# Письма на воде

Арина Игоревна Холина

Три истории о том, как мужчина и женщина встречаются в разное время. Истории о том, как все могло быть, если бы они познакомились в двадцать, в двадцать шесть и в тридцать два года, – кем они были, о чем мечтали, как изменила их жизнь и как это важно для них самих, для того целого, которым они станут в «правильное время».

Но роман Арины Холиной не только об этом. Это первая книга о том, что собой представляют отношения современных любовников, о том, чего хочет женщина и как это переживает мужчина, о перемене ролевых моделей, о трудностях и стереотипах, которые мешают чувствам «дышать».

## Предисловие

Я люблю мужчин.

На самом деле я люблю одного мужчину, уже восемь лет. Мне не страшно произносить эти цифры – восемь лет, потому что они ничего не значат – мы с ним один час, тридцать лет, вечность.

Я всегда все делала сама. Мне не нужен помощник. Мне не нужен защитник. Я просто его люблю.

Я люблю мужчин.

Но я ничего не могу поделать с тем, что мир изменился, а мужчины остались такими же. Они не знают, что делать с нами, женщинами новой волны, – бесстрашными, сильными, уверенными в завтрашнем дне.

И если раньше я стеснялась, когда мои книги называли женской прозой, то сейчас горжусь этим. Мужчины… расклеились. Читают боевую фантастику. Ну, и журналы – те, где есть мотоциклы и автомобили.

Эта книга о том, как сложно быть современной женщиной. И о том, как нелегко приходится современному мужчине. Мне захотелось рассказать, почему так странно, болезненно, тяжело и несправедливо развиваются отношения. И еще эта книга о такой любви, которая одна на миллион.

О том, что настоящая любовь – она больше, чем ты, больше, чем все твои принципы, комплексы, страхи и сомнения, кем бы ты ни был – мужчиной, женщиной, председателем вселенной или тенью на песке времени.

* * *

Никита – самый красивый из знакомых мне мужчин, и я уже много лет храню его, как и золотые часики с отколовшейся эмалью и с утерянным ключом для завода. Часики совершенно бесполезны и привлекательны только с одной стороны – той, где россыпь бриллиантов складывается в надпись «сувенир» и уцелела кобальтовая эмаль. Я часто проверяю, на месте ли они.

Никита так хорош, что не возникает ни малейшего желания им обладать – он как Эрмитаж, где блеск позолоты, череда холодных анфилад и тягость исторической нагрузки вызывают желание немедленно спрятаться на скромной дачке, зарыться в дырявый плед и читать растрепанный детектив.

Мы так давно с ним знакомы, что наши отношения уже можно назвать дружбой, раза два или три мы занимались любовью, но так и не стали любовниками – в том, что случилось, не было страсти. Грусть с оттенком инцеста – да, наша связь была скорее родственной, и те три эпизода, когда мы не нашли лучшего способа помочь друг другу в унынии и разочаровании, не запомнились, расплылись во времени.

* * *

Однажды мы встретились в Крыму, который едва оправился от дикой нищеты, и отдыхающих там встречали, как Восточная Европа – освободителей от ига фашистской Германии.

Был очень жаркий июнь, и мы сидели ночью на пирсе, пили много вина, а новенькая, только что из магазина, с товарным чеком и гарантийным талоном жена Никиты то ли умасливала дома свою тонкую обгоревшую кожу, то ли ожидала немного холостого мужа.

Ее звали, кажется, Ира, но я не могу вспомнить, как она выглядела. На фотографиях она получалась размазанно, или слишком мелко, или отворачивалась – словно нарочно.

Никита меня тогда раздражал – он был одним из тех, кто умудряется все время так или иначе подчеркивать, что он – мужчина с большой буквы, и кажется, что тебе что-то хотят доказать, будто заманивают в секту.

Он платил, оберегал меня, слушал вполуха мои рассуждения – словно снисходя, но когда напился, вдруг забыл все свои приемчики, и открылась другая сторона его личности, будто в часах с бриллиантовой надписью «сувенир» на французском.

Он очень стеснялся своей чувствительности – это был пунктик, даже фобия. Так некоторые девушки переживают, что у них слишком маленькая грудь или большой живот.

Мы говорили о ерунде, о том, что нет в жизни счастья, и тут же спорили сами с собой, потому что счастье было рядом – эта бесконечная ночь, и душистое море, и каждая прожитая секунда были наполнены смыслом.

– Почему в жизни все время случается какое-то дерьмо? – восклицал Никита. – Что с вином? – Он тряс пустую бутылку.

– Я схожу, – отвечала я, а он, лауреат приза зрительских симпатий за мужественность, только икал и кивал в ответ:

– Деньги возьми…

– Да ладно… – отмахивалась я, пьяная и щедрая.

Вернувшись, я отогнала от него каких-то девиц, разлеглась рядом и поделилась умозаключением:

– Ты, Никита, не выпендривайся, – посоветовала я. – Ты уж не молод, и мне не пятнадцать. И не надо мне тут песни петь о том, что жизнь у тебя, такого красивого и смелого, ужас какое дерьмо и нету счастья. Оставь такие разговоры для поклонниц.

– Я серьезно… – заныл Никита. – Все не так…

– Душа моя, вот ты маешься, а что я могу сделать? Это твоя жизнь. Если что тебя не устраивает – только ты можешь это изменить.

– Ты злая женщина. Могла бы меня пожалеть.

– Никитушка… – я погладила его по голове. – Ну, прости. Не хочу я сейчас никого жалеть. Мне это в лом.

Я могла бы многое ему рассказать. Я не была черствой, избалованной – мне было не жаль именно Никиту. Он сам выбрал такую жизнь – одно время я его отговаривала, ругалась, хоть и не имела на то права – он не был моим другом, за которого болело сердце. Я уже израсходовала душевный резерв, отведенный Никите, и больше во мне ничто не отзывалось на его синтетические переживания.

Не помню, каким образом мы столкнулись с рыбаками и сколько Никита им заплатил, но они катали нас на лодке вдоль побережья, и мы пели «Мир не прост…»

А на следующий день я встретила его на набережной – он шел, собирая взгляды женщин, и делал вид, будто их не замечает, сзади плелась его маленькая жена, и лицо у нее было злое – у нее всегда было злое лицо, поэтому и не хотелось его запоминать.

Я кивнула, он кивнул – на этом мы расстались до осени.

* * *

Когда я разговариваю с Сашей, мне часто кажется, что я кричу.

Я люблю ее, уважаю, я – почитательница ее таланта, она восхищает меня всеми своими удивительными качествами, но мне не хватает некого элемента, чтобы ощутить то самое родство душ, понимание на уровне инстинктов, за которое все так ценят дружбу.

Она всегда сама по себе. Наверное, от деликатности, из опасений переступить черту, повредить чужое личное пространство, но иногда ведь хочется, чтобы в этом твоем личном, даже интимном, наследили, накидали окурков, замызгали – даже протрезвев, ты чувствуешь близость, подсказывающую, что ты не одинока.

Однажды, расставшись с очень плохим человеком, который не меньше полугода казался мне очень хорошим, я поехала с Сашей в Турцию, где собиралась приобрести такое количество новых впечатлений, чтобы не хватало места для старых.

Я вопила: «Давай выпьем все вино! Давай переспим со всеми мужчинами! Давай потратим все деньги!»

Она соглашалась, но с ней все равно было скучно – она пила, напивалась, но ровно в то мгновение, когда на небе появлялись алмазы, говорила что-нибудь вроде: в котором часу мы поедем завтра в Стамбул?

Какой Стамбул? Где это? Зачем? Да нет никакого завтра!

Я любила это чувство перед сексом, когда мужчина вызывает у тебя безудержное, бездумное восхищение, а Саша говорила: у него нет чувства юмора, он мужлан, он жадный – и всегда была права, и мираж исчезал.

Я ее упрекала: дай мне оттянуться, ты!

Я была бабочкой-однодневкой, она – орлицей, которая хоть и витала в облаках, зато и смотрела на все свысока.

Я не могу не уважать и не любить человека, который всегда прав, который видит жизнь такой, какая она есть, но мне это несвойственно.

Я, как упрямый ребенок, нагромождаю одну фантасмагорию на другую, а когда все рушится, пожимаю плечами, говорю какую-нибудь банальность вроде: такова жизнь и выстраиваю все заново. В этом есть оттенок сумасшествия, раздвоения реальности, но безумие меня никогда не пугало, я не умею жить по-другому.

Саша красивая, но ее привлекательность не та, которую можно сравнить с сериалом о Гарри Поттере или романом «Код да Винчи». Она сложная, тяжелая, настоящая, как «Казус Кукоцкого» или же один из поздних романов Франсуазы Саган.

В Сашу надо вчитываться, напрягать ум, набраться терпения – и тогда она раскрывается, тогда ты видишь подлинную удивительную красоту.

* * *

Мне пятнадцать лет. Почему-то я отделяю детство и отрочество от настоящей жизни и веду отсчет с того дня, когда ушла из родительского дома. В детстве у людей нет своего. Ты делаешь то, что тебе диктуют: школа, уроки, фигурное катание, три шапки зимой, первое-второе-третье на обед, не мочи ноги, не смей курить… Ты как бы кто-то другой, пусть и отчасти.

На самом деле я прожила тридцать три года и как-то не задумывалась, что все мои лета для кого-то сжимаются… часов до двух. Или до недели. Есть люди, которые знают меня всего полчаса. Для них я живу ровно тридцать минут. Есть люди, которых я знаю годами, но нашего общения не наберется и на сутки.

С Никитой я общаюсь меньше, с Сашей – больше, но это я их познакомила, и, по их мнению, в этом было мое предназначение.

Я посчитала: за десять лет, что я знаю обоих, мы в общей сложности общались месяца полтора – если считать, что мы уделяем друг другу три часа каждые две недели, иногда больше, иногда меньше.

Это так мало! Совсем ничего, но мы постоянно не можем найти друг для друга время.

Дело в том, что мою большую и интересную – с моей точки зрения – жизнь, пестрящую как радостными, так и трагическими событиями, кто-то воспринимает лишь как коротенький отрезок времени, потраченный на то, чтобы объединить двух незнакомых людей.

Так часто бывает.

Человека, которого я знаю всю жизнь, я ценю лишь за то, что он год встречался с девушкой, которая стала моей лучшей подругой. Мы вместе его бросили: она – любовника, я – соседа.

Девица, от которой мой приятель не мог отделаться годами, в нужный момент устроила его на работу – и после этого отчего-то исчезла из его жизни с концами.

Моя близкая подруга пару лет общалась с чертовски нудной однокурсницей, через которую познакомилась с девушкой Верой – и та каким-то непонятным образом вошла в ее жизнь только ради того, чтобы с помощью молодого человека Веры подруга встретила любовь всей своей жизни.

Любовь осталась, а все эти люди исчезли.

* * *

Временами Никита и Саша так сильно ненавидят друг друга, что нет никаких сомнений в том, что они разойдутся. Никита превращается в ублюдка и подонка. Саша не желает идти ему навстречу, так как считает это ниже своего человеческого достоинства.

Все это правда.

Но они все еще вместе.

Я и мои подруги все много раз бросали приятелей, мужей, нам попадались невозможные типы, и мы надеемся на счастье снова, мы не трусы – не боимся чувств, но вот что-то случается, человек срывает маску – и мы в панике бежим.

А они, Никита и Саша, все еще вместе.

Иногда мне кажется, что Никита – пиво, а Саша – тирамису, и они никак не могут сочетаться между собой.

Но они вместе.

То, что их объединяет, понятно только им.

Но я уверена, что когда некто занимался картой моей жизни, он вписал пересечение – я, Саша, Никита.

Они могли встретиться много раз. У них есть другие общие знакомые кроме меня.

Но, наверное, за какие-то будущие заслуги этот некто лично побеспокоился о том, чтобы они не увиделись раньше времени.

Времени, когда они были несчастны, одиноки, погибали от того особенного холода, который ощущаешь всей кожей, когда тебе отчаянно не хватает любви и близости.

Мы много думали, что было бы, если бы они встретились в другое время. Раньше. Позже. Когда он был женат на своей Ирочке.

## Если бы они встретились в двадцать лет

В двадцать лет Никита был конченым придурком. Его религией были цинизм и чисто юношеская крайность, которую он выдавал за убеждения зрелого ума, – он не верил в романтические чувства, насмехался над ними и считал, что стоит выше всяческих сантиментов.

Его девизом была нелепая сентенция: принимайте меня таким, какой я есть, – под бравурные звуки этой фразы от него уходила очередная девушка, а он как будто жил в своей собственной вселенной, где компромиссы были запрещены законом.

Саша тогда уже всерьез намеревалась соперничать с Коко Шанель, но выглядела как человек без воображения – черный свитер, черные брюки, лохматые волосы чуть ниже плеч и очки, которые она упрямо не меняла на линзы. Она то ли не умела, то ли не хотела выставлять себя на показ (чем мы все занимались с завидным вдохновением), чуралась громких разговоров, никогда никого не перебивала, но настаивала на том, чтобы ее внимательно слушали – в любых обстоятельствах. Мы тогда не говорили – кричали, ценили краснобайство, яркую внешность, аффективные, театральные манеры.

Характер у нее уже тогда был сложный: упрямая, высокомерная, замкнутая. Я ее сторонилась, но чем-то Саша меня уже притягивала, поэтому я к ней снисходила, была добра – в том смысле, в котором сама это тогда понимала.

Возможно, уже в то время я подозревала, что она сделает нас всех, достигнет высот, которые мы, из лени и врожденного гедонизма, не пожелаем – а если честно, и не сможем одолеть.

Две наши общие приятельницы, Марина, в будущем – кинопродюсер, а тогда – студентка, дочка невероятно интеллигентных и очень успешных родителей, светская девушка, славная безудержным весельем, и Настя, псевдоманекенщица – высокая, худая, очень ухоженная девушка без определенного рода занятий, пригласили Сашу выйти в свет.

Марина и Настя недолюбливали друг друга, но в тот момент не нашли себе лучшей спутницы, Саша им понадобилась в качестве буфера – если они начинали слишком сильно друг друга раздражать, то обращались к ней. Заодно позвали и меня – чтобы было весело.

В реальной жизни я тогда через Марину и познакомилась с Никитой, Саша отказалась от приглашения, Настя разругалась с Мариной…

Если бы Саша тогда согласилась, то теперь у нее, скорее всего, и не было никакого Никиты, а был бы какой-нибудь зрелый, скучный брак, из которого она бы выбралась с решимостью никогда больше не ввязываться в эту жуть – отношения с мужчиной.


Но я рассматриваю гипотетический вариант их встречи в то время.

Около Насти, как обычно, кружили какие-то типы, у которых не было ни малейшего шанса – и они это знали, но, видимо, им очень уж хотелось хотя бы поприсутствовать рядом с красавицей.

Красота ведь хороша не только тем, что ею можно обладать – иначе не существовало бы музеев. Рядом с красотой приятно и почетно находиться, смотреть на нее – уже одно это возбуждает, окрыляет.

Один из таких типов, смешной, толстый и пьяный художник Коля, дольше всех отирался возле Насти, пока наконец Марина не оттащила подругу в туалет и не воскликнула:

– Ты видела, какой у него друг?!

Настя, конечно, не видела – она замечала только свое отражение.

А другом был Никита, он сидел за столом с третьим их знакомцем, взрослым мужчиной Артемом, президентом федерации какой-то там борьбы. Если он и был спортсменом, то много лет назад, а федерация, конечно, прикрывала налоговые махинации, хотя Артем выглядел необыкновенно благородно, интересовался искусством, но не столько картинами, книгами или же спектаклями, сколько веселой богемной публикой.

Подталкивая Колю в спину, девицы протолкнулись к столику, там их и нашла Саша, про которую все забыли.

– Ты похожа на Фэй Даноуэй, – говорил Коля Насте.

Настя на всякий случай нахмурилась, она и понятия не имела, о чем это он.

Коля растерялся, но эстафетную палочку принял Артем:

– Скорее на Софи Лорен.

Сравнение с актрисой, от которой в то время осталось только воспоминание, Насте тоже не понравилось.

– Ну, скажите вы уже ей, что она похожа на Керри Отис! – воскликнула едкая Марина.

Тут настала пора удивляться Коле и Артему.

Вспомнили Микки Рурка и «Дикую Орхидею», которую из мужчин видел только Никита.

– У Рурка есть только один нормальный фильм – «Пуля», – заявил он.

– А «Девять с половиной недель»? – расширились глаза у Насти.

– А «Бойцовская рыбка»? – возмутился Коля.

– А «Таксист»? – ляпнула Марина.

– В «Таксисте» снимался Де Ниро, – поправила ее Саша.

– А ты похожа на Джулию Робертс! – Коля неделикатно ткнул в Сашу пальцем.

Все притихли.

– Да ладно! – хмыкнула Настя.

– Ни разу не похожа! – фыркнула Марина.

– Да вы посмотрите! – разгорячился Коля. – Если бы нос был другой – вылитая!

– Ничего общего! – всплеснула руками Настя. – Глаза совсем не те!

– Ребята, я все еще здесь и хорошо слышу, – заметила Саша.

– Саш, почему ты не красишь волосы в рыжий? – спросила Настя. – Тебе пойдет.

– Насть, это Саша у нас модельер, а не ты, так что заткнись! – выступила Марина, вспомнив о том, что у Насти есть все шансы увести у нее Никиту.

– Ты модельер? – охнул Артем и уставился на простой черный свитер Саши.

К сожалению, в его голосе слышалось скорее недоумение, чем уважение – и всем стало неловко.

– Ну, пока еще нет, – пояснила Саша. – Я только учусь.

Она умела прятать свои чувства – может, берегла их, как скряга, для лучшего повода.

– А ты, Коля, похож на Дени де Вито! – расхохоталась Марина, вступившись за своих.

Все засмеялись, потому что и правда похож, только в негативе: де Вито – темный, Коля – светлый.

– Слушай, Саш, тебе, реально, надо покраситься в рыжий! – стояла на своем Настя.

Марина на нее шикнула.

Саша пожала плечами. Она не любила, когда люди ей советуют, если она их о том не просит. Возможно, потому, что ей часто советовали. Всем казалось, что Саша не в состоянии сама распорядиться собственной жизнью.

Всем хотелось, чтобы она была как все мы, а она всегда отличалась.

Но наши бойкие девицы и не помышляли о том, что в этом ее «изюм». Может, ее трудно было сразу заметить – на голове у нее не голосили проблесковые маячки, и, наверное, это был недостаток – но и невидимой она тоже не была.

Ведь нам только кажется, что невидимое – серенькое, неприметное, скромное. Невидимым становится все, от чего хочется отвернуться, но не жуткое, страшное, а, к примеру, толстая женщина, или прыщавый подросток, или пожилая дама, которой не хочется уступать место в трамвае. Отвернулись – и забыли. Увидели снова – не узнали, будто и не было человека.

Сашу замечали, но не принимали всерьез. Ее нельзя было использовать, и она не представляла угрозы для девушек, а молодые люди в этом возрасте жестоки, потому что застенчивы, они не боятся подойти лишь к тем, у кого на лбу все написано.

О том, что случилось нечто выдающееся, я поняла, когда Саша позвонила мне на следующий день и сказала, что ей срочно надо меня увидеть.

Она приехала, достала из баула краску для волос и попросила выкрасить ее в рыжий цвет.

Я ее отговорила, и мы пошли за хной.

Она влюбилась.

Саша и сама это поняла, только не хотела признаваться, потому что тогда бы ей пришлось публично страдать, сомневаться, подсчитывать свои возможности и терпеть неудачу. Она так не умела. У нее не было таланта делиться своими переживаниями.

В отличие от нас, цирка шапито: акробатов, шутов и повелителей иллюзий, мастеров оптического обмана, которые играли с чувствами, как актеры – ух, какие плохие актеры! – Саша хотела, чтобы все было по-настоящему. Она нацелилась на Никиту, взвесила шансы и решила, что его добьется.

Вчера в туалете Настя и Марина делили клад. Они были похожи на незадачливых аферисток из комедий семидесятых – есть только карта с крестиком, а комедианты уже передрались.

– Он мой! – настаивала Настя.

– Почему это?! – подбоченилась Марина. – Это я его нашла!

– Марина, послушай, я тебе его не уступлю! В конце концов, пусть он сам выбирает!

– Ага! Сейчас!

– То есть мы не договоримся?

– С какой стати? Это моя добыча! Ты тут вообще ни при чем!

В тот вечер Никита уехал с Мариной. Красивая капризная Настя его быстро разочаровала – он был одним из тех практичных обывателей, что не ценят красоту саму по себе, ему подавай красоту прикладную, полезную в быту. Красавица проиграла хорошенькой девице с приданым – Марине.

Но тогда мы еще ничего о Никите не знали, и я зубной щеткой накладывала Саше на голову зеленую теплую кашицу, а она говорила о том, что в их академии все рисуют одно и то же, никто не понимает, что такое современный силуэт, будущие дизайнеры сочиняют одежду в лучшем случае для матрешек, а она хочет делать что-то такое, что можно носить на улице, поэтому ее ненавидит преподавательница по композиции костюма – считает, будто у нее нет фантазии.

И ни слова о Никите, которого мне уже безумно хотелось увидеть. Почему-то он меня нервировал, хотя, со слов Марины, я поняла – он очень-очень хорош собой.

– А у тебя, вообще, есть другая одежда? – поинтересовалась я у Саши.

– В смысле? – Саша нахмурилась, но вовремя вспомнила, что только половина головы измазана кашей из листьев лавсонии. И самой ей не справиться.

– Саш, ты будущая звезда модной индустрии, а ходишь в каких-то бомжовских обносках! – воскликнула я, ощутив власть, дарованную мне хной.

– По-моему, этот Никита – дешевка, – мрачно и не в тему сообщила Саша.

– То есть? – удивилась я.

– Сначала он запал на Настю. Потом мы приехали к Марине, он увидел пять комнат, доверху набитых антиквариатом, и немедленно перекинулся на Марину.

– И что? Трахни его, и дело с концом, – посоветовала я.

– А может, мне лучше в блондинку покраситься? Как ранняя Мадонна?

Мы тогда проговорили с Сашей всю ночь, и я начала кое-что о ней понимать.

Во-первых, в ней первый раз вспыхнула страсть.

Серьезная Саша, конечно, влюблялась, но каждая ее влюбленность чем-то напоминала правильную диету – когда ты худеешь по пятьсот граммов в неделю, медленно, но безвредно.

Каждую неделю Саша приобретала по полкило чувств к избраннику, узнавала его, привыкала. Несколько раз она срывалась, но эти случаи не оставили в ее душе ничего, кроме недоумения.

– Послушай меня! – Я взяла ее за руку. – Тебе надо с ним переспать и забыть его. Понятно?

– А Марина?

– Марина уже о нем забыла.

Но Марина не забыла. Она выставляла Никиту как трофей, хвасталась им, знакомила со всеми подряд. Скоро мы уже к нему привыкли.

– Можно, можно я с ним пококетничаю? – ныла еще одна наша подруга Даша.

Марина смеялась, разрешала, Никита смущался, но все же подыгрывал.

Мне он так и не понравился. Казалось, он ни на минуту не расслабляется – в этом у него было что-то общее с Сашей – и всех нас оценивает с точки зрения пригодности на товарно-сырьевой бирже. Вдруг мы ему пригодимся. Может, нас придется обменять на что-то еще.

Мы узнали, что он не москвич, а из Мурманска. В Мурманске его растила бабушка, мать пила. Мы тогда не верили, что бывает такая жизнь – ухмылялись, вспоминая какой-нибудь бездарный сериал или телехронику.

Никита в шестнадцать лет, после школы, приехал в Москву, поступил в Бауманский, но быстро сменил его на Институт связи, где можно было не учиться. Несколько лет он жил с каким-то алкоголиком, который завещал ему квартиру и торговал всем на свете – от лифчиков до автомобилей.

С ним сложно было разговаривать: он не читал книг, редко смотрел кино, не запоминал сюжет, не знал имен актеров, не интересовался модой, искусством – и все это можно было бы оправдать, но не хотелось.

Как ни странно, для большинства из нас Никита скоро стал невидимым – и его это, кажется, порядком утомляло.

Однажды Саша позвонила мне в три часа ночи на грани истерики.

Она вошла в квартиру, бледная, с глазами как у ведьмы и сказала, что переспала с Никитой.

– По-моему, это была ошибка, – произнесла она. – Пить!

У нее началось похмелье.

Они встретились в переходе на Китай-городе. И это определенно была судьба – Никита разругался с Мариной на дне рождения одного нашего приятеля, а Саша шла на ту самую вечеринку.

Никита притащил ее в ближайшее кафе, они выпили, и еще выпили, и Саше почудилось, что никакой Марины и не было, и ничего до этого мгновения не было, и завтра тоже не будет.

Так бывает в детстве, когда ты маникюрными ножницами вырезаешь из штор цветы, или выковыриваешь камни из маминой брошки, или делаешь воротнички из кружевной бабушкиной скатерти. Желание такое сильное, что наказание кажется совершенно невозможным.

Он жил в Бескудникове. Саша даже и не поняла, что это за квартира – у нее сузилось поле зрения, она видела только своего возлюбленного.

А на следующий день мы все пошли в кино, и Никита был с Мариной. Как ни в чем не бывало. Все два часа я держала Сашу за руку.

Марина скоро уехала учиться в Америку. У Никиты появилась блондинка Кристина.

Саша еще раз с ним спала – прямо в его машине, когда он отвозил ее домой.

– Это просто секс или что такое с тобой? – спрашивали ее мы с Настей, которая каким-то образом узнала об этой истории.

Кажется, она была в контрах с Кристиной, и мы посвятили ее в тайну.

Саша пожимала плечами. Она и сама пребывала в растерянности.

– Не знаю, как это случилось, – говорила она.

Я к тому времени отчасти подружилась с Никитой. Побывала в его квартире – в комнату, где раньше жил его сосед-пьяница, Никита не заходил, и страшно было представить, что же там творилось, если оставшаяся часть квартиры пребывала в полной разрухе. Ремонт Никита делать не хотел, так как собирался квартиру менять.

– Ты же здесь живешь! – удивлялась я. – Хоть бы стены покрасил. – Никит, это же мусорная куча, а не жилье.

Но Никита не тратил денег понапрасну.

– Послушай, у тебя же девушки здесь бывают, – говорила я. – Тебе не стыдно?

Однако Никиту трудно было сбить с толку.

Он просто снял майку – и я заткнулась.

– Аргумент… – пробормотала я, заглядевшись на его спортивный торс. – Я даже готова сесть на этот стул, если ты клянешься, что на нем никто не умер… Никит, а почему у тебя такая офигенная фигура?

– В смысле? – Он чуть смутился.

– Ну, как так выходит? Спортом ты не занимаешься, жрешь как слон, и вот же подлость – ни грамма жира.

– Я бегаю.

– По улицам?..

– По бульвару.

– У вас тут что, есть бульвары? – удивилась я.

Бескудниково я видела только из окна его машины – и никаких бульваров не заметила.


Есть романтические любовные истории. Есть драматические.

Я знаю девушку, любимую дочь богатой матери, которая ради любви отказалась от всего. Это настоящая история, невыдуманная.

Они учились в одном институте, он – старше на три курса. Почему-то ее богатая мама его невзлюбила и пригрозила отказать дочери в пособии, если та останется с ним. Из хорошей квартиры почти в центре они уехали к нему в Выхино. Он бросил медицинский институт на шестом курсе и пошел работать в милицию, чтобы она могла учиться.

В то время они представляли собой странное зрелище: он на глазах превращался в завзятого гаишника – и, поверьте, это вызывало не меньший ужас, чем самое дикое перевоплощение в мистера Хайда доктора Джекила. Это был хам, не скрывающий свою ненависть к миру, циничный взяточник и тот тип выпивох, которые уже после второй рюмки стучат кулаком по столу и называют всех суками.

Никто не сомневался, что если одни люди, полюбив друг друга, объединяют все хорошее, что в них есть, то эти сложили вместе все злое, низменное.

А потом, когда она окончила учиться и нашла работу, он восстановился в институте, устроился в больницу и стал другим человеком. Таким, каким был вначале. Даже лучше. Они поменяли плохую квартиру с двумя комнатами на хорошую, изменили привычки, выражение лица – и все каким-то образом наладилось.


История отношений Никиты и Саши чужда лирике.

Мы вдвоем приехали к Никите, купили какой-то еды, открыли коньяк – было весело, все радовались жизни, а потом вдруг Саша побежала в туалет, и лишь иногда выползала из него, чтобы сделать глоток воды и немедленно броситься обратно.

Она отравилась. Но я думаю, это был знак свыше. Мы ели и пили одно и то же.

Я уехала.

Сашу вырвало на пол. На кровать. Это она потом мне рассказала.

Всю ночь работала стиральная машина.

– Ну почему, почему у тебя такая уродливая квартира? – простонала Саша, когда смогла говорить без риска что-то испачкать.

– Тебе «Скорую» не вызвать? – волновался Никита.

– Не знаю… Подождем полчаса. Если стошнит больше двух раз, тогда вызовем.

Она лежала на диване в трусах, в его старой майке, лицо у нее было бледное, с красными пятнами вокруг глаз, волосы Саша стянула резинкой от денег – но он увидел в ней что-то еще. Может, он никогда так долго, с сочувствием, не смотрел на женщин.

А может, в его кровать еще не попадали женщины до такой степени равнодушные к сексу, как тогда Саша.

Он погладил ее по ноге.

– Ой, не трогай меня, пожалуйста… – простонала Саша.

На следующий день они поехали на рынок, купили краску и неделю ровняли стены.

В двадцать лет никто из нас не задумывается, к чему приведут отношения. Мы живем сиюминутным восторгом, а не планами на будущее.

Я знаю только, что Саша безумно его любила. А Никита стал другим. Смягчился.

Саша показывала ему Альмодовара и нервничала, если он скучал.

– Ну, и что, ты всю жизнь будешь смотреть боевики? – напирала она.

Никита не знал, что ответить, и пожимал плечами. Покорно дремал под Вуди Алена. Иногда даже смеялся.

Она дала ему все, что могла: Феллини, Бергмана, Вендерса…

– Я не буду это смотреть! – кричал он, озверев от фильмов Вендерса, в которых часами нет никакого действия.

Я всю жизнь Вендерса то любила, то не выносила, его фильмы подходят духу тех времен, когда никто не спешил жить и когда сидеть на лавочке и часами смотреть вдаль было не стыдно.

– Ты должен, – настаивала она.

– Почему?! – кипел он.

– Потому, что эти фильмы несут идею, а твои пустые триллеры – просто зрелище, в котором ничего нет.

– Ну что это за идея, что?!

– Посмотри и расскажи мне.

– Бред!

– Никита, ты не обращал внимания, что говоришь только о своих автомобилях и телефонах?! С тобой с ума сойти можно! Ты что, так и хочешь всю жизнь гонять машины из Германии?

– А что, этот твой Бендер расскажет мне, как жить дальше?!

– Вендерс. Да, безусловно. Расскажет.

Никита крутил пальцем у виска, открывал новый пакет с чипсами и таращился в экран.

Как-то раз они зашли в лифт вместе с соседкой, Саша поздоровалась, а соседка отвернулась.

– Что ты к ней полезла? – возмутился Никита.

– Что значит полезла? – обиделась Саша. – Это элементарная вежливость.

– Ты лицо ее видела? За пожалуйста ее в детстве ремнем пороли!

– Да какая разница?! Что, мне опускаться на ее уровень?

– Не надо опускаться, надо правильно оценивать ситуацию!

– Это ты живешь в Бескудникове, это у тебя тут ситуация! А у нас принято здороваться с соседями!

Но в следующий раз Саша уже не обратила внимания на соседку с одутловатым лицом, не пожелала ей впустую здоровья.

Однажды мы поехали на вечеринку. Собралось неожиданно много народу – всем в ту ночь хотелось повеселиться.

Кто-то привел Аню, которую мы, девушки, тут же негласно вычеркнули из списка – это была такая пошловатая особа, вся в кудельках пережженная блондинка с пухлыми пальчиками и большой грудью…

Она была из параллельного мира, в котором читают Юлию Шилову, одеваются в маленьких магазинчиках на окраинах, где живет совсем другая мода – кофточки с перьями, стразами и золотишком. В ее мире не читают журнал «Афиша», не спорят, закончилась ли Франсуаза Саган на «Здравствуй, грусть»! – в этом мире едят, спят, смотрят каждый вечер Малахова и мечтают выйти замуж за мужчину с плазменным телевизором.

Кажется, эта Аня с кем-то росла на одной даче.

– Вы что, поссорились? – спросила Настя у Саши.

– Еще нет, – буркнула Саша. – Но это не за горами…

Никита, словно и не заметив, что Саша где-то рядом, весь вечер ухлестывал за Аней. То ли она приманила его сиськами в позолоте, то ли им овладело помрачение рассудка, но скоро это уже было не смешно – они сидели рядом, хихикали, занятые только друг другом.

– Я пойду, – сказала Саша.

– Я с тобой! – воскликнула я, хоть мне не хотелось уходить.

Мы с Настей посадили Сашу в такси.

У всех не возникло никаких сомнений в том, что у Никиты с этой Аней что-то было. Он ведь повез ее домой.

– Ты охренел? – орала я ему на следующее утро.

Никита молчал, но я будто слышала эту его присказку: принимайте меня таким, какой я есть.

Скоро он заскучал без Саши и пришел извиняться.

Черная от горя Саша твердила ему:

– Ты сделал мне больно.

Никита ей врал. Говорил, что ничего не было.

– Ну почему ты так со мной поступаешь?! – Саша не умела орать, поэтому выглядела жалко.

Никита в ответ бубнил, что ему хочется свободы, флирта, что их отношения сковывают его, он не такой, то есть с Сашей ему хорошо, но не надо накидывать ему удавку на шею…

И она его простила. Не потому, что действительно простила, а потому, что не могла без него.

– И что ты в нем нашла? – лениво интересовалась Настя, которой, по большому счету, не было до них никакого дела.

Вначале ее увлекла их история – но лишь потому, что Никита ее отверг.

– Как я могу это объяснить? – разводила руками Саша.

– Саш, ты все можешь объяснить, – уверяла ее я.

– Он – мой, – говорила она.

Вскоре в нашей компании появилась новая девушка Соня с грузинской по маме фамилией Мегрелишвили.

Она была очень эффектной, но сумасшедшей.

Поначалу Соня Мегрелишвили – Семенихина по папе – вела себя тихо, женственно. Кротко смотрела на мужчин и, затаив дыхание, слушала других женщин. Но ровно через час срабатывал какой-то внутренний будильник, Соня хваталась за водку и напивалась до полнейшего безобразия. Она хохотала. Заламывала руки. Рыдала в туалете. Подходила к мужчинам и требовала:

– Увези меня отсюда!

Мы не успевали ее ловить.

Никите она не могла не понравиться. Ему было все равно – ядовитая ли девушка, есть ли у нее шипы, грызет ли она мебель. Он был естествоиспытателем и коллекционером, которому главное – открыть новый вид.

Некоторое время он ничем себя не выдавал, потом исчез на неделю.

Мне донесли, что его видели с Соней – и я мучилась: говорить или нет Саше?

Так или иначе – лучше не будет, рассудила я и промолчала.

Проболталась Настя.

– Это конец, – сухо произнесла Саша и попросила нас забрать у Никиты ее вещи.

Вещей было немного – косметика, фен для волос, домашние штаны.

Нам было неловко. Никите, кажется, тоже.

– Зачем ты это делаешь? – спросила я, хоть и клялась себе не лезть в их отношения.

– Я такой.

– Достойный ответ, – буркнула я.

– А я что-то обещал? – раздухарился Никита. – Мы просто иногда встречаемся! Она не моя девушка!

Прошло несколько дней, и Никита ощутил пустоту. Он заблуждался, думая, что это он нужен Саше. Никита привязался к ней уже потому, что никто не делал для него так много.

Но Саша не хотела его видеть – она была слишком несчастной и оттого слишком уязвимой.

Несчастная Саша тогда мне малость поднадоела – я все еще не считала ее своей подругой и устала с ней возиться.

А вот Никита нравился мне все больше. Невольно, через Сашу, я узнавала его и даже симпатизировала его самоуверенности, его наивному желанию жить так, как хочется. Я стремилась узнать, возможно ли это. В моей жизни были смешные недельные влюбленности, измены, ссоры, лучшие подруги на час, и все это разнообразие так меня вдохновляло, что я стремилась к единомышленникам. Правда, в отличие от Никиты я так и не научилась легко и без угрызений совести причинять людям боль.

Мне казалось, что Саша зря старается приручить его – он был всеобщий мужчина, он не мог принадлежать кому-то одному. Каждая могла надеяться на роман с ним.

Мне нравилось встречаться с ним и его очередной девушкой. Иногда девицы были приятные, иногда – красивые и самодовольные, иногда – жуткие, от одной страшно несло потом, и я все издевалась над ним: спрашивала – замачивал ли он ее в порошке или в хлорке? Никита злился и отвечал, что у них ничего не было.

Однажды он позвал меня стать третьей – он, его девушка и я, но был мною отвергнут с возмущением.

Мы провели странные и восхитительные две недели: он, я, его девушки, клуб «Секстон», его приятели байкеры, оказавшиеся преувеличенно галантными, словно какие-нибудь мушкетеры Александра Дюма.

А потом Саша к нему вернулась.

Не знаю, зачем ему это понадобилось – может, он вкусил прелесть близости, таинственное ощущение счастья от того, что тебя кто-то ждет.

Он изменял ей постоянно. Но научился это скрывать.

Изменял даже тогда, когда любил, когда скучал.

Я заметила, что не общаюсь с ними вместе: только отдельно с Сашей, отдельно с Никитой. Вдвоем они либо наводили тоску, либо сюсюкались.

– Он открывает для меня новые грани отношений. Я была у подруги, позвонила ему в три часа ночи. Ведь мы договорились, что я позвоню, когда буду уезжать. Попросила забрать меня. А он сказал, что устал и не хочет никуда ехать. Как же так? – Саша растерянно смотрела на меня. – Я приехала на такси, позвонила снизу, а он говорит, что уже спит. Неужели так трудно спуститься и меня встретить? Я же не виновата, что у него в подъезде спят бомжи.

Я думала, что на месте Саши развернулась бы и поехала домой. Наверное. А Саша мужественно поднималась на шестой этаж, мыла посуду – она на дух не выносит грязную посуду – и ложилась рядом с Никитой.

– Я не понимаю… – трясла головой Саша. – У меня температура тридцать восемь, я лежу, помираю, голова кружится. Один раз он принес чай, сходил в аптеку. Вернулся хмурый. Ты же понимаешь, на следующий день мне лучше не стало, ангина все-таки. И знаешь, что он отчубучил?! «Ну что ты расклеилась? Встала бы, сходила в магазин, подышала воздухом!» Он не в себе?

– Наш роман начался с блевотины… – грустно заметила она. – О чем тут можно говорить?

– Так странно получается… – грустила Саша. – Я иду со своими друзьями, он – со своими. Мы встречаемся только в квартире. Это нормально?

– А тебе не кажется, что это только по-твоему у вас роман? – сказала я. – По-моему, Никита не считает себя связанным обязательствами.

Я не понимала, зачем Саше это надо. И спросила ее.

– Я не могу сейчас с ним расстаться. Это будет слишком больно, – ответила Саша и взглянула на меня измученными глазами.

И тогда я поняла, что надо держаться этой девушки. Она была в миллион раз умнее всех нас.

Мы рвали душу в клочья, тратили себя на красивые, но бесполезные чувства. А Саша обходила стороной все эти вульгарные представления – она была не клоуном, она была настоящим трагиком.