# Звёздный огонь

Наталия Осояну

Раздобыв первую часть артефакта, который позволит отыскать древний корабль Основателей, команда живого фрегата «Невеста ветра» продолжает путь навстречу новым приключениям и опасностям. Над миром-архипелагом сгущаются тучи: загадочные черные корабли все чаще атакуют Окраину, вблизи от населенных островов появляются безымянные твари, способные одолеть любого противника. Герои еще не знают, что очень скоро судьба подвергнет их жестоким испытаниям, проверяя решимость и стойкость: на что они пойдут, чтобы отыскать бесценное сокровище? Рискнут ли дружбой, любовью, разумом, своими и чужими жизнями?
И хватит ли им отваги, чтобы встретиться лицом к лицу с собственным прошлым?

© Наталия Осояну, текст, 2019

© Максим Никифоров, обложка, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

> «В море огня явились они и ликом были светлы, а помыслами – темны. И пришли с ними те, о ком не говорят вслух; те, чьи дороги не пересекаются и ведут сквозь тьму; те, чьи глаза видели спящего Ребенка посреди Пустоты, чьи уши слышали его плач. Грозными были они и страшными, но никому из них с Ней не сравниться, ибо на море и на суше, в небе и на земле только Она хранит смертных и бессмертных, даруя милость свою живым, мертвым и тем, кто в море».

> Книга Основателей

> «Огонь вечен, пока горит».

> Девиз клана Фейра


## Шум моря

Весна приходит в северные земли поздно. Тусклым туманным утром, когда бледная плакальщица-луна еще не исчезла с небосвода, невидимкой крадется долгожданная гостья мимо серых стен, наглухо запертых окон и хмурых сонных людей, кутающихся в теплые одежды. Никто не слышит ее осторожных шагов, так они легки и невесомы, но совсем скоро она осмелеет: промозглый ветер с моря сменится легким теплым дуновением; на пригорках, где уже сошел снег, проклюнутся зеленоватые, почти прозрачные листочки и распустятся белые цветы.

Однажды на рассвете запоет первая птица, вернувшаяся из дальних странствий.

Быть может, именно смена времен года и есть величайшее чудо из всех возможных? Если так, думала Фаби, то нет ничего удивительного в том, что место, куда уже давным-давно по-настоящему не приходили осень и зима, превратилось в обитель вечной печали.


…Дерево-дворец растет здесь не одну тысячу лет – вгрызается мощными корнями в самую сердцевину острова, цепляется за землю, словно страшась звездного ветра, который с легкостью мог бы выдернуть его и унести прочь. Когда-то этот ветер принес сюда скитальцев, заблудившихся посреди Вечной ночи, – гордые дети неба не знали, что временный приют вскоре станет для них единственным пристанищем, хотя и не превратится никогда в настоящий дом. Призрак Прародины будет вечно витать над ними, питаясь потаенными слезами, горечью одиночества, тоской о несбыточном.

Корни уходят вглубь. Если спуститься за ними следом, то можно попасть в пещеры, где спят безымянные существа, лишенные памяти. Тьма и тишина; изредка мимо дремлющих созданий пробегают другие подземные обитатели, даже не подозревающие о странных соседях, которые пахнут металлом, почти не шевелятся и не чувствуют, когда кто-то случайно прикасается к ним.

Они спят.

Они ждут…


Фаби очнулась; ее колотила сильная дрожь, лоб покрывали крупные капли пота. Странный сон пришел к девушке средь бела дня, как случалось уже не раз, и теперь уповать на совпадение было глупо. «Что-то происходит, – подумала она. – Что-то происходит… со мной». Страх был подобен невнятному шепоту, раздающемуся где-то на самой границе сознания; отчасти походил он и на легкое прикосновение чьей-то руки в пустой и темной комнате.

Она глубоко вздохнула, зажмурилась: надо успокоиться, пока Ризель ничего не заметила. У принцессы достаточно тревог, не хватало ей спутницы, грезящей наяву… и о чем?! О тварях, обитающих глубоко под Облачной цитаделью, у которой, оказывается, есть корни, словно у дерева.

«Заступница, помоги! Я, кажется, схожу с ума…»

Фаби открыла глаза и поняла, что принцессы рядом нет.

С недавних пор Ризель завела привычку проводить много времени в Садах Иллюзий. Это было необычно, поскольку ранее ее высочество предпочитала собственный сад, неухоженный и дикий, – тот самый, где ее едва не убил сумасшедший оборотень-пересмешник, решив отомстить капитану-императору за падение своего клана. Однажды Ризель целое утро просидела в беседке, расположенной в самом центре Садов – неподалеку от озера, чью гладь усеивали бело-желтые водяные лилии, – и уже на следующий день эта беседка превратилась в ее кабинет, заваленный книгами и бумагами. Принцесса сидела на полу перед низким столиком, просматривала отчеты своих подручных, писала письма и приказы, иногда ради собственного удовольствия читала – ей нравились истории о путешествиях, воспоминания и путевые дневники людей и магусов, давным-давно отправившихся считать острова. Для Фаби в беседке тоже нашлось место, хотя в последнее время Ризель перестала давать ей особые поручения, позволяя спутнице спокойно вышивать, читать или даже дремать. Впрочем, как раз последнее не приносило удовольствия из-за повторяющихся тревожных видений, о которых Фаби не решалась никому рассказать.

Вот и теперь она ненадолго провалилась в сон, а принцесса тем временем исчезла.

– Ваше высочество! – позвала Фаби и услышала в собственном голосе страх.

Неужели что-то случилось? Нет, невозможно – это ведь Сады, здесь безопасно… С трудом уняв тревогу, она вышла из беседки и огляделась: повсюду царило безмятежное вечное лето, над кустами жасмина гудели пчелы, а где-то неподалеку играла гитара. Пальцы невидимого музыканта заставляли струны звучать то грозно и жестоко, то жалобно и щемяще; мелодия, исполненная светлой печали, была прекрасна до слез. Фаби знала всех бардов, удостоившихся чести играть в Садах, но не назвала бы ни одного, способного на такое. Невольно позабыв о принцессе, она свернула на тропинку, ведущую к озеру, и вскоре оказалась на берегу.

На камне у самой воды сидела девушка. У незнакомки, одетой в простое белое платье, были темно-рыжие волосы, заплетенные во множество косичек, украшенных монетками, кольцами и разноцветными лентами… а еще у нее были крылья. Ослепительно-белые, большие – на зависть любому из ручных лебедей, обитавших на другой стороне озера, – и настоящие. Сложенные за спиной, они то и дело подрагивали, когда музыкантша недовольно хмурилась или, наоборот, улыбалась, думая о своем.

«Я сплю, – подумала Фаби, ошеломленно отступая, будто опасаясь спугнуть восхитительное видение. – Она мне снится…»

Когда-то здесь уже жил крылан, но было это давно и закончилось плохо. «У него оказался буйный нрав, – только и сказал распорядитель Садов в ответ на осторожные расспросы Фаби. – Его пришлось продать». Тот человек-птица, как говорили, обладал угольно-черным оперением. Диковатое существо, представлявшееся ей в фантазиях, было скорее птицей, чем человеком, и уж точно не имело ничего общего с прелестной незнакомкой, игравшей на гитаре куда лучше самого умелого из дворцовых бардов.

– …Это меня пугает, – проговорил знакомый голос, едва пробившись сквозь чарующую музыку. – Я ничего не могу с собой поделать. Вы понимаете, насколько далеко все зашло?

Фаби оглянулась и увидела Ризель: принцесса стояла спиной к озеру, держа за руку незнакомого магуса. На ее появление они не обратили внимания.

– Я все понимаю, ваше высочество, – сказал магус. – Не надо больше слов – они опасны даже здесь, и вы это знаете.

На его правой щеке виднелся уродливый шрам, похожий на кракена, – след давнего ожога, – столь необычная примета среди высокородных аристократов, в чьем распоряжении всегда имелись целители, что Фаби сразу поняла, кто перед ней. Это был сам Рейнен Корвисс, много лет назад отправившийся в путешествие по Дороге печали, как называли в клане Ворона ритуальное изгнание наказанных… или тех, кто наказывал себя сам. Иногда говорили, что таким образом бывший глава семейства пытался расплатиться за то, что Бдительные не сумели найти лекарство для капитана-императора. Фаби подозревала, что слухи если и не далеки от истины, то уж точно не затрагивают истинной причины его… ухода? Изгнания?

Того, чем Дорога печали была на самом деле.

– Что с королевой? – спросил Рейнен. – Как поживает ее величество Алиенора?

– День нашего с вами расставания был последним днем, когда я видела королеву, – тихо проговорила Ризель.

«День расставания, – мысленно повторила Фаби. – Последний день…»

Еще одна тайна, случайно раскрытая в присутствии незаметного воробышка: императрица заперлась в Садах после трагической гибели Амари, младшего принца, а ведь это случилось примерно три года назад. Значит, Рейнен Корвисс появился в Облачной цитадели вовсе не впервые за сорок лет.

Зачем же он пришел?

Фаби, изо всех сил стараясь не шуметь, вернулась в беседку.


…Земля, камень, железо.

Она лежит, придавленная ужасной тяжестью, и не может пошевелиться. Темно. Холодно. Тихо. О-о, Заступница, где же ты? Если это и есть посмертие, то оно стократ хуже самых страшных сказок о царстве Великого Шторма, о Крабьих лугах. Пусть будут кракены и мерры, пусть ураганы сталкиваются на просторах бескрайнего океана, тратя в бесцельной битве силы, которых хватило бы на сотворение нового мира, пусть будет что угодно – но только не лишенное времени место, населенное спящими тварями, ожидающими своего часа. Они рядом, они близко: хоть вокруг темно, она все-таки чувствует подле себя бесчисленные шипы, клешни, иглы, лезвия. Облачная цитадель не знает, что под ней таится воплощенная смерть, тихая смерть, спокойная смерть, – таится и ждет.

Ждет.

Она лежит, ощущая свое металлическое тело, подобное тысячам других, спрятанных в этих мрачных пещерах, и больше всего боится, что сон и явь когда-нибудь поменяются местами…

– Ваше высочество, пора идти.

– Да-да, я сейчас, – откликнулась Ризель.

Принцесса стояла у открытого окна, ветерок колыхал ее белые волосы. Фаби послушно отступила и уже не в первый раз подумала, что ощущение тяжести, столь хорошо знакомое ей по кошмарным видениям, Ризель отнюдь не чуждо: на эти хрупкие плечи давила всем своим весом огромная Империя.

«Отчего она выбрала меня? Я ведь ничем ей не помогаю, не могу поддержать ни словом, ни делом. Любая служанка справилась бы не хуже!»

Что же привлекло внимание ее высочества за окном? Круглые крыши, пушистые ветви сосен, серое небо с заплутавшей черточкой-птицей…

– Хочешь, я отпущу тебя домой?

Сердце забилось воробьем в ладонях. Домой? Насовсем?!

– Я могу. – Ризель улыбалась – еле заметно, но это и была ее настоящая улыбка, а не маска для почетных гостей. – Только скажи. Ты ведь тоскуешь, я чувствую.

Домой…

Сегодня во дворце собрались посланцы кланов, когда-то подписавших договор с капитаном-императором или примкнувших к Союзу Семерых позднее. Фаби не знала, о чем они намеревались совещаться, ее волновало лишь одно: кого из родных доведется встретить в самом скором времени? Наверное, это будет Альд, старший брат. Отец вряд ли оставит остров ради того, чтобы в очередной раз превратиться в удобную мишень для придворных насмешников. Кто бы это ни был, Фаби ждала встречи всем сердцем, и как бы ей хотелось уехать с ним домой, позабыв про Облачную цитадель!

– Ваше высочество, пора… – сказала она, решив оставить вопрос принцессы без ответа. – Время!

Где-то под высокими сводами коридора эхо подхватило последнее слово и принялось с ним играть: «Время… время…

Бремя…»

– Ты права, – проговорила Белая Цапля. – Идем.

Длинный подол белого платья зашуршал по мраморной лестнице. Фаби поспешила за госпожой, но все-таки успела напоследок оглянуться – за их спинами остался узкий лоскут мерцающего света. Внезапно она подумала, что во всем дворце нет ни одного окна, из которого был бы виден океан. Только залив, да и то не весь.

Спутница принцессы лишь сейчас поняла, как сильно ей не хватает открытой воды.


В просторном зале, где гости собрались в ожидании ее высочества, было холодно: хотя в огромном камине горело, кажется, целое дерево, воздух прогревался лишь на расстоянии трех-четырех шагов от ревущего пламени. «Это все из-за того, что Облачная цитадель построена очень давно, – объяснила Ризель однажды. – Раньше она отапливалась таким же хрустальным сердцем, как и то, которое хранит Сады Иллюзий от зимней стужи. Оно сломалось, а обычные камины мало помогают – здесь слишком много металла». Чуть помедлив, она прибавила: «Когда я была маленькой, слуги часто повторяли, что тепло крадут мехи и уносят в глубины – туда, где уже много сотен лет не ступала нога магуса или человека».

Вспомнив об этом разговоре сейчас, Фаби испуганно вздрогнула – сон, проклятый повторяющийся кошмар! Ей вдруг показалось, что пол под ногами дрогнул, будто там, внизу, беспокойно заворочалось какое-то чудовище.

Десять магусов склонились перед хрупкой девушкой в белом платье:

– Ваше высочество… Мы так рады… Такая честь… Ваше высочество… Принцесса…

Фаби, тенью следовавшая за госпожой, не смела поднять головы и лишь искоса наблюдала. Как и ожидалось, здесь был высокомерный Вейлан Ястреб, первый советник. Поблизости от него стоял лорд Рейго Лар, получивший титул старейшины чаек совсем недавно и еще не освоившийся с новым положением. Торрэ Шарп, к величайшему облегчению Фаби, сегодня прятал изуродованное лицо под капюшоном и вообще держался поодаль от остальных. У камина беседовали вороны – Кармор и Рейнен, – и их беседа шла весьма своеобразно, поскольку Кармор был нем и объяснялся при помощи знаков. Молодой ворон онемел около трех лет назад из-за какого-то неудачного опыта, суть которого так и осталась тайной для придворных; в этом их с Рейненом судьбы были схожи, да и прочие вороны нередко страдали из-за своей любознательности и необоримой тяги к опасным экспериментам. Впрочем, Фаби куда больше интересовала странная неприязнь между Кармором и принцессой: встретившись случайно где-нибудь во дворце, они кивали друг другу, не глядя в глаза, и торопились разойтись в разные стороны. Почти то же самое случилось и сейчас – просто убегать было некуда, – а вот Рейнена Ризель приветствовала с теплотой. Алхимик ответил ей спокойной улыбкой и даже удостоил Фаби мимолетным взглядом, в котором девушке померещилось любопытство.

Спустя миг она забыла обо всем.

В стороне от прочих крылатых лордов одиноко стоял мужчина, чья внешность не представляла собой ничего примечательного: среднего роста, рыжеватые неаккуратно подстриженные волосы торчат во все стороны острыми прядями, бледное лицо напрочь лишено того необычного, подчас высокомерного выражения, которое позволяет с первого взгляда распознать магуса. Его хмурый взгляд блуждал по залу с плохо скрываемой тоской.

Лорд Дэйн Торимо, глава клана Воробья, не умел лгать. Придворных лицемеров он ненавидел, но в силу своего крайне шаткого положения вынужден был молча терпеть издевки и ждать приказов капитана-императора, как и подобает слабейшему.

Фаби замедлила шаг, а потом и вовсе замерла на месте.

– Добрый вечер, лорд Торимо, – произнесла Ризель с улыбкой. Воробей склонился в глубоком поклоне. – Мне сказали, вы прибыли только сегодня, рано утром. Не устали с дороги?

– Я выполняю свой долг, – ответил отец Фаби, тщательно взвешивая каждое слово. – Усердно и… неустанно.

– Это очень благоразумно с вашей стороны, – сказала принцесса и едва заметно усмехнулась. – Когда все закончится, приходите в мою гостиную. Там у вас и Фаби будет возможность пообщаться без посторонних глаз.

От неожиданности Торимо вздрогнул, но тут же взял себя в руки и снова поклонился принцессе – этот жест теперь выглядел куда искренней, да только Ризель едва ли его заметила: она как раз встретилась взглядом с высоким темноволосым магусом, которого Фаби, как и Рейнена, никогда раньше не встречала при дворе. Незнакомец был так красив, что спутница принцессы зарделась от смущения; до сих пор ни один мужчина не вызывал у нее такого пугающе приятного чувства. Он будто светился изнутри, и Фаби захотелось подойти ближе, чтобы согреться в лучах этого света, но стоило красавцу взглянуть на нее, наваждение тотчас пропало. Его безупречное лицо было холодным и жестоким, а в глубине черных глаз таилась опасность.

– Эйдел Аквила… – протянула ее высочество слегка насмешливо. – Сколько лет, сколько зим! Провинция пошла тебе на пользу, да? Как называется городок, которым ты нынче управляешь, – Тейравен, кажется? Ну, так или иначе, ты выглядишь здоровым и полным сил.

– Свежий воздух… – таким же ироничным тоном ответил мужчина. – Морской простор…

– Надо же!

– …и необычайное уныние, моя госпожа. Сам не знаю, как вытерпел столько лет в этом ужасном месте. – Эйдел искоса взглянул на спутницу принцессы, и девушка с ужасом осознала: орел прекрасно понимает, какое впечатление оказывает на молоденьких дурочек вроде нее. Фаби вдруг стало очень стыдно за свою мимолетную слабость.

– Уныние? – переспросила Ризель с неподдельным удивлением. – Поблизости от Окраины?! Позволь не поверить, Эйдел! Или ты хочешь сказать, что все истории о приключениях, которыми так любят развлекать придворных дам бравые моряки, лживы? Ты что, ни разу не сражался с пиратами?

Магусу, как показалось Фаби, стоило немалых усилий сохранить непринужденное выражение лица.

– Эти мелкие стычки быстро стали рутинным делом, моя принцесса, – сказал он с нарочитой небрежностью. – Я, право, не думаю, что истории о них могли бы вас заинтересовать.

Ризель ничего не сказала; она смотрела на молодого лорда со странным выражением, которое Фаби никак не удавалось истолковать, – это длилось несколько мучительно долгих мгновений, пока Эйдел не потупился.

«Я вспомнила!»

Фаби резко отвернулась, рискуя привлечь к себе внимание или показаться невежливой. Много лет назад, задолго до ее прибытия ко двору, разразился страшный скандал, в котором оказались замешаны трое молодых магусов из разных кланов. Подробностей Фаби не знала – лишь крупицы, собранные из подслушанных разговоров, – но ей было известно, что в конце концов всех этих юношей под благовидными предлогами выслали из столицы на самые отдаленные рубежи Империи, а одного даже назначили наместником императора в какой-то провинции. «Беднягу послали туда, где с ним запросто может приключиться несчастный случай, а целителя рядом не окажется», – туманно заметила одна из придворных дам, не обратив внимания на Фаби, стоявшую совсем близко.

Речь шла именно о том, кто сейчас был в двух шагах от нее, – об Эйделе Аквиле.

А сам скандал каким-то образом касался принцессы…

– Господа!

Ризель повернулась к собравшимся, и широкие рукава ее белого платья взметнулись, точно крылья.

– Рада приветствовать всех, – провозгласила Белая Цапля. Она смотрела на магусов, чуть склонив голову набок, и Фаби по ей одной известным приметам поняла: речь будет очень короткой. – Как тех, кто бывает во дворце чаще, чем у себя дома, так и тех, кто почтил нас своим присутствием впервые за много лет!

– Я так и думал, что своим визитом доставлю необыкновенную радость, – вполголоса проговорил Рейнен, и в тишине его услышали все.

Алхимик по-отечески улыбнулся принцессе: никто из придворных не мог перебить ее высочество безнаказанно, но Бдительный, в силу своего особого положения, имел право и на большее.

– Сегодня необычный день, – продолжила Ризель. – Сегодня наконец-то пришла весна… но дело не в этом. – Неожиданно принцесса побледнела, ее голос слегка изменился. – Вас ожидает сюрприз, и мне не хочется больше его откладывать.

Она трижды хлопнула в ладоши; невидимые слуги распахнули настежь дверь в соседнюю комнату – там было темно, однако Фаби, как и остальные, хорошо знала, что это за комната и почему она заперта вот уже много лет.

Это был кабинет капитана-императора.

– Добрый вечер, господа.

На поверхности серебряной маски заиграли отблески огней.

Фаби рухнула на пол вместе со всеми магусами, а поднявшись с колен по милостивому дозволению Аматейна, не посмела на него взглянуть, лишь краем глаза ухватила какие-то мелочи – тяжелую трость, затянутые в перчатки кисти рук с длинными, как у Ризель, пальцами, круглый амулет на серебряной цепочке. Когда капитан-император сам на нее посмотрел, девушка чуть не потеряла сознание и едва расслышала, как Ризель прощается с лордами: «Не буду мешать, господа! Обсуждайте дела, а я займусь тем, чего давно уже хотела, – отдохну».

Кажется, Аматейн даже рассмеялся в ответ на эту незатейливую шутку.


…Спящие-во-тьме ждут, и нет предела их терпению.

Скоро, очень скоро ожиданию придет конец.

## 4. То, чего желаешь

…Через час, через неделю и через полгода после встречи с ее высочеством он вспоминал одно и то же – волосы. Белые, точно снег; нет, еще белее; нет-нет, подобной белизны просто не может быть в природе. Он постепенно забыл черты ее лица и цвет глаз – голубые? серые? какая разница… – но волосы запомнил, и они ему снились, они его терзали, душили, убивали. Он был рыбой, а принцесса Ризель – рыбаком. Ни во сне, ни наяву ему не выпутаться из сетей, что она сплела из слов и своих белых волос, пусть даже его собственные волосы такого же цвета…


Кто бы из людей или магусов ни сказал, что, увидев один город Окраины, считай, видел их все, – он ошибался. Да, Кеттека, Ямаока, Марейн и даже Лейстес походили друг на друга пестротой лиц, одежд, товаров и разноголосым хаосом рыночных площадей, где южанин и северянин понимали друг друга с полуслова; но все-таки имелась в этом ожерелье островов, разделявшем владения магусов и принадлежавшие меррам южные моря, редкостная по красоте жемчужина – Каама.

Каменная чаша, наполненная водой, что прозрачнее хрусталя, – такой она была. Больше трех веков назад какой-то оставшийся безымянным рыбак облюбовал это местечко и построил для своей семьи хижину на плоту; вскоре пришли и другие поселенцы, которых не пугали мрачные утесы, поросшие хилыми и кривыми соснами. Огромная бухта, вход в которую стерегли высоченные скалы, давала надежное укрытие даже от самых страшных штормов, нередких в этих краях, а громадные каменные глыбы, тут и там возвышавшиеся над поверхностью воды, оказались достаточно устойчивыми, чтобы новые дома возвели уже на них. Там, где не хватало места, люди мастерили плоты и мосты. Каама росла очень медленно, отвоевывая у океана пядь за пядью, и никто не заметил, когда она вдруг превратилась в самый большой порт Окраины. Посреди рукотворных островов и каналов, ходить по которым могли только узкие и длинные лодочки, посреди прозрачных вод и головокружительно высоких скал родилось нечто неназываемое, заставлявшее говорить об этом городе с благоговейным придыханием: о-о, Каама!

Шли годы. Войны начинались и затихали; Великий Шторм то и дело пробовал на прочность город-на-воде; старые дома ветшали и рушились, на их месте строились новые. Чем дальше уходил фрегат от Хрустальной бухты, тем причудливей становились слухи о Кааме – говорили, что ее кварталы-островки по ночам дрейфуют и лишь к утру останавливаются, цепляясь друг за друга мостами, словно абордажными крючьями. Утром глянешь в окно, а там совсем не та улица, что была накануне вечером. Еще говорили так: несть числа островам в Океане, несть числа мостам в Кааме. Местные жители распространяли этот слух с превеликим удовольствием. Мосты, конечно, можно было легко подсчитать… но зачем?

Преодолев трехсотлетний рубеж, Каама быстро постарела. Волны расшатали некогда крепкий фундамент из каменных глыб; сырость на мягких лапах прокралась в дома и поселилась там надолго, угрожая вытеснить прежних жильцов из родных стен; деревянные причалы просели, изъеденные временем и паразитами, и теперь даже самый легкий шторм мог бы обрушить их с той же легкостью, с какой ребенок уничтожает собственные постройки из прутиков и щепок. Казалось, дни города сочтены, но однажды в гавань вошел фрегат, чьи паруса в предрассветном сумраке еле заметно светились. Вскоре на пристань сошел высокий светловолосый человек, огляделся по сторонам, улыбнулся и коротко бросил:

– А здесь красиво.

– Лайра обосновался в Кааме? – усмехнулся капитан-император, узнав о случившемся. – Что ж, трухлявому королевству – трухлявую столицу!

Он забыл – а может, не знал, – что сердце у Каамы из камня.


Луна вынырнула из-за туч как раз тогда, когда Хаген очутился прямо перед входом в таверну «Веселая медуза», и осветила вывеску – облупленную, с трещиной. Вывеске под стать оказался и сам покосившийся двухэтажный домик: пальцем ткни – обрушится прямо в канал. Отчего-то пересмешник подумал, что в таких местах обычно собираются те, кто не задерживается на одном и том же фрегате надолго. Подобные таверны имелись в любом порту – и в этом смысле Каама, столица Окраины, была совершенно обычным городом.

Он пришел сюда не по своей воле. Еще засветло, когда «Невеста ветра» пришвартовалась и матросам, чья вахта закончилась, разрешили сойти на берег, пересмешник немедленно этим разрешением воспользовался. Ему казалось, что на берегу можно будет хоть немного отдохнуть от постоянного присутствия фрегата в своей голове, от тени, возникшей в тот момент, когда они с капитаном Кристобалем Крейном пожали друг другу руки. Его не предупреждали об этой тени; впрочем, слова и не могли передать того, что он порою испытывал, теряя себя и растворяясь в нечеловеческом разуме рыбокорабля. Грань между явью и сном сделалась слишком тонкой, и потому, наверное, он с нетерпением ждал прибытия в Кааму, где планировалась долгая стоянка.

Но его постигло разочарование: «Невеста ветра» никуда не делась, она по-прежнему пребывала рядом-и-внутри, и более того – Хаген осознал, что, даже удаляясь от фрегата, продолжает чувствовать, в какой стороне тот находится; это чувство не ослабевало, когда между ним и пристанью росло расстояние и появлялись каменные стены. Куда проще играть роль моряка, матроса, чем быть им на самом деле. Хаген всей душой пожелал бы возвращения того беззаботного времени, когда «Невеста ветра» не сидела днем и ночью в его голове, но ему мешала одна деталь: теперь-то он хорошо понимал, до чего глупым выглядел этот спектакль в глазах Крейна, всевидящего и вездесущего.

Пересмешник бродил по каамским улицам, без особого интереса разглядывая город, и на одном из перекрестков, решив свернуть направо, почему-то свернул налево – будто кто-то его подтолкнул, деликатно и настойчиво. Теперь «кто-то» хотел, чтобы он вошел в таверну. Пересмешник ненадолго замер у входа. Из-за неплотно прикрытой двери доносились неразборчивые голоса, смех, нестройный перебор гитарных струн; женский голос громко и отчетливо сказал: «Отстань!» – и сразу же раздался грохот, как будто опрокинули скамью. Ноги сами понесли его вперед, словно тот, кто им управлял, вдруг утратил терпение.

В довольно большом зале «Веселой медузы» царили шум, дым и грязь. Нос Хагена – обоняние у пересмешников было невероятно чутким, куда лучше, чем у прочих магусов, не говоря уже о людях, – разложил запах на составляющие, и едва проснувшийся голод тотчас же притих. Он машинально поправил зеленый платок, под которым прятал отросшие бело-рыжие волосы, и огляделся по сторонам. С виду публика ничем не отличалась от обычного морского люда, но особые качества, которыми посланец принцессы Ризель обзавелся за последние три с половиной месяца, позволили ему определить, что у всех присутствовавших было кое-что общее.

Точнее, кое-чего им всем не хватало.

– Ты что тут потерял? – тусклым голосом спросила девица с увядшей магнолией в корсаже. – Такие красавчики к нам заходят редко.

«И в самом деле, что мне тут понадобилось?» – подумал Хаген и невесело усмехнулся.

«Невеста ветра» больше не дергала за ниточки, управляя его телом и разумом; она наблюдала. Никаких подсказок. Пересмешник снова огляделся, надеясь заметить хоть что-нибудь полезное и понять, зачем он здесь и к чему стоит готовиться.

– Что они там делают? – спросил он, обратив внимание на группу моряков, собравшуюся в дальнем углу.

– Кого-то сейчас облапошат, – пренебрежительно отозвалась «магнолия» и, поскольку дверь отворилась вновь, мгновенно забыла о его существовании.

Хаген принялся осторожно пробираться мимо беспорядочно расставленных столов и лавок. Осторожность, впрочем, была излишней – на него никто даже не смотрел.

– …А я говорю – не сможешь! – Знакомый голос послышался еще до того, как пересмешник успел приблизиться к столу. – С твоими-то п-паль… пальцами… Тут сноровка нужна, во как!

Умберто сидел, подперев левой рукой подбородок; в пальцах правой руки он вертел кусок веревки – точнее, пальцы действовали сами по себе, беспрестанно двигались, складывая ее в замысловатые петли, и наблюдать за этим почему-то было неприятно. Помощник капитана Крейна так напился, что вряд ли сумел бы встать: у него заплетался язык, взгляд блуждал, а на щеках проступил почти горячечный румянец.

Так вот зачем «Невеста ветра» приволокла сюда Хагена…

– Чем тебе не нравятся мои пальцы? – зловеще ухмыляясь, спросил широкоплечий моряк, чей нос когда-то давно познакомился с кулаком или дубинкой, а руки, покрытые шрамами и ожогами, выглядели и впрямь неловкими. Умберто глупо хихикнул и что-то пробормотал – Хаген не расслышал ни слова. – Ты что сейчас сказал, э-э?!

– Он сказал, что мы отсюда уходим, – быстро вмешался магус.

Умберто бросил на него косой взгляд, разочарованно хмыкнул и, разумеется, даже не попытался встать.

– Ты-то откуда взялся? – неприязненно спросил верзила со сломанным носом. – В няньках у этой рыбы-балабола служишь, что ли?

Собравшиеся за столом и вокруг стола рассмеялись. Пересмешник стиснул зубы. Все не так просто: по доброй воле Умберто вряд ли уйдет, да к тому же его не захотят отпускать, раз уж он ввязался… во что? В спор? В состязание узлов? В возможную драку?

Похоже, во все сразу.

Но почему «Невеста ветра» выбрала именно его для этой миссии? Его стихия, его ремесло – изысканный обман, а не трактирный мордобой. Он, конечно, способен за себя постоять, но не против этакого громилы, да еще и с товарищами. «Невеста ветра» придет на помощь, говорили ему, не бойся за свою жизнь… Однако у пересмешника имелись особые причины опасаться ран и увечий, последствия которых для него могли оказаться гораздо серьезнее, чем для магуса из другого клана.

– Мой друг… – Пальцы Хагена стиснули плечо Умберто; тот вяло запротестовал, но пересмешник не обратил внимания. – Он, сами видите, здорово перебрал, поэтому несет всякую чушь. У него язык что помело, даже когда он трезвый…

– Мы заметили! – сказал кто-то, и моряки снова засмеялись.

«Мне не нравится этот смех, – подумал магус. – Совсем не нравится».

Верзила со сломанным носом покачал головой. Сам он был, как теперь заметил Хаген, совершенно трезв, и в его глазах плясали огоньки, неприятно похожие на те, что появлялись в глазах феникса незадолго до превращения. Остальные то и дело поглядывали в его сторону, однако и без этого было понятно, кто здесь главный.

Кто же он такой? Хаген склонил голову набок, изучая незнакомца, привычно разделяя внешность и то, благодаря чему она складывалась, – привычки, пороки, секреты, – словно собираясь егоизобразить, что было бы весьма сложно из-за разницы в весе и росте. Лет сорок, хотя выглядит старше. Не привязан ни к какому кораблю. Любит выпить, любит драться и хранит какую-то нехорошую тайну, хранит очень-очень глубоко. И вот перед ним два юнца, у которых есть все – команда, капитан, молодость, здоровье, да еще и смазливые рожи, по которым так и хочется съездить огромным обожженным кулаком.

Стоп.

«Искусай меня медуза! – От досады пересмешник едва не выругался вслух. – Ожоги! Он не просто моряк без команды, он паленый…»

Теперь он чувствовал в мешанине запахов таверны еще один – необъяснимый, непохожий на все прочие, неприятные и приятные, будто вовсе непредназначенный для человечьего или магусовского носа. Описать его словами было совершенно невозможно, и пересмешник, сам не понимая почему, вдруг вспомнил, как гудят мачты рыбокорабля во время шторма и как этот звук проникает в самую душу, заставляя все тело дрожать, пробуждая желание броситься головой вниз в бездну, чтобы ничего больше не слышать.

Это был запах звездного огня – той загадочной субстанции, от которой рыбокорабли сходили с ума. Даже крупицы хватало, чтобы вызвать у фрегата приступ неукротимого бешенства, и оттого люди, волею судеб имевшие с ним дело, оказывались прикованными к земле и путешествовать от острова к острову могли разве что на борту смрадных трупоходов.

Разумеется, паленые – так их называли – не испытывали особой любви к обычным морякам. С чего бы?..

– Состязание узлов – святое дело, – тихим и зловещим голосом проговорил верзила со сломанным носом. – Твой приятель на него согласился, поэтому либо он прямо сейчас признает, что проиграл, либо ты замолкнешь и будешь смотреть, как все. Впрочем, я могу для начала вместо веревки завязать узлом тебя. Целиком или по частям.

– Он же пьяный, – возразил пересмешник. Ответом ему был новый взрыв издевательского смеха. – Он и двух слов связать не сможет, что уж говорить об узлах!

– Трезвый или пьяный, – вдруг заявил Умберто, старательно выговаривая каждое слово, – с веревкой я всегда друж-жу…

«Сломанный нос» развел руками и ухмыльнулся.

– Ну, валяй, плетельщик! – сказал он с довольным видом, откинувшись на спинку скамьи. – Хочу поглядеть на «глаз кракена» – ты пообещал завязать его одной рукой!

Хаген с тихим вздохом опустился на скамью рядом с Умберто, готовясь подставить товарищу плечо, если тот окончательно опьянеет и начнет сползать под стол.

Спустя миг помощник капитана Крейна вдруг издал странный звук – не то вздох, не то всхлип, – а потом сказал чуть изменившимся голосом:

– Я н-не… не буду с тобой состязаться.

«Сломанный нос» замер с открытым ртом, но тут же пришел в себя и разразился градом изощренных ругательств – досталось и кракену, и Меррской матери, и всему меррскому племени за компанию.

– Чего стоит твое слово? – Он привстал, опираясь на кулаки, угрожающе навис над Умберто. Помощник Крейна даже не шелохнулся. – Ты и впрямь рыба-балабол! Зачем трещал о состязании как баба, если не собирался его затевать?

– Вот да, – сказал Умберто и душераздирающе вздохнул. – Все как раз из-за бабы…

Странный незнакомец изменился в лице – всего на миг, короче удара сердца, короче легкого вздоха, но Хаген это заметил.

– Ну так расскажи, – попросил кто-то. – Что за баба?

Собравшиеся закивали, и пересмешник мысленно взмолился: «Заступница, помоги!» Эльга услышала. «Сломанный нос», вновь откинувшись на спинку скамьи, пробормотал с деланым безразличием:

– Валяй…

Умберто тяжело вздохнул и начал рассказывать о женщине, которая появилась на борту его фрегата и в нарушение обычая осталась надолго. О-о, услышь эту историю любой рифмоплет из Облачного города, он за ночь превратил бы ее в поэму, а потом и в пьесу или что-нибудь в этом духе. Представление собирало бы полные залы. Рассказчик вдохновленно повествовал об их приключениях – о путешествии к далеким островам, где красавицу ждало наследство предков, о сражениях с морскими тварями и о том, как прекрасная морячка полюбила капитана, не замечая, что кое-кто другой влюбился в нее с первой встречи, с первого взгляда, и куда сильней, чем можно было бы предположить.

Голос Умберто постепенно становился четче и выразительнее, но этого никто не заметил. Моряки без команд и паленые слушали, мрачнели, каждый думал о своем. В чьих-то глазах мелькнуло злорадство – понятное дело, назревающий спор с капитаном мог привести к тому, что сидящий перед ними парень станет в «Веселой медузе» уже не случайным гостем, а завсегдатаем, как и большинство присутствующих. Но пока что финал этой истории был неизвестен, и, наверное, они вспоминали, где и когда сами сделали неправильный выбор или утратили благорасположенность Заступницы.

– Вот такие дела, – сказал Умберто и опять тяжело вздохнул.

Хаген повел плечом – от неудобной позы оно начало ныть.

– А что она сама? – спросил «сломанный нос», глядя на помощника Крейна с тем же странным выражением, что уже пару раз мелькало на его лице.

«Что за секрет ты прячешь, громила?»

– Она знает, что навигаторам нельзя влюбляться? – продолжил паленый, и внезапно пересмешник понял, что видит в его глазах: боль. Неимоверную, страшную, неисцелимую. – Она понимает, что это не сказка, не пустая болтовня? Если понимает, то лучше бы кое-кому сойти на берег. Иначе… ты знаешь, что может случиться.

А в самом деле, что могло случиться? Хаген нахмурился и покачал головой. Он слыхал, разумеется, что навигаторы никого не любят, что у многих в каждом порту по жене, а кто-то, наоборот, не обращает на женщин никакого внимания. Сказки, песни, слухи, романы, в конце концов… До сих пор у него не было повода поразмыслить, сколько в этом поверье правды, а сколько – вымысла. Теперь, пожалуй, поздновато пугаться, но все-таки пересмешник ощутил, как волосы на задней стороне шеи встают дыбом.

– Может, и знает, – вновь севшим голосом проговорил Умберто и, подняв голову, устремил на своего несостоявшегося противника пристальный взгляд. – Она молчит. Ладно… мы с тобой в другой раз сыграем. Я обещаю.

– Шел бы ты отсюда… – беззлобно пробормотал «сломанный нос» и встал из-за стола.

Следом за ним как-то на удивление быстро и незаметно исчезли все остальные – кто-то пересел за другой стол, кто-то ушел совсем. Помощник Крейна продолжал сидеть, молча и безучастно. Когда Хаген попытался его поднять, совершить этот подвиг удалось лишь с третьего раза – Умберто не просто норовил упасть, он еще и сделался тяжелым, неуклюжим, точно годовалый малек фрегата.

– Повезло вам, что все обошлось, – шепнула у самых дверей «магнолия». – Чокнутый Гарон, если уж кого зацепил, просто так не отпускает.

Она явно хотела сказать еще что-то, но услышала оклик хозяина и поспешно удалилась. Хаген досадливо покачал головой: ему было интересно узнать, отчего этот Гарон заслужил репутацию сумасшедшего, но, судя по всему, не стоило рассчитывать на продолжение рассказа.

У него появились дела поважнее.


–П-подожди!

На темной улице не было ни души; ни одна лодка не потревожила серебристую гладь канала. Луна лишь краешком выглядывала из-за туч, но ее робкого света хватало, чтобы различить в нескольких шагах от двери «Веселой медузы» бочку с дождевой водой, – туда и направился Умберто, держась за стену.

Хаген, скрестив руки на груди, наблюдал, как помощник капитана опускает голову в ледяную воду – раз, другой, третий. Что ж, отлично. Если он хоть самую малость протрезвеет, добраться до причала будет легче. «Невеста ветра» справедливо считала его достаточно сильным, чтобы тащить на себе мертвецки пьяного товарища, но сделать такое «поручение» приятнее для магуса не могла.

Умберто выловил из бочки платок, соскользнувший с волос, и направился к товарищу, почти не шатаясь на ходу. Магус, довольный удачным завершением переделки, в которую он попал так неожиданно и странно, позволил себе чуть-чуть расслабиться – и поэтому лишь инстинкт заставил его уклониться от летящего в лицо кулака.

– Скотина! – Лицо помощника капитана исказила жутковатая гримаса. – Ублюдок кракена и медузы!

– Эй, полегче! – крикнул Хаген, уже осознанно увертываясь от нового удара. – Я ведь старался ради твоего блага!

– Да провались ты к Шторму на луга со своим благом!

Ярость Умберто, конечно, вовсе не была беспричинной.


…Хаген с тихим вздохом опустился на скамью рядом с Умберто, делая вид, будто готовится подставить товарищу плечо, если тот окончательно опьянеет и начнет сползать под стол. Одним ловким движением вытащил из-за пояса помощника капитана кинжал – рукоять удобно легла в ладонь, лезвие спряталось в широком рукаве. Прошептал на ухо:

– Дернешься – убью.

Спросил себя: интересно, этот пьянчуга еще хоть что-то понимает?

Спустя миг помощник капитана Крейна издал странный звук – не то вздох, не то всхлип – и застыл, точно каменное изваяние. Все понял, вот и молодец.

Глубоко вздохнув и не шевеля губами, Хаген сказал не своим голосом:

– Я н-не… не буду с тобой состязаться…


Одно хорошо – кинжал теперь висел за поясом у пересмешника.

– Погоди, постой! – Хаген снова отскочил, что не составило особого труда – ноги и руки слушались Умберто лишь от случая к случаю. – У меня не было другого выхода! Я должен был вытащить тебя оттуда! Я просто не мог…

– Должен? – прошипел помощник капитана. – Ты ничего мне не должен, урод! Заткнись, я не с тобой разговариваю! – Тут магус растерялся, но молодой моряк продолжил говорить, глядя то ему в глаза, то куда-то поверх его головы и по-прежнему безуспешно пытаясь ударить: – Тебе зачем-то понадобилось меня опозорить, да! Или это намек? А ты? Выкинешь меня здесь, вот прямо здесь? Или потерпишь до следующего порта, ты?!

Мысли в голове Хагена, точно маленькие рыбки, которых напугал крупный хищник, бросились врассыпную, а потом вдруг объединились в серебристое облачко и поплыли в нужную сторону. Он вспомнил то, что знал о рыбокораблях давным-давно и изучил на собственном опыте за последние месяцы. Он понял – если не все, то многое.

А ведь там, в таверне, в какой-то момент магус почти поверил, что рассказываетвыдуманную историю…

– Прости меня, Умберто, мне не следовало вмешиваться, – сказал он, примирительно выставив ладони, но не переставая внимательно наблюдать за помощником капитана, который ходил туда-сюда, больше не пытаясь приблизиться, и едва ли не рычал, будто зверь в клетке. – Меня сюда привела «Невеста ветра», только и всего. Давай-ка мы сейчас спокойно вернемся на борт, ты протрезвеешь, и завтра вы с Крейном поговорите…

– Заткнись, кукушка! – рявкнул моряк.

Это была серьезная ошибка.

Миг спустя он взвыл, уткнувшись носом в каменный парапет, за которым тихонько плескалась вода. Магус заломил ему правую руку за спину и стал давить. Раздался хруст. Умберто заорал так, что кто-то приоткрыл дверь «Веселой медузы», но, спохватившись, быстро захлопнул ее.

– Это что еще за ребячество? Успокойся и тащи его домой. Немедленно.~

Хаген разжал хватку и отступил на шаг.

Еще один знакомый голос – и это не был ни его собственный внутренний голос, ни голос капитана Крейна – произнес неслышно для всех, кроме Хагена: «Ничего не изменилось, мой мальчик, в глубине души ты все тот же обидчивый ребенок… Жаль, очень жаль, что рычаг, который позволяет взбаламутить эти глубины, невозможно спрятать. Он выставлен напоказ, и любой дурак может за него дернуть. Жаль, как же мне тебя жаль…»

– Запомни, – тихо, но твердо проговорил магус, – если ты еще хоть раз назовешь меня этим словом, я тебя прикончу, и даже Крейн мне не помешает.

Он хотел добавить что-нибудь про весьма болезненную и мучительную смерть, но вид у помощника капитана вдруг сделался такой жалкий, что весь гнев пересмешника испарился. И еще он почувствовал страшную усталость, как будто много часов драил палубу и корпус «Невесты ветра», а не разглядывал Кааму с ее замысловатыми домами на воде.

Умберто с трудом поднялся и пробормотал что-то себе под нос; это не было ни новым оскорблением, ни извинением. Хаген криво ухмыльнулся и подумал: «Смогу ли я когда-нибудь назвать кого-то из них своим другом?» Он знал ответ на свой вопрос – нет, разумеется, не сможет, о какой дружбе речь, когда он обманом втерся в доверие к капитану? Или не втерся. Не исключено, что ему по-настоящему никогда не доверяли. Хоть в теории устройство фрегата и связи между ним и членами команды казалось несложным, в жизни пересмешник то и дело попадал впросак – вот как сегодня.

– Искусай меня медуза, – сказал он, потом развернулся и пошел в ту сторону, куда указывал невидимый компас, который Крейн на острове Зеленого великана вложил ему в голову.

Или прямо в душу?..

Сзади послышались шаркающие шаги: Умберто плелся следом, держась на почтительном расстоянии. Хаген приостановился, позволяя себя догнать, – он понимал, что, когда возбуждение окончательно схлынет, помощник капитана снова опьянеет и может свалиться в канал, если рядом не окажется крепкого плеча. Магусу не очень-то хотелось думать, что тогда предпримет «Невеста ветра».

Умберто, однако, истолковал его жест по-своему.

– Глупо, да? – чуть невнятно проговорил он без тени прежней ярости, чуть заискивающе. – Ну, она ведь понравилась капитану. И он ей тоже…

– Очень глупо, – подтвердил пересмешник. – Ты сам все знаешь лучше меня. И завтра будешь жалеть об этом разговоре.

– Ой, да что тут жалеть! – Парень так рьяно махнул рукой, что чуть не кувыркнулся через парапет, и Хаген поспешно оттащил его в сторону. – У меня разве что на лбу не написано, что я чувствую… кто в команде достаточно долго, те все понимают без слов… А ты… а она… эх, кракен меня побери! Да я же с первого взгляда пропал… и почему-то вбил себе в башку, что она меня заметила и запомнила… меня, а не его… Это не… неправсвед… несправлед… не-спра-вед-ли-во, вот!

Из обрывков случайно услышанных фраз Хаген уже давно сложил сцену, с которой все началось: Тейравен, портовый кабак, состязание плетельщиков. Да, у помощника капитана действительно талант не только вязать узлы, но и ввязываться в неприятности – и он, похоже, намерен и дальше демонстрировать это свое умение.

– Между ними ничего нет, – произнес пересмешник и запоздало прикусил язык.

Не стоило подхватывать нить разговора, ведь он сейчас больше всего на свете хотел избавиться от навязанной фрегатом и капитаном роли няньки при упившемся до танцующих крабов молодом моряке. Тем не менее Хаген точно знал, что сказал правду: на «Невесте ветра» было слишком мало места, чтобы подобный поворот событий остался незамеченным, да к тому же он просто не сомневался в своих словах. Магус ощущал ту же самую необъяснимую уверенность, что позволяла ему определять направление, в котором следовало искать фрегат, в темноте и с закрытыми глазами, да хоть во сне.

Где-то в глубине уверенности, как холодное течение в море, пряталась тревога, но о ней он предпочитал не думать.

– Не в этом дело, совсем не в этом… – горестно проговорил Умберто. – Когда все начнется всерьез, сам поймешь.

Тут пересмешнику сделалось по-настоящему интересно, однако помощник капитана словно нарочно выбрал самый неподходящий момент, чтобы снова опьянеть и перейти от более-менее связных речей к полной ерунде. К тому же его теперь качало из стороны в сторону, словно при сильном шторме, и остаток пути до причала занял столько времени и сил, как если бы Хаген был пастухом, гнавшим по лабиринту улиц и мостов стадо на редкость упрямых баранов.

Приближаясь к причалу, где стояла «Невеста ветра», пересмешник приободрился, затащил Умберто на палубу и отправил в трюм, с трудом удержавшись от пинка под зад. Вахтенный матрос – недотепа-музыкант Сандер – наблюдал за происходящим молча, держась на почтительном расстоянии, и лишь после того, как невнятные ругательства Умберто окончательно затихли где-то внизу, тихо и изумленно спросил:

– Что это с ним? На моей памяти он ни разу так не напивался.

Хаген пожал плечами и не стал объяснять.

– Капитан, наверное, сердит на него… – прибавил Сандер и покачал головой.

– Крейн еще не вернулся? – поинтересовался пересмешник, чтобы сменить тему.

Феникс, мрачный и решительный, ушел сразу же после прибытия в Кааму.

– Нет, – ответил Сандер. – Не удивлюсь, если они с Лайрой будут спорить и ругаться до самого утра.

Да уж, им было о чем поговорить, включая и самого Хагена. Пересмешник никак не мог отделаться от ощущения, что доставил послание принцессы Ризель не по адресу: ведь черные фрегаты представляли угрозу не для Кристобаля Крейна, а для Лайры Арлини, для его шаткого престола, его призрачного королевства! Здесь точно крылась тайна, в которую Хагена не посвятили, и он не уставал повторять себе, что лишь ради этой тайны не ушел с «Невесты ветра».

Так было проще.

– Как-то беспокойно на душе, – вдруг проговорил Сандер, отрешенно глядя в темноту. – Знаешь, я с того самого дня, как мы пустились в погоню за этой небесной штуковиной, время от времени ощущаю… чей-то взгляд.

– Я этот самый взгляд чувствую каждый миг вот уже три с лишним месяца, – мрачно заметил Хаген.

Матрос-музыкант усмехнулся:

– Нет-нет, фрегаты смотрят иначе. Даже чужие… Такое ощущение, словно прошел мимо клетки с большой собакой – знаешь, есть такие, которых специально выращивают ради боев на аренах? – ну так вот, ты прошел мимо, а потом вдруг понял, что клетка-то не заперта. И вот ты стоишь и смотришь на собаку. Собака смотрит на тебя. Понимаешь, о чем я?

Хаген, все еще сердитый из-за происшествия в таверне и того, что за ним последовало, едва не съязвил в ответ. Он осекся лишь в последнее мгновение, вдруг сообразив, что с ним впервые завели беседу просто так, а не по какой-то особой надобности.

Впрочем, Сандер был на борту «Невесты ветра» таким же отщепенцем, как он сам.

– Да, понимаю, – сказал пересмешник. – Это все тревога. Мы же как-никак ввязались в очень странную и опасную историю. За нами наблюдают разные… собаки.

– Дело не в тревоге, хотя без нее и не обходится, – возразил Сандер. – Уж поверь, я знаю, о чем говорю. Мы привлекли к себе чье-то внимание. Я не знаю, чье именно, – может, самой Меррской матери. Но там, в глубине, точно что-то есть, и оно на нас смотрит даже сейчас. Не веришь? Сосредоточься и поймешь.

Хаген фыркнул:

– Нет уж, прости. С той поры, как я стал одним из вас, собственные ощущения для меня не повод во что-то верить или не верить. Это ведь все равно что жить в доме, где тридцать дверей, и ни одна не запирается! Пускай случайные гости ничего не воруют и вообще ведут себя прилично, однако из-за них вещи вечно не на месте, повсюду гуляют сквозняки, половицы скрипят…

– Ты действительно так думаешь? – спросил Сандер с интересом.

– А что еще я должен думать? – искренне изумился Хаген. – После того как мы с Крейном пожали друг другу руки, я чуть с ума не сошел. Ночами не спал, днем падал замертво в самый неподходящий момент. Я видел, как паруса «Невесты ветра» делались красными, а море – белым, и еще оно пахло корицей. Я несколько раз забывал собственное имя! Во сне ко мне являлся капитан и читал нотации! Даже сейчас у меня нет полной уверенности в том, что я и впрямь стою на палубе и разговариваю с тобой. Может, это очередное наваждение?..

– Да, такое бывает, – задумчиво проговорил матрос-музыкант. – Кому-то слияние с фрегатом дается легко и просто, незаметно, а кому-то приходится мучиться. Странно, что ты еще не обрел покой.

– Ничего странного, – проговорил кто-то низким хриплым голосом. Пересмешник вздрогнул от неожиданности – он был уверен, что на палубе больше нет ни души. – Мы имеем дело, друг мой Сандер, с настоящим мастером-притворщиком, – продолжил тот же голос. – Он может обмануть кого угодно – включая самого себя.

Хаген повернулся и оказался лицом к лицу с Джа-Джинни. На тонких губах человека-птицы играла снисходительная усмешка; он стоял, скрестив на груди руки с изящными когтистыми пальцами, и ночной бриз шевелил кончики его перьев.

Вот уж кого Хаген не ожидал встретить на борту знаменитого пиратского корабля, так это знаменитого крылана, который едва не уничтожил Сады Иллюзий. Почему-то из всех моряков именно Джа-Джинни тревожил Хагена больше всех – больше, чем сам Крейн! Возможно, потому, что глядя на черные перья, пересмешник мгновенно начинал думать о белых волосах…

– Не нравлюсь? – резко спросил он, глядя в большие глаза необычного бирюзового цвета. – Так ты не ходи вокруг да около. Может, нам стоит сойти на берег и поговорить по-мужски?

– Вот еще! – Крылан хохотнул. – Я прикончу тебя, Крейн прикончит меня, и кому от этого будет лучше? Нет уж, сегодня неподходящий вечер для глупостей. И заметь – ты попытался увильнуть от неприятной темы. Очень грубо и безыскусно, если хочешь знать мое мнение.

Хаген глубоко вздохнул и тоже скрестил руки на груди. Краем глаза он видел Сандера, который наблюдал за происходящим, не делая попыток вмешаться. Интересно, Джа-Джинни и впрямь считал, что Кристобаль Крейн способен его прикончить? Тут же непрошеной гостьей объявилась на удивление дерзкая мысль: а если бы исход дуэли оказался противоположным тому, на какой рассчитывал человек-птица?..

– Ну и в чем я, по-твоему, себя обманываю?

– Ты по-прежнему убежден, что перехитрил всех, включая капитана, – с готовностью ответил крылан, и его лицо вдруг сделалось очень серьезным. Он не шутил, не провоцировал – просто говорил то, что считал нужным сказать. – Ты думаешь, что мы тебе не доверяем из-за обмана, из-за истории с Грейди. Ты считаешь, что остался на «Невесте ветра» временно, пока не наступит что-то важное… тут я не могу сказать ничего конкретного, поскольку не умею читать мысли. Возможно, тебя интересует небесный компас, как и всех. Ты хочешь попроситься на берег после того, как мы его разыщем.

– Но этому не бывать? – предположил Хаген.

– Разумеется. – Джа-Джинни оскалился. – После всего, что случилось, я заявляю со всей уверенностью: ты здесь навсегда. Это не означает, что твоя лживая рожа мне когда-нибудь понравится. Но я и от собственной-то не в восторге.

Навсегда? Он здесь навсегда? Пересмешник не смог сдержать веселого удивления и негромко рассмеялся. Для магуса «навсегда» означало, как правило, существенно больший отрезок времени, чем для обычного человека. Да, его могли убить – и, в общем-то, он нередко напрашивался на это. Но целую вечность подчиняться капитану, который в любой момент может его испепелить, – такая мысль была сама по себе убийственна.

– Зря смеешься, – сказал крылан. – На «Невесте ветра» нет места случайным людям. Даже когда ты обманывал капитана… точнее, думал, что обманываешь… ты постепенно становился одним из нас. Наверное, ты просто еще не понял, в чем заключается истинная причина твоего пребывания здесь, а не где-то еще… к примеру, на Крабьих лугах.

Хаген пропустил последнее мимо ушей.

– Разве причина не в том, что Крейн поверил мне и согласился взять в команду? – Он покачал головой и сам ответил на вопрос, на миг опередив ухмылку Джа-Джинни. – Нет, это лишь внешняя сторона нашего с ним соглашения. А причина… Может, я просто вам нужен? Как мастер-притворщик?

– Твои способности нам еще пригодятся, это верно, – сказал крылан, вновь напустив на себя серьезный вид, подобающий помощнику капитана. – Но причина – истинная причина! – кроется где-то здесь. – Он ткнул когтистым пальцем в грудь Хагена. – И разобраться с нею ты должен сам. Тогда странности прекратятся, тебе станет легче – никаких больше снов наяву, никаких кошмаров по ночам. Уж поверь, я знаю, о чем говорю. – Он поколебался, потом продолжил: – Ты стал нам братом, и мы будем защищать тебя как брата. А вот дружба… С ней сложнее. Ее надо заслужить.

Пересмешник это понимал. Он знал, что сделала для Кристобаля Крейна целительница, появившаяся на борту «Невесты ветра» всего на пару месяцев раньше Хагена, но уже ставшая для всей команды незаменимой. Ее любили так, что никто и не вспоминал про пресловутый запрет брать в команду женщин. Что ж, в одном крылан прав: по-настоящему своим на «Невесте ветра» Хаген станет лишь в том случае, если совершит нечто особенное и заставит матросов и самого Крейна отправить обман, с которого все началось, в недосягаемые глубины памяти.

Он терпелив – все пересмешники по натуре терпеливы. Он подождет, пока Эльга-Заступница или Великий Шторм дадут ему шанс, и тогда…

«Выходит, крылан прав. Я все-таки хочу остаться. О Безликая, как же все запуталось!»

Джа-Джинни неожиданно расправил крылья и бесшумно ринулся во мрак. Сандер, бросив косой взгляд на Хагена, достал сирринг и принялся наигрывать тихую печальную мелодию. Время для разговоров истекло; что ж, пересмешник и сам хотел о многом поразмыслить в тишине. Отыскав местечко поудобнее, он улегся, закинул руки за голову и стал наблюдать за движением звезд.

До чего же странно все сложилось! В детстве он мечтал сделаться навигатором – а кто об этом не мечтает? – и упрямо не слушал родных, в один голос твердивших, что в семействе Локк этот дар отчего-то встречается крайне редко, а потому не стоит тратить силы и время на пустые грезы. Чуда не произошло – он так и не услышал голос фрегата. Но все-таки в конце концов обрел связь с фрегатом.

В качестве матроса.

Эта жизнь была не сложнее той, которую он вел, изображая слуг в домах богатых и знатных людей и магусов, готовясь что-нибудь украсть или кого-нибудь убить. Отсутствие четко определенной цели мешало лишь первую неделю после отплытия с острова Зеленого великана, но даже в тот период он, как правило, был слишком занят, чтобы предаваться размышлениям на отвлеченные темы. Драил палубу, вязал узлы, ставил паруса, сражался с морскими чудовищами всех мастей… За месяцы пути ему довелось повидать и кракенов, и мурен, а однажды рано утром за бортом промелькнул самый настоящий шаркат. В Меррском котле зимой всегда опасно, объяснили ему более опытные моряки. Им еще повезло, что удалось выбраться оттуда живыми.

Впрочем, больше всех чудовищ его напугало то, что случилось однажды ночью неподалеку от экватора. Он проснулся с ощущением, что вот-вот произойдет нечто страшное, непоправимое. Вокруг все крепко спали: храпел огромный гроган, изредка бормоча что-то на непонятном языке, а юнга во сне мучительно хмурился, как будто с кем-то спорил и не мог подыскать нужных слов, чтобы отстоять свое мнение.

В голове у Хагена вертелись обрывки снов. Отряд древесных големов маршировал по песчаному берегу и пел нестройным хором фривольную матросскую песенку, капитан Крейн превратился в Феникса и взлетел на эфемерных крыльях, а потом на палубу «Невесты ветра» взобралась русалка и принялась декламировать стихи. От стихов она перешла к более любопытной вещи: пересмешник точно знал, что морская тварь рассказывала истории из утерянной Книги Основателей, но, проснувшись, не мог вспомнить ни слова.

У русалки было лицо ее высочества.

Он вышел на палубу и с изумлением понял, что там нет ни души. Но куда подевались вахтенные? Не спят же они, Крейн не мог такого допустить. Чувствуя, как страх овладевает им все сильней, Хаген обернулся – и столкнулся с целительницей.

С той памятной ночи на острове они ни разу не разговаривали – не было повода. Эсме бо́льшую часть времени проводила у себя в каюте, а если и показывалась на палубе, то лишь ненадолго.

– Вы не спите… – пробормотал он, чувствуя себя полным идиотом. По виду девушки легко было угадать, что спать она не ложилась не только этой ночью, но и прошлой. – Я…

Пересмешник так и не успел договорить, потому что Эсме приложила палец к губам и взгляд ее устремился на что-то за его спиной. В больших глазах целительницы отразился страх, но она не закричала, не бросилась бежать, а с обреченным видом смотрела на поднявшуюся из воды мерцающую сеть – полупрозрачную, но все-таки материальную, да к тому же пугающе близкую. Что за исполинский рыбак решил поохотиться на «Невесту ветра»? Отчего-то это было страшнее, чем встреча с глубинным ужасом – может, потому, что капитана не оказалось рядом. Хаген стоял и дрожал, как заяц; он понимал, что если выживет, то будет вспоминать об этой ночи со стыдом. Сеть внушала ужас, потому что держать ее мог только сам Великий Шторм.

Собрав последние остатки храбрости, пересмешник заслонил собой неподвижную Эсме.

Сеть ринулась на них. Хаген зажмурился: «Заступница, пощади!»

Это было похоже на бег сквозь густые заросли – ветви секут по рукам, жалят лицо, а глаза открыть нельзя, если они тебе дороги. Так и бежишь вслепую, словно зверь, спасающийся от лесного пожара; мчишься, не разбирая дороги, скрываясь от угрозы, которая дышит в затылок. Интуитивно Хаген понял: падать нельзя. Нужно выстоять, и тогда все будет хорошо.

А еще он понял, что от этого врага сбежать не удастся.

В следующий миг Хагену показалось, что его голова вот-вот взорвется. Сразу две чуждые сущности проникли в его сознание и принялись там орудовать с бесцеремонностью воров, связавших сонного хозяина его же собственной простыней и взявшихся потрошить сундуки. Что они искали, он не понял, но перепугался до полусмерти. Перед его глазами беспорядочно скользили воспоминания; утаить хоть что-нибудь от чужаков оказалось невозможно – они бесцеремонно совали повсюду носы, отбрасывали ненужное и подолгу рассматривали что-то, казавшееся самому магусу незначительным. Он именно этого и боялся, когда заключал контракт с Крейном, он не хотел кому-либо открывать свой разум – и вот, доигрался.

Потом Хаген потерял сознание, а когда он снова пришел в себя, луна неспешно проплывала по темному небу, «Невеста ветра» неслась вперед и вперед, как будто ничего особенного не случилось. Выходит, прошло не так много времени? Приподнявшись на локтях, пересмешник огляделся. Зрение было затуманено, но ему не требовалось видеть капитана, чтобы узнать его.

Эсме на палубе не оказалось.

– Вставай.

Он не сразу разглядел протянутую руку. Ладонь Крейна оказалась очень горячей… или это Хаген так замерз, пока был без чувств?

– Поздравляю, – сказал капитан без улыбки. – Ты прошел экватор и познакомился с его охраной. Должен заметить, ты вел себя достойно. Многие ломаются сразу, просят отпустить, пощадить и так далее. Ты выдержал.

Сдержанная похвала заставила матроса задрожать так, что застучали зубы. Выходит, это выворачивание наизнанку и было пресловутым морским крещением?!

– Теперь понимаешь, отчего истории о переходе экватора такие разные? – поинтересовался Крейн. – Думаю, ты и сам не станешь никому говорить правду. О таких вещах иной раз не рассказывают даже близким.

Хаген кивнул и, слегка заикаясь, спросил:

– Но з-зачем, капитан? Что это вообще… было? Иликто это был?

– Понятия не имею, – признался Кристобаль Крейн. – К кому-то они являются сразу, а некоторым везет, как тебе и Эсме, – мы ведь уже переходили экватор однажды. Они словно ищут кого-то. И готовы искать хоть целую вечность.

– А где Эсме?

– В своей каюте. – По лицу Крейна скользнуло темное облако. – Ей пришлось тяжелее, чем тебе. Целителям всегда тяжело. Ах да – чуть не забыл…

Он протянул руку и вложил в ладонь Хагена что-то маленькое, блестящее:

– Твоя по праву. Носить ее или нет, каждый решает сам.

Еще долго после того, как капитан ушел, пересмешник стоял на палубе, тупо уставившись на золотую серьгу и размышляя, осмелится ли надеть ее, тем самым признав раз и навсегда, что встреча с охраной экватора – не ночной кошмар.


Утром его разбудили пинком в бок.

– Эй, ты! Вставай!

– Отстань, похмельная рожа… – пробормотал магус, не открывая глаз. – От тебя несет так, что испугался бы и глубинный ужас. Поди прочь…

– Ишь, как заговорил! – раздалось в ответ. – Ты в своем уме, крыса сухопутная? Вставай, ворюга! Верни мой кинжал!

Кинжал?..

Хаген сел, сонно моргая и не обращая внимания на Умберто, который нависал над ним, угрожающе уперев руки в бока. Ах да, кинжал. Ночью пересмешник предпочел оставить оружие Умберто у себя, чтобы пьяный моряк не наделал глупостей, да так и забыл его вернуть. Хаген протянул руку к поясу.

Кинжала не было.

Он покопался как следует в памяти – что же, кракен его побери, случилось с оружием? Когда помощник капитана полез драться возле «Веселой медузы», кинжал точно был у Хагена, а вот потом куда-то подевался. На борту «Невесты ветра» по понятным причинам воровство исключалось, так что оружие исчезло где-то между таверной и кораблем, где-то в Кааме.

То есть пропало навсегда.

– Прости… – Хаген виновато развел руками. – Кажется, я его потерял. Может, в воду уронил, когда мы вчера переходили какой-нибудь из этих крабьих каналов. А еще он мог выскользнуть, когда я вчера затаскивал тебя по трапу на борт…

– Потерял? – прошипел Умберто, сжимая кулаки, и в его глазах зажглись нехорошие огоньки. Молодой моряк был совершенно трезв и совершенно вне себя от гнева, а вот Хаген после ночи на палубе ощущал себя не в лучшей форме. – Потерял?! Это был кинжал моего отца, ты, ублюдок кракена и медузы! Это все, что у меня осталось…

– Хранил бы его в сундуке, – огрызнулся магус. – Я попросил прощения! А теперь оставь меня в покое, крабья башка!

Умберто подбоченился и рявкнул:

– Ты как разговариваешь с помощником капитана, кукушка?

Воспоминание обрушилось, как удар в челюсть.


…Узкая улица заперта с двух сторон: ватага босоногих бандитов, разделившись, загнала жертву в ловушку и теперь не намерена выпускать. Маленький беловолосый мальчик растерянно оглядывается по сторонам; от бессилия ему хочется плакать. Взрослые далеко, а всего-то в двух шагах – ухмыляющиеся рожи, которым наплевать на величие рода Локк.

Точнее, былое величие.

– Эй, седой! – Вожак стаи щербато ухмыляется. Беловолосый мальчик отступает – но тотчас же получает болезненный тычок в спину и падает на колени. Корзина с покупками, которую он как-то умудрился сберечь, убегая от преследователей, переворачивается. Мальчик обреченно следит, как крутобокое красное яблоко катится прямиком в сточную канаву. – Эй! – не унимается вожак. Ему на вид не больше двенадцати; он старше беловолосого всего-то на год-два. – Покажи, как ты умеешь кривляться! Скорчи рожу!

Мальчик размышляет, закусив губу от напряжения. Может, и в самом деле?..

Нет. Запрещено.

Да и не это им в действительности нужно.

– Ну? – Вожак устал ждать, он подходит ближе. Беловолосый рассеянным взглядом окидывает его жилистую фигуру и тщетно пытается спрятать страх под маской безразличия. Сейчас его побьют, отдубасят до полусмерти – возможно, непоправимо испортят лицо. И помощи ждать не от кого. – Чего же ты ждешь, кукушонок?..


Хаген тряхнул головой, словно отгоняя надоедливую муху, а потом бросился на Умберто. Сцепившись, двое покатились по палубе, не обращая внимания на встревоженные возгласы матросов. Шансы были равны: пересмешники среди магусов числились среди слабейших, наряду с воробьями и голубями, и, хотя все без исключения небесные дети превосходили людей не только силой, но и ловкостью, Умберто кипел яростью и восторгом оттого, что наконец-то удалось втянуть кого-то в драку. Оба поддались инстинктам и забыли обо всем; для мыслей о капитане и неизбежном наказании за нарушение дисциплины в их головах не осталось места.

– Эй, прекратите! – крикнул Джа-Джинни.

Драчуны не услышали. Крылану хватило бы сил их разнять, однако он лишь прибавил еще несколько не особо приличных выражений в духе «ну, капитан вам задаст».

Умберто выдыхался быстрее Хагена и пропускал удары чаще. Дрался он с азартом, но особых приемов не знал; этот стиль боя под грозным названием «врежь сильнее, увернись быстрее» был пересмешнику хорошо известен. Он успел взять себя в руки и не сомневался в исходе поединка. Оставалась лишь одна проблема: не покалечить противника. Между тем помощник капитана не осознавал, что ему не хватит сил одолеть магуса, и распалялся все сильнее. Он вполне мог покалечиться сам.

«На другом конце дороги, вымощенной гневом, тебя ждет Великий Шторм с распростертыми объятиями!» – сказал как-то раз Хагену его первый и единственный наставник. Двуличный пройдоха не солгал…

Пересмешник ловким движением отправил молодого моряка на палубу – если бы они сражались на песке, Умберто пропахал бы в нем отменную борозду собственным носом. Против всех ожиданий, он поднялся, шатаясь и вытирая кровь с лица, и снова бросился на магуса, которому оставалось лишь повторить тот же прием.

Но Умберто встал и во второй раз.

– Может, хватит? – спросил Хаген и шагнул назад, опустив руки. От происходящего потянуло безумием, и пересмешником вдруг овладели дурные предчувствия. – По-моему, достаточно… Эй!

Новая слепая атака, тот же результат. Казалось, в Умберто вселился злой дух, и, хотя на этот раз его попытался остановить Бэр, грогану не хватило проворства. Помощник капитана вывернулся из неуклюжих лап, прихватил оба ножа, висевших на поясе громилы, и снова бросился вперед. До этого магус уже заметил, что его противник одинаково хорошо владеет обеими руками, и увернуться от двух лезвий сразу было лишь самую малость сложнее, чем от одного, однако…

Эй, кукушонок!

Голос из прошлого заорал Хагену прямо в ухо, и он, содрогнувшись, промедлил всего-то мгновение. Жгучая боль пронзила правую щеку – куда более сильная, чем от обычного пореза. Словно кипящая лава начала растекаться огромной лужей, к уху, к переносице, к углу челюсти…

Он схватился за лицо и медленно опустился на колени.

Вот и все. От собственной природы далеко не убежишь. Кто виноват, что у пересмешников такие деликатные нервы? Любое повреждение приводит к параличу мышц, и «кривую маску», которой его пугали в детстве, Хаген вскоре увидит собственными глазами – в зеркале.

Жаль, очень жаль, что его изувечил недостойный противник, в драке, случившейся с похмелья, по совершенно дурацкому поводу.

Он лишь урывками видел, что происходит вокруг. Вот Умберто – тяжело дышит, во взгляде уже нет безумия, но это уже ничего не меняет. Вот Джа-Джинни – что-то говорит, хмурится. Вот подол юбки и босые ноги…

– Позволь мне, – мягко проговорила целительница и, взяв его за запястья, вынудила отвести руки от лица. Магус поддался, но зашипел сквозь зубы, когда рана раскрылась, вызвав новый поток раскаленной лавы, хлынувший от пореза к уху. – О-о, да ведь ты внутри совсем не такой, как остальные… Потерпи, я быстро.

– Эсме, снадобье! – воскликнул Джа-Джинни, но целительница как будто не услышала.

Мир вокруг Хагенасдвинулся. На миг он оказался совсем в другом месте – там царила тьма, и посреди тьмы сиял невообразимо прекрасный цветок, – а потом «Невеста ветра» вернулась, и с нею все прочее, но боль, терзающая его лицо, прошла.

Тонкие пальцы коснулись правой щеки.

– Все, – сказала целительница, и лишь теперь он осмелился посмотреть ей в глаза. Она улыбалась, тепло и беззаботно, как будто ничего особенного не произошло. – Ты обязательно должен мне рассказать, что у вас, пересмешников, спрятано под кожей.

– Стоило так торопиться… – проворчал стоявший рядом Джа-Джинни. – Это ведь была просто царапина!

Эсме покачала головой, не сводя глаз с Хагена. Она как будто чего-то ждала. Он нерешительно поднял руку, ощупал кожу – ни следа раны, но это ведь не главное! Подвигал щекой, подергал.

«Заступница, неужели?..»

Он снова спрятал лицо в ладонях, а когда убрал их, целительница воскликнула с притворным негодованием:

– Вот уж не надо нам второго Умберто! Капитан вернется и накажет не того, кого надо. Немедленно верни свое лицо!

Хаген так и сделал – превращение удалось без труда.

Он вскочил, подхватил целительницу на руки и закружил так, что зеленый шарф едва не улетел, подхваченный ветром. Смеясь, она крикнула:

– Поставь меня на место, дубина!

– Славься, Эльга! – воскликнул пересмешник. – Откуда ты узнала? Как ты это сделала? Ты сотворила чудо!

– Никакое не чудо… – Она смутилась и даже покраснела. – Это… не знаю, как его назвать… средоточие твоего дара не было рассечено до конца. Если бы лезвие продвинулось еще на волос – нет, на сотую долю волоса! – я бы ничего не смогла сделать. Но зачем об этом говорить? Я пришла, я успела. Лучше расскажи, как устроены ваши тела, мне интересно. И еще мне интересно, почему ты кинулся на Умберто. Все дело в… том слове?

Хаген помрачнел, но понял, что не сможет увернуться от ответа.

– «Кукушка» – это оскорбление чудовищной силы для любого магуса, не только для пересмешника. Ты ведь знаешь, что кукушки не высиживают яйца, а подбрасывают их в чужие гнезда? Ну так вот, если в семье магусов рождается ребенок, лишенный всего, что свойственно небесным детям, то говорят: «Его принесла кукушка».

– Я считала, лишенных дара магусов называют бескрылыми, – с легким удивлением заметила целительница.

– Как я и сказал, кукушки лишенывсего, – с нажимом проговорил Хаген, едва сохраняя спокойствие. – Они обычно живут недолго и отличаются весьма… некрасивой внешностью. Впрочем, «некрасивой» – это мягко сказано. Они безобразны. Лишние пальцы на руках и ногах, перепонки, вертикальные зрачки, чешуя… Все уродства и отклонения, какие только можно вообразить, встречаются у кукушек. Они – полная противоположность нам.

Взгляд Эсме метнулся к его отросшим волосам – наполовину рыжим, наполовину белым. Она болезненно сморщила лоб и кивнула – поняла.

А потом они ощутили приближение капитана, который был очень, очень зол.


–Ну объясни мне по-человечески, зачем ты это сделал?

Рыжий матрос уставился на своего собутыльника с тем безграничным доверием, которое возникает только после третьей кружки обжигающей сарьи. Они столкнулись в дверях таверны, куда Хаген завернул от отчаяния, надеясь на помощь каких-нибудь богов, ибо шансы на выполнение задания таяли с каждой минутой. Он понимал теперь, как плохо продумал эту часть своего плана. Впрочем, пересмешник весь план продумал плохо – ему просто повезло. Как говорили моряки, Шторм моргнул.

Но теперь владыка грозовых туч устремил на него пристальный немигающий взгляд.

– Я всей душой хочу попасть на ваш фрегат… – начал Хаген, делая вид, будто у него заплетается язык от выпитого. Подходящая история была наготове, и, что бы там ни говорили о сходстве между матросами и их капитаном, сидевший перед ним явно не отличался сообразительностью. – Когда я впервые услышал про «Невесту ветра», мне сразу стало ясно: вот моя судьба…

Рыжий – звали его Грейди – хмыкнул.

– Да уж, мы с тобой в чем-то похожи.

«А ведь и правда…»

Хаген встрепенулся и посмотрел на матроса взглядом оборотня. Рост, ширина плеч и длина рук, посадка головы, форма носа и очертания челюсти – все сходилось. Мелочи вроде иного рисунка скул, чуть раскосых глаз и россыпи веснушек на щеках не представляли никакой сложности, как и рыжие волосы. У Грейди оказалось несколько мелких шрамов на руках, но все пальцы были на месте, и даже без каких-нибудь бросающихся в глаза следов старых переломов.

Неужто Шторм моргнул во второй раз?..

– Но на «Невесте ветра» свет клином не сошелся, – продолжил Грейди, – если ты и впрямь хочешь стать одним из нас, то попытай счастья на каком-нибудь другом фрегате. Вот, к примеру, неподалеку отсюда я видел симпатичную «бочку» – на торговых судах Окраины вечно не хватает рук…

У Хагена дрогнули ноздри – лишь этим пересмешник выразил свое недовольство. Грейди не очень-то изящно пытался направить его на корабль попроще, чей капитан вряд ли отличался особой разборчивостью. Разница между «Невестой ветра» и этой самой «бочкой», чье имя он пропустил мимо ушей, была как между лошадью и ослицей.

Но пускай Грейди болтает, пускай. Пересмешнику требовалось еще немного времени, чтобы оценить вероятность удачного исхода. Хаген не хотел ошибиться вновь и упустить такую жирную рыбу, которая сама приплыла прямо в сети, которые он и расставить толком не успел. Прежде всего нужно избавиться от этого бедолаги, и можно даже руки не марать – хватит лишнего кувшина сарьи. Потом, когда матрос уснет беспробудным сном, надо пристроить его там, где не потревожат до позднего утра, и заняться той единственной деталью внешности, которую пересмешник не мог изменять усилием воли, – волосами. В квартале от таверны магус приметил лавку, где посреди всяких мелочей для прекрасных дам обязательно найдется краска. Дверь заперта, ведь уже совсем поздно, однако с каких это пор пересмешника останавливали замки? Хозяин лавки поутру и не заметит, что дверь кто-то трогал.

«Невеста ветра» отплывает перед рассветом. Времени более чем достаточно.

– Я-то сам в команде недавно, – задумчиво признался Грейди. – Но старик Силард сказал, что таких, как ты, повидал немало. Он сказал, вас тянет к «Невесте», будто кто-то где-то произнес сильное слово…

Тут пересмешник вздрогнул во второй раз, причем вовсе не от сладких воспоминаний. Первое время он размышлял о том, какие именно слова, произнесенные принцессой, были сильными, но всякий раз эти размышления пробуждали в его душе тьму. Он приучился гнать их прочь.

Скоро он выполнит задание Ризель и избавится от… слов.

Ведь дело в словах, не так ли?

– Налей еще, – попросил рыжеволосый матрос, блаженно улыбаясь.

Ну конечно, в словах. Не будь Ризель цаплей, Хаген ни за что не отправился бы на поиски одного из самых опасных людей в целом мире. Ведь он, что бы там ни говорили, настоящий пересмешник, а не какая-нибудь полоумная кукушка.


–Так-так-так, – негромко сказал Крейн, оглядывая собравшихся. – Когда мне в следующий раз понадобится отлучиться на берег, вы тут друг друга поубиваете?

Хаген нахмурился. Возможно, феникс прожил среди людей слишком много лет и позабыл, что означают некоторые слова. С другой стороны, как он мог об этом забыть? Ведь разноцветные глаза для обычного человека – всего лишь забавная шутка природы, а для магуса – такая же странность, как белые волосы Хагена и Ризель.

Капитан одарил пересмешника долгим взглядом, словно прочитав его мысли.

– Бэр, проведи Умберто вниз. – «Вниз» – в брюхо фрегата, где провинившемуся моряку предстояло провести какое-то время. Хаген там уже побывал, и воспоминания о недолгом добровольном заключении были еще свежи в его памяти: сырость, холод, неприятное зеленоватое свечение стен, шебаршение маленьких лодок по углам… – Со вторым, хм, дебоширом я разберусь сам.

– Не надо меня вести, – рявкнул Умберто. – Я знаю дорогу.

Он уставился на Крейна с необыкновенной злостью, которую ощутил бы и слепой; феникс помрачнел, но ничего не сказал – по крайней мере вслух. Они вдруг сделались похожими на две грозовые тучи. Хаген невольно взглянул на Джа-Джинни, а потом – на Эсме. Крылан выглядел бесстрастным. Целительница с трудом сдерживалась, чтобы не… вступиться за Умберто? Не дать Крейну убить его? Понимала ли она, что происходит, или просто действовала сообразно своим целительским инстинктам? Хаген понял, что запутался окончательно и бесповоротно.

Умберто исчез в трюме. Крейн закрыл глаза и тяжело вздохнул. Он выглядел, как теперь понял Хаген, расстроенным – и явно не из-за глупой драки. Вероятно, беседа с Лайрой Арлини привела совсем не к тому результату, какой требовался капитану «Невесты ветра».

– Джа-Джинни, Эсме, – проговорил Крейн будничным тоном, словно не случилось ровным счетом ничего особенного. – Жду вас у себя. Хаген… ты тоже зайди.

– Дело дрянь, – проговорил человек-птица, когда магус скрылся из вида. Пересмешник, от неожиданности потерявший дар речи, взглянул на крылана с надеждой на объяснение. Тот явно был встревожен. – Ой, дрянь… Лайра продержал его всю ночь, и, похоже, не зря. Помимо того, что нам придется поработать на короля Окраины, капитан еще и отыграется на нас за то, что ему пришлось уступить.

– И зачем ему я?.. – растерянно спросил Хаген.

– Ты-то? – переспросил Джа-Джинни с ехидцей. – Не знаю. Может, он как раз на тебе и хочет сорвать зло.

В каюте Крейна пересмешнику не приходилось бывать ни разу, и он, едва переступив порог, с любопытством завертел головой, разглядывая обстановку – сундуки, книжные полки, ворох карт и какие-то журналы на большом столе. Ничего необычного. Джа-Джинни сложил крылья, отступил в дальний угол и скрестил руки на груди, а Эсме остановилась, сделав всего два шага. Пересмешник замер у самого порога, усилием воли сосредоточившись на происходящем.

Крейн, поджидавший их у окна, опять вздохнул и сказал:

– Да проходите вы ближе, что встали. Я зол, но не до такой степени, чтобы навредить кому-то из своих.

Джа-Джинни, хмыкнув, подошел к столу, когтистой лапой царапнул пол, придвигая трехногий табурет поближе к целительнице. Потом сел сам – чуть поодаль, распахнув крылья и по привычке заняв столько места, что хватило бы на троих. Хаген, поразмыслив, решил к столу все-таки не подходить и сел на крышку какого-то сундука.

Этим утром судьба определенно вела его все более и более причудливым курсом.

– Итак, – провозгласил человек-птица, – мы слушаем тебя, капитан. Такое ощущение, что всю прошлую ночь ты беседовал не с Лайрой Арлини, а со Звездочетом или с кем-то похлеще. Что произошло? Неужели в коллекции нашего собирателя карт не нашлось ничего подходящего?

Крейн почему-то медлил с ответом, и Эсме нарушила молчание:

– Может, Лайра запросил слишком высокую цену?

Магус и крылан переглянулись, рассмеялись, и охватившее их напряжение, от которого как будто звенел сам воздух, исчезло. Пересмешник же, напротив, ощутил растущую злость. Он в этой компании лишний; он на «Невесте ветра» простой матрос, да еще и проникший на борт обманом; так что же он делает в капитанской каюте?

Его душевное волнение от капитана не ускользнуло.

– Полагаю, ты хочешь меня о чем-то спросить? – проговорил феникс, вскинув бровь.

– Да, – ответил Хаген и тут же понял, что короткое слово прозвучало как-то слишком уж дерзко. Но отступать было поздно. – Я хочу спросить, капитан, не разумнее ли… э-э… сначаларазобраться с дебоширом, а потом обсуждать секреты, не предназначенные для посторонних ушей? Может, я неверно вас понял, и мне следует зайти позже?

Пересмешник встал, будто готовясь уйти. Феникс покачал головой.

– Сядь, – сказал он беззлобно. – Я тебя не отпускал.

– Тогда скажите, зачем я здесь.

Крейн и Джа-Джинни переглянулись; по губам Эсме скользнула легкая усмешка. Так ведут себя взрослые, когда подросток пытается объяснить им свою правоту и вот-вот запутается в собственных аргументах.

«Что я творю? – по-настоящему ужаснулся Хаген. – Что со мной происходит?..»

Крейн произнес вполголоса, словно обращаясь к самому себе:

– Три тысячи кракенов, он мне больше нравился в облике Грейди. Сидел смирно, не говорил лишнего, а о драках даже не думал. В тихой заводи мерры водятся… – В разноцветных глазах полыхнули красные искорки. – Кто сказал, что я не накажу тебя за нарушение дисциплины? Накажу. Позже.

У пересмешника вдруг подкосились ноги, и он рухнул обратно на свой сундук.

– Магус-оборотень в качестве простого матроса – немыслимое расточительство, – продолжил Крейн. – Я решил, что твои таланты могут пригодиться, и поэтому намерен посвятить тебя в наши планы. Возражения есть?

Эсме и Джа-Джинни переглянулись и покачали головами.

«Интересно, – подумал Хаген, чувствуя ледяной холод внутри, – они хоть догадываются, что капитан имеет в виду не только мою способность менять лица?..»

Вряд ли.

– Ты знаешь, что мы ищем? – спросил феникс.

Пересмешник, конечно, знал. За время, проведенное на борту «Невесты ветра» в облике Грейди, он узнал гораздо больше, чем намеревался. Сказывались теснота и привычка доверять друг другу – теперь-то он понимал, что Крейн все время следил за матросом-самозванцем и не вмешивался, поскольку не считал его серьезной угрозой, – и благодаря им Хаген сложил из обрывков разговоров мозаику, которая получилась верной, хотя и с многочисленными пустотами.

Он знал, как и почему в команду приняли Эсме.

Он знал, при каких обстоятельствах Крейну достался обрывок старинной карты.

Он знал, какое немыслимое сокровище ждет их в конце пути.

– Мы ищем древний механизм, который укажет дорогу к «Утренней звезде», небесному кораблю наших предков, – сказал пересмешник. – Тому самому кораблю, который, если верить легендам, сгорел дотла три тысячи лет назад. Первую часть этого небесного компаса получила Эсме, и теперь очередь за второй. Возникли… проблемы?

Кристобаль Крейн невесело усмехнулся:

– И еще какие. Остров Зеленого великана мы нашли без труда, а вот тот безымянный клочок земли, где спрятана вторая часть, никак не обозначен на карте, и сам я не смог определить, где находится это место. Оно где-то очень далеко от тех краев, где бывали мы с ~Невестой~; чтобы его найти, требуется помощь картографа. Помощники Лайры Арлини искали похожую карту в его коллекции всю ночь.

Он замолчал, и Джа-Джинни, нетерпеливо кашлянув, поинтересовался:

– Не нашли?

– Отчего же, нашли… – ответил магус. – Но нужно плохо знать Лайру, чтобы решить, будто он отдаст нечто ценное, не заломив несусветную цену.

– Не тяни! – взмолился крылан, страдальчески морщась. – Что ты ему дал? Или пообещал? Я же вижу – ты согласился.

Крейн рассмеялся, а потом заговорил, довольно похоже подражая интонациям короля Окраины:

– Ах, друг мой, ну что за времена настали! Только-только мы отбились от черных кораблей, как появилась новая напасть: два моих фрегата попросту исчезли, словно их утащил к крабам сам Великий Шторм. В океане бывает всякое, но один из кораблей пропал у меня на глазах. Ночью мы возвращались домой, как вдруг раздался громкий всплеск, и лишь кто-то из вахтенных успел закричать… Все. Было два фрегата, остался один.

Хаген, Джа-Джинни и Эсме посмотрели друг на друга; всем троим, конечно, пришла в голову одна и та же мысль. Так быстро и почти бесшумно утянуть под воду большой фрегат не могло ни одно из известных чудовищ, но им-то как раз пришлось столкнуться с доселе неизвестным, безымянным. Этой твари – глубинному ужасу – было по силам и большее. Выходит, феникс только ранил, но не убил его… Или, что намного вероятнее и намного хуже, глубинных ужасов на самом деле больше одного.

– И так далее, и тому подобное, – продолжал между тем Крейн, уже своим обычным голосом. – Он замучил меня рассказами о нелегкой жизни на Окраине, а потом заявил: «Я отдам тебе нужную карту, но сначала послужи».

– Послужи? – Джа-Джинни подался вперед, скрипнув когтями по столешнице. – Как долго?

– Вот это самое интересное, – с усмешкой ответил Крейн. – К утру мы сошлись на трех желаниях.

– Что?.. – растерянно переспросил крылан.

Пересмешник от удивления застыл с открытым ртом; Эсме вскинула брови.

– На трех желаниях, – повторил Крейн, и Хаген понял, что спокойствие дается фениксу нелегко. – Ну, поручениях. Называйте, как хотите. Начиная с этого утра ~Невеста ветра~ и лично я должны быть все время у Лайры под рукой. Прямо сейчас, наверное, он сочиняет первое задание.

– Сдается мне, решение неудачное, – негромко проговорила целительница, глядя куда-то поверх головы капитана. Хаген вдруг подумал, что она нечасто смотрит Крейну в лицо – по крайней мере при свидетелях. – Лайра может долго тянуть, и мы застрянем в Кааме. Кто знает, как поведет себя Звездочет?

– Это не в характере Лайры, – возразил феникс. – Думаю, самое большее дней через десять нам придется взяться за какое-нибудь дельце для дражайшего кракен-его-побери величества, а пока можно и побездельничать. Полагаю, команде это понравится – все хотят отдохнуть после… путешествия на юг.

Команде понравится, понял Хаген, но вот капитану – нисколько. Хотя Крейн и выглядел уставшим, хотя обратная дорога через море, полное чудовищ, измотала его так, что простой человек давно бы с ума сошел от напряжения, магус был готов пуститься в путь прямо сейчас, окажись карта у него в руках. Пересмешник взглянул на Джа-Джинни и прочитал на его лице похожие чувства: еще неизвестно, что за поручения придумает для них Лайра, но пока что упорство короля Окраины было на руку более осторожным членам команды, а Крейну оставалось лишь прятать досаду.

– Я знал, что ни на одном из Десяти тысяч островов нет человека, который бы тебя переупрямил, – сказал крылан, словно продолжая мысль Хагена, – за исключением его величества. Кстати, он был рад тебя видеть?

– Необычайно! – ответил магус и ухмыльнулся. – А уж как его обрадовал мой рассказ о сиренах! Как выяснилось, Камэ сейчас нет в городе. Какая досада.

Джа-Джинни буркнул себе под нос:

– Скорее, какая удача…

Камэ-Паучок, сестра Лайры Отчаянного. Хаген вспомнил высокую темноволосую женщину: она была красива, но он ее побаивался, и вовсе не из-за своего шаткого положения на борту «Невесты ветра». Камэ чем-то напоминала пересмешнику смазанный ядом стилет.

– Да, чуть не забыл! – Крейн натянуто улыбнулся. – Лайра теперь знает о карте, компасе и «Утренней звезде» все, так что на любые его вопросы можно отвечать правдиво, без боязни.

– Все-таки вытянул подробности… – сварливо заметил Джа-Джинни. – И что он сказал о нашей затее?

– Назвал ее авантюрой для тех, кого Великий Шторм лишил разума еще при рождении. И тут же добавил, что обязательно бы к нам присоединился, только вот мешают черные корабли и прочие неприятности.

Шутка сняла напряжение, и разговор закончился на веселой ноте. Эсме ушла первой, сообщив, что хочет полюбоваться на знаменитые мосты Каамы, раз уж делать больше нечего; потом Джа-Джинни вспомнил, что и ему есть чем заняться в городе. Хаген сам не заметил, как они с капитаном остались наедине.

Крейн тотчас же посерьезнел.

– После того что случилось прошлым вечером, я собирался тебя поблагодарить, – сказал он ледяным голосом. – Видишь ли, время от времени мои приказы не действуют без грубой силы, а применять ее… опасно. Это может закончиться разрывом связи между кораблем и членом команды, проявившим неповиновение. Я хотел избежать риска, и ты мне помог. А потом все испортил, ввязавшись в драку из-за ерунды.

– Это была не ерунда. – Хаген вновь ощутил себя упрямым подростком, словно некая сила разжигала в нем дерзость и наглость, которые он так долго – годами! – подавлял. – Умберто меня оскорбил, и кому, как не вам, капитан, знать…

– Знать что? – перебил Крейн. – Знать, в чем заключается ценность слов? О, поверь мне, в этом я разбираюсь весьма неплохо. По крайней мере, лучше тебя. – Он встал, прошелся из угла в угол. – Сколько тебе лет, Хаген?

– Прошлым летом исполнилось тридцать, – ответил пересмешник.

Он не считал себя слишком уж молодым. Многие, очень многие магусы на протяжении десятилетий позволяли себе излишества и сумасбродные поступки, не боясь зря растратить драгоценное время, но Хаген был не из их числа. Жизнь заставила его взяться за ум давным-давно, как если бы юность не длилась вечно, а грозила вот-вот закончиться.

И все же…

– Ты родился в год Лирийского мятежа, – сказал Крейн. – В год, когда я взял в команду Эрдана. А незадолго до того пала Совиная цитадель. Я вел скромную жизнь; мы с ~Невестой~ и очень маленькой компанией друзей возили грузы, разные грузы. Но из-за того, что случилось с кланом Совы, люди вспомнили и про клан Фейра. Правда и вымысел успели смешаться, и каких только глупостей о своей семье я не наслушался тем летом…

Он пытливо взглянул на Хагена:

– Тебе не кажется, что если бы я бросался в драку всякий раз, когда какой-нибудь подвыпивший моряк в захудалой таверне рассказывал собутыльникам что-нибудь этакое про «изменника Фейру», то капитан-император сейчас выслеживал бы не пирата Кристобаля Крейна, а Кристобаля Фейру? Точнее, не выслеживал бы – потому что я был бы уже давным-давно мертв?

– Есть просто слова, – упрямо проговорил Хаген, опустив глаза, – а есть… особые слова.

–Сильные? – насмешливо уточнил феникс, и пересмешник стиснул зубы. Выходит, капитан «Невесты ветра» кое-что выудил из его разума, из его памяти… или просто догадался. – Тебя и впрямь стоило бы отправить в брюхо вместе с Умберто. В следующий раз так и сделаю, но все-таки надеюсь, что ты повзрослеешь. Пора бы уже. Ладно, если вопросов нет – свободен.

– Вообще-то… – начал Хаген и прикусил язык – по-настоящему, до боли, чтобы не дать сразу двум вопросам вырваться на свободу.

«Сколько портовых таверн пострадали от пожаров тридцать лет назад?

От внезапных пожаров, у которых не было особых причин?..»

– Да? – резко спросил Крейн, приподняв бровь. Пересмешник покачал головой, и капитан «Невесты ветра» повторил: – Свободен.

На этот раз его голос звучал сухо, резко и в какой-то степени знакомо.


–Свободен. Уходи, убирайся прочь, видеть тебя не желаю.

Хаген не двинулся с места, продолжая изучать замысловатый узор на потертом ковре. Он уже и забыл, сколько раз повторялась эта сцена: красивая женщина с жестоким властным лицом смотрит на него так, словно желает испепелить взглядом; он переминается с ноги на ногу, трогает свежий синяк под глазом и кончиком языка проверяет, все ли зубы на месте.

Пока что все – даже странно, после стольких драк…

– Ну что ты стоишь? Разве не слышал, что я приказала тебе уйти? – проговорила Хеллери Локк.

Госпожа Старшая-над-пересмешниками тяжело вздохнула, ее правая рука машинально потянулась к серебряному медальону на груди, а потом опустилась, не коснувшись его. Этот древний символ власти Хеллери Локк двадцать лет назад отдала своему сыну и ушла на покой. Но долго отдыхать не пришлось: однажды она получила драгоценный медальон назад из рук гонца, который тотчас же упал замертво. Вся тяжесть заботы о большой семье вновь легла на хрупкие плечи пересмешницы, которая недавно разменяла третий век.

– Как же я устала… – прошептала она чуть слышно, кутаясь в теплое одеяло.

Старея, леди Локк не дурнела, но ее все чаще охватывал леденящий душу холод. Неправильно, все неправильно. Почему Безликая не уберегла ее сына? Почему от некогда могущественной семьи остались жалкие ошметки? Почему внук, который должен был стать наследником Гэри, только и делает, что шляется по закоулкам и подвергает себя опасности?..

– Раз уж от меня так много хлопот, – сказал Хаген, – может, лучше я уйду совсем?

Хеллери вздрогнула.

– Ты слишком… – Она едва не сказала «слишком мал», но вовремя спохватилась. Бросить такие слова в лицо четырнадцатилетнему подростку – верный способ в ответ на любую просьбу услышать отказ, а в ответ на угрозу – насмешку. – Ты слишком рано об этом заговорил. Мы должны быть вместе, сейчас не время расставаться… Аматейн только и ждет, когда мы располземся по углам…

Хагена с головой захлестнула волна ярости. С некоторых пор обычные выволочки, которые он то и дело получал от бабушки, превратились в душеспасительные беседы о судьбе клана, о непрекращающейся битве с капитаном-императором – битве, проигранной еще до начала.

– Считаешь, рано? – хрипло спросил он. – А мне кажется, что поздно. Поздно дергаться.

От его неожиданной наглости Хеллери потеряла дар речи, и Хаген продолжил:

– Мы только убегаем да прячемся – притворяемся обычными людьми, переезжаем с места на место, – но капитан-император все время нас находит! Тебе это ничего не напоминает, бабушка? Так кот играет с мышкой, загнав ее в угол, – развлекается, пока сыт. А мышь-то вообразила, что сумеет скрыться… Он играет с нами, но рано или поздно ему это наскучит, и пересмешников постигнет та же судьба, что и сов, буревестников, фениксов…

– О чем ты? – потрясенно проговорила Хеллери. – Что с тобой произошло?

– Я устал молчать! – крикнул Хаген так громко, как никогда раньше не кричал. Какая-то часть его души пришла в ужас от происходящего, но он не мог остановиться. – Мне не пять лет, хватит! Я взрослый! И если мое слово хоть что-то значит, то я говорю: мы должны бороться, а не отсиживаться в норах! Или так, или я уйду из семьи, уйду навсегда!

– Значит, ты борешься? – На губах Хеллери появилась горькая улыбка. Старшая-над-пересмешниками быстро пришла в себя; внук и впрямь показался ей взрослее – выше ростом, шире в плечах, – но вовсе не умнее. – Разбивая носы мальчишкам на рыночной площади? Взрываясь, словно звездный огонь, в ответ на любое неосторожное слово? Рискуя повредить лицо и остаться изуродованным на всю жизнь?

Хаген молчал, не сводя с бабушки пылающих гневом глаз.

– Политика, мой мальчик, это все политика… – проговорила Хеллери. – Тебе четырнадцать, а я прожила на свете не один век и понимаю в этом куда больше твоего. Ты любишь драться; так вообрази же, что твоим противником стал человек в два раза крупней, да к тому же с ног до головы закованный в броню. Может, он выглядит неповоротливым и глупым, но ему надо лишь набраться терпения и подождать, пока ты утратишь бдительность, – ведь твои кулаки не причиняют ему вреда. Если проявить нетерпение, исход битвы будет предрешен… – Она осеклась. – Ты не слушаешь меня.

Упреки внука вовсе не оставили Старшую-над-пересмешниками равнодушной; она поняла, что настал тот самый момент – страшный момент, грозный момент, – когда с Хагеном следовало поговорить о многих очень важных вещах.

«А вдруг он и впрямь сумеет что-то сделать? Такой юный, такой пылкий, не чета всем остальным, – подумала пересмешница, и холод с новой силой принялся глодать ее старые кости. – Возможно. И все-таки не сейчас, не сейчас…»

Хеллери подвела привычка начинать издалека.

– Я все понял! – выкрикнул Хаген. – Тебе не нравится, что я дерусь с простолюдинами! Это оскорбляет тебя! Но ведь ни ты, ни другие не научили меня сражаться, как положено пересмешнику! Аматейн, должно быть, играет с нами, потому что знает наверняка – никто из клана Локк не даст ему отпор!

Те, кто притаились за дверью, услышали глухой удар – опрокинулось кресло, в котором сидела Хеллери, – и звон пощечины, а потом Хаген выскочил прочь из комнаты бабушки и умчался прочь, как ураган.

Той же ночью он ушел из дома, и Хеллери велела его не искать.


–Эй, если не берешь, положи на место! – потребовал молоденький продавец.

Грубовато, но справедливо – вышитый золотом пояс определенно был Хагену не по карману, как и все остальные товары в лавке. Бросив на продавца мрачный взгляд, пересмешник вышел на улицу и осмотрелся.

Каама жила бурно, взахлеб; здесь совершенно чужих людей, остановившихся на мосту, чтобы поговорить о погоде, можно было принять за хороших знакомых, а закадычных друзей, слишком бурно обсуждающих какой-нибудь пустяк, – за злейших врагов. В городе-на-воде ни одно объяснение в любви не обходилось без цветов, причем охапками; а уж если супруги ссорились, то их слышал весь квартал. Здешние длинные лодки и вовсе казались Хагену существами иной природы, нежели «Невеста ветра» и прочие фрегаты: взять хотя бы их манеру по-змеиному изгибать корпус на крутых поворотах! Хотя пересмешник и понимал, что по-другому им не разминуться в узком канале, чьи берега надежно закованы в гранит, желание прокатиться у него пропало очень быстро. Зато он немало времени провел на центральной площади, где строили большой храм Эльги, – там, к его удивлению, обнаружились и самые настоящие эльгиниты в потрепанных одеяниях, подпоясанных веревками, – потом кормил голубей у фонтана Морских дев. Девы – наполовину девушки, наполовину рыбы – улыбались лукаво, прячась за вуалями из водяных брызг; в плеске воды слышался время от времени чей-то серебристый смех. Хаген смотрел на них и думал, что триста лет назад существо, у которого лишь половина тела была человеческой, ни за что не сочли бы красивым и уж точно не поместили бы его мраморное изображение в самом сердце города.