# Итальянский след

Виктор Алексеевич Пронин

В жизни всякое случается. Порой и сотрудников прокуратуры приходится защищать от преступников. У помощника следователя Павла Пафнутьева, эксперта Худолея, похитили любимую девушку. Все парни из следственной группы бросили свои дела и принялись за ее поиски. И неожиданно нашли два трупа молодых женщин. А вскоре вышли на разветвленную криминальную сеть, которая занимается тем, что поставляет живой товар на секс-рынок Италии. Так что теперь придется спасать не одну девушку, а многих…

## * * *

С Пафнутьевым это случалось и раньше – он как бы терял ощущение жизни, не всегда мог сразу определить, что главное, а что второстепенное, что требовало немедленного вмешательства, а на что вообще можно было не обращать внимания. Ему временами даже трудно было решить – позвонить Шаланде или повязать галстук, отправиться на работу или починить розетку. Когда Вика с чем-то обращалась к нему, он думал не столько над ее вопросом, сколько пытался понять – кто эта женщина, почему она здесь и чего от него добивается, едва сдерживал себя, чтобы не спросить у жены – а кто ты, собственно, есть и как здесь оказалась?

Вика это недоумение прекрасно понимала и, едва взглянув в его глаза, молча удалялась заниматься своими делами.

– Все понятно, – единственное, что она произносила.

– Это хорошо, – кивал он, не интересуясь даже, что именно она поняла, до чего додумалась женским своим умом.

Отдернув штору, Пафнутьев ничего не понимающими глазами смотрел на стекающие по стеклу капли дождя. Не имея достаточно сил, чтобы скользнуть вниз решительно и неудержимо, они впитывали в себя водяную пыль, на своем извилистом пути сливались с такими же капельками и тогда уже маленькими ручейками устремлялись к жестяному карнизу.

«Не так ли и ты, Паша, не так ли и ты?.. – горестно подумал Пафнутьев и, как никогда, остро ощутил, что жизнь его идет совсем не так, как ему когда-то представлялось, совсем не так. – Что ты видишь, Паша, оглянувшись назад? – спросил он себя, заранее зная, что ответ будет печальным. – Ничего, кроме горы трупов и луж крови. Ни стихов не написал, ни музыки какой-нибудь завалящей не сочинил, дом не построил, пусть плохонький, с подтекающей крышей, без воды, газа, отопления… Даже такой халупы не смог соорудить. Да что халупа – ты ведь, Паша, и ребенка не родил, как это ни прискорбно. Может быть, не только ты в этом виноват, но, по большому счету, некого тебе винить, кроме самого себя, некого. Это плохо, Паша, так нельзя».

Пребывая все в том же сумеречном состоянии, Пафнутьев оделся, взял старый, но хороший, большой зонт и лишь в прихожей оглянулся, почувствовав, что Вика слышит его тяжкие вздохи, сборы и, конечно же, стоит уже в прихожей, устремив на него взгляд хотя и сочувствующий, но с осуждением.

Пафнутьев развел руки в стороны и бессильно уронил их вдоль тела – вот так, дескать, вот так, дорогая.

– Надолго? – спросила Вика.

– Не навсегда, нет.

– Кто-то ждет?

– Многие ждут. – Пафнутьев невольно расправил плечи, чуть вскинул голову. – Но сегодня меня никто не дождется.

– А я?

– Ты дождешься.

– Уже неплохо, – вздохнула Вика. – Уже кое-что.

– Что-то я маленько не в себе сегодня… Подышу.

– Подыши.

Пафнутьев некоторое время стоял, уставившись в пол, словно забыл, куда собрался, но, увидев в руке сложенный зонт, спохватился.

– Хочешь, вместе пойдем? – спросил он.

– Нет уж, избавь.

– Видимо, я сегодня не слишком общительный?

– Видимо.

Пафнутьев сделал прощальный взмах зонтом, который, наверное, мог бы служить и тростью, и, не добавив ни слова, вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Дождь к этому времени прекратился, и в зонте надобности уже не было. Да, прошел первый весенний дождь, смывая остатки грязного снега, пахло оттаявшей корой деревьев, дул теплый весенний ветер, который Пафнутьев еще улавливал, еще унюхивал даже не носом, а всем своим нутром. Что-то вздрагивало в нем, что-то тревожно отзывалось на неуловимые признаки скорой весны.

– Надо же, весна, – пробормотал он, подняв воротник коротковатого пальто, надвинув на глаза кепку, взяв зонтик под мышку, а руки сунув в карманы. Все это входило в ритуал вечерней прогулки, таким он помнил себя, когда был молод и без причины счастлив. Как бы наблюдая за собой со стороны, Пафнутьев сознавал, что вид имеет несколько угрюмый, сутуловатый, но он себе нравился и таким и таким себя тоже помнил. Поэтому прогулка получалась как в давние годы, когда он все понимал, все знал и ни в чем у него не было никаких сомнений. Но с годами знания его покинули. Были и ушли, не дождавшись достойного применения. И понимание, уверенное, глубокое понимание ушло, уступив место бесконечным, раздражающим сомнениям, колебаниям, неуверенности. Может быть, он понял наконец широту жизни, ее неоднозначность, а знания и уверенность шли от молодости и дурацкой самонадеянности? Но, настаивая на своем, он побеждал, побеждал легко, играючи! Значит, понимание сути происходящего, понимание людей и себя самого было истинным!

Пафнутьев знал совершенно твердо – это происходит не только с ним, это происходит со всеми.

С годами.

В память врезались слова чемпиона по шахматам Петросяна. На освещенной сцене сражались за звание чемпиона другие игроки, более молодые. И когда Петросяна попросили пояснить возникшую на доске позицию, он лишь горько усмехнулся: «О, когда я знал все это, то был там, в лучах прожекторов».

Легкий дождь начинался, опять прекращался, постепенно темнело, явственнее становился запах весны, весна сильнее пахнет молодостью в сумерках, когда исчезают, становятся невидимыми подробности дневной жизни – озабоченной, суетной, корыстной.

Отшагав несколько кварталов, Пафнутьев вернулся домой уже не в столь подавленном состоянии. Он повесил зонт на крючок вешалки, отряхнул промокшую кепку, в комнату вошел со взглядом ясным и улыбчивым.

– Звонил Худолей, – сказала Вика.

– Да-а-а? – радостно удивился Пафнутьев.

– Трезвый.

– Это прекрасно! – с подъемом воскликнул Пафнутьев. – Трезвость – это всегда хорошо!

– Сюда едет.

– Да-а-а? – уже озадаченно протянул Пафнутьев. – По какой такой надобности?

– Не сказал.

– Ты не спросила?

– Пыталась.

– А он?

– Асфальт.

– Ладно, разберемся. – Пафнутьев опять подошел к окну, но прежнего настроения не было и судорожные движения капель по стеклу уже не тревожили. Он постоял над телефоном, безвольно провел пальцами по кнопкам, но звонить не стал. Попятившись, упал в глубокое, затертое кресло, ободранное котом. Из спальни появилась Вика и, опершись плечом о косяк двери, некоторое время молча смотрела на Пафнутьева. – Слушаю тебя внимательно, – наконец произнес он.

– Паша… Как тебе кажется, у нас с тобой хорошие отношения? Или еще какие?

– Уж если ты об этом спрашиваешь, то, видимо… Второе предположение ближе к истине.

– Ты чувствуешь напряг?

– Очень явственно. Временами даже шкурой. Озноб по телу и это… Гусиная кожа.

– Шутишь, Паша?

– Ничуть. Отвечаю искренне и чистосердечно. И, надеюсь, моя откровенность зачтется. Я употребляю или, скажем, произношу не те слова, которые произносят другие… Ну что ж… Какие есть. Знаешь, в чем главное достоинство моего ответа? В нем нет лукавства.

– И за то спасибо.

– Ты плохо ответила. Дала понять, что искренность – это далеко не самое главное, есть вещи поважнее. А их нет. Это я говорю тебе как профессионал по части искренних ответов на прямые вопросы.

– Ладно, оставим это для твоего кабинета в прокуратуре.

– Опять не в тон. – Пафнутьев неотрывно смотрел в серый пустой экран телевизора. Глядя на него, можно было подумать, что он сидит один в пустой комнате.

– И это оставим. Ты можешь сказать, в чем причина того, что между нами происходит?

– Люфт.

– Люфт? – удивленно переспросила Вика.

Ответить Пафнутьев не успел – в прихожей раздался звонок, и он пошел открывать дверь.

Это был Худолей.

Видимо, дождь на улице пошел снова, потому что гость был мокрым, капли воды стекали даже по его лицу, точь-в-точь такие же, какие совсем недавно Пафнутьев рассматривал на стеклах своего окна.

– Привет, Паша.

– Привет.

– Я разденусь, ладно?

– Только не до конца. Оставь что-нибудь на себе.

– Боюсь, сухого ничего не осталось.

– Это плохо. Так нельзя. Когда будешь уходить, я дам тебе зонт.

– Но я еще не ухожу. И не собираюсь в ближайшее время.

Пальто свое Худолей повесил на угол двери, туфли, не расшнуровывая, сковырнул с ног и задвинул в угол, по-собачьи потряс головой, избавляясь от влаги, и наконец посмотрел на Пафнутьева. И глаза у него оказались как у побитой собаки.

– Ты чего, Валя? – Пафнутьев, кажется, даже вздрогнул – таким несчастным он Худолея еще не видел.

– Разговор есть, Паша.

– Пошли.

Так уж у нас повелось с некоторых пор, так уж мы привыкли, что серьезный разговор между мужиками может происходить только на кухне. Не в комнате, не в мягких креслах, при шторах, ковре и пусть даже выключенном телевизоре, нет. Кухня в пять квадратных метров как бы сближает, вынуждает смотреть в упор, поскольку глаза отвести в сторону просто некуда, собеседники касаются не только лбами, но и коленями под столом и ничто не может помешать им понять друг друга.

Одним махом Пафнутьев сгреб со стола все лишнее, понимая, что загроможденный стол мешает пониманию, разрушает само желание открыться до конца. Он водрузил на середину стола початую бутылку водки, две граненые стопки, на тарелку высыпал из кастрюли оставшиеся от ужина картофелины и туда же положил два соленых огурца.

– Все, Паша, – сказал Худолей. – Этого вполне достаточно. Что бы ты ни добавил еще, все будет лишним.

– И не собираюсь, – Пафнутьев пожал округлыми плечами. – Нам бы с этим управиться, – он сел и разлил водку в стопки, хорошо разлил, почти доверху. – С весенним дождичком тебя, Валя! – Пафнутьев поднял стопку.

– И тебя, Паша, – Худолей на мгновение задержал дыхание и, словно решив про себя что-то важное, выпил.

– Огурцы сам солил?

– Вика.

– Получились огурцы. Магазинные есть не могу – скулы сводит.

– Не надо, Валя, магазинные употреблять. Они плохие, – поддержал разговор Пафнутьев, давая возможность Худолею решиться наконец сказать, зачем пришел. – Казенные огурцы, как и все казенное.

– Светка пропала, – сказал Худолей, воспользовавшись заминкой. – Уже три дня.

– Какая Светка? – удивился Пафнутьев. – Ах да! Вспомнил. Так ты с ней…

– Да, последнее время мы с ней… Плотно общались. Плотней не бывает.

– Она тебя хорошо зацепила?

– Сильней не бывает, Паша. Меня уже нет. Я – труп. То, что ты сейчас видишь перед собой, – это труп.

– Понял, – кивнул Пафнутьев, наполняя стопки. – Сейчас у тебя на щеках появится румянец, и третью стопку ты уже попросишь сам. Найдется твоя Светка, некуда ей деться. Да, – понизил голос Пафнутьев, – что у тебя с правой рукой?

– А что у меня с правой рукой? – Худолей повертел ладонь, осматривая ее со всех сторон. – Ничего, все нормально.

– Почему тогда стопку не поднимаешь? – Пафнутьев даже припал к столу, чтобы заглянуть в глаза Худолею и наверняка убедиться, что у того действительно все в порядке с правой рукой.

– Да ладно, Паша, – вымученно улыбнулся Худолей, поднял стопку, чокнулся и выпил, даже и не заметив этого. – Ты ведь слышал, я по следственному делу работаю, от тебя кой-чего поднабрался… Знаю, куда позвонить, к кому обратиться, где справки навести… Я все это проделал.

– И что? Пусто?

– Пусто. Хотя добрые люди намекнули… Дескать, успокойся, мужик, жива красавица. Но не для тебя.

– Ты знаешь этих доброжелателей?

– Нет. В результате этой моей суеты я же засветился, я хорошо засветился, Паша! Так вот, раздается телефонный звонок и хорошо поставленный голос…

– Что ты называешь поставленным голосом?

– Уверенный, неторопливый, с четким произношением всех шипящих, свистящих, хрипящих звуков… И с бесконечной, этакой ленивой наглостью. С ярко выраженным комплексом превосходства. Даже с жалостью. Он меня жалеет, понял?

– Это нехорошо, – сказал Пафнутьев. – Так нельзя.

– Я его достану, – негромко произнес Худолей. – Этого хмыря я найду.

– Правильно, – кивнул Пафнутьев. – Только, Валя… Ты не допускаешь, что Света тебя просто кинула?

– Допускаю, – и Худолей с незнакомой Пафнутьеву твердостью посмотрел ему в глаза. Перед Пафнутьевым сидел не тот человек, которого он знал до сих пор, это уже был не бестолковый любитель выпивки, вечно опаздывающий, все забывающий, постоянно жалующийся на недостаточно уважительное к нему отношение.

– Валя, у меня такое ощущение, что ты влюбился, а? Тебе не кажется?

– Паша, я это уже проехал. Влюбленность – это слабое дуновение ветерка по сравнению с тем ураганом, который в данный момент зверствует в моей хилой груди. Я, конечно, выразился до неприличия красноречиво, но суть передал. Передал?

– Более или менее, – Пафнутьев повертел в воздухе растопыренной ладонью. – Мне кажется, ты готов на крайние меры. Может быть, даже на нарушение действующего законодательства. Это нехорошо.

Худолей некоторое время молча смотрел на Пафнутьева, пытаясь понять смысл сказанного, и наконец с облегчением перевел дух – Пафнутьев шутил.

– Паша, ты хоть одно свое расследование провел с соблюдением всех правил законодательства?

– Нет, – быстро ответил Пафнутьев.

– А вообще это возможно – соблюсти все правила и нормы?

– Нет.

– Но хотя бы стремиться, Паша, только стремиться к этому можно?

– Нет.

– Почему?

– Бесполезно.

– Значит, ты меня не осуждаешь?

– Ни в коем случае. Я сказал это только для того, чтобы предупредить – когда будешь нарушать, то должен знать – здесь нарушаю. Или – вот здесь нарушу.

– Паша… Я сегодня все морги обошел, – не справившись со своим лицом, Худолей опустил голову. – В жизни не видел столько трупов, – произнес он каким-то незнакомым, смазанным голосом.

– У тебя, Валя, поехала крыша, – сказал Пафнутьев будничным голосом, опасаясь, что даже от нотки сочувствия Худолей разрыдается. – У тебя просто поехала крыша.

– Да! – закричал Худолей, подняв голову. – Я счастлив, что наконец-то она у меня поехала! И готов всю жизнь оставаться со сдвинутой крышей!

– Что ты хочешь от меня?

– Включайся, Паша, пока не поздно. Я чувствую, что еще не поздно.

– Хорошо, – сказал Пафнутьев, чуть дернув плечом: дескать, стоит ли говорить о такой мелочи. И разлил остатки водки по стопкам. Опять получилось почти по полной. – За победу над силами зла. Как мы их понимаем.

Ушел Худолей, скорбно ушел и дверь за собой прикрыл почти неслышно, будто оставлял в доме нечто важное. А Пафнутьев так и остался сидеть за опустошенным столом, казавшимся почти оскверненным, поскольку бутылка была пуста, картошка остыла, хлеб подсох.

Пришла из спальни Вика, постояла, оценивая состояние Пафнутьева. Молча села на табурет, с которого совсем недавно поднялся Худолей, поставила на самый краешек стола локоток.

– Внимательно тебя слушаю, – произнес Пафнутьев, не поднимая глаз.

– Я насчет люфта.

– А… Понял. А что с ним, с люфтом?

– Мне бы хотелось знать, что это такое.

– Это зазор, просвет между двумя соприкасающимися деталями механизма. При хорошей, качественной сборке быть его не должно. Иначе детали начинают болтаться, что в конце концов приводит к их разрушению. Я внятно выражаюсь?

– Вполне. А какое отношение все это имеет к нам с тобой?

– Между нами образовался люфт, этакий милый просветик, в котором постоянно наличествует… Это слово такое – наличествует… Так вот, между нами постоянно ощущается легкий такой, холодящий сквознячок.

– И ничего нельзя сделать?

– Существуют различные приемы, методы, способы, уловки… Можно, например, использовать напыление, наплавку, шлифовку…

– Паша, я спрашиваю не о железках, я спрашиваю о живых людях.

– Понял, – кивнул Пафнутьев. – Ты намекаешь на нашу с тобой жизнь?

– Ты очень догадливый.

– Мне это многие говорят. И мужчины и женщины, и начальники и подчиненные, и старики и старушки…

– Куражишься?

– Нет, выкраиваю время, чтобы ответить нечто внятное… Понимаешь, люфт не может возникнуть при наличии одной детали, деталей должно быть не меньше двух. И они должны соприкасаться. А если соприкосновение недостаточное, то в починке нуждаются обе. Понимаешь?

– Попробуем?

– Попытка – не пытка, как говаривал вождь всех народов.

– Что у Худолея?

– Девушка пропала.

– Хорошая?

– Да.

– Тоже люфт?

– Нет, там все немножко хуже. Пропала одна деталь, а оставшаяся не имеет никакой ценности, все ее достоинства и недостатки сразу потеряли всякий смысл. Она попросту сделалась никому не нужной. В том числе и самой себе.

– Это печально. Будешь искать?

– Надо. – Пафнутьев поднялся, провел рукой по волосам жены, чуть подзадержал руку, но, устыдившись собственной слабости, прошел в комнату, опять приблизился к окну и уставился в мокрое ночное пространство. Но он уже не видел стекающих капель дождя по стеклу, вечерних огней, сполохов автомобильных фар. Перед глазами стояли затравленные глаза Худолея, но сказать, что они так уж растревожили его, заставили содрогнуться от сочувствия и желания помочь…

Так сказать, конечно, можно, чтобы подчеркнуть хорошие качества Пафнутьева, его готовность прийти на помощь, броситься на защиту, но это была бы не вся правда. Вечная беда профессионалов в том, что человеческие чувства отступают перед напором мыслей сухих и целесообразных – что нужно сделать, куда обратиться, какие вопросы задать тому же Худолею, как его вывернуть наизнанку и заставить произнести вслух те сведения, о которых он и сам не подозревает. А судьба красавицы Светы, худолеевские страдания, его просьба, высказанная между второй и третьей стопкой, – это толчок, сильный, неожиданный, но всего лишь толчок.

Да, ребята, да.

Это печально, но это так.

Мы можем помочь близкому человеку и деньгами, и временем, даже на жертвы готовы, но при этом помним, как прекрасно выглядим в своей самоотверженности.

Это нисколько не относится к Пафнутьеву, да и не о нем речь.

Речь о нас с вами, дорогие, о нас, любимых.


Утро было ветреное, на мелких лужах играла рябь, низкие тяжелые тучи цепляли верхушки деревьев, но все равно на душе у Пафнутьева было если и не радостно, то по-молодому взволнованно. Мелкие недостатки весны, тот же ветер, лужи, тучи выглядели даже ее достоинствами. Пафнутьев шел, привычно подняв воротник пальто, надвинув кепку на глаза, сунув руки в карманы. Именно таким он себя помнил, когда лет двадцать назад был молод и влюблен. Причем речь вовсе не идет о какой-то юной особе, вовсе нет, просто влюбленность была обычным состоянием души. Можно даже сказать, что он был влюблен во всех прекрасных особ, знакомых, незнакомых, черных, белых, желтых, перед ним простирался мир, простиралась бесконечная жизнь, и в нее он тоже был влюблен.

С тех пор многое изменилось.

Пафнутьев уже забыл, когда шептал срамные слова на ушко красавице прямо в трамвае. Тягостные впечатления, которые он ежедневно получал по долгу службы, поумерили его пыл, остудили желания и вместо радостно повизгивающей беззаботности пришла печальная сосредоточенность. Не унылая, нет, не безрадостная, просто печальная. Но вот потянуло весной, и что-то там, в глубинах пафнутьевской души дрогнуло, словно маленький росток очнулся и несмело потянулся к солнцу, которое еще пряталось за тучами, к теплу, которое еще не наступило, да и наступит ли…

Вечерний визит Худолея будто разбудил Пафнутьева от зимней спячки. Жизнь, оказывается, продолжается, люди по-прежнему сходят с ума, у них едет крыша, когда их бросают любимые девушки, и ничто не может остановить их безумства.

Пишу об этом убежденно и уверенно, поскольку знаю – так бывает.

Не по рассказам знаю, не по пьяным исповедям.

Войдя в свой кабинет, Пафнутьев повесил пальто на стоячую вешалку, сразу на несколько крючков набросил, чтобы просохло оно, чтобы в расправленном виде избавилось от холодной весенней сырости. Усевшись за стол, Пафнутьев с силой потер ладонями лицо, будто снимая с него остатки сна, снимая сонное выражение, которое здесь было совершенно неуместным.

– Разрешите, гражданин начальник? – в дверь заглянул Худолей.

– Заходи.

– Павел Николаевич! Ты напрасно на меня бочку катишь, зуб имеешь и мысли нехорошие в мою сторону допускаешь, – начал Худолей быстро, напористо, подчеркнуто деловито. – Снимки, которые я сделал на месте происшествия, не так уж и плохи, не так уж, Паша. Резкость в порядке, контрастность выше средней, труп во всех своих горестных подробностях. Вот посмотри, – Худолей протянул Пафнутьеву пакет со снимками.

Пафнутьев взял плотный конверт, не открывая, повертел его в руке и положил на край стола.

– Садись, – сказал он, указав на стул.

– Если ты считаешь, что эти снимки…

– Света нашлась?

– Нет.

– Звонки, записочки, телефонные перебрехи?

– Ничего.

– Подруги, друзья, родственники?

– Пусто.

– Помнится, после объячевских событий мы подвозили ее на какую-то квартиру.

– Заперта.

– Внутрь заходил?

– Нет.

– Напрасно.

– У меня нет ключей.

– У соседей спрашивал?

– Как-то в голову не пришло…

– Тебе не пришло в голову?! – вскричал Пафнутьев гневно. – Тебе? Да у тебя в самом деле поехала крыша!

– Похоже на то, – смиренно ответил Худолей, глядя на Пафнутьева с какой-то непривычной беспомощностью.

– Что говорят ее знакомые?

– Никто ничего не знает.

– Так не бывает, – негромко сказал Пафнутьев. И повторил тише и тверже: – Так не бывает. Вы с ней…

– Да, Паша, как выражаются в нашей конторе, мы с ней сожительствовали.

– На каком этапе были ваши отношения?

– На взлете.

– Другими словами…

– Все было прекрасно, Паша. Иногда я оставался у нее на ночь, иногда она у меня.

– Да, я заметил, – произнес Пафнутьев, думая о чем-то своем и глядя на мокрые стекла окна.

– Что заметил?

– Приоделся, причесался, похорошел… От тебя уже глаз не отвести. Догадки, предположения посещали? У людей в твоем состоянии часто возникают всевозможные прозрения, они как бы обретают способность проникать взглядом в прошлое, в будущее, разумом своим и интуицией просто буравят как пространство, так и время. Похожего не было?

– У меня было такое чувство, что все это вот-вот случится. Паша, ты ведь немного знаешь Свету, встречался с ней, нас вместе видел… Может быть, она не принадлежит к добропорядочным и высоконравственным девицам…

– Мне тоже так показалось. Но она обалденно красивая.

– Это я заметил, – сказал Худолей без улыбки. – Причем у меня она частенько вызывала не столько восторг, сколько ужас, самый настоящий ужас. Я догадывался – это не будет продолжаться всегда.

– Да-а-а, – протянул Пафнутьев не то озадаченно, не то восторженно. – Ишь как тебя достало!

– Осуждаешь?

– Завидую. Но почему ужас?

– Я боялся оставить ее на минуту, чувствовал, что она может исчезнуть, что она должна исчезнуть, рано или поздно в любом случае. Все, что сейчас со мной происходит, я предвидел, был даже уверен, что случится именно так.

– Вот видишь, – удовлетворенно кивнул Пафнутьев. – Я подозревал, что в тебе должны открыться сверхъестественные способности. Вот ты и признался, можно сказать, дал чистосердечные показания. Это облегчит твое положение.

– Ни фига!

– И опять согласен, – миролюбиво протянул Пафнутьев. – В русском языке есть очень точное определение для таких случаев. Не знаю, есть ли нечто подобное у других народов, но у нас есть. И оно все объясняет.

– Ну?

– Вы не пара.

– С чего ты взял, Паша?

– Ты ведь не хуже меня знаешь, что вы не пара. Иначе откуда в тебе ужас, о котором ты говорил, откуда уверенность, что Света исчезнет, откуда это мистическое проникновение в будущее, которое посетило тебя? Откуда?

– Все это, Паша, треп. Пустой треп. Я много чего тебе наговорил – какой ты умный, проницательный, как велики твои познания в разных областях человеческой деятельности… Говорил?

– Говорил.

– Отрабатывай. Все похвалы и восторги, Паша, любовь и преклонение, преданность и признательность… Все это, Паша, надо отрабатывать. Кровью и потом.

– Знаю.

– Тогда внимательно тебя слушаю. – Худолей сжал костистые свои ладошки и опустил голову, словно приготовился выслушать нечто кошмарное.

Пафнутьев взял наконец конверт со снимками, вынул их, просмотрел, снова сунул в конверт и положил на то самое место, где они лежали до этого. Снимки не вызвали в нем никакого интереса. Но эта маленькая пауза была ему необходима, мы часто отвлекаемся именно для того, чтобы сосредоточиться. Как бы освежаем мозги другими впечатлениями, чтобы уже освеженными снова вернуться к главному.

– Если она жива… Если она жива, – повторил он, чуть изменив интонацию, сделав ее как бы тверже, давая понять, что он и сам в это верит, – так вот если она жива, то находится где-то в параллельном мире.

– Так, – крякнул Худолей от неожиданности. – Будем обращаться к астрологам, колдунам, шаманам?

– Чуть попозже. Послушай меня, Валя, и не говори потом, что ты не слышал. Именно с этими словами древние глашатаи обращались к народу… Так вот, все пространство вокруг нас наполнено невидимыми, говоря точнее, неузнанными существами из других миров. Мы каждый день общаемся с ними, здороваемся, смотрим в глаза, интересуемся здоровьем, с некоторыми пьем водку, с некоторыми спим, некоторых даже любим.

– Говори, Паша, говори… Сквозь мистические наслоения я, кажется, начинаю улавливать твою хилую мысль.

– Не такая она уж и хилая, к тому же моя мысль крепнет с каждым словом. Света пришла из параллельного мира и туда же вернулась. Она должна была вернуться. Твой мир ей чужд. Я не утверждаю, что это так, но подобное не исключено.

– Разберемся, – пробормотал Худолей.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Так вот, мне кажется, она ушла к существам, которые ей ближе, или попросту не может их покинуть, они тянут к ней свои цепкие щупальца, и у нее не хватает сил, а может быть, и желания разорвать с ними окончательно. Или же нет возможности.

– О каких существах ты говоришь, Паша?

– Может быть, это наркоманы, может, проститутки, а это целый мир, параллельный нашему. Там свои законы, свои обычаи, нам непонятные и недоступные. Есть мир воров, там тоже свое. Время от времени мы пересекаемся, общаемся друг с другом, иногда проникаемся взаимной симпатией. Я частенько вижу существ из параллельных миров на том самом стуле, на котором ты сейчас сидишь. И знаю, что мне никогда не понять их печалей, радостей, вообще мне никогда не понять их до конца, как им не понять меня. Есть рассказ о том, как в марсианской пустыне на закате дня встретились два существа – человек и марсианин. И они увидели друг друга, хотя каждый казался другому полупрозрачным. Они шли на праздник, каждый на свой праздник. Перед каждым полыхали прожектора, взлетали фейерверки, слышались музыка и веселые голоса, но оба видели и слышали только свой праздник, только тот, на который торопился сам. Между ними были миллионы лет. Не так ли и мы с вами, ребята, не так ли и мы с вами? – грустно закончил Пафнутьев.

– Фигня, – сказал Худолей с какой-то скрытой угрозой. – Я ее найду. И она увидит мой праздник. А я увижу ее праздник. Огни, музыку и голоса. У нас будет общий праздник. Мы и тебя пригласим, если, конечно, будешь хорошо себя вести.

– У тебя поехала крыша, Валя. Но мне это нравится. Мне это знакомо. Начнем с квартиры. Квартир без следов хозяина не бывает – ты это знаешь не хуже меня.

– Квартира заперта, ключей не оставила, соседи ничего не знают, заявлений к участковому не поступало.

– Ничего, – решительно сказал Пафнутьев. – Пробьемся.

– Дверь стальная, – продолжал канючить Худолей. – Три замка, все разные, ключи тоже разные: то в виде пластиночки, то в виде штырька какого-то, а в одном месте даже карточку нужно вставлять пластмассовую…

– Не о том говоришь, Худолей, ох не о том! – Пафнутьев подошел к вешалке, нырнул в сыроватое еще пальто, надвинул на глаза клетчатую кепку, поднял воротник и вопросительно посмотрел на Худолея. – Мы как, идем? Или у тебя другие планы?

– Ну ты, Паша, даешь! – восторженно вскричал Худолей и унесся по коридору в свою каморку за жиденьким плащиком, за корявеньким зонтиком, за лыжной шапочкой с вязаным козырьком.


Дверь вскрывал слесарь из домоуправления – тощеватый парень со строгим, даже требовательным взглядом. Вызвал его участковый, к которому в самом начале и подошли Пафнутьев с Худолеем. Он внимательно их выслушал, полистал замызганный свой блокнот, что-то почитал там, шевеля губами.

– Светлана Юшкова, говорите? Семнадцатая квартира, говорите? Знаю. Раньше у этой квартиры был другой хозяин. Бабуля там жила. Потом ее забрала к себе дочка, а квартиру продали. Вроде купила ее гражданка Юшкова. Или же кто-то купил для нее. Во всяком случае, она вселилась сразу после ремонта. Ничего девушка, смазливая.

– Смазливая?! – возмутился Худолей, но Пафнутьев тут же ткнул его локтем в бок.

– Вы не согласны? – удивился пухлогубый участковый. – Тогда у нас с вами разные вкусы. Девушка была в порядке.

– Была?! – опять взвился Худолей.

– Уж если ее ищет прокуратура, значит, в данный момент ее в наличии не имеется? Я правильно понимаю?

– Все правильно, – заверил участкового Пафнутьев. – В данный момент ее в наличии не имеется.

– Что-то ваш товарищ каждое слово воспринимает больно уж нервно, а?

– Эксперт, – ответил Пафнутьев. Дескать, с него и взять-то нечего, и объяснять тоже нечего – эксперт.

– А, – понимающе протянул участковый. – Тогда все понятно. Так вот, навещал я ее…

– Это в каком же смысле?! – Худолей явно не владел собой.

– По службе. Прописка, выписка… Опять же познакомиться хотелось. Деньги заплачены крутые – двадцать тысяч. Район у нас неплохой, этаж элитный, третий, кухня десять метров, а в однокомнатных квартирах кухни в десять метров встречаются нечасто. Лоджия опять же застекленная… Так что по цене квартира, по цене. Откуда деньги? Уж коли, сестрица, при красоте такой и петь ты мастерица, – участковый развел руками, давая понять, что дополнительные объяснения не требуются. – Вот и пожалуйста – жар-птица.

– Пропала жар-птица, – суховато сказал Пафнутьев. – Надо вскрывать дверь.

– Стальную дверь поставили сразу после покупки, – заметил участковый.

– Знаю, – кивнул Пафнутьев. – Будем вскрывать.

– Нет проблем, – сказал участковый и, набрав номер телефона, попросил позвать Женю. – Женя? – уточнил он. – Работа есть. Бери свой инструмент, будем вскрывать семнадцатую квартиру. Да, пропала красавица. Я тоже подозревал. Как видишь, мы оба смотрели на это одинаково. Состоялось, сбылось, свершилось. Да, прямо сейчас.

Весь инструмент слесаря состоял из одной громадной фомки, сработанной, по всей видимости, из хорошего такого, массивного лома. Один конец ее был изогнут, расплющен и раздвоен, а второй заострен.

– Может, того, лучше болгаркой? – предположил Худолей, на которого фомка в руках слесаря не произвела впечатления.

Слесарь не ответил, даже не оглянулся на эти пустые слова, даже плечом не повел. Просто как бы не услышал.

– Пусть так, – пробормотал Худолей и отступил назад, снимая с себя ответственность за позорище, которое слесарь сам себе уготовил.

Участковый тоже не услышал слов Худолея: что с него взять – эксперт. Пафнутьев только руками развел, извини, дорогой, но тут свои правила, свои хозяева. А слесарь тем временем, подойдя к двери, позвонил, на кнопку жал долго, прерывисто. Приложив ухо к клеенчатой поверхности, он вслушивался, не прозвучат ли в квартире шаги, голоса, какие-никакие звуки.

Нет ничего не прозвучало.

Но что-то все-таки слесаря насторожило, может быть, он и сам поначалу не понял, в чем дело, или, поняв, не хотел делиться подозрениями – его пригласили вскрыть квартиру, и больше от него ничего не требовалось. Но полностью скрыть свои подозрения не пожелал.

– У меня дурные предчувствия, – сказал он негромко, как бы между прочим.

– У всех дурные предчувствия, – ответил участковый, не придав словам слесаря никакого значения.

Не медля больше, полагая, видимо, что он произнес все необходимое в таких случаях, слесарь завел раздвоенный конец своей кошмарной фомки за металлический уголок двери и чуть поднажал. Как ни странно, но уголок, из которого и была сварена рама, подался. Послышался сухой шелест осыпающейся штукатурки, на площадку посыпались крошки раствора, а дверь, стальная, непоколебимая, призванная хранить хозяев от всех превратностей судьбы, пошатнулась, выдавая всю ненадежность железной своей сути. А слесарь тем временем завел раздвоенный конец фомки уже в нижней части двери, в полуметре от пола. Результат оказался точно таким же – шорох осыпающейся штукатурки. Уголок рамы легко, даже как-то охотно вышел из паза.

Не прошло и пятнадцати минут, как слесарь, последний раз заведя фомку за какой-то металлический выступ, сдавленно просипел:

– Держите дверь.

И действительно, не подхвати участковый с Худолеем это сооружение, дверь бы с грохотом вывалилась на площадку. В последний момент на подмогу пришел Пафнутьев. Совместными усилиями они прислонили дверь к стене.

Вход в квартиру был открыт.

И только тогда все переглянулись, поняв наконец, что имел в виду слесарь, когда намекал на какие-то свои подозрения, – из квартиры потянуло запахом, от которого хотелось немедленно выбежать на свежий воздух.

– Мне кажется, там немного пахнет, – пробормотал участковый и шагнул в сторону, пропуская вперед Пафнутьева.

Худолей побледнел и тоже отшатнулся от двери, не решаясь войти первым.

– Ну, что ж, придется мне, – пробормотал Пафнутьев, перешагивая порог. Как обычно бывало с ним в таких случаях, он внутренне сжался, каждый шаг давался с трудом – не мог Пафнутьев привыкнуть к зрелищам, которые обычно бывают в квартирах с трупным запахом, не мог. Когда была возможность, он увиливал от подобных впечатлений, но сейчас ему просто некуда было деваться – не Худолея же посылать вперед, не участкового, не слесаря, в конце концов.

И он шагнул сам.

– Дела, – протянул Пафнутьев озадаченно.

Это первое его слово оказалось единственным.

Обнаженный женский труп лежал на полу у дивана. Смерть, видимо, наступила несколько дней назад, это Пафнутьев определил по многим признакам. Стараясь не всматриваться в подробности, он прошел через комнату, отдернул шторы, распахнул окно. Обернувшись, увидел, что Худолей стоит над трупом в каком-то оцепенении. Подняв голову, он посмотрел на Пафнутьева, молча указывая рукой на лежащий труп.

– Ни фига себе! – сказал участковый почти весело. – Да это же не она, не Юшкова. Хотя кто знает, может, после смерти люди меняются, а? Эксперт, что скажешь?

– Паша, это не Света, – сказал Худолей.

Сильным сквозняком из распахнутого окна в высаженную дверь выдуло трупный запах, и стало можно дышать.

– Ну что ж, – сказал Пафнутьев. – В таком случае приступай к своим обязанностям.

– Не могу, Паша, я же ничего с собой не взял.

– Это плохо, – сказал Пафнутьев невозмутимо. – Так нельзя.

Женщина лежала на паласе кверху лицом, глаза ее были открыты, и это было, наверное, самым жутким во всей квартире. Взгляд мертвой женщины казался осмысленным, живым, но кровавая рана на шее пониже уха не оставляла никаких сомнений.

И самое странное – в мертвой руке женщины был зажат нож, причем держала она его за лезвие. В подарочном исполнении он и сейчас казался нарядным, отполированное лезвие блестело в местах, не залитых кровью.

– Я знаю этот нож, – сказал Худолей. – Пользовался иногда. Но для кухонных надобностей такие ножи не годятся – слишком острые.

– А ты им что делал?

– Колбасу резал, яблоки, хлеб. А здесь, похоже, сонная артерия перерезана.

Участковый диковато смотрел на Худолея, ничего не понимая. В конце концов он, видимо, решил, что Пафнутьев привел с собой подозреваемого и тот сейчас, попросту говоря, колется. Стараясь не привлекать к себе внимания, участковый медленно сдвинулся в сторону, попятился и стал у входа в прихожую, перекрыв возможный путь бегства убийцы. Поймав взгляд слесаря, он кивнул ему: дескать, и ты становись рядом, мало ли чего.

– Ты ее знаешь? – спросил Пафнутьев.

– Не могу сказать твердо… Вроде видел как-то… Я к Свете пришел, а у нее сидела подружка… Может быть, эта самая…

– Тут явные следы борьбы, – Пафнутьев обвел взглядом комнату. На полу валялись осколки разбитой чашки, лежала початая бутылка с остатками вина, опрокинутый стул был отброшен к окну, в зажатой руке убитой женщины был окровавленный лоскут не то платья, не то ночной рубашки. – Твоя Света, – Пафнутьев исподлобья посмотрел на Худолея, – темпераментная девочка?

– В самый раз, – холодновато ответил Худолей.

– Это хорошо, – одобрил Пафнутьев.

– Есть мысли, Паша?

– Понимаешь, Валя, женское убийство какое-то… Нож в шею, причем нож хорошо тебе знакомый, заточенный гораздо лучше, чем это требуется для кухонных надобностей…

– Мужчины так не убивают?

– По-всякому бывает, сам знаешь. Но вот так… Мужчины бьют бутылкой по голове, душат чулками и колготками, выбрасывают из окон, в сердце бьют ножом, в спину… Квартиру поджигают, газ взрывают… Опять же бутылка недопитая… Посмотри, она лежит на боку, а в ней еще вина не меньше трети осталось… Мужчины обычно выпивают до дна, такая у них привычка, они к выпивке относятся более ответственно. Конфетные обертки вокруг… Мы их фантиками называли. Ты когда-нибудь собирал фантики?

– Собирал, – кивнул Худолей. – Моя коллекция до сих пор цела. Приходи, покажу.

– Приду обязательно. Смотри… Из выпивки – вино, да и то недопитое, из закуски – конфеты, трюфели называются, хорошие конфеты, из дорогих. И вино не самое плохое, каберне, да еще и не наше… Кстати, у нее, – Пафнутьев кивнул в сторону трупа, – в руке обрывок какой-то женской одежки. Тебе не знаком этот лоскут?

– Знаком.

– Ты раньше где-нибудь видел эту ткань в мелкий голубой цветочек? Незабудками их называют.

– Да, это незабудки, – каким-то мертвым голосом проговорил Худолей.

– Валя, мой вопрос в другом… Ты видел эти незабудки раньше?

– Паша, я ведь уже ответил – видел.

– Где? На ком? Когда?

– На Свете.

– Блузка?

– Нет, ночная рубашка.

– Представляю, – негромко проворчал Пафнутьев, но Худолей услышал его слова.

– Что ты, Паша, представляешь?

– Как она выглядела в этой рубашке.

– И как она выглядела?

– Потрясающе.

– Ты прав, Паша.

Пафнутьев походил по комнате, заглядывая в шкафы, под диван, встав на стул, раскрыл дверцы антресоли, осмотрел ванную, а возвращаясь в комнату, наткнулся на бестолково замерших у двери участкового и слесаря.

– А, вы еще здесь… Тогда поступим так… Я сейчас составлю протокол, отражу в нем все, что мы увидели, услышали, унюхали… Вы подпишете, а потом мы с Худолеем прибудем сюда уже для более внимательного осмотра – с инструментом, бригадой, увеличительными стеклами. Да, Валя?

– Как скажешь, Паша.

– А скажу я вот что… Я здесь не увидел чемодана, дорожной сумки или хотя бы авоськи. Света вышла из этой квартиры, рассчитывая вскоре вернуться? Или же она бежала, прихватив необходимые вещи? Другими словами… Она уходила, оставляя труп за спиной, или же труп появился позже и без ее участия?

– Я уже думал над этим, Паша… Она ушла, прихватив все необходимое. Все эти тюбики-шмубики, трусики-шмусики, платья-шматья и так далее.

– Значит, оставила за спиной труп.

– Получается, что так, – уныло согласился Худолей.

– И еще одно… Посмотри, нож зажат в руке этой несчастной, она держит его за лезвие. Как это могло получиться?

– Паша, – беспомощно проговорил Худолей, – я не знаю.

– Ей нанесли удар, собирались нанести еще один, но она, схватив нож за лезвие, сумела его вырвать из рук убийцы… Такое течение событий ты допускаешь?

– Не исключено, – в голосе Худолея появилось усталое безразличие. Он отвечал на вопросы, высказывал приходящие на ум предположения, но обычного азарта не было, он словно выдавливал из себя слова, чтобы хоть что-то отвечать Пафнутьеву. – Паша. – Худолей помолчал. – Освободи меня от этого дела… Да я, видимо, и не имею права им заниматься… По причине личной заинтересованности.

– Похоже на то, – согласился Пафнутьев. – Но я тебя не отстраняю. Более того, у тебя появляется уйма времени, чтобы заняться только этим. Без необходимости отчитываться в каждом своем поступке и решении.

– Понял, – кивнул Худолей.

– Кстати, а где остатки рубашки с незабудками? – Пафнутьев еще раз обвел комнату взглядом.

– Я их тоже не вижу. – Худолей уже все осмотрел в поисках злополучной ночной рубашки.

– Видимо, с собой прихватила. А вырвать из мертвой руки окровавленный лоскут не решилась.

– Видимо, – сказал Худолей.

Тут же, не выходя из комнаты, Пафнутьев позвонил в свою контору и вызвал эксперта, фотографа, санитаров с носилками и прочими приспособлениями.

Участковый со слесарем, не выдержав зрелища и запаха, тихонько пятясь, как бы извиняясь, что оставляют Пафнутьева с Худолеем в столь неприятном месте, вышли из квартиры, спустились по лестнице, не решаясь даже вызвать лифт, словно грохот железной кабины осквернял скорбную тишину. Выглянув в окно, Пафнутьев увидел, что оба они сидели недалеко от подъезда на скамейке и, похоже, прекрасно себя чувствовали на свежем весеннем ветре, выталкивая из себя зловонный воздух, которым пропитались, пока находились в квартире.

Пафнутьев с Худолеем тоже вышли во двор и в ожидании опергруппы расположились на соседней скамейке.

– Прекрасная погода, не правда ли? – преувеличенно громко спросил Пафнутьев, сознательно нарушая печальное молчание.

– Да, что-то есть, – согласился участковый, маясь от необходимости отвечать.

– В прошлом году весна была поздняя, в это время еще снег лежал, – продолжал Пафнутьев. – А в этом году снега уже нет, похоже, и не будет.

– Скорее всего. – Участковый был растерян и даже, кажется, оскорблен столь пустым словоблудием.

– Весна нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь, – продолжал Пафнутьев. – И каждый вечер сразу станет вдруг удивительно хорош.

– Пойду к себе загляну. – Участковый поднялся и, не выдержав истязания начальственным куражом, прямо по лужам зашагал к соседнему дому.

Пафнутьев и Худолей проводили его взглядами. Похоже, участкового они и не видели, они все еще находились в комнате на третьем этаже, где лежала распластавшись девушка с темными волосами, раскрытыми глазами и трупными пятнами. Когда Пафнутьев говорил о весне, которая нечаянно может нагрянуть в самый неподходящий момент, о прошлогоднем снеге и удивительно хорошем вечере, Худолей его прекрасно понимал – Пафнутьев не слышал своих слов, они просто вытекали из него неосознанно, как вода из сломанного крана.

– Она нездешняя, – произнес наконец Пафнутьев.

– Кто? – Худолей нехотя повернул голову.

– Она, – Пафнутьев показал взглядом на окна третьего этажа. – С Украины или из Молдавии. Скорее, с Украины. Молдаванки другие.

– С чего ты взял?

– Из какого-нибудь промышленного пригорода… Донецк, Запорожье, Днепропетровск…

– Павел Николаевич! – В голосе Худолея послышались живые нотки.

– У нее длинные ногти с серебристым отливом. Такие бывают у людей, которые ведут светский образ жизни. И при таких изысканных ногтях – натруженные руки. И пятки.

– Что пятки?

– Деревенские. Не успела еще отпарить, отскоблить, отдраить. На Украине такие пятки называют порепанными. Впрочем, не исключено, что она из какого-нибудь маленького городка. Жила на земле, ходила с ведрами за водой, весной сажала картошку, а осенью собирала урожай.

– Это все можно сказать по ее пяткам?

– Пятки – это второе лицо человека. Только более искреннее. Пятками не слукавишь, не состроишь лживую гримасу. Пятки, Валя, откровенны и простодушны. Ты давно видел свои пятки? Давно с ними общался?

– Не помню… Как-то на море был… На пляже о бутылочное стекло порезал. Вот тогда и общался.

– Как впечатление?

– Пятка мне не слишком докучала, там же, на море, и зажила. С тех пор мы не встречались. Я делал свое дело, она – свое. Мы забыли друг о друге. Но знаешь, Паша, предположение насчет Украины довольно рискованное.

– А я и не настаиваю. Делюсь с тобой, как с человеком почти посторонним, в деле не участвующим по причине личной заинтересованности. Поболтали и забыли.

– Хотя… – произнес Худолей врастяжку и замолчал, уставившись взглядом в ветреное весеннее пространство, наполненное домами, голыми деревьями, машинами и гаражами. – Как-то в разговоре со Светой мелькнуло это словцо – «Украина», мелькнуло все-таки… И было это не так уж давно, не так уж давно, не так уж…

– Следы всегда остаются, – невозмутимо проговорил Пафнутьев. – Темные волосы, вишневые глаза, крепенькая фигурка, порепанные пятки… Все это толкает мою неспокойную мысль в южном направлении. А вот и наши приехали, – проговорил Пафнутьев, поднимаясь с сырой скамейки. – Быстро собрались. Ты как, с нами, или у тебя свои планы, дела?

– Побуду пока. Вдруг пригожусь, вдруг понадоблюсь… Все-таки я бывал в этой квартире, правда, в другие времена, более счастливые.

– Не возражаю, – Пафнутьев направился к машине, из которой уже вылезали оперативники. Соседи, пронюхавшие, или, лучше сказать, унюхавшие суть случившегося, скорбной стайкой стояли в стороне, о чем-то переговаривались, на приехавших смотрели с опасливым интересом, и было все это Пафнутьеву до боли знакомо.


Каждый раз приближаясь к владениям патологоанатома, Пафнутьев маялся и даже, кажется, жалобно поскуливал про себя от неизбежности этого визита. Не любил он бывать в этом сыром, с громадными каменными плитами помещении. Плиты служили подставкой для трупов, сделаны были с выемкой, чтобы не вытекало на пол все, что обычно вытекает при вскрытии. Он с интересом, увлеченно и азартно разговаривал с убийцами, насильниками, маньяками – они, несмотря ни на что, были живыми людьми со своими желаниями, надеждами, страстями. В морге же он видел лишь бессловесных мертвецов, облик которых выражал только одно: укор. Молчаливый, неназойливый укор.

Весна бурлила, солнце полыхало в полнеба, бликующие ручьи набирали силу, женщины обнажали шеи и коленки, а Пафнутьев вроде и видел все это, но в то же время проникнуться и насладиться торжеством оживающей природы не мог. Он даже становился меньше ростом, заранее съеживаясь от впечатлений, которые его ожидали.

Но шел. А куда деваться? Надо.

– Здравствуйте! – сказал он нарочито громко, голосом стараясь разрушить, взломать эту мертвенную тишину. Он произнес приветствие, едва открыв дверь в фанерный кабинетик, выкрашенный голубоватой масляной краской.

Патологоанатом поднял голову, поправил на носу толстые зеленоватого, чуть ли не бутылочного стекла очки, за которыми плавали глаза, напоминающие каких-то живых существ.

– А, – личико анатома сморщилось в гримасе, отдаленно напоминающей улыбку. – Рад приветствовать. Что хорошего в нашей быстротекущей жизни?

– Течет, – Пафнутьев развел руками.

– Течет или вытекает? – уточнил человечек в белом халате и с жилистыми натруженными руками.

– Вопрос, конечно, интересный, – озадаченно протянул Пафнутьев, изумляясь неожиданному повороту мысли собеседника. – Действительно, ведь жизнь может и вытекать!

– И как! – подхватил анатом. – Иногда мне кажется, что она только этим и занимается.

– Кто?

– Жизнь. Ведь мы с вами говорим о жизни. – Зеленоватые существа за толстыми стеклами очков остановились, замерли, рассматривая Пафнутьева не то с интересом, не то с настороженностью. Впрочем, настороженность – это тоже интерес.

– Ах да, я и забыл, – смутился Пафнутьев. – Заведение у вас своеобразное, поэтому, направляясь сюда, я уже как бы готовлюсь говорить только о смерти. Простите, конечно, за бестолковость. Со мной бывает.

– Смерть – это разновидность жизни, ее продолжение, логическое, разумное, необходимое завершение. Поэтому никакой бестолковости в ваших словах я не уловил. В них мудрость и понимание сути вещей. Но в то же время смерть есть тайна великая и непознаваемая.

– Да, наверное. – Пафнутьев уже прикидывал, как бы ему незаметнее перейти к делу. – Где-то я уже слышал эти слова.

– Возможно, от меня и слышали?

– Не исключено. Цель моего появления здесь… – Пафнутьев замялся, но его собеседник все понял и охотно подхватил его робкий намек:

– Понимаю, вы интересуетесь этой слегка подпорченной девушкой. Я вас понимаю, девушка интересная. Но тело слишком долго находилось в неподобающих для его состояния условиях.

– Да-а-а? – протянул Пафнутьев, ничего не поняв из сказанного. – Простите, а о каком состоянии и о каких условиях вы говорите?

– Состояние у нее было далеким от живого, другими словами, девушка была мертва. А что касается условий, то мертвые тела требуют особого обхождения. Главное, конечно, температура. Для тела, о котором мы говорим, температура оказалась слишком высокой. И тело не выдержало, начало портиться, терять свой… Я не хочу сказать – товарный вид… Скажем, приличествующий вид. Если вас это устроит.

Пафнутьев в ответ лишь тяжко вздохнул – его устраивало все, что угодно, лишь бы это хоть немного касалось дела.

– Кстати, уважаемый Павел Николаевич, говоря об подпорченности, я имел в виду не только состояние тела.

– Что же еще?

– При жизни она была, видимо, не совсем нравственным человеком. Ей были свойственны некоторые недостатки.

– Так, – протянул Пафнутьев, проникаясь смыслом сказанного.

– Она страдала болезнью, которую принято называть нехорошей. Хотя, конечно, вы можете меня поправить, сказав, что хороших болезней вообще не бывает. Но, надеюсь, вы понимаете, что именно я хочу сказать.

– Вполне, – заверил Пафнутьев, приложив ладонь к груди, чтобы у этого странного человечка, не решающегося произнести вслух название нехорошей болезни, не оставалось сомнений. – В полной мере.

– Вот и хорошо, – с облегчением проговорил анатом, но тут же снова озаботился. – Да, вот еще… Как бы это вам сказать, чтобы вы смогли понять правильно… Дело в том, что… Видите ли, ее иногда кусали.

– В каком смысле? – отшатнулся Пафнутьев.

– В самом прямом. Зубами.

– Получается, что она в какой-то степени покусанная?

– В значительной.

– И как это можно объяснить?

– Мне кажется, если, конечно, я не ошибаюсь… Некоторые люди так ведут себя при совокуплении. Это придает им дополнительные ощущения. Так вот, эта девушка, видимо, вызывала у мужчин вышеназванные порывы.

– Так, – сказал Пафнутьев. Он услышал то, что и предполагал услышать. Изысканный маникюр при натруженных руках, алый педикюр при порепанных пятках могли говорить только об одном – девушка действительно приехала на заработки особого свойства. А если ее еще и покусывали, причем покусывали так, что даже на подпорченном трупе это можно увидеть… То нетрудно себе представить, в каких кругах она вращалась.

– Я вас огорчил? – спросил патологоанатом.

– Ничуть, – быстро ответил Пафнутьев. – Можно даже сказать, порадовали.

– Я, конечно, понимаю, что это радость…

– Со слезами на глазах?

– Нет, дело в другом. Я ожидал чего-то подобного. Скажите, ее убили ножом? Так? Мой вопрос в следующем – могла ли такой удар нанести женщина?

– Ее убили ударом по голове. А нож… Нож был уже потом.

– Да-а-а? А на наших снимках она держит нож в руке, причем за лезвие… И мне казалось, что она в последний момент вырвала нож из руки убийцы.

– Такого не было, – сказал анатом и опустил глаза, будто ему стало совестно за свои слова. – И быть не могло. Судя по ране, нож был очень острым.

– Да, это я могу подтвердить.

– А на ладони нет ни царапины. Чтобы вырвать подобный нож подобным образом… Ладонь была бы разрезана до кости.

– Значит, удар по голове чем-то тупым и тяжелым, а потом уже ножом по шее?

– Во всяком случае, порядок действий был именно таков.

– Значит, инсценировка.

– Сие есть тайна великая и непознаваемая. От мертвых никаких неожиданностей ожидать не следует, а вот с живыми сложнее. Мне иногда кажется, что они только тем и заняты, что устраивают друг другу всевозможные неожиданности.

– Я тоже с этим сталкиваюсь постоянно, – сказал Пафнутьев и подумал, что ему есть чем порадовать Худолея – тот последнее время совсем захирел и все больше оправдывал свою бестолковую фамилию.

– Чрезвычайно этому рад.

– Ну, что ж, – Пафнутьев поднялся. – Я вам очень благодарен, вы мне помогли, развеяли сомнения и колебания, можно сказать, указали верную дорогу. – Пафнутьев чувствовал, что говорит не свои слова, они ему самому казались казенными, такие обычно произносят на юбилеях, но в то же время он понимал, что именно эти слова более всего понятны стыдливому патологоанатому.

– Спасибо. – Существа за зеленоватыми стеклами очков патологоанатома увлажнились после слов Пафнутьева. – Если мне действительно удалось вам помочь, то я чрезвычайно этому рад, – повторил он. – Да, и еще одна маленькая подробность… Вполне возможно, она покажется вам не лишней… Женщина, о которой мы с вами сегодня говорили, она… Она, видите ли, слегка беременна. Была.

– Слегка – это как?

– Я имел в виду, что срок беременности не слишком большой, три месяца, так примерно.

– И при этом покусанная, – пробормотал Пафнутьев.

– Это и меня огорчило. Мне кажется, у нее была тяжелая жизнь. И впереди ожидали испытания.

– Кто-то избавил ее от этих испытаний.

Не задерживаясь больше, Пафнутьев покинул сыроватое помещение морга, стремясь побыстрее выйти на солнечное пространство улицы, по которой неслись машины, разбрызгивая весенние лужи, торопились люди, не всегда нравственные люди, не всегда здоровые, нередко с преступными намерениями, люди, которые пили водку, ругались матом, блудили и воровали, предавали и подличали, но Пафнутьев был счастлив выйти к этим людям, потому что, несмотря на все свои недостатки, они оставались живыми, хотели и стремились. К любому из них Пафнутьев мог подойти, что-то сказать, что-то услышать в ответ и почувствовать, что он тоже пока еще жив, пока еще чего-то хочет, к чему-то стремится.

На этом месте можно было бы завершить главку, но поскольку страничка оказалась незаконченной, автор решил этим воспользоваться, чтобы пояснить одну наспех высказанную мысль. Когда Пафнутьев подумал, что ему есть чем порадовать Худолея, он имел в виду новые вскрывшиеся обстоятельства убийства, позволявшие усомниться в причастности красавицы Светы к преступлению. Впрочем, об этом достаточно подробно Пафнутьев с Худолеем еще поговорят, обсудят все те подробности, сообщать которые сейчас преждевременно.


Состояние беспомощности охватывало Пафнутьева каждый раз, когда на него сваливалось очередное преступление. Он уныло перебирал снимки, сделанные на месте происшествия, вспоминал то, что удалось увидеть самому, перечитывал бестолковые донесения оперативников. За годы он настолько привык к такому началу, что другого не ждал и почти не огорчался, понимая, что это норма. Рассчитывать на какие-то счастливые находки, которые сразу бы все поставили на свои места… Нет, на подобное может надеяться только новичок. Преступники тоже листают всевозможные кодексы, разъяснения к ним, детективы почитывают, ведут себя более или менее грамотно, ошибок грубых, очевидных и смешных почти не совершают.

Да, это приходится признать – ошибок с их стороны становится все меньше. И про отпечатки пальцев они помнят, знают, что губы и уши тоже имеют свои неповторимые узоры, по которым легко установить, чье ухо было последний раз прижато к телефонной трубке, чьи губы отпечатались на визитной карточке, оконном стекле или хрустальном фужере. Да что там уши или губы – плюнуть лишний раз убийца поостережется, понимая, что оставленный на полу плевок – это почти отпечаток пальца.

Пафнутьев в который раз перебрал снимки, сделанные в квартире Юшковой, снова всмотрелся в лицо мертвой женщины, в ее раскрытые глаза, но ничто не зацепило его, ничего не пришло на ум, а все сведения об этом человеке ограничивались словами патологоанатома – сие есть тайна великая и непознаваемая.

– Ладно… – пробормотал Пафнутьев. – Скажите пожалуйста, какая она непознаваемая!

И в этот момент зазвонил телефон.

– Ну и что? – спросил Шаланда вместо приветствия. – Как ты к этому относишься?

– Положительно.

– В каком смысле? – насторожился Шаланда, сразу почувствовав, что отвечает Пафнутьев не в тон, а потому наверняка затевает очередную издевку и нужно быть очень осторожным, чтобы не вляпаться в заготовленную ловушку, а то, что Пафнутьев постоянно готовит ловушки для него, для Шаланды, полковник милиции нисколько не сомневался.

– Надо соглашаться. Такие предложения бывают нечасто, – серьезно отвечал Пафнутьев.

– Паша, о каких предложениях речь? Не получал я никаких предложений! – Шаланда помолчал, ожидая, что Пафнутьев сам пояснит, что имеет в виду, но тот садистски молчал. – Так о чем речь, Паша? – Врожденное любопытство Шаланды не позволило ему забыть о глумливых словах Пафнутьева.

– Предложение, можно сказать, совершенно непристойное.

– Тогда я о нем и слышать ничего не желаю! Что ты думаешь об убийстве? Ты ведь уже включился, как я слышал?

– Убита молодая красивая женщина. Причем совершенно зверским способом – ударом по голове…

– Чем нанесли удар?

– Тяжелым тупым предметом.

– А мне доложили, что ножом! – Шаланда начал раздражаться – Пафнутьев явно куражился, а кроме того, Шаланда не мог вот так просто забыть о предложении, которое упомянул Пафнутьев. Что-то стояло за его словами, причем, как казалось Шаланде, имеющее прямое отношение к нему.

– Ну, что я могу сказать… Убили все-таки тяжелым предметом, может быть, припасенным кирпичом, завернутым в газету, например, или в целлофановую сумочку… А потом для верности полоснули ножом по шее, повредили сонную артерию.

– Да, действительно, – механически согласился Шаланда, услышав в голосе Пафнутьева озабоченность, даже потрясенность. – Но почему она голая?!

Пафнутьев протяжно вздохнул, давая понять, как тяжело ему говорить об этих кошмарных подробностях, помолчал, шумно налил в стакан воды, чтобы Шаланда это слышал, выпил и лишь после этого продолжил:

– Дело в том, Шаланда, что она не просто голая, она еще и беременная.

– Это что же получается, двойное убийство?!

– Шаланда, она еще и немного больная.

– Что же у нее болит?

– У нее уже ничего не болит, как ты догадываешься. Но вроде бы болезнь ее была… Как бы это сказать, чтобы ты не обиделся… Нехорошая болезнь.

– А почему я должен обидеться? – обиделся Шаланда.

– Ну, мало ли… Может, у тебя свое отношение к подобным вещам, может, слова покажутся циничными и ты не одобришь мои суждения.

Все это звучало уважительно, достойно, и Шаланда немного отошел, успокоился. Пафнутьев, похоже, всерьез взволнован случившимся, и разговор у них получается ответственным. Шаланда любил такие разговоры.

– Знаешь, Паша, что меня больше всего беспокоит? Я не могу понять, почему она была голая.

– Как почему? – слегка растерялся Пафнутьев от искренней доверчивости Шаланды. – Бывают случаи, когда люди раздеваются, и даже догола… Некоторую работу лучше исполнять именно в голом виде.

– Какую работу? – не понял Шаланда.

– Интимную.

– А, ты опять за свое! Видишь ли, Паша, может быть, ты не слишком внимательно осмотрел ту квартиру… Дело в том, что там нет ни одной одежки этой женщины. Понимаешь? Не нагишом же она пришла.

– Видимо, убийца унес с собой.

– Думаешь, ограбление? Больно круто для ограбления… Убийство, нож, артерия… И все для того, чтобы взять поношенные шмотки? И потом шмотки – это видимость. Главное наверняка в другом. Наркотики, например.

– Нет, Шаланда… Вряд ли это ограбление. Убийца унес с собой одежду, чтоб мы не смогли ее опознать. Если не знаем, кто убит, то и убийцу не найти.

– Ты, Паша, не поверишь, но мне удалось установить такое… Такое… Ты просто схватишься за голову!

– Говори! Уже схватился!

Слова Пафнутьев опять произнес несерьезные, и Шаланда помолчал, преодолевая обиду.

– Помнишь объячевское дело? Помнишь красавицу, вокруг которой ты носился, как петух в курятнике? Помнишь?

– Ты хочешь сказать, что это ее убили?

– Нет, Паша, ошибаешься… Она убила.

– Этого не может быть, – твердо произнес Пафнутьев.

– Почему, Паша? – ласково спросил Шаланда. – Почему?

– Потому что этого не может быть никогда.

– Очень убедительно. Паша, она сбежала после убийства. Соседи не видели ее несколько дней. Как раз со времени убийства, с того самого дня, ее никто и не видел. А нож, который держала в руке несчастная жертва, это ее нож, Паша, он принадлежал Юшковой. Соседка его опознала. Это узбекский нож. Широкое лезвие, узкая ручка, арабская вязь. Знающий человек мне сказал, что у них принято на лезвие наносить изречение из Корана.

– Думаешь, азиатский след? – серьезно спросил Пафнутьев.

– Азиатский? – В этот момент Пафнутьев, кажется, даже увидел плотного Шаланду в тесноватом кителе, застегнутом на все пуговицы, увидел, как от его вопроса тот прямо-таки осел в своем кресле. – А что… Как знать, как знать. У Юшковой бывали смуглые ребята, захаживали, как говорится. Я понимаю, тебе не хочется верить в то, что столь роскошная бабенка оказалась замешанной в убийстве, но, Паша, это ведь не первое огорчение в твоей жизни и, наверное, не самое сильное, а? Не переживай, Паша, – Шаланда пожалел своего собеседника за бестолковость и человеческую слабость. – Многое проходит в жизни, пройдет и это… Как бы там ни было, но я уже объявил Юшкову в розыск. Не думаю, что ей удастся скрываться слишком долго: девица яркая, не сможет она жить в подполье.

– А что касается убитой… Твои ребята ничего не выяснили? Кто она, откуда, как оказалась в этой квартире, бывала ли там раньше, в каких отношениях со Светой?

– Вот Свету, как ты ее называешь, задержим, она нам все и расскажет. Без утайки. Знаешь, чьи отпечатки пальцев на рукоятке ножа? Знаешь, Паша? – повторил Шаланда в ответ на затянувшееся молчание Пафнутьева.

– Знаю, – кивнул Пафнутьев. – На рукоятке ножа отпечатки пальцев Светы Юшковой. И это мне не нравится.

– Как я тебя понимаю, как я тебя понимаю, Паша! – хохотнул Шаланда в трубку, и этот его короткий, уверенный смешок не понравился Пафнутьеву. Какой-то второй смысл прозвучал в этом смехе, смысл, который затрагивал Пафнутьева уже не по должности, как бы лично цеплял. – Извини, если что не так, – спохватился Шаланда. – Я чувствую, огорчили тебя мои находки?

– Находки – ладно, нашел и нашел, подумаешь…

– Паша, я ведь с некоторыми соседками поговорил, они толпились там у подъезда, когда я подъезжал… Так вот, у этой Юшковой, оказывается, хахаль был довольно интересный, она соседкам хвалилась своим хахалем. И работал он чуть ли не в прокуратуре, во всяком случае, Юшковой представлялся прокурорским работником, представляешь?

– Кошмар какой-то, – вяло откликнулся Пафнутьев.

– Они описали мне его… Невзрачный такой мужичонка, в вязаной шапочке, вечно с сумкой на «молнии»… Цветочки Юшковой приносил, представляешь?

– Надо же…

– А ведь его нетрудно вычислить, если он, конечно, в самом деле в твоей конторе работает.

– Уже вычислил.

– И кто же это? Ты его знаешь?

– И ты тоже.

– Я теряюсь в догадках, Паша!

– Не надо теряться, Жора, в догадках, и вообще в жизни теряться не надо. Фамилия человека с цветочками – Худолей. Эксперт, фотограф, твой лучший друг.

– Мой?! Паша, мой друг?!

– Не торопись, Жора, так быстро отрекаться… Не надо. В жизни все меняется, и гораздо чаще, чем кажется, гораздо круче и необратимее.

– Но в таком случае Худолей не имеет права заниматься этим делом! Его надо отстранить! Он должен знать, где Юшкова скрывается, где отсиживается, а? Ты у него спрашивал?

– Не знает.

– Ох, лукавит, Паша, ох, лукавит! Любовь зла, полюбишь и козла.

– Тогда уж козлицу, – поправил Пафнутьев. – А во-вторых… Я вот только сейчас прикинул… На каком основании отлучать его от дела? Юшкова ему не жена, он ей не муж, они не состоят ни в каких родственных связях, у них нет общих детей, общего имущества… Он знаком с подозреваемой? Ну и что? Ты вот тоже знаком с подозреваемой. И я, помнится, провел с ней ночь… Правда, ночь оказалась позорно целомудренной, но она была ведь, ночка-то, а? А ты в машине с ней ездил, домой подвозил, ручкой своей махал приветственно, а?

Шаланда молча сопел, потрясенный неожиданным поворотом пафнутьевской мысли, обвинением, от которого он не мог вот так просто отмахнуться, как от очередного розыгрыша. Все, что сказал Пафнутьев, было чистой правдой. Он выстроил такие подлые слова и в таком подлом порядке, что вина Шаланды проступала даже с некоторой юридической убедительностью.

– Ну, ты, Паша, даешь, – пробормотал Шаланда оскорбленно. – Я от тебя подобного не ожидал. Прокурором тебе, Паша, надо работать, а не следователем.

– Прокурорство от меня не уйдет, но в этом деле подзадержусь следователем. Я ведь почему все это тебе сказал? – Глумливый свой тон Пафнутьев опять сменил на уважительный и даже подобострастный. – Я посоветоваться с тобой хотел, как с человеком опытным, знающим… Может, все-таки мы оставим Худолея в деле, он знает Юшкову побольше нас с тобой, полезным оказаться может, как ты думаешь, Жора?

– А что, – немедленно откликнулся на лесть Шаланда, – человек он проверенный, много раз показывал себя с наилучшей стороны, у него и заслуги есть… Достижения. Он может пользу принести, Паша.

– Как скажешь, Жора, как скажешь… Мне важно было услышать твое мнение. Спасибо, Жора, – и Пафнутьев положил трубку, прекрасно представляя себе, какое гневное выражение приобретает лицо Шаланды в эти самые секунды. Ведь последними своими словами Пафнутьев как бы переложил всю ответственность на него, получается, он просто выполнил его просьбу оставить Худолея.

И действительно, услышав в трубке короткие гудки отбоя, Шаланда поперхнулся, бросил мелко попискивающую трубку на рычаги, оглянулся по сторонам – на кого бы выплеснуть свою обиду, на кого бы сбросить гнев, но никого в кабинете не было. Сжав громадный свой кулак, он повертел его перед глазами, осматривая со всех сторон, и опустил на стол с такой силой, что из невидимых щелей выползли маленькие облачка пыли от многочисленных милицейских протоколов, побывавших в разные годы в тумбочках и ящиках безразмерного шаландинского стола.


Пафнутьев звонил по телефону, с кем-то договаривался о встрече, запрашивал документы, выслушивал чьи-то анекдоты, рассказывал свои, и все это время в углу, у маленького столика в затертом кресле сидел Худолей и безучастно смотрел в окно. Там, во дворе, колыхались на ветру голые ветви деревьев, в небе тяжело проплывали сырые тучи, доносились какие-то голоса, но и их он тоже не слышал. Увидев, что Пафнутьев вернулся из морга, Худолей рванулся к нему в кабинет за новостями, но оказался некстати, поскольку начался послеобеденный телефонный перезвон. Он уже хотел было уйти, но Пафнутьев остановил его и молча указал на кресло в углу.

Худолей послушно сел, взял журнал с голыми красавицами. Да, настали времена, когда в каждой конторе на столике лежит тот или иной журнал с голыми. Не потому, что покупали только такие журналы, нет, причина в другом – все журналы печатали голых в полной уверенности, что это и есть свобода печати, что именно это убережет издателей от краха скорого и неминучего. Перевернув одну, вторую страницу, Худолей со стоном отодвинул затертый журнал в сторону – не было никаких сил смотреть на загримированные ноги, призывные улыбки, подсвеченные груди и прочие мясы.

Да, ребята, да!

В таком количестве, как и на любом нудистском пляже, самые прекрасные тела воспринимаются мясом. Хотя Вовушка со мной и не согласится. После кошмарных впечатлений в юшковской квартире у Худолея просто не было сил на все это смотреть.

– Паша! – не выдержал Худолей. – Откуда у тебя этот журнал?

– Наверное, кто-то принес. Может, подарил, а может, в качестве взятки. Взятки, знаешь, разные бывают… Один мне попался – жену свою начальству подсовывал.

– И что?