешь – доложишь. Вынесу благодарность. Но место себе все-таки подыскивай.

* * *

Пафнутьев покинул кабинет Анцыферова с тяжелым чувством, что бывало с ним нечасто. Ощущения правоты, злой, яростной, отчаянной правоты, с которым он входил к прокурору, уже не было. Его охватило раскаяние. Да, в оправдание можно сказать, что он выполнил служебный долг, не поддался бесцеремонному давлению, задержал опасного преступника, воспрепятствовал его незаконному освобождению, проявил и рвение и добросовестность…

Все это он повторил себе не один раз, но успокоение не приходило, доводы не утешали и не снимали досадливого недовольства собой. Он не привык оценивать свои поступки по служебным обязанностям. Существовал более высокий отсчет – он подвел людей, которые на него надеялись. Пусть они будут бесчестными, корыстными, опутанными преступными связями, пусть они сами относились к нему не самым лучшим образом, все это было не столь важно. Анцыферов понял, куда нужно ударить Пафнутьева, где его болевая точка, и этот удар он нанес: «Ты обещал, мы на тебя надеялись, а ты обманул». Все. Остальное не имело никакого значения. Ведь Анцыферов не упрекнул за пренебрежение служебными обязанностями, он знал, что этим Пафнутьева не заденешь, он его мордой в пренебрежение человеческими ценностями…

Вышагивая по своему кабинету, покряхтывая от досады, постанывая, словно от сильной физической боли, Пафнутьев искал и не находил объяснения, довода, который бы оправдал его в собственных глазах. Надо же как бывает – сделал свое дело, поступил справедливо, правильно, а душа болит. И по матушке послал он Анцыферова подальше, чтоб тот даже мысленно не корил его, не уличал, еще раз произнес про себя все слова, которые говорил Анцыферову, только более подробно и убедительно – не помогало.

И наконец что-то забрезжило, возник довод, который вроде бы смягчал его вину, – своими действиями Пафнутьев не только ответил на вызов, брошенный ему лично, причем брошенный каким-то кретином, недоумком, убийцей, своими действиями он защитил того же Анцыферова, тех же начальников, которые стояли за ним. Если Амон вот так использует их расположение, если он позволяет себе бравировать знакомством с ними, значит, и их он не слишком ценит. Да, это проявилось – в чем-то он даже презирал своих благодетелей. А они, догадывались ли они об этом? Или же им это безразлично? Да, и Анцыферов сказал об этом открытым текстом. Значит, был человек, которого Амон уважал, преклонялся, которому служил. И это не генерал Колов, не Анцыферов и не Спецов.

Это Байрамов.

И не в состоянии больше терпеть тяжесть в душе, Пафнутьев тут же отправился к Анцыферову и высказал ему свои доводы, горячась и перебивая самого себя. Анцыферов слушал молча, рисуя карандашом какие-то замысловатые фигуры, переплетающиеся, наслаивающиеся и составляющие какой-то несуразный клубок. Может быть, он нарисовал клубок преступлений?

– Все? – спросил Анцыферов, когда Пафнутьев замолчал.

– Вроде все, – несколько смущенно ответил Пафнутьев, не ожидавший от Анцыферова такого долготерпения.

– Это хорошо, Паша, что ты пришел покаяться…

– Я пришел не каяться, а объясниться. Я не отрекаюсь ни от своих слов, ни от своих действий. И ни о чем не сожалею. Мне важно, Леонард, чтобы ты понял мотивы моих действий.

– Паша, я тебе уже говорил и повторяю снова – мне безразличен Амон со своей развороченной задницей. Меня попросили о небольшом одолжении, я обещал, но не выполнил. Вот и все.

– Но, выпуская Амона сегодня утром, ты спросил у меня, каково мне было его задержать? Каково мне было его вычислить? Как мне вообще удалось узнать о его существовании?

– Нет, не спросил. По той простой причине, что мне все это не интересно.

– Хорошо, – опять начал яриться Пафнутьев. – Но, выпуская Амона, ты знал, что этим подвергаешь смертельной опасности меня?

– Да, я это понимал.

– И то, что Амон опасен не только для меня, что он вообще для людей опасен, ты тоже понимаешь?

– Да, Паша.

– К тебе надо присмотреться, Леонард.

– С какой целью?

– Чтобы узнать, на кого работаешь.

– Я и так могу тебе это сказать, и присматриваться даже ко мне не нужно.

– Скажи.

– На себя, Паша. Если тебе так важно знать подобные мелочи, отвечаю не задумываясь – работаю на себя. Можешь сказать, что под себя. Это не важно. Ты что же думаешь, в этой России, как ее иногда называют полузабытым древним словом, в стране, где отменены законы, где президент совершает государственный переворот, а потом именно в этом обвиняет тех, кто перевороту воспротивился… Неужели ты думаешь, что в этих условиях можно думать еще о чем-то, кроме самого себя?

Пафнутьев некоторое время молчал, стараясь сдержаться и не произнести слов, о которых потом будет жалеть.

– Есть единственный выход, достойный выход из этого положения, – наконец проговорил Пафнутьев.

– Поделись.

– Делать свое дело. Тихо, спокойно, изо дня в день, ковыряясь в носу или еще где-либо. Не ожидая ни благодарностей, ни славы, ни признания, ни денег. Просто изо дня в день делать свое дело.

– Очень хорошо, Паша, что ты это понимаешь. В другое время, в другой стране тебе бы цены не было, а так… Извини. Идет, Паша, развал. Мы скатились в массовое разграбление всего, что еще осталось на этой земле. Люди дичают и сбиваются в стаи…

– В банды, – поправил Пафнутьев.

– Да, – согласился Анцыферов. – Так будет точнее. Одичавшие, брошенные, голодные собаки сбиваются в стаи. Одичавшие, обманутые, брошенные собственным правительством голодные люди сбиваются в банды, чтобы попытаться выжить. Только попытаться, потому что ни у кого нет уверенности в том, что выжить удастся… Как видишь, я понимаю, что происходит за этими окнами. Наш с тобой вывод, Паша, одинаков. Но это не мешает каждому поступать по-своему.

– Хорошо, что ты это понимаешь.

– И я рад, что мы поговорили с тобой сегодня. Теперь мы можем поступать свободнее по отношению друг к другу, верно? Нас теперь мало что может остановить, да, Паша? – Анцыферов оторвал взгляд от своего клубка преступлений на листке бумаги и улыбчиво посмотрел на Пафнутьева.

– Если, Леонард, ты еще что-то хочешь добавить – добавь. Я охотно тебя выслушаю.

– Нет, я все сказал. Теперь твоя очередь.

– А я промолчу, – Пафнутьев улыбнулся широко, легко, освобожденно. – Как говорят умные люди, несказанное слово – золото.

– Вот и тебя, Паша, на золото потянуло. Желтый – цвет прощания, верно?

– Цвет разлуки, – поправил Пафнутьев, выходя.

Теперь, вышагивая из угла в угол, Пафнутьев не кряхтел и не стонал. Пришло чувство правоты, ощущение уверенности, холодящее, бодрящее ожидание опасности.

Да, думал Пафнутьев, да! Все мы сбиваемся в банды, хотим того или нет, часто даже не догадываясь, что мы уже не сами по себе, не просто так, мы уже задействованы, мобилизованы, мы уже в банде и не можем вести себя, как нам хочется, не можем поступать, ни о чем не думая. Мы в банде и должны подчиняться жестким законам банды. Даже если по простоте душевной, по глупости или самонадеянности еще не знаем, что давно являемся членами той или иной банды, но уже изменились наши поступки, все наше поведение уже изменено и выстроено с учетом законов банды. И скажи нам кто-то, что мы в банде, что мы круты и безжалостны, что мы превыше всего ставим законы и благополучие банды… Можем даже оскорбиться, обидеться, вознегодовать. Мы живем по законам банды, даже в ней не участвуя, ее ненавидя, презирая и отвергая.

Ну хорошо, из чувства приличия мы называем наши банды компаниями, командами, клубами… Но так ли уж важно словечко, если предполагается подчинение общим законам, даже если во главе стоит не пахан, не главарь, а просто лидер – образованный, утонченный, авторитетный. И этот лидер набирает себе в команду людей по единственно важному в банде признаку – верность общим целям и готовность идти на что угодно за вожаком, за паханом, за президентом.

Но что происходит дальше – страна покрывается бандами, страна попадает под их власть. Команды у прокуроров, торгашей, артистов эстрады, банкиров, президентов и депутатов. Со своими группами охраны, группами прикрытия, с телохранителями из бывших боксеров и каратистов, со своими вышибалами денег, заказов, долгов, времени на телевидении. И постепенно, как бы мы к этому ни относились, мы усваиваем бандитскую нравственность, бандитские честность, порядочность, достоинство. И забываем, забываем, а потом и отвергаем истинную честность, истинную порядочность, великодушную и снисходительную, порядочность без насилия.

Все, Павел Николаевич, все, дорогой… Хватит. А то что-то ты уж больно круто взялся за наше многострадальное общество. Пафнутьев сел за свой стол, придвинул телефон, набрал номер.

– Гражданин Халандовский?

– Он самый, – раздался в трубке неуверенный голос.

– Гостей ждете?

– Гостям всегда рады, Паша.

– Едут к вам гости, едут.

– С ветерком? – улыбнулся Халандовский в предчувствии приятной беседы.

– С ветерком и навеселе, – решительно ответил Пафнутьев и, положив трубку, направился в угол, где на стоячей вешалке просыхал намокший под утренним дождем плащ.

Далеко Пафнутьев не ушел, не удалось ему быстро добраться до Халандовского и отвести душу после утренней нервотрепки с Анцыферовым. Едва он сбежал со ступенек прокуратуры, как навстречу ему шагнул оперативник.

– Разговор есть, Павел Николаевич, – сказал Николай, протягивая руку. – Интересный, между прочим, разговор.

– Прямо сейчас, прямо немедленно?

– Как скажете, Павел Николаевич…

– Ладно, – вздохнул Пафнутьев. Не было у него ни желания, ни сил снова возвращаться в прокуратуру. Он с тоской оглянулся на крыльцо, с которого только что спустился, посмотрел на поджидавшую его машину, и, наконец блуждающий его взор уперся в улыбающееся лицо оперативника. – Ладно, Коля… Поговорим по дороге, – он махнул рукой Андрею в машине, дескать, пойду пешком. Поднял воротник плаща, сунул руки в карманы, ссутулился, сразу сделавшись похожим на несчастного, забитого жизнью служащего какой-то захудалой конторы. – Что у тебя?

– Цыбизова.

– Помню, Изольда Федоровна. Жива?

– Жива, но я не думаю, что так будет продолжаться слишком долго. За последние три года она застраховала двадцать семь машин. Из них двенадцать – наиболее престижные. «Девятки», «восьмерки», «семерки»…

– Из них угнано? – спросил Пафнутьев.

– Семь. Из двенадцати.

– Неплохой показатель. А остальные машины?

– Хлам. По-моему, хозяева даже мечтают, чтобы их машины угнали, чтобы получить страховку…

– Если мечтают, значит, угонят. Не угонщики, так сами. Насобачились. Дурное дело нехитрое. Что Цыбизова? Ты любишь ее по-прежнему?

– Гораздо меньше.

– Что так?

– Хахаль у нее. На черном «Мерседесе». Со спутниковой связью. С баром и телевизором. С водителем и телохранителем.

– А чье тело он хранит?

– Тело хахаля.

– Как его зовут?

– Байрамов. Морда жирная, зуб золотой, улыбка до ушей, волосы в бриолине. Слышали о таком?

– Немного. Тебе за ним не угнаться.

– Да уж понял, – хмыкнул Коля, поправил клеенчатую кепочку, перепрыгнул через неглубокую лужу на тротуаре. – Розы подарил нашей красотке, целый букет. Тысяч по пятнадцать-двадцать за штуку. Специально пошел на рынок и спросил цену… Так что букет ему обошелся тысяч в двести.

– Молодец, – одобрил Байрамова Пафнутьев. – Я думал о нем хуже. Если тратит такие деньги на цветы женщине… Хороший человек. А что Цыбизова, не обижает его, не огорчает?

– Нет, с этим у них все в порядке.

– Не мелькал ли в их компании невысокий широкоплечий парень с короткой стрижкой, в темной одежде, с неприветливым выражением лица?

– Мелькал. Его зовут Амон. Он у этого Байрамова не то охранником, не то водителем…

– Что же он так неосторожно, что же он так опрометчиво, – пробормотал Пафнутьев. – Так нельзя, дорогой.

– Вы о ком, Павел Николаевич?

– О Байрамове. Он совершенно не уважает противника, он не берет его в расчет. Это плохо. Так нельзя.

– Может быть, он и не подозревает о существовании противника?

– Да, скорее всего… Послушай, Коля… Тебе это больно, я знаю, но все-таки… У этого Байрамова с Цыбизовой… Постель? Дела? Торговля?

– По-моему, всего понемногу. И постель, и дела.

– Не ошибаешься?

– Влюбленное сердце не обманешь, – горестно Николай постучал по тому месту, где, как ему казалось, у него билось влюбленное сердце.

– Зомби у нее больше не появлялся?

– Вроде нет.

– Сама она спокойна, как и прежде? Порхает? Щебечет? С ветки на ветку?

– Я перемен не заметил. Разве что появился Байрамов… Морда широкая, зуб золотой…

– Ты уже говорил. – Пафнутьев остановился под козырьком заколоченного киоска. Его, похоже, облюбовали какие-то бойкие торгаши, но развернуться им не дали – киоск подожгли, внутри он выгорел дотла, но его железный каркас, сработанный из железнодорожного контейнера, уцелел. По городу в последнее время появилось немало таких вот выгоревших помещений – подвалов, ларьков, изготовленных из гаражей, арки в старых домах, заложенные кирпичом и оборудованные под магазины. Народ продолжал бороться за социальную справедливость так, как он ее понимал. Поджигатели оставались непойманными, продавцы не жаловались, а сумма ущерба не интересовала ни тех, ни других. А Пафнутьев знал наверняка, что частенько продавцы и поджигатели – одни и те же лица. Заметали следы ребята, заметали следы старым дедовским способом – «красного петуха» под собственный зад. Ищи-свищи-доказывай!

– Разбегаемся? – спросил оперативник, истомившись в затянувшемся молчании.

– Подожди. – Пафнутьев с привычным безразличием на лице смотрел на пробегающих прохожих, на лужи, на неиссякающий поток машин. – Послушай, – повторил он и опять замолчал.

– Слушаю внимательно, – улыбнулся оперативник.

– А не сделать ли нам такую вещь… Не провернуть ли нам такую забавную штуку…

– Не возражаю, – опять поторопил Пафнутьева собеседник.

– Не суетись… Такая вот мыслишка посетила… А не поставить ли нам под окна Цыбизовой машину? Хорошую машину, «девятку», а? В приличном состоянии, с небольшим пробегом, а? Поставить ее так, чтобы она с улицы не видна была, но из окон Цыбизовой – как на ладони? Если они действительно завязаны на угонах, у них же зуд по всему телу начнется на второй день!

– Ловля на живца?

– Да, но машина должна быть под круглосуточным наблюдением.

– Можно проще… Установить график, чтобы «девятка» стояла, к примеру, под ее окнами только с семи до девяти вечера. Дескать, кто-то к кому-то приезжает каждый день на это время. И потом опять уезжает. Она человек грамотный и на второй же вечер все поймет – приезжает любовник к девице-красавице. Пока они воркуют, машина стоит. И на эти два часа подключать ребят – пусть бы присмотрели.

– Да, так лучше.

– Тут в другом опасность… А если они в самом деле ее угонят? Не расплатимся, Павел Николаевич.

– Придумай с ребятами что-нибудь… Мотор, к примеру, не заведется. Или тормоза не сработают. Или рулевое управление откажет… Ведь технически это осуществимо?

– Вполне. Уж если подобные вещи случаются с исправными машинами, то здесь и сам бог велел. Нашкодить сумеем. Починим ли потом, трудно сказать, но сломать сломаем.

– И с завтрашнего вечера машина будет стоять?

– Если поднатужиться, то можно уже и сегодня выставить нашу «девятку» на обозрение.

– Поднатужься. Если что понадобится – подключай меня.

– Вечером позвоню, доложу, – оперативник протянул руку.

– Давай, Коля. Вперед и с песней. – Пафнутьев крепко пожал холодную мокрую ладонь оперативника и, поддернув поднятый воротник плаща, шагнул под мелкий дождь.

Не сложилось у Андрея с Викой, не сложилось. То ли она слишком уж отличалась от Светы и любое ее слово его как-то задевало, то ли слишком уж он близко принял Свету как единственно возможную для него женщину, и все, что с ней было связано, воспринималось им как некая истина, с которой можно только сравнивать. А скорее всего, не отошел он еще, продолжал жить событиями прошлого года, даже не замечая этого.

Поначалу он вообще не воспринимал Вику всерьез. Появился рядом человек, ну и пусть. Вроде неплохой человек, красивая девушка, не дура, не злобная, не спесивая. Но он не мог избавиться от ощущения, что все стоящее, что у него могло бы быть в жизни, уже было, и теперь возможны только заменители, протезы истинных чувств. По молодости Андрей не знал еще, что не бывает единственной любви, не бывает единственно правильных чувств. Все возвращается, многое повторяется с какими-то отклонениями от того образца, который ты познал в самом начале своей жизни. К Вике он относился явно без трепета, скорее терпя ее, как терпят шаловливого щенка, готового в любую минуту опрокинуться на спину, лизнуть в щеку, куснуть за палец, но решительно отодвигают в сторону, когда он становится слишком уж докучливым.

Изменилась Вика за последний год, сильно изменилась. Люди, знавшие ее раньше, узнавали с трудом. Исчезли торчавшие в стороны малиновые волосы, сделавшись мягкими и светлыми, они покорно улеглись на плечи. Лежали в шкафу среди старого хлама сверкающие химическими красками колготы, свисающие до колен свитера. Теперь на ней был строгий серый костюм, белая блузка, а вместо кроссовок с вывернутыми наружу языками на ногах у Вики были черные кожаные туфельки на невысоких каблуках. Она и внутренне изменилась – сделалась строже, сдержаннее, к ней уже невозможно было обратиться панибратски, похлопать по плечу или еще по какой-нибудь соблазнительной части тела, а этих самых соблазнительных мест, как это заметил Пафнутьев еще в прошлом году, у нее стало еще больше, поскольку всепоглощающий свитер валялся без дела.

Вика понимала, что Андрею в его состоянии сейчас нужен не вызов, не бравада, не девушка своя в доску. Она должна была стать просто красивой женщиной, которая понимает его лучше, чем кто бы то ни было. После той ночи, когда он остался у нее и казалось, что все определилось надолго, если не навсегда, Андрей попросту исчез. Он почувствовал, что в чем-то важном она сильнее его, отчаяннее, готова идти дальше без раздумий и колебаний. Он так не мог. Но не мог признать и ее превосходства. Скорее всего, истина находилась где-то здесь, где-то рядом.

Она не звонила Андрею, а вот к Пафнутьеву время от времени заглядывала. Чувствовала Вика, понимала, что Пафнутьев видит ее насквозь со всеми слабостями, желаниями и что она ему нравится. Да он этого и не скрывал, говорил открытым текстом, но так решительно, что его слова вполне могли сойти за шутку. Но Вика знала – у его слов только форма шутливая, только форма, что Пафнутьев все говорит всерьез.

Придя к нему в очередной раз, Вика заглянула в дверь и, увидев посетителя, хотела было тут же скрыться, но Пафнутьев остановил.

– Заходи, Вика! – крикнул он даже с некоторой поспешностью. – Этот человек долго не задержится, он уже попрощался.

И действительно, едва посетитель услышал эти слова, тут же поднялся, поклонился, прижав красноватые ладошки к груди, словно прося простить его за неуместность появления, и, пятясь, пятясь, отошел к двери, открыл ее не то задом, не то спиной и с тем пропал.

– Я не помешала?

– Помешала, – кивнул Пафнутьев– Ему помешала. А меня спасла. Это наш эксперт. Он приходил взять денег на водку, а тут ты. Лишила его всех планов и надежд.

– Но не навсегда же?

– Нет-нет, он через пять минут опять заглянет сюда, узнать, не ушла ли ты. Но ты ведь не уйдешь через пять минут?

– Надеюсь продержаться.

– Эх, Вика, Вика, что ты с собой делаешь, – простонал Пафнутьев, усаживая гостью к приставному столику. – Негуманно ты себя ведешь. Можно сказать, даже безжалостно.

– А что я такого делаю? – она испуганно заморгала.

– Хорошеешь, – скорбно произнес Пафнутьев.

– Ну ладно… Больше не буду!

– Я тебе таких указаний не давал, таких пожеланий не высказывал. Поэтому не надо. Хорошела до сих пор? Вот и продолжай этим заниматься. Я не знаю более достойного занятия для красивой женщины.

– Это вы обо мне?

– А о ком же еще? – Пафнутьев пошарил глазами по кабинету. – Других тут не вижу.

– Ох, Павел Николаевич, если бы мне об этом напоминали хотя бы изредка!

– Я готов этим заниматься с утра до вечера, – твердо заверил Пафнутьев.

– А что мешает? – спросила Вика без улыбки, и их взгляды встретились. Оба были серьезны.

– Я человек служивый, – спрятался Пафнутьев за шутку. – Было бы указание.

– Считайте, что вы его уже получили.

– Ох, Вика… Все эти твои штучки заставляют мое сердце время от времени попросту останавливаться.

– Какие штучки, Павел Николаевич? – И Вика так захлопала невинными своими глазами, что сердце Пафнутьева и в самом деле готово было остановиться. Но он решительно взял себя в руки.

– Не надо нас дурить, Вика. Не надо нас дурить. Знаешь, какой я умный? Ты даже представить себе не можешь, какой я умный. Иногда самого ужас охватывает.

– Представляю, – сказала она, закинув ногу на ногу.

– Боже! – воскликнул Пафнутьев.

– А что такое? – не поняла Вика.

– Да у тебя, оказывается, и коленки есть! И какие коленки!

– Какие есть, – скромно сказала Вика, одернув юбку.

– Что Андрей? – спросил Пафнутьев, отлично сознавая, что этого вопроса задавать не следовало, но он решил быть честным по отношению к своему юному другу.

– Не знаю, – холодновато ответила Вика, ответила не только на этот вопрос, но и на все последующие, связанные с Андреем, связанные с кем бы то ни было, кроме Пафнутьева. Он понял. Помолчал.

– Ну ничего… Никуда он, бедолага, от нас не денется. Все хорошо, Вика. Знаешь, у законченных наркоманов, да и у начинающих тоже, бывает так называемая ломка. Это когда заканчивается действие одной дозы наркотика, и уже хочется, мучительно, нестерпимо хочется новой дозы. Страдания человек испытывает совершенно невероятные. Вот и у него сейчас идет такая ломка.

– Сколько же ему можно еще ломаться?

– Это от него не зависит, это от организма. Как природа-мама определит, так и будет. А мы со своими жалкими потугами во что-то вмешаться, что-то изменить, ускорить, замедлить… Можем только помешать. Он чувствует, что прежний наркотик кончился, действие его ослабло, но боится себе же признаться в этом. Ему кажется, что здесь есть что-то нехорошее. Он ошибается. Тут все нормально. Так и должно быть. И никак иначе.

– Павел Николаевич, – проговорила Вика каким-то другим тоном, – скажите лучше… Как вы поживаете? Что вас тревожит, что радует, что тешит?

– На все твои вопросы отвечаю одним словом – Амон. Твой сосед. Меня радует, что удалось познакомиться с ним довольно плотно, но меня тревожит то, что некоторые люди, – он поднял глаза к потолку, – выпустили его… Напрасно. Ох, напрасно. Но меня тешит полная неопределенность – они не знают, как им быть дальше… Ну да ладно. А тебя он не тревожит?

– Пока нет… Пропал куда-то. Вся компания съехала с квартиры. Тишина.

– Они в самом деле съехали или просто затихли?

– Съехали. Я на их двери укрепила волос… Если бы дверь хоть раз открылась, я бы сразу это поняла. Не открывалась. Мой волос все эти дни остается на месте.

– Легли на дно, – сказал Пафнутьев с огорчением. – Ну ничего, проявятся, крючок мы забросим уже сегодня вечером. Клюнут. Или, лучше сказать, проклюнутся. Тебе не хочется поменять квартиру? Я бы мог посодействовать.

– И это советуете вы? Начальник следственного отдела?

– Да, Вика. Это советует тебе начальник следственного отдела. Человек, который кое-что знает.

– А им вы не хотите посоветовать поменять квартиру? Посодействовать в этом? На более удобную, с зарешеченными окнами, с хорошей охраной, с регулярной кормежкой? А, Павел Николаевич?

– Именно над этим и работаю.

– Успешно?

– Очень.

– Тогда я остаюсь в своей квартире.

– Смотри, Вика… Мне бы спокойней спалось, если бы я знал, что ты не рядом с ними…

– Павел Николаевич, – весело рассмеялась Вика. – Вы вынуждаете меня говорить неприличные вещи… Мне бы тоже спокойней спалось, если бы я знала, что вы рядом! Игра слов, да?

– Видишь ли, – смутился Пафнутьев и довольно заметно покраснел, – в каждой шутке есть только доля шутки.

– А все остальное? Правда?

– Да. Шутка – это только форма. А содержание… Содержание остается неизменно суровым. У меня тоже напрашиваются игривые слова… Но мне не хотелось бы их произносить игриво… А то мы все шутим, шутим, все боимся, как бы нас всерьез не приняли, как бы…

Резкий телефонный звонок прервал Пафнутьева.

– Слушаю, – сказал он уже другим голосом, суховатым и требовательным.

– Тут опять наш приятель не очень хорошо себя ведет, – Пафнутьев узнал голос стукача Ковеленова.

– И в чем это выражается?

– Зверское избиение без видимых на то оснований, – помолчав, ответил Ковеленов. – Не знаю, выживет ли…

– Кто? – недовольно спросил Пафнутьев. Что-то не нравилось ему в сегодняшнем разговоре со стукачом, что-то настораживало. Ковеленов явно выпадал из своего обычного, чуть снисходительного, насмешливого тона. Впрочем, это могло объясняться и необычностью обстановки, неудобством расположения телефонной будки, мало ли чем еще…

– Жертва, – ответил Ковеленов напряженным голосом. Обычно он говорил легко, как бы слегка посмеиваясь и над собой, и над той таинственностью, к которой прибегали оба, скрывая ото всех на свете свою связь, свое сотрудничество. Так уж у них установилось с самого начала – даже самое важное сообщать походя, бесцветным голосом, с улыбкой, а то с этакой кривоватой ухмылкой, какая бывает у людей, жалующихся на несварение желудка, запор или еще какую-нибудь хворь, о которой в приличном обществе и сказать-то неловко.

– Я там нужен? – спросил Пафнутьев.

– Решайте… Думаю, для общего образования и не помешает… А там уж вам виднее, как оно и что.

Пафнутьев все больше настораживался. С одной стороны, сам звонок говорил о том, что Ковеленов продолжает работать, сообщает ему о местонахождении человека, которого он ищет, и в то же время в его словах явно звучало какое-то замаскированное предостережение.

– Из наших там есть кто-нибудь?

– Есть… Но они, по-моему, не знают, как им поступить, как жить дальше…

– Они его взяли?

– Повода не находят. Вот если помрет, или еще чего пострашнее с ним, то есть с жертвой, случится, тогда, глядишь, и это самое… – продолжал мямлить Ковеленов.

– Мне кого-нибудь прихватить с собой?

– Не помешает, хотя хватает тут вашего брата, – ответил Ковеленов с легкой, но четко услышанной заминкой. И Пафнутьев еще больше озадачился – такая заминка проскакивает, когда человеку кто-то подсказывает, что говорить.

– Ты там один?

– Нет.

– Кто еще?

– Да много разных…

– Кого много? Твоих ребят, моих, случайных?

– Всех хватает.

– Ничего не понимаю! – резко сказал Пафнутьев в трубку.

– Я тоже.

– А сам-то ты не попался?

– Трудно сказать…

– Даже так… Хорошо… Еду.

– Может, не стоит? – произнес Ковеленов странно вымученным голосом и этим окончательно сбил Пафнутьева с толку.

– Приеду разберусь. Откуда звонишь?

– Тут телефон случайно целый оказался, как раз в тылу кинотеатра «Пламя». Сквер, скамейки, мокрые, правда, замоченные, деревья… И будочка телефонная стоит… Дверь сорвана, стекла выбиты, как после бомбежки, а телефон, как ни странно, работает… Я возле большой клумбы, здесь в центре сквера большая клумба с красными цветами, они, по-моему, и зимой красным цветом цветут…

– Знаю!

– Вот здесь и развернулись печальные события, – уныло тянул Ковеленов.

– Для кого печальные?

– Для меня, конечно. А потом… Потом, кто его знает, кого эти события засосут, затянут, поглотят…

– Ладно, еду.

– Мне подождать?

– Подождать, но в сторонке. В дело не лезь. Вообще постарайся не возникать.

– Нам всем этот совет не помешает, – произнес Ковеленов загадочные слова, но пока Пафнутьев соображал, как их понимать и что за ними стоит, он сам уже положил трубку. Помолчал, глядя в телефонный диск. Что его насторожило в этом разговоре, что было непривычным? Ковеленов говорил о клумбе с красными цветами и сказал, что они, по его мнению, цветут чуть ли не всю зиму… Непонятно. Ковеленов в разговоре допустил какой-то сбой, нарушение связности… Но Ковеленов не допускал сбоев. И проскочило у него еще одно словечко – замоченные скамейки. Замоченная, значит, насильственно убитая скамейка? Или он просто нашел возможность вставить в разговор само слово – «замоченный»? То есть убитый. Кто убитый? Он сам, Ковеленов? Но я с ним разговаривал, и это был именно Ковеленов… Кто же еще убитый, о ком он открыто сказать не мог?

Пафнутьев наскоро попрощался с Викой и вышел на улицу. В сквере, расположенном в тылу кинотеатра «Пламя», он был через пятнадцать минут. Кинотеатр стоял пустой, облезлый, афиш не было, фильмы здесь давно не крутили. Как и во всем городе – явные следы запустения, разложения, умирания страны. В громадных стеклах здания он увидел лишь разноцветные блики заморских машин – из кинотеатра устроили автосалон. Но возле здания Пафнутьев ничего странного, неожиданного не увидел. Бродили мокрые парочки под зонтиками, по привычке приволокшись к кинотеатру, на остановке троллейбуса сидели старухи с двухколесными сумками, набитыми пустыми бутылками, – видимо, возвращались с промысла по окрестным кустам. Старухи смотрели прямо перед собой уставшими от жизни глазами, и никакого волнения на их сморщенных лицах Пафнутьев не обнаружил. Где-то в глубине сквера топтались несколько парней в кожаных куртках… Прогуливал какую-то мокрую несчастную болонку старик с тростью.

И все.

Пафнутьев удивился, еще раз обошел вокруг холодного кинотеатра – ни драки, ни скопления народа, ни самого Ковеленова он не увидел. Пройдя по дорожке в сторону клумбы, он нашел телефонную будку, о которой говорил Ковеленов. Все правильно – дверь сорвана, стекла выбиты, но трубка… Тут он столкнулся с первой неожиданностью – трубка висела как-то уж очень безжизненно, так работающие телефоны не выглядят. Он подошел поближе, заглянул за будку. Все нормально – грязь, пакеты, небольшой филиал общественного туалета. Пафнутьев вошел в будку, взял трубку, послушал – она молчала. Телефон не работал. И похоже, не работал уже давно. Разбитые стекла, прожженный, расплавленный сигаретами диск, гвоздь, безжалостно вколоченный в монетную щель… Видимо, здесь самоутверждалось молодое поколение, выбравшее пепси-колу и рыночную экономику.

Пафнутьев уже хотел было выйти из будки, но не успел – сильный удар по затылку сразу пригасил и восприятие, и желание сопротивляться. Последняя связная мысль его была словно для протокола осмотра места происшествия: «Сильный удар в затылочную часть головы твердым тупым предметом, предположительно молотком».

И он медленно сполз на мокрое дно будки.

Пафнутьев уже не видел, не ощущал, как прямо по аллее к будке бесшумно подъехала черная легковая машина и двое ребят в кожаных куртках, которые совсем недавно без дела топтались у рекламного щита, подхватили его под руки и, не церемонясь, затолкали на заднее сиденье. Дверца захлопнулась, машина дала задний ход и, бесшумно проехав сотню метров по пустынной аллее, усыпанной ракушечником, соскользнула на проезжую часть.

Старухи, сидевшие на троллейбусной остановке, ничего не заметили, ничем не взволновались – продолжали смотреть прямо перед собой, положив на сумки-коляски тяжелые руки со вздувшимися венами. Продолжал мерно вышагивать старик с мокрой болонкой, а парочки под зонтиками целовались, шептались и касались друг друга холодными молодыми щеками.

…Пафнутьев приходил в себя медленно, словно бы по частям. Первое, что он ощутил, был холод, озноб во всем теле. Наверно, холод и ускорил возвращение сознания. Было такое ощущение, словно все тело овевал холодящий сквознячок. Пафнутьев понял, что он раздет. Это его озадачило, и он начал настойчиво пробиваться к сознанию, пытаясь понять, как он оказался в таком положении, что произошло. Постепенно вспомнил разговор с Ковеленовым, кинотеатр «Пламя», там связные воспоминания обрывались. Значит, там меня и прихватили, подумал он. И тут же в памяти всплыл металлический каркас телефонной будки, куда его заманили и откуда он уже не смог выйти сам. Из будки его уже выволакивали.

Попытавшись открыть глаза, Пафнутьев ощутил тяжесть век и понял, что один глаз его подбит. Это уже хорошо, Павел Николаевич, если так дальше пойдет, вспомнишь, кто ты есть на этом свете. Открыв уже оба глаза, осмотревшись, он понял, что раздетый лежит на полу. Под ним нет никакой подстилки, нет даже простыни. Шея затекла, рука, придавленная тяжеловатым телом, онемела. Пафнутьев попытался было как-то ее высвободить, но это ему не удалось. Сделал еще одну попытку, еще, пока не понял – на его запястьях наручники. Ноги тоже оказались связанными так, что он не мог сдвинуть одну ногу относительно другой. Это могло означать только одно – ноги скрутили проволокой.

Как раз напротив его лица светилось окно, шторы были отдернуты в сторону. Пафнутьев не увидел за окном никаких подробностей – ни ветвей деревьев, ни столбов, ни проводов. Значит, он в квартире большого дома, на каком-то этаже, не ниже шестого. Так и есть – из-за стены послышался еле уловимый, но все-таки различимый гул лифта. Но были и другие звуки, раздражающе громкие, словно изрубленные ритмичными ударами. Прошло какое-то время, прежде чем Пафнутьев понял – работает телевизор. Медленно, по миллиметру сдвигая голову в сторону, он наконец смог увидеть и экран, с которого неслись безудержно радостные вопли. Понятно, наступило время бездумных воплей, под которые тряслись, корчились, подпрыгивали и извивались эстрадные исполнители. Пафнутьев застонал и попытался снова вернуть голову в прежнее положение, чтобы не видеть беснующейся на экране толстой негритянки с потной спиной и вислым животом. Но когда экран закрыла не то ножка стола, не то чья-то нога, он с новой силой ощутил боль в левой части затылка.

Опять слева, подумал Пафнутьев, но почему именно боль слева его озадачила, вспомнить не мог. Просто пробормотал про себя – опять слева. Наверно, простонал он слишком громко, потому что совсем рядом возникло движение, что-то пошевелилось перед его лицом на фоне светлого квадрата окна. И лишь заметив это движение, Пафнутьев понял, что он в комнате не один. Всмотревшись, он увидел за столом человека – тот, по всей видимости, и смотрел на мелькающий экран телевизора.

Подвигав кожей головы, Пафнутьев еще раз убедился, что удар нанесен сзади, в левую часть затылка, причем сочащаяся из раны кровь пропитала волосы, и они прилипли к полу.

– Что, начальник, жив? – услышал он голос, показавшийся ему знакомым, но вспомнить, где он слышал этот голос, кому он принадлежал, Пафнутьев не смог. – Совсем слабый начальник пошел… – Не дождавшись ответа, человек за столом отвернулся.

Едва пробудившись, сознание быстро возвращалось к Пафнутьеву. Он уже видел вокруг себя комнату, довольно захламленную, хотя и пустоватую. Кроме стола, телевизора в углу и дивана, в комнате ничего не было. Так бывает в квартирах, где живут недолго, временно, ничем себя не связывая и при необходимости съезжая за десять минут. Человек за столом, похоже, что-то ел. Да, так и есть. Глядя в экран телевизора, в мелькающие черные тела, человек время от времени отрезал ножом кусок колбасы и совал его в рот. На экран он смотрел с полнейшим равнодушием, просто для того, чтобы хоть за что-то зацепиться взглядом. Ни Пафнутьев, ни его состояние его, похоже, не интересовали.

– Давай-давай, – проговорил он через некоторое время. – Оживай… Тебе пора уже и ожить. Повреждения, конечно, есть, в таких делах без повреждений не бывает… Но для жизни не опасно.

– Думаешь, пора? – спросил Пафнутьев только для того, чтобы произнести какие-то слова и убедиться, что у него это получится. А кроме того, ему хотелось вовлечь человека в разговор, заставить его еще что-то произнести и вспомнить, вспомнить наконец, кто это, при каких обстоятельствах они встречались. И еще не вспомнив, он вдруг с ужасом осознал, что это враг, смертельно опасный, безжалостный, и что, скорее всего, его, Пафнутьева, ждет самое страшное, что можно себе вообразить.

– Не могу же я тебе делать маленький чик-чик просто так… – Говоривший не отрывал взгляда от телевизора, не прекращал медленно жевать, и в словах его не было ни гнева, ни угрозы, ни злости. Лишь будничная раздумчивая озабоченность – в самом деле, резать человека в бессознательном состоянии нехорошо, неинтересно. – Ты должен видеть, понимать, – он сунул в рот очередной кусок колбасы, – тебе надо знать, что происходит, почему, зачем, чем все закончится…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.