# В позе трупа

Виктор Алексеевич Пронин

Андрей научился убивать, когда мстил своим обидчикам. А теперь он делает из своего тела безотказное и страшное оружие, потому что знает: схватка с беспределом, захлестнувшим город, будет долгой и безжалостной. Знает об этом и следователь Пафнутьев. И лучшего союзника, чем Андрей, ему в этой схватке не найти. Изувеченный человек, лежащий в позе трупа на больничной кровати, уже начал давать показания. Значит, скоро Пафнутьеву и Андрею придется сделать первый шаг. Если, конечно, их не опередят…

> Вышел месяц из тумана,

> Вынул ножик из кармана —

> Буду резать, буду бить,

> Юных девочек любить.

> Детская считалка

Овсов – такая фамилия была у заведующего травматологическим отделением городской больницы. Степан Петрович Овсов. Фамилия не придуманная, не вычитанная в исторических романах или дворянских хрониках, а доставшаяся от предков, которые, по всей видимости, как раз и имели дело с овсом, лошадьми, телегами. Впрочем, об этом можно было догадаться и по внешности Степана Петровича – был он плотен, невысок, нетороплив, обстоятелен. Весь, как говорится, от земли. Слова его были просты и непритязательны, мысли не отличались ни лукавством, ни возвышенностью. Жизнь обошлась с Овсовым довольно милостиво – с его головы не упало ни единого волоска, но зато все они к сорока годам сделались совершенно белыми. На мир Овсов смотрел чуть исподлобья, из-под тяжелых морщин, улегшихся вдоль лба. Но во взгляде не было угрюмости. Взгляд у хирурга был если и не ласков, то достаточно доброжелателен, людей он выслушивал с интересом, не перебивая, и по лицу его в это время блуждало какое-то усмешливое недоумение.

Кабинет Овсова являл собой дальний угол, выгороженный в общей ординаторской шкафами так, что их стеклянные дверцы смотрели наружу, а фанерные ящики с наклеенными ценниками служили стенами кабинета. Ценники эти из порыжевшей бумаги и с пятнами проступившего клея Овсов не отдирал и другим запретил – по этим бумажным клочкам можно было неопровержимо установить, что всего несколько лет назад фанерные шкафы стоили в тысячу раз дешевле, нежели те, которые стояли в магазинах сегодня. Кабинет получился небольшим, примерно три метра на три. Но этого оказалось достаточно, чтобы внутри расположить письменный стол с телефоном, узкую кушетку, накрытую казенной простыней с расплывшимся фиолетовым штампом, и стоячую металлическую вешалку. Проход, оставленный между шкафами, был завешен опять же белой простынею с фиолетовым штампом, приходившимся как раз на уровень лица входящего человека.

Конечно, можно было посуетиться, поклянчить и выбить у главного врача под кабинет маленькую палату, предназначенную для тяжелых больных, тем более что она чаще всего пустовала, а если кто и поселялся в ней, то по высоким звонкам – именно для таких случаев главврач и держал эту палату. Если же кто-то предлагал похлопотать за него, Овсов от таких предложений уклонялся, причем не просто уходил от разговора, а уходил в полном смысле слова – из мест, где разговоры затевались.

– Сами предложат, – говорил он.

– Держи карман шире! – кричали ему вслед.

– Не могу, – оправдываясь, ворчал Овсов. – Гордыня одолела.

При этом не шутил и не придуривался – просто называл вещи своими именами. Была, была у него эта самая гордыня, которая не позволяла чего-то просить для себя, будь это теплый месяц для отпуска, кабинет или мешок картошки, завезенной для больницы выздоровевшим председателем колхоза. Собственно, только в этом его гордыня и проявлялась, да еще в том, что он самонадеянно брался за любые операции. Будто наверняка знал, что эту работу больше сделать некому. Что, в общем-то, так и было.

* * *

Это случилось почти полгода назад, душной и черной июльской ночью. Весь день стоял такой изнуряющий зной, что спастись от него было невозможно даже за кирпичными стенами больницы. Они прогревались, кажется, насквозь, и даже ночью Овсов вынужден был надевать халат на голые плечи, прихватив полы двумя пуговицами у пояса.

Дни стояли длинные, дороги были в хорошем состоянии, уйма народу разъехалась по отпускам, и в травматологическом отделении наступили более спокойные времена. А к полуночи миновали и напряженные часы, когда чаще всего поступали колотые, резаные, давленые больные. А после двух ночи только что-то уж совсем чрезвычайное могло потревожить Овсова. Правда, могла еще потревожить немногословная, дерзкая санитарка Валя. Но это уж как сложится, как получится…

Овсов тяжело поднялся со стула, и его белая фигура в халате легким привидением скользнула в черном окне. Выглянула из двери – длинный и тусклый коридор был пуст и тих. Где-то в дальнем сумраке проковылял больной на костылях, решив загодя сходить в туалет, чтоб среди ночи не подниматься. Из соседней палаты донесся чей-то сдавленный стон, чей-то храп. Привычные больничные звуки. Мелькнула озабоченная фигурка санитарки, тоже обычное дело – помчалась кому-то колоть обезболивающее.

Убедившись, что все идет своим чередом, Овсов вернулся в кабинетик, старательно задернул за собой простынку, открыл тумбочку стола. Сунув вглубь руку, пошарил там и вынул бутылку какой-то диковинной водки, подаренной сегодня залежавшимся больным. Тот наконец выписывался, уходил из больницы на своих двоих и счел долгом отблагодарить Овсова, тем более что знал – тот не откажется. А знал, потому что и Овсову как-то среди ночи приходилось угощать этого больного – ничего, кроме водки, в больнице в тот раз не нашлось обезболивающего. От чего-то другого Овсов, может быть, и отказался бы, сочтя подношение оскорбительным, но отказаться от бутылки сил в себе не находил. Да и не искал в себе этих сил, если уж говорить откровенно. Видимо, такой подарок затрагивал в его душе что-то важное и Овсов не просто брал, брал с благодарностью, искренне радуясь и простодушно дивясь замысловатым формам бутылок.

– Распутин, – озадаченно пробормотал Овсов, вглядываясь в бородатого мужика на этикетке. – Надо же, Распутин… Ишь бы! А Гриша, как мне помнится, предпочитал сладкие вина… бедный Гриша. – И Овсов с хрустом свинтил пробку с горлышка бутылки. И вслушался в хруст – и по этому, вроде бы незначащему признаку, можно было определить качество водки. Пробка свинтилась хорошо, легко, четко. И разрыв ее металлических перемычек тоже был приятен для уха. У Овсова всегда портилось настроение, когда пробку приходилось сковыривать ножом, вилкой, зубами, обдирая в кровь пальцы, и отбрасывать в сторону нечто жеваное, рваное, с торчащими во все стороны заусеницами. Но такое случалось лишь с отечественными бутылками, в которых плескалась странная жидкость, от которой тяжелели виски, судорожно колотилось сердце и сутками не проходила тянущая боль в желудке.

Овсов залпом выпил полстакана водки, прислушался к себе, осторожно поставил стакан на стол. Потом несмело, как бы стесняясь, взглянул на собственное отражение в окне и со вздохом откинулся на спинку стула.

– Ну вот, – пробормотал чуть слышно. – И хорошо.

– Добрый вечер, Степан Петрович. – Простыня на двери колыхнулась, и в просвете появилась девичья мордашка в белом больничном кокошнике. – Не помешала?

– А, Валя, – Овсов улыбнулся, не оборачиваясь. – Входи… Всегда рад тебя видеть.

– Да ну, рад видеть! Заливаете, Степан Петрович!

– Ничуть, – Овсов убежденно покачал головой, продолжая наблюдать за сестрой в оконном отражении. Валя прошла вперед, села на угол стола, выдавая тем самым их достаточно близкие отношения. Взяв стакан, понюхала, отставила в сторону, подальше от себя. – Хочешь выпить? – спросил Овсов.

– Нет… Дрянь какая-то.

– Да, водка неважная, – согласился Овсов и, поколебавшись, осторожно положил ладонь на Валино колено, которое вызывающе светилось прямо перед его глазами.

– Не позовете, не пригласите, – проворчала Валя, запустив пальцы в его волосы.

– Прекрасно знаешь, что я всегда тебе рад… Когда бы ни пришла.

– А я хочу слышать зов. – Валя с дурашливой капризностью выпятила губы.

– Ты его слышишь.

– Не всегда!

– Понимаешь, – Овсов провел рукой по ее бедру, но, когда хотел убрать ладонь, Валя ее задержала. – Понимаешь… В определенном возрасте мужчина уже не может вот так запросто что-то там намекать красивой девушке. Поблажка нужна, посыл какой-то…

– И какая же тебе еще нужна поблажка? И какой же тебе еще нужен посыл? – Она легко перешла на «ты». – Ты должен знать, Овсов, что возраст, которого ты опасаешься… Еще не наступил. Для тебя еще не наступил.

– Виноват, – пробормотал он. – Исправлюсь.

– Торопись, Овсов.

– Хорошо, – кивнул он. – Сегодня… Останешься? – Он невольно посмотрел в сторону узкой кушетки и тут же, поняв, что девушка заметила его воровской взгляд, густо покраснел, но взял себя в руки и спросил с улыбкой: – Или как?

– Что же мне остается… Зов прозвучал… Надо как-то откликаться. – Она взъерошила седые волосы Овсова, спрыгнула со стола. – Пойду на последний заход, там где-то в семнадцатой бабуля причитает…

– Пусть причитает, – обронил Овсов. – Ей так легче.

– Может, кольнуть ей чего-нибудь?

– Кольни.

– А чего кольнуть-то?

– Это не имеет значения… Ей важно, чтобы вокруг немного посуетились, побегали, – проговорил Овсов как-то отстраненно, думая о своем.

– Помрет бабуля?

– Нет. – Овсов обернулся на стоящую за его спиной Валю. – Во всяком случае, не скоро. Она еще лет десять будет постанывать, покряхтывать, попукивать… Родня привезла ее, чтоб хоть немного отдохнуть, дух перевести… Ты заметила, какой у нее аппетит? – усмехнулся Овсов. – Обрати внимание. Трех хороших мужиков прокормить можно…

В коридоре простучали быстрые частые шаги и смолкли у двери ординаторской. В больнице знали об отношениях хирурга и медсестры и вот так с ходу распахнуть дверь в ординаторскую не решались. Ничто не изменилось в позах Овсова и Вали, они не сделали ни единого движения, но между ними сразу появилась какая-то отчужденность. Теперь, кто бы ни вошел, он увидит лишь руководителя и подчиненного. И ничего больше. Занавеска отошла в сторону, и вместо фиолетового штампа появилось встревоженное лицо пожилой женщины.

– Степан Петрович… Извините, Валечка, – даже во взволнованном состоянии женщина не упустила возможности легонько куснуть сестру. – Там такое, такое… Степан Петрович, – и она без сил опустилась на кушетку, но, взглянув на Валю, тут же встала, словно невзначай села на чужое место. – Привезли на попутной машине… Я не знаю, что это такое…

– И где «оно»? – спросил Овсов с еле заметным раздражением.

– Сразу на рентген отправили.

– Хорошо. Сейчас иду. – Последние слова прозвучали как просьба оставить его одного.

Обе женщины поняли и быстро вышли. Овсов несколько мгновений сидел неподвижно и, лишь дождавшись, когда хлопнет дверь в коридор, открыл тумбочку и достал бутылку. Встретившись с собой взглядом в темном оконном стекле, подмигнул, извиняюще развел руками и, налив полстакана водки, медленно выпил.

– Так-то будет лучше, – проговорил негромко и, завинтив крышку, поставил бутылку в тумбочку стола. Он привык четко оценивать свои ощущения и сейчас, почувствовав в душе что-то теплое, обнадеживающее, задумался. И тут же понял, в чем дело, – в бутылке оставалось еще достаточно водки, и у него будет возможность выпить после операции.

* * *

То, что лежало на операционном столе, являло собой зрелище довольно страшноватое. Это было какое-то месиво из мяса, костей, окровавленной одежды. Привычные контуры человеческой фигуры даже не угадывались. Человека положили на стол совсем недавно, но из-под него уже вытекала кровавая жижица, которую и кровью-то назвать было нельзя.

– Ни фига себе! – невольно пробормотал Овсов.

– Такого еще не было, Степан Петрович, – прошептала женщина, которая недавно приходила в ординаторскую.

– Он живой? – спросил Овсов.

– Пульс есть, но слабый… Затухающий.

– Снимки сделали?

– Проявляют.

– Вы бы хоть форму ему какую-нибудь человеческую придали, – проворчал Овсов. – Чтоб похоронить можно было в гробу, а не в ведре. Будут снимки, принесите… Я у себя.

Овсов повернулся, чтобы уйти, уже дошел до двери, но что-то его остановило. Хирург обернулся, еще раз окинул взглядом кровавую горку, возвышающуюся над столом, и вдруг встретился взглядом с этим существом – иначе его назвать было нельзя. Да, из складок сорванной кожи, торчащих розовых костей на него смотрели глаза. Овсов подошел поближе, думая, что показалось, померещилось. Нет, это действительно были глаза, и они в упор смотрели на него не мигая.

– Ты меня слышишь? – спросил Овсов, и голос его дрогнул.

Глаза мигнули.

– Ты живой? – произнес Овсов скорее утвердительно, чем с вопросом.

Глаза опять мигнули.

– Он в сознании, – Овсов распрямился и обвел всех взглядом, в котором уже не было ни раздраженности, ни уверенности. В его глазах была полнейшая растерянность, если не ужас. – Готовьте, – пробормотал он и, круто повернувшись, вышел.

– А вот сейчас и не следовало бы, – осуждающе сказала пожилая сестра.

– Ему виднее, – ответила Валя, но не было в ее голосе уверенности.

Овсов прошел в ординаторскую, протиснулся за свои шкафы и задернул занавеску. Достав из тумбочки «Распутина», он замер, прислушиваясь к себе, словно ждал какого-то сигнала, совета, разрешения. И, получив нужный сигнал, быстро отвинтил пробку, налил в стакан водки, поколебался, плеснул еще немного и спрятал бутылку. Перед тем как выпить, тяжело, протяжно вздохнул, а выпив, спрятал и стакан. Сел, положив руки на холодное стекло стола, исподлобья взглянул на собственное отражение в окне. Там, за стеклом, была уже глубокая ночь, огни в окнах погасли, город спал. Шел второй час ночи.

– Господи, господи, помоги мне сегодня, – чуть слышно пробормотал Овсов, опустив лицо в ладони. – Господи, господи, не оставь меня сегодня…

Вошла Валя с мокрыми снимками. Он всмотрелся в один снимок, расположив его у настольной лампы, взял второй, третий…

– Ни фига себе…

– Похоже, у него не осталось ничего целого, – чуть слышно сказала Валя.

– Яйца-то хоть у него на месте?

– Кажется, да… И что к ним прилагается тоже.

– Все утешение, – и Овсов поднялся.

Он быстро шел по коридору, и его тяжелые шаги становились все тверже. Он не видел ни выглядывающих из палат больных, разбуженных полуночной суетой, ни жмущихся к стенкам дежурных медсестер, ни Вали, едва поспевающей за ним. Лицо его напряглось, седой пробор уже не выглядел таким четким, челка упала на лоб.

В операционной все было готово. Яркий свет, стол с возвышающимся посредине телом, инструменты, пожилая сестра с резиновыми перчатками. И единственный помощник – практикант, который, кажется, вот-вот брякнется в обморок.

– Знаешь анекдот? – спросил его Овсов. – Идет операция… «Скальпель! – командует хирург. – Тампон! Спирт! Еще спирт! Еще спирт! Огурец!»

Практикант стоял бледный и даже не улыбнулся. Он лишь сглотнул слюну и кивнул, давая понять, что все услышал, все понял.

– Как же тебя угораздило, бедного, – пробормотал Овсов, шагнув к столу. Он снова хотел встретиться взглядом с этим человеком, но глаза того были закрыты. Над ними нависала сорванная с головы кожа. – Ну… с богом, – вздохнул Овсов. – Поехали, девочки…

* * *

Когда Овсов, едва волоча ноги от усталости, добрел до своего кабинетика, в окно било яркое солнце. Было уже утро, и далеко не раннее утро. За больничным забором проносились переполненные троллейбусы с пассажирами на крышах, на трамвайной остановке стояла молчаливая и какая-то безнадежная толпа. Следом за Овсовым в кабинет вошла Валя. Она обессиленно опустилась на кушетку, некоторое время молча смотрела в тяжелую спину хирурга, склонившегося над столом, потом спросила:

– У вас там что-нибудь осталось?

– Поделюсь, – сказал Овсов. Рука его привычно скользнула в тумбочку, нашарила бутылку «Распутина» и извлекла ее на яркий дневной свет.

– Он умрет, Степан Петрович?

– Это меня не касается. Это одному богу известно. Спасет его только бог. Я что… Механик. Режу, пилю, зашиваю, зажимаю, вколачиваю гвозди… Действия простые, можно сказать, бездумные… – Овсов разлил водку в два стакана, один протянул Вале, из второго медленно выпил сам.

– Жалко будет, если умрет, – проговорила Валя, скривившись от водки. – Столько усилий, такая ночь…

– Потрудились сегодня славно… – согласился Овсов.

– Но сердце бьется!

– Да, – кивнул Овсов, думая о чем-то своем. – «И сердце бьется в упоенье, и для него воскресли вновь и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь…» Приблизительно так выразился один товарищ. – Овсов повернулся наконец к Вале. – Тут особенно и думать нечего… Если он все сделал на этой земле, если выполнил свою задачу, ту, ради которой он сюда, на землю, заслан… То умрет. Если ему кое-что предназначено, если стоит перед ним еще какая-то задача… Выживет.

– А вы как думаете?

– По мне… Он не должен умереть. Слишком много затрачено усилий, чтобы его убить. Кому-то очень хотелось от него избавиться, кому-то он очень мешал самим своим присутствием на земле. А любое действие рождает противодействие. Равное ему по силе, а то и гораздо превосходящее. Ветер рождает бурю.

– Думаете, его хотели убить? Но это же автомобильная авария, Степан Петрович!

– А как понимать ножевую рану в спине? – Овсов укоризненно посмотрел на Валю.

– У него… рана в спине?

– Ее можно было и не заметить, но она есть.

– Потому и произошла авария?

– Нет… Удар нанесен после аварии. Его добивали.

– Добивали человека в таком состоянии?

– Действовали наверняка. Но у создателя были другие планы. И в результате он оказался на моем столе. Нашелся сердобольный водитель, который привез к нам эту гору мяса, я оказался почти трезвым, ты оказалась на месте… И сегодня… Валя, ты не представляешь, сколько раз мне сегодня просто повезло… будто не я делал эту операцию, а кто-то руководил мною. – Глаза Овсова были полны недоумения. – Я бы не смог все повторить… Опять же наш юный друг, этот практикант, умудрился не грохнуться в обморок… Какая-никакая, а все поддержка. Нет, – Овсов тяжело повел головой из стороны в сторону, – нет, тут все к одному, все говорит только об одном…

– О чем же все это говорит?

– Это говорит о том, что вступили в действие силы противоположного направления, – размеренно проговорил Овсов, глядя в пол с такой пристальностью, будто видел там какие-то признаки, подтверждающие его вывод.

– Ну и слава богу, – легко ответила Валя, чтобы хоть как-то оборвать этот тягостный разговор, полный недомолвок и странных намеков на высшие силы. Она смотрела на мир проще и не хотела усложнять его.

Бросив взгляд на бутылку и убедившись, что она пуста, Овсов спрятал ее в тумбочку. За окном неожиданно громыхнуло – по жестяному карнизу застучали редкие тяжелые капли. Начинался дождь. Солнце, еще совсем недавно слепившее и заливавшее кабинет безжалостным светом, скрылось, и теперь на улице установился какой-то полумрак. Говорить не хотелось, перед глазами все еще лежало растерзанное тело, которое они всю ночь пытались сшить.

– Разрешите? – Занавеска у входа отодвинулась в сторону, и в проходе показался румяный парень в черной кожаной куртке и великоватых зеленых штанах. Затылок его был выстрижен, короткий ежик поднимался надо лбом.

– Ну? – проговорил Овсов, предлагая посетителю объясниться.

– Я, конечно, извиняюсь, – бойко начал парень, входя в кабинет, – но дело в том, что меня попросили заскочить к вам, узнать…

– Что вы хотите узнать? – спросил Овсов, чувствуя смутную неприязнь к этому гостю. Что-то в нем настораживало, у него была цель, о которой он не хотел говорить, – именно это почувствовал Овсов.

– К вам вчера доставили пострадавшего, – парень вопросительно посмотрел на Овсова. – После дорожной аварии.

– Доставили то, что от него осталось, – хмуро ответил Овсов.

– Но он жив? – И опять в голосе парня прозвучала двусмысленность – он хотел узнать нечто такое, о чем не мог спросить открыто.

– Кто он? При нем не оказалось документов. Мы даже не знаем, кому сообщить, куда позвонить… Кто этот человек?

Странно было видеть, как бойкий, самоуверенный парень вдруг смешался. Валя смотрела на него с нескрываемым удивлением. Она хотела было что-то сказать, но Овсов успел жестом ее остановить.

– Видите ли, – заговорил парень, справившись с неловкостью, – я проезжал мимо, меня попросили заехать к вам и узнать о состоянии пострадавшего.

– Родственники попросили?

– Да нельзя сказать, что они родственники… Друзья.

– Они хотят его забрать? – спросил Овсов.

– А его можно забрать? – И в голосе парня прозвучало облегчение. Он понял слова хирурга как подтверждение того, что пострадавший умер.

– Когда угодно, – сказал Овсов и сделал небрежный жест рукой. Дескать, о чем говорить. – Когда угодно, – повторил он.

– Ну что ж, – парень попятился к двери. – Я так и передам.

– Кому? – жестко спросил Овсов.

– Ну… этим… Друзьям.

– Оставьте их телефон, мы позвоним и скажем, когда они могут приехать.

– Хорошо, – парень полез было в карман, но остановился. – Они сами позвонят. Спасибо. У них будет много хлопот… В таких случаях всегда много хлопот… До свидания.

– Вы не хотите записать мой телефон? – спросил Овсов.

– Да, действительно, – опять парень захлопал ладошками по карманам. – А впрочем, ваш телефон узнать нетрудно… В любой справочной. Всего доброго!

– Как будет угодно, – холодно ответил Овсов и отвернулся к окну, по которому уже хлестали сильные частые струи дождя.

Парень, пятясь, вышел из кабинетика, быстро пересек ординаторскую и вышел в коридор с явным облегчением. Он опасался продолжения разговора, не мог ответить на вопросы, которые здесь были просты и уместны.

– Странный тип, – проговорила Валя.

– Немного есть, – кивнул Овсов.

– Я так и не поняла, чего он хотел?

– Он хотел убедиться, что наш клиент мертв. За этим и приходил. Можно сказать точнее – его за этим и присылали.

– Вы думаете… он из них? Из тех, кто расправился с нашим больным?

– Черт его знает! – в сердцах ответил Овсов. – Но мне он не понравился. Ему хотелось знать, что клиент мертв. Я дал ему повод так думать.

– А я и не поняла, – беспомощно улыбнулась Валя.

– Я сказал, что нашего клиента можно забирать когда угодно. Он понял так, что можно забирать труп. И тут же сбежал, подпрыгивая от счастья. Ему больше ничего не требовалось. Ему же было сказано – больной не опознан. Но он не пожелал назвать его, дать телефон, не сказал, куда и кому сообщить…

– Странный тип, – повторила Валя.

– У меня такое ощущение, что нас ждет еще немало странностей. – Овсов поднялся со стула и пересел к Вале на кушетку. – Ну его к черту! Забудь. Мы свое дело сделали. И настолько хорошо, насколько сумели. Теперь можно и дух перевести. – Он положил плотную руку Вале на плечи, и она тихонько, почти неуловимо качнулась к нему.

* * *

Простояв у окна, Андрей вернулся в купе и забрался на вторую полку. За окном быстро темнело, жаркое украинское солнце прямо на глазах опускалось в бесконечные поля еще не убранных подсолнухов. Когда совсем стемнело и свет станционных фонарей стал резко бить по глазам, Андрей затянул окно клеенчатой шторой. В купе установилась полнейшая темнота. В темноте было легче и засыпать, и думать. А единственное, о чем он думал последний год, это о собственном возвращении. Он представлял его много раз во всех подробностях, десятки раз поговорил со всеми, кого помнил, к кому стремился, с кем уже никогда не встретится. Каждый раз, когда в своих воспоминаниях он добирался до Светы, до тех печальных событий, которые произошли с ними год назад, словно какой-то несуразный ком застревал в душе, и тогда Андрея пугала сама мысль о возвращении – он опасался встретить Свету в городе. Да, это было. Зная, что она погибла, что похоронена, он тем не менее иногда всерьез думал о том, как неожиданно встретит ее на улице, в магазине, в парке. Она еще жила в нем, и он не мог ничего с этим поделать. Да, откровенно говоря, он и не стремился изгнать ее из своей души, из своих мыслей, даже наслаждаясь своими нездоровыми фантазиями.

Вначале он устроился на работу в автоколонну, где его тетка работала диспетчером, исправно выполнял свои обязанности, но дружбы ни с кем не заводил, в пьянках не участвовал. Пригнав машину в гараж и сдав ключи, тут же уходил домой. И было еще одно место, куда он торопился после работы, – секция каратистов. Вот там, в полуподвале пятиэтажки, он выкладывался полностью, доводя себя до изнеможения. Не существовало причины, из-за которой он мог бы пропустить занятие, уклониться от тренировки, позволить себе дольше поспать или раньше лечь. Учебные схватки, часто довольно жесткие, отвлекали его от прошлогодних событий, и он втянулся в этот образ жизни, привязался к нему, как к наркотику, который неизменно давал если не утешение, то забвение.

– К чему готовишься, Андрюша? – однажды спросил его тренер Станислав – человек с перебитым носом, с ушами, превратившимися в два сгустка хрящей, с печальными синими глазами.

– А что, заметно? – усмехнулся Андрей.

– Если спрашиваю, значит, заметно. Присаживайся, – Станислав похлопал узловатой ладошкой по мату, на котором сам сидел. – Дружбы, я смотрю, ты ни с кем не водишь, водку не пьешь, за девушками не ухлестываешь… Хочешь совет?

– Хочу.

– Остановись. Ты неплохо выглядишь, поднакачался, кое-чему научился…

– Нет, Станислав. Мое колесо уже покатилось, пусть катится.

– А в нашем городе надолго? – Станислав поглядывал по сторонам, словно и сам Андрей, и разговор не очень-то его интересовали. Так, сидим, обмениваемся словами, которые нас ни к чему не обязывают, потом разойдемся и забудем, о чем говорили. Такое примерно было у него выражение.

– Как получится…

– Ну что ж… – Станислав помолчал. – А всерьез… По-настоящему… этим делом, – он кивнул в сторону ребят, которые увлеченно швыряли друг друга об пол, – не хочешь заняться?

– Хочу.

Станислав поднялся, подошел к ребятам, бросил наземь одного, второго, что-то медленно показал – куда идет рука, куда клонится корпус, как взлетает вверх нога. А вернувшись к Андрею, как ни в чем не бывало произнес:

– Знаю одного китайца… Хороший мастер. Хиленький, тощенький, всем кланяется, извиняется… Но тронуть его, обидеть, оскорбить… Иногда он берет учеников… Но не с улицы. Могу поговорить о тебе… Хочешь?

– Да.

– Долларами берет.

– Пусть.

– У тебя они есть?

– Неважно, – Андрей передернул плечами, видимо, вопрос Станислава задел какую-то его болевую точку. – Если он берет доллары, он их получит.

– И ты не спрашиваешь, сколько берет? – Станислав посмотрел на Андрея с явным интересом.

– Не спрашиваю.

– Ты ему понравишься! – Станислав улыбнулся.

– Чем?

– Он разговаривает так же, как и ты. Без лишних слов.

– Когда пойдем?

– Подожди… Ты не представляешь, о чем я говорю… То, что ты получишь от китайца… Если, конечно, получишь… Очень опасно. Ты сделаешься опасным.

– Для кого?

– Хм… Для окружающих. Если станет известно, что ты брал у него уроки, занимался… Пригласят для разговора в какую-нибудь организацию, внесут в какие-нибудь списки, могут предупредить, предложить…

– Не станет, – сказал Андрей, не сводя глаз с ребят на жестком ковре.

– Что не станет? – не понял Станислав.

– Известно не станет.

– А! – И тренер, повидавший многое, со свернутым носом и с кистями рук, усыпанными хрящевыми наростами, делавшими кулак не то кувалдой, не то булавой, посмотрел на Андрея озадаченно. – Послушай… Ты недавно в нашем городе… Я не знаю, откуда ты приехал, что тебя заставило… но здесь не останешься.

– Это видно?

– Ты не заводишь связей. Я немного тебя узнал в этом зале, на этих матах… Мне бы хотелось верить, что ты с толком распорядишься оружием, которое тебе даст китаец… Что ты не станешь вышибалой, наемным убийцей…

– Не стану. – Андрей в упор посмотрел в синие глаза тренера, словно удивляясь, что приходится столь простые вещи повторять несколько раз.

– У тебя что-то случилось в жизни?

– Да.

– И ты еще там?

– Да.

– Хочешь расквитаться?

– Уже.

– А здесь… Скрываешься?

– Нет. Я же на работе, прописан… Со своими документами. Нет, я не скрываюсь. С этим у меня все в порядке.

– Это хорошо, – кивнул Станислав.

– Веди меня к своему китайцу, Слава… Все будет нормально.

– Готовь тысячу долларов.

Китаец Чан жил в маленьком частном домике с вишневым садом. Участок был огорожен забором, вдоль которого росли густые кусты, полностью скрывающие от прохожих и дворик, и сад, и все, что в саду происходило. Площадка для занятий была под деревьями, здесь же стоял плетеный столик с самоваром и банкой вишневого варенья. Под вишнями за этим столиком и сидели на следующий день Андрей, Станислав и Чан. Китаец пил чай вприкуску, улыбался, кивал головой. Был он лет пятидесяти, впрочем ему можно было дать и сорок лет, и шестьдесят. На нем была полотняная рубашка, свободные штаны и какие-то шлепанцы. Андрей с некоторым сомнением смотрел на худые, беспомощные руки китайца. Тот поймал его взгляд, улыбнулся виновато, успокаивающе положил свою смуглую ладонь на плечо.

– Когда начнем? – спросил Андрей, прерывая затянувшееся молчание – все пили чай, прихлебывали и щурились на мелкие лучики солнца, пробивающиеся сквозь вишневую листву.

– Сейчас, – ответил китаец и опять виновато улыбнулся.

– Деньги, – напомнил Станислав.

Андрей вынул из кармана десять зеленоватых бумажек и молча положил их на стол. Китаец с легкой небрежностью сдвинул деньги на край стола и продолжал пить чай. Взглянув на Андрея, он сказал, улыбнувшись:

– Ты хороший человек… Я вижу… Не злой, не глупый, не спесивый… Это хорошо, – китаец успокаивающе похлопал Андрея по руке. И Андрей почувствовал, как что-то нахлынуло на него, он с трудом удержался, чтобы не расплакаться, даже вынужден был прикрыть глаза чашкой. Китаец уже без улыбки опять похлопал его своей смуглой ладошкой – все, дескать, в порядке. Он сделал неприметный знак Станиславу, и тот сразу же поднялся, оставив чашку, пожал руку китайцу, подмигнул Андрею и ушел.

Андрей и раньше замечал за собой слабость – он готов заплакать при самом невинном проявлении сочувствия к нему, поддержки. Он все еще находился во взвинченном состоянии, напряжение событий прошлого года не покидало его.

– Есть время, – сказал китаец, глядя в пространство вишневого сада, – и есть человек. И больше ничего нет. Время и человек.

Не зная, что ответить, Андрей согласно кивнул.

– Мертвые остаются с нами, – сказал китаец, глядя Андрею в глаза. – Они всегда с нами, – он невесомым движением ладошки сделал круг вокруг себя.

Андрей опять кивнул.

– Им нравится, когда мы помним их и думаем о них хорошо, – Чан испытующе посмотрел на Андрея, словно желал убедиться, что тот слышит его, понимает, согласен с ним. – Им нравится, когда мы живем хорошо. – Чан замолчал, решив, видимо, что для первого раза сказал достаточно.

– А что значит жить хорошо? – спросил Андрей.

– Жить хорошо? – Китаец чуть шевельнул почти незаметными бровями. – Не ссориться с собой, не обижать себя, не обманывать себя… Это им нравится.

Андрей опять промолчал, не чувствуя себя готовым к такому разговору. И что-то подсказало – китаец прав, он произнес слова, которые ему хотелось услышать.

– Пошли, – сказал Чан. – Тебе надо переодеться.

Занятия начались немедленно и продолжались три месяца. Андрей даже не заметил, как промелькнуло жаркое лето, как наступила осень, сухая, ясная, теплая осень украинских степей. Китаец потребовал, чтобы Андрей приходил к нему через день, но обязательно. Пришлось уволиться с автобазы, поскольку дальние рейсы не позволяли выдерживать это условие. Когда закончились три месяца, он отнес китайцу еще тысячу долларов, и занятия продолжались. Но теперь уже каждый день. Андрей чувствовал, что меняется. Он стал сдержаннее, невозмутимее, спокойнее. Чай перед занятием и немногословные откровения китайца были не просто приятны, они стали необходимы, и Андрей уже с утра думал о том, как он приедет в вишневый сад, как они с Чаном выпьют чаю, посидят молча, как Чан скажет что-то новое или продолжит вчерашние свои слова. Однажды, когда Андрей опаздывал и вбежал в сад запыхавшись, он увидел, что китаец уже сидит на своем месте, пьет чай из блюдечка и смотрит черными глазами в ясное украинское небо.

Андрей поклонился, поздоровался, сел напротив.

– Опоздал немного, – сказал он.

– Опоздал, потому что торопился, – ответил китаец. – Не надо торопиться. За временем не угонишься. Уходит автобус – пусть уходит. Это не твой автобус. Улетает самолет – пусть летит. Это не твой самолет. Уходит девушка – пусть идет. Это не твоя девушка.

– А если умирает девушка? – неожиданно спросил Андрей.

– Значит, она не уходит, – Чан твердо посмотрел Андрею в глаза. – Она остается.

– Со мной?

– С тобой.

Андрей невольно оглянулся, но, кроме трепещущих на земле и в листве солнечных бликов, ничего не увидел. И, смешавшись, поднял к лицу чашку.

– Она здесь, – сказал китаец чуть слышно. – Я ее вижу. Ты мне не веришь? – спросил он, поймав ускользающий взгляд Андрея. – Тебе сказать, какая она?

– Да.

– У нее длинные рыжие волосы. На ней синие джинсы и полотняная куртка с «молниями»…

– Она что-нибудь говорит?

– Молчит, – сказал китаец, глядя в вишневую листву.

– Зачем она здесь? – Андрей спросил, не поднимая глаз от стола, – он боялся столкнуться взглядом со Светой.

– Ты сам ее вызвал. Все время вызываешь… Не отпускаешь…

– Это плохо?

– Для тебя плохо.

– Она хочет, чтобы я ее отпустил? – в голосе Андрея невольно прозвучала обида.

– Нет, – ответил китаец.

– Как же мне быть?

– Живи, – ответил Чан, и Андрей понял, что продолжать этот разговор не следует, что-то подсказывало – остановись. Но он не мог не задать еще один вопрос.

– Скажи… Ты можешь научит меня видеть подобные вещи?

– Да, – помолчав, ответил китаец. – Но это слишком…

– Дорого? – уточнил Андрей.

– Нет. – Китаец сделал отбрасывающий жест рукой, словно его заподозрили в чем-то недостойном. – Это слишком долго, опасно, потребует много жертв от тебя. Ты молод, тебе рано видеть… И потом… должно быть позволение высших сил, – закончил китаец.

– Как я буду знать, что такое позволение есть?

– Если позволение будет, ты узнаешь. Однажды проснешься и почувствуешь – можно. А если спрашиваешь, значит, рано. Собираешься уехать? – неожиданно спросил Чан.

– Откуда ты знаешь? – изумился Андрей.

– Поезжай, – с какой-то отстраненностью произнес китаец, закрыв глаза. По лицу его скользили солнечные зайчики, пробивающиеся сквозь листву. – Пора.

– Я привык к тебе…

– Это хорошо.

– Мы еще увидимся?

– Ты опять приедешь сюда… Застанешь меня живым или мертвым, но увидимся, – произнес китаец странноватые слова и улыбнулся виновато.

* * *

За неделю Андрей собрался, купил билет, попрощался с теткой и выехал в свой город. И теперь, глядя со второй полки на знакомые пригороды, почувствовал, что все еще не избавился от оцепенения в душе. Без радости возвращался, настороженно, с опаской. Его никто не встречал, он не сообщил о своем приезде даже матери. В купе молча собрался, кивнул попутчикам и вышел на перрон. Домой отправился пешком. И, проходя квартал за кварталом, словно здоровался с городом.

Едва позвонил в дверь, мать открыла тут же, словно стояла и ждала его. Она припала к груди и на какое-то время замерла.

– Ну и слава богу, – проговорила наконец. – И слава богу… И ладно. И хорошо.

Андрей бросил на вешалку куртку, сумку оставил на полу, присел к кухонному столику.

– Как тут у вас?

– Все хорошо, Андрюша, все хорошо.

– Никто не искал, никто не звонил, никому я не нужен?

– Вроде не звонили… Все знают, что тебя нет в городе… Чего звонить…

– Опустел, значит, город, обезлюдел.

– Не скажи… Такие толпы по магазинам носятся – того и гляди затопчут! А знаешь… – обернулась мать от плиты, – был звонок… Совсем недавно… Как же он назвался? Тут у меня записано на календаре… Вот, Павел Николаевич. Знаешь такого?

– Встречались.

– Он хороший человек?

– Надеюсь. Ничего не передавал?

– Спросил, когда возвращаешься.

– А ты?

– Не знаю, говорю… Я ведь и в самом деле не знала, когда приедешь… Предложила ему оставить телефон – отказался. Сказал, что ты знаешь, как его найти.

– Найду, – обронил Андрей.

– А больше вроде никто не звонил. – Мать попыталась продолжить разговор, но Андрей замолчал.

А уже вечером, погуляв по городу, начав потихоньку привыкать к нему, набрался наконец решимости позвонить родителям Светы. Он понимал, что звонить все равно придется, и чем быстрее это сделать, тем лучше. Иначе он будет думать только об этом звонке, только к нему готовиться, только его опасаться. Дождавшись, когда мать выйдет на кухню, он набрал знакомый номер. Трубку поднял отец Светы, и Андрей поразился перемене – его голос был почти старческий.

– Здравствуйте, Сергей Николаевич… Это Андрей.

– Андрей? Простите… Какой Андрей?

– Не узнаете, Сергей Николаевич?

– А… Теперь вот узнал. – На другом конце провода наступило молчание, и чем дольше оно тянулось, тем становилось тягостнее. Андрей понял, что разговора не получится.

– Я только сегодня приехал… И вот решил позвонить…

– Понятно… Проветрился, значит, немного, развеялся… Спасибо, что не забыл, очень приятно.

– Как я мог забыть, Сергей Николаевич!

– Вот и я говорю… Только вот что, Андрей… Не надо больше звонить. Знакомство исчерпано, воспоминания, связанные с тобой, радостными не назовешь… Живи себе. – Из трубки послышались частые короткие гудки.

Андрей осторожно положил трубку на рычаги и остался неподвижно сидеть у телефона. Ничто не изменилось в его лице, во взгляде, в позе. Человек, взглянувший на него со стороны, увидел бы лишь невозмутимость Андрея, спокойствие, хотя точнее было бы назвать это состояние какой-то окаменелостью. Этому он научился у китайца. Радость ли у тебя, горе, испуган ты, подавлен, торжествуешь победу – твои чувства пусть клокочут внутри. Единственное, по чему можно было догадаться о волнении Чана, – он вскидывал голову, словно подставляя лицо под удары, от которых не уклонялся, которыми скорее упивался. И вот сейчас, услышав короткие гудки, положив трубку на рычаги, Андрей незаметно для самого себя вскинул подбородок. Бейте, дескать. Заслужил.

Был ли он потрясен разговором, обескуражен, сражен? Нет. Более того, наступило горькое удовлетворение. Незаслуженная обида всегда освобождает человека для действий свободных и раскованных. Он сделал то, что считал необходимым, он позвонил, и только он один знает, чего ему это стоило, он произнес слова, которые казались ему уместными. Он сделал свое дело. С ним не пожелали разговаривать? Как будет угодно.

– Пей до дна, – говорил в таких случаях Чан. – Ты должен выпить до дна любую чашу, которую тебе подносит судьба. Вино это, молоко или яд – пей. Горе, обида, бедность, отчаяние – пей до дна. И если судьба дарит любовь, дарит радость, самую малую, радость утреннего пробуждения, радость при виде восхода солнца или отблеска луны на вишневых листьях – пей до дна.

Андрей не раз убеждался, что китаец прав. И не стремился смягчить себе боль, уйти от неприятного разговора, уклониться от опасной встречи. Все, что предлагала ему судьба, он выпивал до дна, спокойно, смиренно.

Едва ли прошло более получаса после разговора с отцом Светы, и он снова набрал номер – позвонил Пафнутьеву. Но за прошедший год его номер изменился, пришлось объясняться с секретаршей, набирать еще номер, еще… И наконец в трубке прозвучал почти забытый голос следователя.

– Павел Николаевич? Здравствуйте… Это Андрей.

– Какой Андрей?

– Тот самый, – ответ невольно получился излишне самоуверенным, но не подвернулось других слов, да Андрей и не знал, как объяснить, кто он такой – он еще не пришел в себя после предыдущего разговора.

– Да? – Пафнутьев задумался, помолчал, что-то подсказывало ему, что трубку бросать не следует. И вспомнил. – Андрей? Это ты? Елки-моталки, как давно я тебя не видел!

– Сегодня приехал, – Андрей облегченно перевел дух – он опасался, что и здесь получит разворот.

– Из-за границы?

– Да… С Украины.

– Как Украина?

– Хиреет.

– Ну что ж, – раздумчиво произнес Пафнутьев. – Зато свое государство. И никто не заставляет москалям поганым сало отдавать.

– Сами отдают, – усмехнулся Андрей. – Все поезда забиты бабками с салом.

– Да? – удивился Пафнутьев. – Ну да ладно… Какие планы?

– Никаких. Мама сказала, что вы звонили, вот я и решил, что…

– Молодец! Повидаемся?

– А надо ли?

– Старик! Я тебя не узнаю! Разве нам не о чем поговорить?

– А разве есть? – Андрей все еще опасался безразличия Пафнутьева.

– Да! – закричал в трубку следователь. – У нас с тобой прекрасный повод для встречи! У нас куча незаконченных дел!

– Какие дела? – Андрей растерялся от неожиданности. – Разве они не закрыты? – голос его дрогнул, и Пафнутьев понял, что парень до сих пор опасается последствий прошлогодних событий.

– Старик, слушай меня внимательно, – размеренно заговорил Пафнутьев. – Прошлый раз, когда мы встречались с тобой на природе, помнишь? Так вот, я дал тебе слово или, скажем проще, – обещание, кое с кем разобраться.

– Помню.

– Обещания я не выполнил. Виноват. Но и не отказался от него. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Да.

Только после общения с китайцем Андрей понял, насколько полны смыслом самые простые слова – «да» и «нет». Люди нередко произносят сотни умных, тонких, многозначительных слов с одной целью – не обронить одно из этих коротеньких слов. И вот Андрей, оценив их силу, частенько даже злоупотреблял ими, но никто не возражал, потому что действительно просто разговаривать с человеком, который может вот так легко сказать – да или нет. Сразу обнажается суть разговора и суть взаимоотношений.

– Мы продолжаем наши игры? – спросил Пафнутьев.

– Да, – сказал Андрей.

И Пафнутьев даже рассмеялся от удовольствия.

– Какой же ты молодец! Ты тверд в своем решении?

– У меня нет других дел.

– На этой земле? – улыбнулся Пафнутьев.

– Да.

– Ну, старик, ты даешь! Ты не стал разговорчивее. Но это хорошо. Столько вокруг развелось пустобрехов… Старикам Светы не звонил?

– Звонил.

– Это правильно. Поговорили? Как они?

– Отшили.

– Это они напрасно.

– Нет, все правильно. Со мной им нельзя иначе. Я для них как дурное привидение из прошлой жизни. Гнать меня надо и креститься после этого.

– Ладно, Андрей… Не кори себя, разберемся. Нам со многим надо разобраться.

– Я правильно понял – мы продолжаем?

– Не так круто, конечно, как в прошлом году, но… Направление прежнее.

– Круто не круто… Жизнь покажет, Павел Николаевич.

– Жду тебя завтра утром, – уклонился Пафнутьев от уточнения. – Кабинет у меня другой, но ты парень сообразительный, найдешь. Тем более что табличка на дверях.

– Приду, – сказал Андрей.

Положив трубку, он остался сидеть у телефона, наслаждаясь чувством облегчения, которое охватило его после разговора со следователем. Последнее время Андрея угнетала странная скованность – вернувшись в свой город, он чувствовал себя не просто чужим, а отторгнутым, чуть ли не проклятым. Теперь же все встало на свои места. Есть человек, который ждет его, который придаст смысл его жизни. И было еще одно обстоятельство – этот человек был из его прежней жизни. Только там, на Украине, он в полной мере осознал то, что сделал для него Пафнутьев. Андрей даже представить себе не мог, как тому удалось вывести его из уголовного дела, как удалось завершить это дело, отпустив на свободу преступника, уложившего нескольких человек. И то, что следователь не бросил трубку, а, более того, охотно поговорил, пересыпая разговор радостными криками, успокоило Андрея. Все хорошо, все идет как надо, и он, Андрей, должен быть чистым, надежным и смиренным. Это он вынес из общения с китайцем Чаном – надо быть чистым, надежным и смиренным.

* * *

Осень наступила раньше обычного, но, словно убедившись в своей силе, не торопилась все подчинить и во все вмешаться. Дни стояли прохладные, но солнечные и сухие. Листва желтела, оставаясь на деревьях, и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь красные, оранжевые, желтые листья, казались теплыми, и вообще в природе установилась атмосфера какого-то благодушия. Проходили дни за днями, погода не менялась, и лишь изредка короткие дожди освежали воздух и листву.

Криминальная обстановка в городе оставалась постоянной, без больших перемен. Ежесуточно угоняли десятки машин, находили две-три, да и то лишь те, которые похитили школьники младших классов, чтобы покататься и пошалить. Едва начинало темнеть, улицы и электрички быстро пустели и гость, нерасчетливо задержавшийся до восьми, до девяти вечера, оставался ночевать у хозяев, не решаясь воспользоваться транспортом. В электричках наутро находили отрезанные головы, в оставленных рюкзаках – руки, ноги, на обочинах – остальное. Поймали несколько людоедов. Один питался исключительно девочками, второй предпочитал любовниц. Отощавшие пенсионеры, роясь по утрам в мусорных ящиках, находили мертвых младенцев в целлофановых мешках – юные мамаши избавлялись от детей с какой-то остервенелостью, а пойманные за руку, дерзили в телекамеры, злобно смеялись, истерично рыдали, объясняя все беспросветностью своего существования – они не могли купить себе ни японского телевизора, ни турецкой кожаной куртки, не могли поехать на Канарские острова и посетить солнечную Грецию. А без этого жизнь казалась им пустой, дети – обузой, прохожие – врагами. Рыночные отношения безжалостно наступали на простодушную нравственность древнего народа. Президент время от времени исчезал на неделю-вторую, появлялся на телеэкранах с заплывшими глазами и говорил о великой дружбе с великой Америкой. Политические его недоброжелатели сидели в тюрьмах, а мордатые соратники обещали через два-три года падение страны замедлить.

Шел 1993 год.

* * *

Задача каждого была определена заранее, и каждый не один раз опробовал все, что от него требовалось. Поэтому все выполнялось четко, быстро, без суеты и неразберихи. Сынок должен был вскрыть дверь – это главное. Причем дверь должна быть вскрыта не только без шума, не только быстро, но и без повреждений, иначе будет испорчен товарный вид машины, потребуются новые расходы на ремонт и покраску, а многим покупателям это не нравится, многие попросту опасаются машин с подобными повреждениями, несмотря на безукоризненные документы.

Внешность Сынка ни у кого не вызывала подозрений. Был он невысокого роста, выглядел тщедушным, если не сказать хилым, а его чистое тонкое лицо с печальными глазами неизменно вызывало доверие всех, к кому он обращался. Но Сынок был непревзойденным мастером по вскрытию запертых автомашин, и не смущали его никакие хитроумные запоры, сигналы, сирены. Они скорее тешили его и возбуждали любопытство. Дружбы он ни с кем не водил, с остальными общался в минуты крайней необходимости и появлялся в группе за несколько минут до угона, а получив свою долю, исчезал.

Когда Сынок распахивал дверь, за руль тут же бухался Юрик – крупный, длинноволосый, причем волосы его были собраны на затылке в пучок, скреплены кожаным шнурком, а глубоко посаженные глаза, трепетные ноздри и нависший лоб еще более делали его похожим на известного певца Малинина. Похоже, Юрик сам прилагал усилия, чтобы подчеркивать сходство – и девушек это страшно возбуждало, да и самому нравилось, придавало значительность.

Когда Юрик оказывался за рулем, Сынок уже должен был сидеть справа – в его обязанности входило помочь завести мотор. Если все шло нормально, по плану, вдвоем они и скрывались на машине. Но если возникали сбои, появлялось препятствие, в дело вступал Борис по кличке Боксер – коротко остриженный, с ежиком надо лбом, в черной куртке и зеленых штанах на вырост. Милиция, прохожие с неуместной своей участливостью, неожиданно возникший хозяин – все это лежало на нем. Отшить, успокоить, прикинуться простачком и направить погоню по ложному следу.

И только в самом крайнем случае, при явной угрозе срыва всей операции, должен появиться Амон, устранить помеху и исчезнуть. Амон был небольшого роста, но широкоплечий, одевался во все черное и сам был смуглый, с настороженным взглядом, с редковатыми, но крепкими зубами. Его побаивались даже свои, опасаясь произнести нечто такое, что ненароком зацепит его, обидит, а когда обижается Амон, что его зацепит – предсказать было невозможно. Уже начало темнеть, и желтоватые осенние сумерки сгустились между домами. Первым появился Амон. Медленно прошел вдоль дома, где, по всей видимости, и жил хозяин машины, обошел двор и, не найдя ничего настораживающего, расположился на скамейке, закинув ногу на ногу. Рядом молодой папаша в полотняной куртке возился с дитем. Ухватившись за указательный палец отца, малыш в сером комбинезончике и вязаной шапочке усердно вышагивал вдоль скамейки, сосредоточенно глядя себе под ноги.

– Закурить не найдется? – спросил молодой отец, проходя мимо Амона.

– Не курю, – ответил тот, глядя в сторону.

– Это правильно, – парню, видимо, хотелось поговорить. – Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет, – рассмеялся он.

– Помрет, – кивнул Амон, не очень-то вникая в слова – он был озабочен появлением Сынка и Юрика. Те, не торопясь, шли по дорожке вдоль дома, приглядываясь к стоявшей у торца дома серой «девятке».

– Володя! – раздался из окна звонкий женский голос. – Идите домой! Хватит гулять! Ужин стынет!

Отец и малыш одновременно подняли головы и улыбнулись – это их звали.

– Идем! – крикнул папаша, подмигнув Амону – извини, дескать. – Начальство зовет, – улыбчиво пояснил отец, показав пальцем вверх, не то на пятый этаж дома, не то в осеннее небо.

Амон не ответил, неотрывно глядя на возню Сынка и Юрика у машины. И папаша, не услышав отзыва на свои слова, обернулся и, увидев, как напряженно Амон смотрит в кусты, тоже взглянул туда. Он не сразу понял, что происходит, а когда до него дошло, что идет угон, что вскрывают машину, он, не раздумывая, оставив малыша на дорожке, бросился к машине.

– Елки-моталки! – успел крикнуть он Амону. – Машину угоняют!

Когда он подбежал к машине, Юрик уже сидел за рулем, а Сынок справа от него. Парень рванул дверь на себя и с какой-то необыкновенной ловкостью выволок Юрика из машины. Тот не успел ничего сообразить, как получил сокрушительный удар в челюсть и тут же рухнул в желтую листву. После этого парень с той же легкостью выволок из машины и Сынка. К ним бросился из кустов Боксер, но, получив сильный удар ногой в живот, не успел ничего предпринять. Парень действительно оказался бойцом. Пока Боксер сипел, согнувшись пополам, пока медленно поднимался, приходя в себя, Юрик, пока дергался Сынок в сильных руках парня, со скамейки раздумчиво поднялся Амон и неторопливой, тягучей походкой направился к месту схватки. Какая-то замедленность, если не леность, была во всех его движениях. Ухватив покрепче вырывающегося Сынка, парень обернулся и увидел Амона.

– Видал, ловкачи! – весело крикнул он. – У соседа решили «девятку» угнать. Сейчас мы с ними разберемся!

– Разберемся, – проговорил Амон чуть слышно, скорее про себя, и, приблизившись к парню сзади, крякнув, всадил ему нож в спину чуть повыше пояса. Для верности он еще и провернул его там, во внутренностях, и выдернул. Подхватив Сынка из слабеющих рук парня, Амон швырнул его к машине. Сынок упал прямо на сиденье и тут же начал возиться с ключом зажигания. Приковылял к машине и бухнулся на заднее сиденье все еще согнутый пополам Боксер, неуверенно сел рядом с Сынком Юрик.

Парень умирал на глазах. Известково-серая бледность покрыла лицо, жизнь из него уходила в какие-то секунды. Амон чуть сонно взглянул на него, хотел было нанести еще один удар, но передумал, в этом уже не было надобности. Он лишь наклонился, поднял полу куртки и тщательно вытер свой нож. Еще раз обернувшись на умирающего, он все с той же ленцой подошел к машине, уселся на заднее сиденье и захлопнул дверцу. В зеркало он видел, как к мертвому подошел сынишка и улыбчиво начал дергать его за куртку, решив, что отец хочет поиграть с ним.

– Спокойнее, Сынок, – сказал Амон, откидываясь на спинку и закрывая глаза. – Не надо так сильно волноваться. – Весь его вид производил впечатление страшно уставшего человека. – А то машина не заведется.

– Ты свое сделал? – оскалился Юрик, сидевший рядом с Сынком. – Вот и сиди. И не воняй!

– Воняешь ты, – чуть раздвинулись в улыбке губы Амона. – Из штанов вонь идет… Не забудь сменить, когда приедем…

– Знаешь что?!

– Скорость превышать не надо. – Амон так и не открыл глаз. – В городе скорость не должна превышать шестьдесят километров в час.