Конфетка счастья
Лада Фролова

Любимому Д. И.,

в юбилейный год рождения…

При написании данного произведения не пострадал ни один человек, ни одно животное, ни одно насекомое. Использованы исключительно кармически чистые слова и предложения, а также положительная энергия солнечной погоды. На протяжении всего процесса написания автор находился в здравом уме и твёрдой памяти, в благостном расположении духа, черпая вдохновение в муже, детях, космосе и практиках йоги, употребляя в пищу экологически чистые продукты, излучая на окружающих добрые помыслы, при благоприятной расстановке звёзд, стола и дороги за окном по фен-Шую.

Все описываемые персонажи, сюжеты и события – исключительно реальные, отдельные несовпадения далеко не случайны, как и правда то, что я – Фёкла. Претензии, апелляции и кассации по неправильному описанию какого-либо из героев и событий, не принимаются.

– Достаточно одной таблэтки.

Из к/ф «Бриллиантовая рука»

– Конфета «подушечка», знаешь?

Из к/ф «Карнавальная ночь»

© Лада Фролова, 2016

© Екатерина Фролова, фотографии, 2016

© Екатерина Фролова, иллюстрации, 2016

ISBN 978-5-4474-5971-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая, в которой Карлсон и Фрекен Бок встречаются с Ким Бессинджер, а также есть упоминания о Брюсе Уиллисе и Вин Дизеле

– Нашёл! – крикнул тот, с кем я лазила по огромной сопке, – от, черт!

Это был медвежонок. В следующее мгновение он уже тыкался мокрым носом в моё лицо. Берлога и мужик были справа от меня, а медвежонок успел забежать слева. Я прижалась к сопке, цепляясь за неё ногами и руками, поэтому медвежонку не составило никакого труда подойти ко мне на уровне головы.

– Кыш! Кыш! – зашипела я. Одной рукой я даже помахала, отгоняя его.

Медвежонок конечно премиленький, пахнет псинкой, совсем кроха ещё. А вот его мама, если прибежит на мои «кыш», вряд ли мне обрадуется.

Боком, вдоль сопки, я неслась изо всех сил, с одновременным использованием рук и ног, как паук.

– Вот и говорят потом, что в России медведи ходят пешком, – глубокомысленно заключает на моё красочное повествование, муж.

Некоторое время помолчав, он спрашивает меня:

– А почему не полетела? Метлу забыла? Ты ж обычно летаешь во сне…

– Так я… забыла… не метлу… от страха.

А сама думала – что такое мы искали с тем мужиком, когда наткнулись на медвежью берлогу? И кто это был? Его лица я не видела. Муж, кто ж ещё.

Медвежонок так и стоял перед глазами. Блестящие глазки, мокрый нос, мягкая шерстка. Ощущения, что это было наяву, а не во сне, не покидают меня. Может быть, это сейчас я сплю? Вот проснусь и снова окажусь в странном месте с отвесными сопками и мужиками, выгоняющими из берлог живность.

– С твоей работенкой ещё не такое приснится, – муж ласково прижимает меня к своему плечу, на котором уже выработалось углубление для моей головы на протяжении тех лет, что мы вместе. Я откидываю голову и улыбаюсь той улыбкой, которая повторяется раз за разом, вот уже многие тысячи дней, что мы с ним.

На прощание, даже если он всего лишь выходит вынести мусор, мы всегда целуемся. Это очень короткий поцелуй, едва заметное прикасание, но если верить учёным, он гарантировано прибавляет нам две минуты жизни. Мы легко проживем уже по сто пятьдесят лет, а ведь всё это время мы будем продолжать целоваться и продолжать прибавлять минуты. Девочки, наши дочери, собирают рюкзаки, младшая на две минуты, как всегда, успевает фыркнуть на наши «телячьи нежности», пора и мне собираться.

– И что это?

Она трясла листочками, а я пыталась определить её настроение. «Иштоэта?» – вроде бы звучит вполне безобидно, и в то же время это довольно каверзный вопрос. Мне мало информации, чтобы сделать правильный вывод.

Пауза затягивалась, я улыбалась. На всяких случай. Хуже не будет.

– Что у Вас там дальше-то? – уже более миролюбиво сказала мне начальница.

То ли моя улыбка сработала, то ли настроение у неё сегодня и без меня хорошее.

Внешностью моя начальница, МарьИванна, напоминает Карлсона. Того, что в иллюстрациях книжки 80-х годов издания. Пухлые маленькие ножки и ручки, тело, напоминающее бочонок, голова, посаженная сразу на плечи. Разве что наша МарьИванна без пропеллера, да и поправку на женский пол необходимо сделать, так как бочонок наполовину состоит из груди.

Фрекен Бок по фигуре, впрочем, и по характеру, – это один из заместителей МарьИванны, Анна Ивановна (да-да, «АннИванна, наш отряд, хочет видеть поросят…». Если вы по какой-либо причине ищите быстрый и легкий способ умереть, приходите и расскажите АннИванне этот стишок, адрес уточняйте у меня).

АннИванна на две головы выше МарьИванны, то бишь, мы с ней одного роста, как все нормальные люди «с материка». Только я её помянула, как она тут же появляется в кабинете начальства.

Кабинет, как и положено, размера футбольного поля, с длинным полированным столом в половину поля, с портретами всех президентов: Самого-Самого и Дархана. Нестандартным в кабинете является то, что стол, за которым проводит большую часть жизни наш Карлсон, находится у той же стены, что и дверь в кабинет. Могу только предположить, что такое расположение либо шаман подсказал, как наиболее удачный способ, чтобы сидеть в должности долго и нехлопотно, либо специалист по фэншую с той же целью помочь хозяйке кабинета жить в нем долго и счастливо. И шаманов и фэншуйцев у нас в Министерстве хоть отбавляй.

Как бы то ни было, когда открылась дверь (без стука, видать её звали), и статная наша АннИванна внесла себя в кабинет, первой подняла глаза от полированной столешницы именно я, а потом уже, развернувшись в своем огромном кожаном кресле, и МарьИванна, которая тут же махнула пухленькой рукой в направлении меня, то есть стола:

– Располагайтесь, АннИванна, есть что обсудить.

Я хитрым образом заняла ближайшее кресло от входа, поэтому АннИванне оставалось либо пристроить свои телеса за мной и разговаривать с МарьИванной через мою голову, либо совершить марш-бросок вокруг стола и сесть напротив меня, но зато пред светлы очи начальницы. АннИванна, как я и была уверена, выбрала второй вариант.

Несколько минут, пока мы ждали завершения маневра АннИванны, в кабинете стояла тишина, нарушаемая скрипом паркета под её тяжелой поступью, да шуршаньем её платья.

– Это то самое платье? – поинтересовалась МарьИванна, когда АннИванна наконец уселась за столом.

– Да! Посмотрите, как Вам? – АннИванна тут же вспорхнула и чуть ли не закружилась, чтобы показать всю прелесть платья шестидесятого размера.

– Да, замечательное платье. Вроде бы и мой размер, но мне не подошло, – сказала начальница.

АннИванна дипломатично заулыбалась и ещё более дипломатично заметила:

– Вы грудь выше носите, поэтому.

Тут Карлсон и Фрекен Бон, не сговариваясь, уставились на меня, как раз в район моей грудной клетки. Нет, конечно, Ким Бессинджер обладает несомненными преимуществами, такими как длинные ноги, тонкая талия, красивая грудь, но все эти достоинства лопаются как мыльный пузырь под взглядами моих непосредственных начальниц.

– Так, Фёкла эээ, Кондратьевна, – это МарьИванна дает мне понять, что можно бы и без отчества называть такую молодую и неопытную особу, каковой я в свои сорок лет являюсь, – объясните нам, как можно использовать ваш этот опус? Или что это?

Она снова потрясла листочками и передала их АннИванне.

Ах, вот оно что! Её смутил именно формат повествования, а не содержание, как было подумала я. Это беда поправимая.

– Да-да, это сценарий. Пока наброски, – после недавнего общеминистерского тренинга я боюсь употреблять в беседах с начальством слово «нет» и стараюсь любую фразу начинать только с «да». Я вдохновенно вру, расписывая все преимущества предлагаемого мною к внедрению проекта. Врать-то я умею, а как же без этого, разве что краснею при этом пуще вареной свеклы. Таким старым проверенным способом моя совесть находит выход.

На работе мою особенность краснеть при любом произношении речи, считают проявлением волнения. МарьИванна так сразу и заявила во всеуслышание, что она как прославленный полководец Александр Македонский, отбирает только краснеющих, а не бледнеющих воинов, то есть, служащих.

«Свёкла-Фёкла» – отчетливо читается в глазах АннИванны. Тут не надо быть провидицей или иметь третий глаз, на её месте любой бы провел такую аналогию. МарьИванна постукивала карандашом и успевала под моё бодрое выступление пролистывать какие-то документы. Таких как я, ваяющих без устали один проект за другим, один сценарий краше другого, у неё целое министерство в сто голов.

– Ладно, Фёкла Кондратьевна, – на этот раз моё отчество произнесено с ударением, что дает мне повод дня два ходить по министерским коридорам задрав нос, показывая, что я обласкана милостью начальства, – идите, работайте. Главное побыстрее там, подключите к этому делу смежные отделы, проследите за всем. Чтобы не было как в прошлый раз…

Повисла небольшая пауза. Каждая из нас подумала о некоем прошлом разе. У меня таких разов было с десяток. О каком, интересно бы знать, речь?

– Это с Ван Дамом когда? – поинтересовалась АннИванна.

– А что там с Ван Дамом? – в свою очередь удивилась МарьИванна.

Вот с кем мне приходится работать. Для этих, чтоб им было хорошо, старых кошелок, что Ван Дам, что Вин Дизель. Но, само собой разумеется, субординацию и прочие такие хитрости взаимоотношений с министром и его заместителями никто не отменял, поэтому я лишь вскинула глаза, всем своим видом показывая, что я сама простота и наивность:

– С Вин… э… Ван Дамом?

Моя подсказка освежила память АннИванны.

– С Вин Дизелем, – как ни в чем не бывало, поправилась она.

– Да-да, это я и имела в виду, – министр, она же МарьИванна, она же Карлсон, сделала такое царственное движение бровями, что я резко подпрыгнула, раскланялась обеим Иваннам и убежала совершать трудовые подвиги.

Самое время бросить взгляд на заднюю обложку, где обычно красуется маленькое фото автора лет пятидесяти, с таким внушительным бюстом, что становится ясно, как в реальности происходит подавление и складывание в штабеля несчетного количества кавалеров, теряющих голову (и прочие части тела, если это детектив) от героини, красивой и умной, а также весьма скромной, потому как подробного описания её внешности в романе не дается, а раз повествование ведется от первого лица, чтобы представить героиню, волей-неволей, читатель вынужден возвращаться к маленькому фото.

Так вот, внушительным бюстом, как вы уже знаете, я не обладаю. В наличие ладная фигурка Сальмы Хайек, лицо молодой Ким Бессинджер, хотя что это я, и фигура, и лицо, а главное волосы – вылитая Ким Бессинджер, как в том фильме, где она за рулём, в белой блузке и темных шортах, день и ночь следит за похитителями сына, не ест, не спит, и выглядит со своим неброским макияжем как свежая роза. Особенно хорошо она выглядит после карабканья по осыпающемуся щебню, бегу по канаве с водой, и лишь один из безупречно уложенных локонов трогательно выбивается из общей копны волос, показывая нам, что Ким устала…

Зовут меня Фёкла. К имени я отношусь философически, как к довольно неплохому варианту. К тому же, родители выбирали из Дунь и Дусь, и Фёкла в сравнении с ними явно выигрывает. Как бы там ни было, имя хоть не приносило мне до сих пор дивидендов, но и убытков тоже. А в последнее время я со своим именем оказалась в тренде, потому как в наших северных широтах снова пошла мода на Матрен, Федотов, Елисеев, и учитывая мою жизненную дислокацию, оно стало просто заурядным.

В Республике Саха принято давать две разновидности имен детям: старинные, такие как: Феклы, Марфы, Федоры и Потапы, и современные национальные, не обязательно якутские, такие как: Жаны, Айалы, Чингисханы, Нюргуяны и Сардааны. Обычные имена тоже довольно часто встречаются, но они постепенно становятся редкими, потому как их обладатели стареют.

Если честно, то имя мне стало даже подходить, особенно когда я вышла замуж. Не зря же говорят – как корабль назовёшь, так и поплывет. Даже не знаю, как объяснить то чудо, когда мы с мужем составили половинки одного корабля. Кто и когда этот корабль разбил, чтобы мы с ним в итоге соединились – тайна, покрытая мраком. И зовут моего мужа Сила Никитич.

Внешность у моего Силы как у Брюса Улисса в молодости и в парике. Или он тогда ещё не был лысым? В общем, мой Сила Никитич не лысый.

Идем мы как-то, Ким Бессинджер и Брюс Уиллис, такие молодые и красивые, и все вокруг радуются за нас. Мы и вправду были молодыми ой как хороши.

– Как жить-то будем, Фёкла моя? – спрашивает Сила Никитич. Это из фильма, когда из прошлого в настоящее попадают два француза, рыцарь и его слуга, грязные, с черными зубами и с огромными носами, как у всех французов, рыцаря из них играл Жан Рено: «Баба моя!»

Сила мой всегда читал много: новости, классику, современников, энциклопедии и фэнтэзи, особенно тогда, в молодости. А работал программистом и переживал, что наступит кризис, доллар подорожает и о всяких таких мужских глупостях переживал. Этого я и сейчас не могу понять.

А живем мы в Якутске, столице Республики Саха, которую иногда по старинке называют Якутией. Это ровно на восток от Москвы шесть тысяч километров. Если смотреть по карте – то вправо, там, где очень мало точек городов, но очень много ниток рек и пятен озер. Одна из этих точек и есть Якутск. И нет, это не Чукотка. И не Магадан. Немного ближе, чем Колыма, но гораздо дальше, чем Уральские горы.

Летом шли. У меня были босоножки светлые, на толстом таком каблуке, с круглым носиком, мода на такой носик вернулась в прошлом году, короткая красная юбочка и кофточка из красной ткани, жутко линючей, сколько ни стирай. Достопримечательностью кофточки был принт – криво нашитый на живот квадрат, имитирующий газетную вырезку. Все внимание прохожих привлекал этот несуразный квадрат, кто-нибудь обязательно наклонял голову, пытаясь разобрать, что там за газета у меня на животе и о чем в ней идет речь. Поняв, что текст не по-русски и даже не по-английски, прохожий, вздыхал и искал на чем ещё остановить свой праздный взгляд. А у меня между тем под квадратом прятался довольно большой живот, пять месяцев.

Сила Никитич был в светлых брюках со стрелками, светлой рубашке с коротким рукавом, а босоножки у него всегда были, даже в девяностые годы, приятного светло-коричневого оттенка, цвета охры, ближе к рыжему. С черными носками. Я только черные носки ему покупаю, так удобно. Сами знаете, сколько носков в машинку ни кинешь, вынешь всегда нечётное количество. А если все двадцать пар одного цвета и размера, то никаких проблем. К тому же пыльно в Якутске, редкие обладатели белых грязных носков, выглядят так же нелепо, как если бы ходили совсем без носков.

Лето в Якутске, столице алмазного края, это что-то. Жарко, пыльно, сухо. Мы брели по щиколотки в пыли, изредка заныривая в тень от тальника. К нам тут же радостно пища кидались комары. Не помню, куда мы в тот раз шли, помню, что было жарко, мне было тяжело тащить животик, в котором сидели двойняшки, а Сила Никитич с несвойственным ему многословием рассуждал о политической обстановке.

Обычно мы общаемся улыбками, оборванными фразами, отдельными словами, нам этого хватает с избытком, мы ж понимаем друг друга с полуслова. У меня начинает болеть та же часть тела, что и у мужа, а ему часто снятся мои сны. Ещё у нас в одинаковых местах родинки, хотя когда мы только встретились, у каждого был свой персональный набор, но спустя какое-то время, ползая по нам, дочки сравнили каждую родинку на спинах, руках и шеях и выяснили, что мои родинки перекочевали к Силе, а его ко мне. Ноги наши остались без сравнения, потому как волосатые ноги папы к таковым исследованиям со стороны дочерей не располагали.

Я понимала, что моя улыбка, никак не подходящая к произносимой мужем политинформации, списывается им на моё неадекватное положение. Мол, когда внутри тебя растет неведомое существо, мозг не обязан работать, напротив, единственная задача мозга – отключить все негативные мысли, чтобы в благостном неведении жертва разродилась-таки хоть кем-нибудь, возможно даже, человеческим дитем. Тут надо отметить, что муж успевал посмотреть все свежие боевики и ужастики, какие только появлялись в сети, что было одним из наибольших плюсов его профессии, так как просмотр происходил в рабочее время с рабочего же компьютера.

– Все будет хорошо, – так выразила я весь сложный вихрь мыслей, включая монстров из ужастиков вместо ребенка, наше безденежье и неспокойную ситуацию на финансовых рынках. «Ты всегда так говоришь», – хотел сказать Сила, но не сказал, а лишь ещё крепче сжал мою руку. «Ничего не всегда, если на самом деле будет хорошо, как ещё сказать?» – мысленно ответила я.

– Посмотрим, – сказал муж.

Мы подошли к площади Ленина, сели на скамейку у фонтана. В фонтане развились детишки. Некоторые взрослые, и я в их числе, тоже были бы не прочь залезть в воду.

Через два месяца Силе Никитичу на работе выделили квартиру. Её как-то хитро оформили на подведомственное министерству предприятие, с последующим выкупом, но сам факт выдачи квартиры выглядел, как если бы вдруг пошёл апельсиновый дождь или бы государственным языком Якутии стал французский.

Нам было некогда думать о прихотях судьбы в лице начальства одного из министерств, внезапно одарившего рядового сотрудника квартирой в центре города. Мы тут же принялись осваивать пространство в семьдесят квадратных метров, и нас не пугал пятый этаж без лифта, ведь дареному коню, как известно, никуда не заглядывают. Мы лихо перетащили наш незамысловатый скарб с семнадцатого квартала, где прозябали последние несколько месяцев, в благоустроенные хоромы и начали клеить обои.

Семнадцатый квартал (с ударением на первый слог, квАртал) – злачное местечко, куда злачнее Сайсар, поселка Геологов или Кирзавода. Состоит он до сих пор, не говоря уж двадцати годах тому назад, из двухэтажных покосившихся деревянных домов, из благоустройства в которых только трубы отопления. Те фильмы с Вин Дизелем, где он в адских условиях на других планетах гремит наручниками и устрашающе ухмыляется, снимались именно в этом районе Якутска. Особенно впечатляют бесплатные декорации зимой: дома, словно застывшие древние животные, с оскалами заиндевевших кривых форточек и дверей. Сталактиты и сталагмиты всех форм и размеров вместо помоек под каждым изгибом труб. Трубы отопления в рваной стекловате тянутся на высоте второго этажа со всех сторон, словно щупальца космического пришельца, пытающегося высосать кровь у доисторических животных. Массовка тоже на высочайшем уровне Голливуда: в минус пятьдесят выскакивают жители в одних трусах и майках и в облаках густого тумана выплескивают помои на ближайшую кучу сталагмитов.

Никакой задней мысли у нас по поводу благоустроенного жилья в двадцати метрах от площади Ленина даже не возникло. Родились наши дочери, мужа назначили начальником отдела, все шло своим чередом.

Родители, как мои, так и Силы, практически не принимали участия в нашей жизни. Моя старшая и умная сестра переехала сама и перевезла родителей к себе. Уехали они далеко от Крайнего Севера – в Читу, и были полностью счастливы. Сестра снабдила деда и бабку тремя внуками, они совместно осваивали участок с огурцами-помидорами, у них даже крыжовник и слива росла. Или вишня.

Мама, конечно, не «попробуйте редисочку. Чувствуете разницу? Вот! Эта – на курином помете, а эта – на навозе», но довольно близка к этому. Она искренне считает, что всем, а особенно мне, её младшей дочери, происходящие метаморфозы с овощами и цветами на даче так же важны и вызывают тот же душевный трепет, что и у неё. Все остальное в этом мире – новости, сериалы, книги, дети, работа являются дополнением к выявленному ею истинному смыслу жизни и служат собственно для расслабления и релаксации организма после тяжелых полевых работ. Участок дачи в двадцать пять соток с проложенными между рядами грядок вязанными ею долгими зимними вечерами ковриками из тряпья – наглядное тому подтверждение.

Мне была отведена роль младшей сестры – неудачницы. Но это ещё нормально. Я с дочерьми ездила к родителям раз в два – три года, получала свою порцию жалости и участия, а вот у Силы Никитича, случай был гораздо тяжелее. Отца он не помнил, а мать относилась к нему как древнегреческая богиня из мифа, где мать хотела убить одного из сыновей, чтобы другой её сын сел на трон. И если другой сын, то есть брат Силы, был в наличии, то в качестве трона и наследного имущества выступала хибара в экспериментальном арбалитовом доме в поселке Геологов, а о вреде арбалита в Якутске все знают. Таким образом, мать Силы жила где-то в Якутске, но ни мы её, ни она нас, своим присутствием не одаривали.

Я, в молодости вылитая Ким Бессинджер, с годами, как мне кажется, стала походить на Уму Турман из «Убить Билла». Разве что нос у меня не такой выдающийся и шевелюра все же побогаче будет.

Отступая от неисчерпаемой автопортретской темы, надо остановиться-таки на среде нашего обитания и объяснить, как мы дошли до жизни такой.

Если вам кто-то скажет, что есть более контрастные и необычные места в мире, чем Якутск, культурно отправьте этого человека читать сей скромный опус или если к тому времени уже снимут по нему блокбастер, то к блокбастеру непосредственно.

Нет таких мест на карте мира, где настолько причудливо переплетаются различные стили, фактуры и материалы, в результате чего город приобретает тот чудаковатый дух, который трудно объяснить словами. Его надо только видеть. Желательно зимой.

Про семнадцатый квартал у вас уже есть поверхностное представление. Самое время осветить все остальное.

Контрасты Якутска проявляются сразу при выезде из аэропорта. Хотя нет, гораздо раньше – в самом аэропорту. Вас выводят из самолета в зал из стекла и хрома и чего-то такого суперсовременного. За стеклом, как в аквариуме, толпятся встречающие, и вы уже видите родную щетину супруга, но, как и положено аквариуму, звуки из-за стекла не доносятся и вы понимаете, что это не встречающие, а именно вы, прилетевшие, закрыты в нем. Особо ретивые и свободолюбивые кидаются на стеклянную дверь, пытаясь вырваться из замкнутого пространства, но их пыл остужает охранник, который чуть ли не дубинкой отгоняет всех от двери. Он трясет ключом от двери перед носом этих неуправляемых пассажиров, успевших где-то в Европах вкусить духа свободы.

Можно увидеть сценки из многих фильмов, как отечественного, так и зарубежного производства. Вот, например, парочка из «Семнадцати мгновений весны»: она присела бочком на кресло, развернутое спиной к встречающим, он стоит тоже вполоборота к стеклу, потому как сжимаем другими страждущими встречи гражданами, изредка они кидают друг на друга полные любви взгляды. «Они не виделись пятнадцать дней… Штирлиц знал, что его жена прилетит к нему именно этим рейсом…», – звучит за кадром.

Наконец, привозят багаж и на движущуюся со скрипом ленту начинают выкидывать чемоданы и баулы откуда-то из-за стенки, прикрытой не то мешковиной, не то грязным целлофаном. Багаж подвозят по раз и навсегда установившейся традиции аэропорта Якутска через час с небольшим после приземления самолета, и никакие глобальные перемены в государственном строе или политике партии не в силе повлиять на эту традицию.

Непреклонный охранник не сдается даже перед беременными и пассажирами с грудничками, ибо есть в накопителе бесплатные туалеты, по запаху их легко найти, а остальное можно и потерпеть. Только когда выстраивается очередь из пассажиров с багажом и бирками от багажа в руках, поворачивается ключ и дверь открывается ровно на столько, чтобы мог протиснуться один пассажир с одним стандартным местом багажа. У кого корзинка, картонка, коляска, собачка, те априори отсеиваются в конец огромной очереди.

Мы с мужем разыгрывали в последний его прилет сцену из «Бандитского Петербурга», часть первая, кажется. Певцов «посадил» жену своего друга в Кресты, пришел к ней на свидание, и они сидят и молчат, смотрят друг на друга. Он говорит глазами, что любит её и просит прощения, что подставил её, она отвечает, что ничего страшного, она его все равно любит. У нас нет, конечно, таких сложных переживаний, как чужая жена, разборки и подставы бандитов, но от этого наши взгляды отнюдь не менее выразительные.

– Как ты? – спрашиваю я.

– Не спрашивай, любимая. Устал, как собака, – отвечает муж.

– Как командировка?

– Тихий ужас. Ненавижу дороги, гостиницы, вокзалы…

Я думаю, выпуск пассажиров организован таким макаром в Якутске исключительно для того, чтобы наши якутские люди, оказавшись где-нибудь в Москве или даже заграницей, не кинулись к чужим чемоданам, чтобы им было невдомек, что где-то могут просто так выпускать с багажом без сверки бирок. Если вы видите, как азиатской внешности пассажир в Домодедово разувается и снимает с себя ремни, часы, украшения при посадке, хотя его об этом и не просят, а по прилету кидается к таможеннику и пытается показать ему зажатые в руке бирки на багаж, то знайте, это наш якутский товарищ.

Впрочем, новое здание аэропорта появилось всего несколько лет назад. Ещё недавно на этом самом месте стояло синее приземистое здание советской эпохи, окруженное железным забором. В заборе была дверь, как раньше делали на разного рода проходных – на высоте, так, чтобы надо было перешагивать железную перемычку. В дверь выпускали прилетевших пассажиров и все встречи происходили на улице. Как зашевелился народ у железной дверки, значит, прибыл очередной рейс. Не важно, было минус пятьдесят или плюс тридцать, встречающие старались устроиться в машине таким образом, чтобы было хорошо видно эту волшебную дверь. Ну а сцена с багажом и бирками разыгрывалась в маленьком помещении с высоким крылечком. Тогда надо было бирку показать сначала на входе, а потом уже и на выходе с чемоданом.

Сейчас на площади перед аэровокзалом машин нет, все как у людей. Кругом шлагбаумы. А встречи все происходят в тепле, внутри стекла и хрома. Сразу за шлагбаумами начинаются деревянные неблагоустроенные дома, родные братья домам семнадцатого квартала. Двухэтажные, покосившиеся, на контрасте после сюрреалистичного стиля аэропорта они смотрятся весьма колоритно, словно из другого измерения.

К проходящим периодически общественным или политическим событиям – приезду Самого-Самого или к спортивным играм «Дети Азии» дома тщательно замазывают, как правило, в жизнеутверждающий желтый цвет. На старом дереве и при первых морозах краска быстро преображается в грязно-коричневый цвет, к которому глаз постоянных обитателей столицы нашего края привык больше.

Прямая дорога из аэропорта в течение каких-то десяти минут приводит к самому городу. Дорога отреставрирована, со свежими заплатками, с фонарями между полосами, пусть и покрытыми на вид столетней пылью. Много праворульных иномарок, потому как Япония гораздо ближе, чем Европа. БМВ или ауди такая же редкость, как и кибитка с лошадьми. В город ведет дорога, которая, если верить картам или навигатору, является улицей Можайского, через километр или даже меньше становится автострадой 50 лет Октября, а затем уже улицей Дзержинского.

Центральные улицы Якутска носят имена пламенных революционеров: Ленина, Орджоникидзе, Кирова, Ярославского. После горячей признательности революционерам наблюдается любовь лиц, ответственных за наименование улиц, к классической литературе: Пушкину, Короленко, Чернышевскому, Лермонтову, Чехову. Конечно же, без внимания не оставлены местные герои, например, улица Кеши Алексеева, якутского комсомольца, улица Петра Алексеева, это уже совсем другой герой, русский революционер, отбывавший наказание в 19-м веке в Якутской области. Ойунский – якутский революционер, основоположник советской якутской литературы. Улица Бестужева-Марлинского, прочно ассоциирующаяся у аборигенов Якутска с кожно-венерологическим диспансером, названа, как несомненно, все знают, в честь известного декабриста и поэта. Улица Билибина – в честь геолога, понятное дело, в поселке Геологов, что на противоположной от аэропорта стороне города. Красноармеец Котенко Василий Дмитриевич, организатор комсомола в Якутии, гораздо прочнее, чем Бестужев-Марлинский с КВД, ассоциируется у горожан с «дуркой». «Котенко по тебе плачет» – принято говорить в Якутске, в отличии от «Кащенко» в Москве.

Какой-либо структуры или логики в наименовании улиц выявить сложно. Только фамилии героев. Нет каких-нибудь Цветочных или Липовых улиц и аллей. Впрочем, это связано, скорее всего, с отсутствие как таковых аллей и какой-либо растительности, в честь которой не стыдно было бы и улицу назвать. Из растительности в городе присутствует в неограниченных количествах тальник и камыш.

Города принято сравнивать с людьми. Москва – это яркая, уверенная в себе баба в бусах. Ростов, понятное дело, – батюшка, пожилой, с бородой и в старинном зипуне. Якутск в этом ряду представляет собой бичеватого мужика с кое-какими претензиями на высокий стиль. Всклоченная бородка сочетается у него с дорогим галстуком поверх майки, заляпанной соусом. Брюки со стрелкой заправлены в стоптанные кирзачи. Пиджак, как и рубашка, отсутствует, зато в наличии кожаная жилетка байкера и тесное кашемировое пальто. Мужик наш не то чтобы трезв, но и не так чтобы пьян. Грязный, это да, но и запах дорогого одеколона, хоть и едва заметный, пробивается. Ну и как можно относится к такому мужчине… э-э, то есть, городу?

Национальность Якутска – сахаляр. Мать – якутка, отец – русский. Или наоборот. Кто их, этих сахаляров, разберет. Хангаласские якуты, те вообще, на лицо вылитые русские, глаза голубые, волосы русые, а на самом деле— настоящие саха. Якутов сейчас политкорректно называть саха. А если пишется с большой буквы – Саха – то это название республики. В саха-языке нет как такового рода, мужского или женского, поэтому саха – это для всех и про всё. Очень удобно.

Глава следующая, производственная, с Ильичом

К совершению мною трудовых подвигов очень располагает расположение нашего дома. В любой момент я могу добежать из министерства домой и обратно (скорее, конечно, обратно) за каких-нибудь пять минут, и это включая одевание шубы, шапки и унтов на босу ногу.

Все министерства в Якутске расположены вокруг площади Ленина, а так как она квадратной формы, то, соответственно, с четырех сторон, и находятся министерства всего и вся.

Памятник Ленина у нас солидный, Ильич стоит на огромном, в бордовом мраморе, постаменте, кепку сжимает в левой руке, а правую вскинул высоко, показывает, куда он зовет и где нам всем надо быть. В ногах Ильича сооружение, с которого вожди машут празднично проходящим колоннам, очень похожее внешним видом на московский мавзолей. Два раза в год, как и положено, весной и осенью, все трудовое население министерств и ведомств в ликующих праздничных шествиях проходит мимо Ленина и машет цветами и шариками стоящим Дархану и его заместителям, министрам всего и вся.

В бывшем обкоме партии, что за спиной Ленина, расположились отнюдь не самые важные министерства, потому как здание обкома довольно старое и ремонт в нем так себе. В него даже пропуск можно сделать тут же, внизу на проходной, настолько это простенькие министерства и заблудиться в нем невозможно, сплошные прямые коридоры и ряды дверей. А вот по правую руку Ленина находится внушительного вида здание, в котором можно царственным особам, ну или олигархам, на худой конец, иметь счастье лицезреть самого солнцеликого нашего Дархана. Здание все из темного стекла и кирпича, обсажено голубыми елями, которые сразу же осознали всю возложенную на них честь и растут изо всех сил, даже и не верится, что во всем городе только камыш и тальник выживает. Может быть, у меня такая мысль, благополучному росту елей способствуют камеры видеонаблюдения, коими утыкано по периметру все огромное здание.

Лестница во весь фасад к Дому Правительства Номер Один, как гордо именуется сие здание, такая высокая, что отправляясь на аудиенцию, необходимо в расчет времени, необходимого чтобы добраться до кабинета, минут пять закладывать на карабканье по ступенькам. Ступеньки зимой, то бишь большую часть года, скользкие до омерзения и подняться без риска расшибиться об их глянцевую поверхность можно лишь по узкой красной дорожке, приклеенной водой посередине.

Простым смертным, чтобы проникнуть в святая святых, требуется получить пропуск. Эта отдельная процедура, которой занимается министерство, находящееся как раз напротив Дома Правительства Номер Один или по левую руку от Ленина. Все министерства, как то и положено по конституционному порядку, входят в Правительство, однако сами здания, по которым министерства расселились, принято нумеровать, вот и дом Правительства нашего министерства, что по леву руку, получило номер три, в бывшем обкоме и за спиной Ленина – четыре, напротив, через всю площадь с фонтаном – пять.

Про Дом Правительства Номер Два история умалчивает. В наших министерских кабинетах стараются об этом не говорить, потому как по слухам, такое здание есть, и в нем как раз те самые главные министерства располагаются, о которых лучше не шутить. Тамошние ребята шуток не понимают, они все про всех знают, все слушают и записывают, а потом передают в высшие инстанции, аж в саму Москву.

Мы, работники министерств, можем войти в любое из зданий Правительств, всего лишь показав красную корочку, за исключением Дома Правительства Номер Один. В Доме Правительства Номер Один всех посетителей, даже обладателей красных корочек, обязательно встречают и провожают. Потому как был случай, когда один из служащих заблудился в коридорах власти.

Мальчика лет двадцати пяти только приняли на работу и послали что-то такое отнести в «ДэПэ один». Он ушел и пропал. И хотя в то время уже была сотовая связь и у мальчика, как представителя продвинутого поколения, принятого к тому же на престижную службу, конечно же был при себе сотовый телефон, это никак не могло помочь в его поисках, потому что в этом огромном здании, как в саркофаге, любая внешняя связь глушится напрочь.

Поиски пропавшего продолжались трое суток. Была развернута спасательная операция. Несчастного обнаружили в зимнем саду на одном из диванчиков за аквариумом. Днем он питался на проходящих по случаю фуршетах, а ночью спал на каком-нибудь из диванов. Куда и зачем его послали, он уже не помнил, и выход искать не собирался.

С тех пор, когда возникала необходимость посещения Дома Правительства Номер Один, а такая необходимость у меня, например, возникала в силу служебных обязанностей не реже одного раза в неделю, то снизу обязательно созванивались по внутреннему телефону с кем-нибудь из мелких служащих, который и выбегал навстречу. Понятное дело, такой мелкий служащий по рангу был выше меня, простого начальника отдела, а уж о зарплате такого служки даже лучше и не знать, не то что не мечтать. И провожали тебя потом почти до самой таможни, тьфу, то есть, до кордона охраны. А то мало ли, подселишься там у них в фойе с фонтанами и аквариумами.

Простому же смертному, если таковые имеются в нашем городе, потому что по моим наблюдениям, львиная часть населения занята государственной службой и лишь совсем небольшая часть невезунчиков, живущих в трущобах семнадцатого квартала или на ГРЭСе, непосредственно что-то производит, требуется побегать за оформлением пропуска из одного здания в другое. Если желание и необходимость посещения Дома Правительства Номер Один после этого не отпадает, то страждущий за какие-нибудь два-три часа оформит себе пропуск и будет допущен куда ему так сильно вдруг понадобилось.

В наше министерство попасть гораздо проще. Внизу, в стеклянной будке, сидит охранник. Он собственноручно набирает номер внутреннего телефона из четырех цифр, что вы ему должны уверенно продиктовать, и убедившись, что «пущать», собственноручно же выпишет вам пропуск, который вы должны отметить в канцелярии министерства, а потом ему же и сдать.

Нас, постоянных работников, охранники, коих всего трое или четверо, знают в лицо и пропускают кивком головы. Собственно проход осуществляется через эдакую вертушку, такие были во всех фильмах «Петровка, 38», «Убойный отдел» и прочих, где будни милиции освещаются. Сейчас министерства на Большой земле более современные устанавливают, капсулы такие стеклянные, заходишь в неё, за тобой стеклянная круглая стенка закрывается и жди, когда откроется противоположная. В Якутске есть такие капсулы, как без них, в том же Доме Правительства Номер Один две таких, только от морозов или пыли они не часто работают, поэтому охранники предпочитают работать вживую, они не сидят в своих стеклянных будках, они выходят к бронированным дверям сами и берут ваше красное удостоверение и рассматривают его так, словно хотят найти следы подделки, а потом, не найдя ничего подозрительного, откидывают крючок с бархатной красной лентой, как в музее, перегораживающей вход, когда видят, что за вами прибежал встречающий. В общем, у нас в Якутске, хоть и по-взрослому все, но все-таки более человечно, более просто относятся ко всему, в том числе и к пропускной системе.

Это я к чему так подробно. Общеизвестная формула «где бы ни работать – лишь бы не работать» в моем лице может быть воплощена при наличии ряда обстоятельств. На первом месте, конечно же, удаленность дома от места работы. С этим все в порядке, пять минут, включая все лестницы вниз и вверх с унтами или без, лишь бы без каблуков. На втором очень важном месте – пропускная система наших домов Правительств. Если министр, едва наклоняя голову в сторону подобострастно припавшего к пропускающей кнопке охранника, вдруг удосужится спросить, а не видал ли он в каком направлении побежал только что Петрович (Кондратьевна), то, скорее всего, охранник пролепечет что-нибудь нечленораздельное, столько этих петровичей бегает мимо него туда-сюда. Не может же он признаться, что не только министру оказывается такая честь быстрого прохождения поста охраны, но и в большинстве случаев вертушка просто отключается им в течение дня, потому как тут все свои «ходют». Редко-редко кто неуверенной поступью двинется в направлении лестницы, а не лифта, выдавая с потрохами, что он тут чужой, так тут десять раз успеешь эту вертушку включить и все остальные предусмотренные протоколом формальности в отношении этого чужого, произвести.

Угодить нашему начальству – это все равно, что держа полный таз воды одной рукой, другой пытаться открыть плотно захлопнутую дверь. Тут или воду расплескаешь или дверь не откроешь, а скорее всего – и то, и другое. Я, между тем, приспособилась. Тазик у меня небольшой и глубокий, воды наливаю не до самого края, тащу двумя руками, и лишь подходя к кабинету начальства, прижимаю тазик одной рукой к животу, а второй открываю дверку, даже на улыбку сил остается.

Из семидесяти семи министерств Республики Саха, мне посчастливилось работать в самом важном и достойном министерстве. Наше министерство с министром во главе входит в десятку министерств, курирующих все виды и способы прогнозирования развития всего и вся, включая отдельно взятые личности в составе отдельно взятых населенных пунктов, республик, стран и континентов.

Название министерства настолько длинное и сложное, что запоминать его начинаешь только к седьмому году службы, а так как я работаю всего пятый год, то лишь недавно начала представлять, чем мы все занимаемся. Ещё десять-одиннадцать министерств занято тем, что воплощают разрабатываемые нами сценарии, пять министерств изыскивают ресурсы и подбирают кадры для воплощения сценариев, пятнадцать министерств воплощают разработанные планы в жизнь, десять – занимаются отслеживанием неточностей и корректировкой сценариев, ещё несколько министерств занимаются общим надзором за остальными министерствами.

Стоял сентябрь и стояла пятница. Это знаете ли такой особенный день недели, когда у начальства начинает свербить в груди от ощущения беспомощности в отношении этих наглых морд подчиненных, норовящих расползтись в неизвестных направлениях и всю субботу и воскресенье выкинуть из головы даже обрывки мыслей о работе и плевать с большой колокольни на начальнические потуги по развитию как страны, так и отдельно взятой личности.

Все эти пятничные особенности мироощущения подчиненным людом накладываются на августовские флюиды, отчетливо витающие в воздухе и призывающие кого украсть, но выпить, кого копать картошку на даче, а кого, как нас с Силой, уехать на острова.

– Ты как? – заговорчески шепнул мне Сила в пять минут третьего, я буквально минуту назад, озаренная лучами милости начальства, вывалилась из кабинета МарьИванны.

– Думаю, можно, – шепотом же ответила я.

Маленький наушник без проводов, которым снабдил меня муж, хорошо заменяет сотовый телефон. Но я привлекла бы ненужное внимание со стороны коллег, если бы начала вдруг вести разговоры сама с собой. Обычно я тут же прикладываю к уху телефон и говорю будто бы в него, но тут телефон остался у меня в кабинете.

– Перезвоню через пять секунд, – сказал Сила и отключился, он почти всегда понимает, удобно мне говорить или нет.

К сожалению, техника устроена таким образом, что вызвать меня может только Сила, а я его – никак.

– Силушка, сделай мне тоже кнопочку, чтобы я могла в любой момент тебя набрать, – как-то не вытерпела я.

Сила мне в тот день шептал всякие глупости, а я сидела на планерке, вращала глазами и кусала губы, как больная, чтобы сдержать смех, даже шепнуть не могла ему в ответ ничего, потому как со всех сторон стола плотно сидели и дышали друг на друга коллеги. В конце концов, я издала какой-то непотребный горловой звук, тут же, чтобы заглушить его, закашлялась. Министр тогда что-то проворчала по поводу усиливающегося гриппа и необходимости всем быть начеку и не допустить эту заразу в министерские пенаты, а рядом сидящие со мной коллеги стали захватывать воздух с других от меня сторон, а если бы могли, они бы на всякий пожарный, пересели бы от меня, как от греха, подальше.

Но Сила в ответ расписал мне, как выглядит эта самая «кнопочка», которую я прошу его сделать. Сама по себе кнопочка маленькая, но расположена на огромном ящике, соединенном с компьютером. Все это великолепие у него в кабинете, сплошь и рядом заставленного ящиками и затянутого проводами. Как в этом помещении умудряется работать Сила и ещё два совершенно чудоковатых на вид программиста, я всегда диву давалась.

– Сотовый же есть, – резюмировал Сила. А сам продолжал в любое рабочее время говорить мне непосредственно в ухо. Ему так удобнее, видите ли.

Внутренний телефон, это в котором четыре цифры, разрывается. Где носит эту клушу, мою заместительницу, спрашивается. «Пятница у неё, как же…», – ворчу я как начальник отдела.

– Да? – это я в телефон, а сама в это время обхожу стол, ищу глазами сотовый, пытаюсь сообразить, что ещё хотела сегодня сделать до незаметного испарения с рабочего места.

В трубке сама МарьИванна.

– Самое главное-то забыли, Фёкла Контратьевна, – моё имя-отчество произносится настолько уважительно, что я тут же вспоминаю о чем речь.

– Да, я помню, Мария Иванна! Все уже готово, как обычно, да, – рапортую я бодро, но так, чтобы не перегнуть палку субординации, будь она неладна.

– Спасибо, – от министра это слово все равно, что санкция на вседозволенность без рамок приличия.

– Ты не забыл? – кричу я Силе Никитичу, который как раз в этот момент вздохнул мне в ухо.

– Забыыл…

Ничего себе! Как можно было это забыть? Конечно, это я не мужу, это я себе. Сама-то и забыла напомнить своему драгоценному, что министру обещала очередной, так сказать, транш на вино-водочную продукцию.

Из-за доказанного как-то лет пятьдесят назад учеными отсутствия у местных аборигенов, таких как якутов, чукчей, юкагиров, эвенков и эвенов, фермента, расщепляющего алкоголь, в республике ввели сухой закон. А так как современность у нас высокотехнологичная, то сухой закон воплотился в экспериментальной электронной системе. «Подписчиками» по этой теме становились все без исключения жители Якутии, однако хитрость заключалась в том, что энное количество возможной к приобретению веселящей жидкости выделялось в зависимости от национальности желающего выпить.

Кроме того, возникала целая куча побочных проблем, которые обязательным образом исследовались и вносились в талмуд, регулирующий употребление «зеленого змия», как-то: определение национальности, определение статуса жителя республики, определение и отнесение азиатских народностей к азиатам, а европеоидных к европейцам, определение необходимого нормальному взрослому человеку литров алкоголя (с ударением на «а»), определение кто относится к взрослому человеку и зависимость взрослости от расы человека, какие бывают случаи ненормальности и последствия этих случаев в контексте сухого закона. И что делать, если статус жителя республики вдруг получит человек негроидной расы, который никоим образом не подпадает ни под один пункт электронной системы, или с его ребенком, если этот негроидной расы человек женится на представительнице малой народности Севера, а ребенок вырастет, пусть и темненький и кудрявый, но считающий себя чистым якутом, а такие случаи уже были зафиксированы и требовали быстрейшего разрешения, так как если кто-то является полноправным жителем Якутии, то имеет определенные права на приобретение алкоголя, в зависимости от того, какой процент в нем крови защищаемого от алкоголизации местного аборигена, а какой – пришлого, который защите подлежит в меньшей степени…

В общем, надо ли объяснять, каким сложным вопросом является борьба с пьянством, и почему целое министерство занималось реализацией «сухой» программы.

Другое министерство взвалило на себя непосильный труд автоматизации этого процесса. Сперва было предложено чипировать всех жителей специальными такими микрочипами, на которые записывалась бы вся информация приобретаемого алкоголя и в случае достижения определенного лимита (опять же в зависимости от расы, возраста, нормальности и прочих таких факторов), отпуск ограничивался бы, но тут возникли проблемы технического характера, и чипизацию населения временно отложили. Решили, когда будет вшиваться общий чип при рождении, заменяющий паспорт и пенсионную страховку, тогда там же и литры отдельной строкой записывать.

Пока внедрили карточную систему, на манер банковских карт, которые только-только начали распространяться по нашим необъятным просторам Саха в пять Франций. На эту специальную алко-карту раз в месяц скидывался лимит разрешенной к употреблению продукции в градусах. В зависимости от крепости напитка, к приобретению разрешалось две бутылки водки в месяц или четыре бутылки вина или дюжина пива не более четрыех с половиной градусов. Кроме того, можно было выбрать не водку, а коньяк, и не вино, а скажем, мартини.

В общем-то, дозы конские. Нам с мужем, как ярко выраженным славянам, восемь бутылок вина в месяц хватило бы, чтобы через год спиться и опуститься на самое дно, как у Горького и даже ниже. Однако же весь подвох состоял в том, что алкоголь на карте не накапливался, и если мы брали одну бутылку вина в месяц, то остальные сгорали. Аборигенам же в одни руки отпускалась чекушка водки или бутылка вина. Все, никаких там коньяков или заморских коктейлей. Пиво и прочие такие вредные напитки, лишь повышающие жажду, разрешались только неазиатским национальностям.

Место нашей встречи изменить нельзя. Я бегу с одной стороны площади Ленина, муж – с другой, но не из Правительства Номер Один, нет. Иногда мне кажется, что он из секретного Дома Правительства Номер Два, но Сила мои подозрения всегда отмахивается, да и в кабинете я у него была. Конечно же, из семидесяти семи министерств лишь половине хватило места в Домах Правительства на площади Ленина. Остальным приходится как-то существовать вдоль улиц Орджоникидзе и Ярославского.

Возле фонтана мы целуемся и беремся за руки. Я снова – молодая Ким Бессинджер в красном, а рядом – Брюс Уиллис.

– Кинул? – спрашиваю я. Это про алко-карты.

– Ага. Как раз успел, конец месяца же, хорошо, что напомнила.

Наша золотая жила отнюдь не те семь бутылок, которые мы не выпиваем с мужем за месяц. Дело поставлено на широкую ногу. МарьИванна, своей царственной рукой (это фигура у неё как у Карлсона, а руки, брови и характер – царские), подписывает список одаряемых сверхлимитным количеством алкоголя. Это могут быть как представители местных народов и народностей, так и простые труженики с материка по какой-либо причине нуждающиеся в увеличении лимита. В качестве ответных преференций я имею свободный график работы и возможность не беспокоиться, как большинство служащих, о завтрашнем дне.

Меркантильность побеждена в нашем министерстве раз и навсегда. Взятки и коррупция канули в лету ещё в прошлом веке, и мы можем судить о таких явлениях лишь по редким упоминаниям в докладах, где сравниваются статистические данные за последние пятьдесят или сто лет.

Можно со всеми основаниями сказать, что работаем мы за идею, а не за деньги. Зарплата позволяет вести нормальный образ жизни, а этого достаточно, чтобы не думать больше ни о чем постороннем. У каждого служащего каждого из семидесяти семи министерств в обязательном порядке есть квартира и машина. Как только кого-то принимают в министерство, ему сразу выделяют квартиру, если конечно, у него есть семья и он полностью благонадежен. Холостяков в ряды министерств стараются не принимать по негласной установке из Дома Правительства Номер Один. Разводы возможны, конечно, но сама мысль о том, что из-за развода можно потерять квартиру и место в министерстве, стимулирует не хуже кнута.

МарьИванна, например, как лицо целого Министерства, всей своей жизнью показывает, как надо вести себя в таких сложных ситуациях. Первый муж у неё спился и погиб, это было ещё в лихие времена, когда республике дела не было до расщепляющих алкоголь ферментов в человеческом организме. Она тут же вышла замуж во второй раз, а ведь она не была тогда ещё министром, а внешностью Карлсона уже обладала в полной мере. Со вторым мужем произошла какая-то темная история, о чем МарьИванна и отдел кадров предпочитают не распространяться, и все узнали, что второго мужа в наличие нет, только когда появился третий.

Отношения с площадью Ленина у меня особенные. Мало того, что вся жизнь у меня крутится вокруг этой площади, так получилось, что все самые важные события, так или иначе тоже связаны с нею. Мне даже кажется, что площадь Ленина – это отдельный мир, никак не связанный ни с Лениным, ни с городом.

Как вот, например, человек. Вы можете описать его в мельчайших подробностях: какое у него лицо и фигура, как он говорит и двигается, но передать его особенности все равно не получится. Даже запечатлев человека в движении и с речью на видео, все равно происходит довольно сильное искажение реальности, и можно получить лишь весьма отдаленное представление об этом человеке. Часто при встрече вы даже не сразу узнаете лицо того, кто не слазит с телеэкрана и под чей голос вы привыкли обычно засыпать. Потому что в жизни добавляется великое множество мелочей, которые теряются перед камерой – это и волны настроения вашего с собеседником и окружающего вас места, это и запахи духов и тела, а ещё кофе и старых ковров, раскаленных ламп освещения и средств для мытья посуды, это едва заметные волны земли, накладывающиеся в причудливых сочетаниях на волны, излучаемые человеком в зависимости от его состояния здоровья, отношения к происходящему, это и флюиды, излучаемые для особ противоположного пола, это самая разная информация, которую храните не только вы и ваш собеседник, но и этот стол в кафе, и эти странные конструкции из алюминия, нависающие над каждым столиком. Что уж говорить о том, как человек меняется в зависимости от одежды и прически, выспался ли он или нет, а его речь может изобиловать словами-паразитами или странным придыханием из-за волнения или накатившегося приступа депрессии.

Если человека вы видите изо дня в день, то перестаете замечать все то, из чего он собственно состоит, все эти запахи и флюиды. Образ, сложившийся раз и навсегда в вашей памяти услужливо появляется вместо вашего реального собеседника. Ну, разве что если вы скорее добрый, чем внимательный мужчина в расцвете лет, то можете изредка сделать комплимент коллеге-девушке: «У тебя новые духи? Прическа? Колготки?»

Точно такая же история происходит с местностью. Пока на изученном вам пятачке остаются основные опознавательные знаки – дом, дерево, фонарь, вы будете раз за разом отождествлять это место с тем самым, прочно засевшем в памяти «своим» местом, связанным с чем-то определенным, когда вы впервые спутали этот фонарь с луной или искали этот дом в густом тумане.

В общем, на площади Ленина я всегда чувствую себя той самой девушкой в красном, с нелепым принтом на животе в виде газеты, которую ведет за руку молодой Брюс Уиллис, совершенно не расположенный к облысению. И не важно, лето или зима, работает фонтан или нет. На фонтане каждый год меняют плиты, от чего меняется его форма, но чахлые ивы, доисторический асфальт в трещинах, рвы вдоль дороги, которые надо перепрыгивать в теплое время года и которые забиваются серым снегом зимой, – все это остается в моей душе без малейших изменений.

Сила в летних светло-бежевых брюках, светлой рубашке и охряного цвета босоножках и разумеется, в черных носках. Хоть в душе я молодая девушка в короткой красной юбке, на самом деле, сейчас я – в длинной бежевой юбке и персикового цвета шелковой блузке. На ногах у меня закрытые туфли на невысоком каблуке. Последние деньки августа радуют теплом и хотя ночью чуть ли не ноль градусов, днем выше двадцати.

– Когда расскажешь про «тот случай»? – интересуется в который раз муж.

– С Вин Дизелем?

– Нет, с Ван Дамом, – мы смеёмся. Муж практически во всех подробностях в курсе о моей жизни в стенах министерства. Но в этом случае – я кремень.

– Через пару-тройку десятков лет, – говорю я и делаю серьезную мину.

– Гостайна, капитализм… – с акцентом Шварцнегера из «Красной жары» в который раз подхватывает мою игру Сила и переключается на предстоящую рыбалку.

На самом деле, никакой гостайны, конечно же нет. Просто мне самой необходимо понять, что же такое происходит с моими проектами. Это или стечение обстоятельств, или…

Глава третья, про рыбалку, с лирическим отступлением на пёсика

Мы собираемся. Лена ждет нас. Нет, конечно же, ей дела никого нет до меня. А вот с мужем у неё особые отношения. Ради Лены мой муж может бросить меня и детей на неделю и больше. Весь его распорядок жизни крутится вокруг неё. Хорошая погода – Лена, плохая – семья. У меня такое впечатление, что только ради неё он и живет. Без меня он быстро утешится на берегах Лены. Она-то будет всегда. Моя ревность к ней просто переходит все границы. Единственное, что мне остается, так ездить на рыбалку с мужем.

Опять же, рыбалка – это просто повод. Муж счастлив при любом раскладе – есть рыба, нет рыбы. Вот она – Лена. Семнадцать километров в ширину. «Мощщя», – с ударением на «я», говорит обычно муж. Это самый лестный отзыв, какой только может прозвучать из уст моего мужчины. Что мне нужно сделать, чтобы услышать это определение в свою сторону, даже предположить не могу. Самое большее, чего мне удалось добиться, так это «красотулька» и «рыбулька».

Вот и сейчас, прыгая через три-четыре ступеньки вниз и на несколько секунд замирая в воздухе, вместо восхищения, я лишь слышу:

– Осторожнее там, не сломай лестницу!

У меня в руках поводок с пёсиком, у мужа – рюкзак и две объемных сумки. Пёсик к моим скачкам давно привык, я частенько с ним гуляю. Если это раннее утро, то я не просто прыгаю, но и болтаюсь, как воздушный шарик, лишь изредка цепляясь рукой или ногой на повороте, а пёсик тащит меня вниз по лестнице. У нас пятый этаж и это располагает к экспериментам.

При муже я лечу впервые, поэтому, чтобы не сильно его удивлять, делаю вид, что ловко прыгаю. Никакого впечатления. Это ж программист. Он, наверное, думает, что рано или поздно, все женщины начинают прыгать, а то и летать.

Тут самое время сделать лирическое отступление и объяснить, кто такой пёсик и как он сделал нашу семью настоящей.

Когда дочерям было без малого по девять лет, мы не придумали ничего лучшего, как завести собаку. Выбор наш пал на таксу. И маленькая, и вроде как охотничья, не стыдно с собою в лес взять, Сила Никитич же ещё и охотник, не только рыбак. И симпатичная на вид, не бульдог, в общем.

По телефону на объявление о распродаже таксиков ответила женщина базарного типа, с такими ни я, ни Сила разговаривать не умеем. При нашем слабовыраженном желании приобрести щенка с родословной и документами, женщина за каких-то двадцать минут убедила нас в бесполезности всех этих бумажек и мы, записав её адрес, тут же сели на низкой посадки тойоту и поехали за щенком. Девчонок мы отправили на все лето к дедушке-бабушке, а потому выбор собаки был целиком и полностью на нас с мужем.

Мы плутали между домами с дробью три и дробью пять в плохо нам знакомом районе Рабочего городка в тщетных поисках дроби четыре. Перезвонить базарной тетке никто из нас не горел особым желанием.

– Да ну его, этого таксика. Это ж злые собаки, с комплексом неполноценности из-за своих коротких лап, – сказал Сила Никитич.

– И тетка эта подозрительная какая-то, даже документов у неё нет на собаку, может это и не такса совсем, – поддержала я мужа.

На этом идею завести собаку мы не оставили, а поэтому из-за отсутствия подходящих объявлений в газете, стали смотреть интернет. Среди объявлений о раздаче дворняжек всех мастей нас привлекло объявление о продаже за символическую цену щенков породы курц-хаар.

Сила Никитич тут же набрал в поисковике описание породы, с экрана на нас смотрела очень симпатичная морда, весьма похожая на такса.

– Берем такую? – спросил для проформы Сила.

Я видела, что он уже загорелся приобретением крупной охотничьей собаки, а не какой-то там таксы.

– Он же на кабана может идти! – против этого аргумента мне нечего было возразить, разве что где они, эти кабаны в Якутии.

– А сколько это – семьдесят сантиметров в холке? – мой взгляд цепляется за цифру в статье, которую штудирует супруг.

– Вот, – муж развел руки.

Небольшая вроде бы собака. Размер довольно загребущих рук супруга, я во внимание не приняла.

– А как это – в холке? – на всякий случай уточнила я.

Мой вопрос повис в воздухе. Муж с головой погрузился в чтение о тонкостях обучения охотничьей собаки.

Дело оставалось за малым – позвонить хозяевам и забрать щенка.

О том, что город Якутск растянут как коровья лепешка, я конечно, догадывалась. Если долго и терпеливо ехать в сторону речпорта, потом аэропорта, потом какими кривыми дорогами в сторону Намцырского тракта, потом снова свернуть и через разбитую до такой степени дорогу, что все остальные дороги в нашем северном городе кажутся раем земным, проехать через мрачные производственные здания, в которых когда-то что-то производилось, то в вдалеке непременно покажется поселок, называемый Кирзавод.

– Так может это и был Кирзавод? – вопрошаю я супруга, имея ввиду мрачные здания, которые мы уже проехали.

– Нет, Кирзавод дальше, – Сила немногословен. Он держится за руль так, словно мы едем по минному полю, и замысловато матерится, применяя, на мой взгляд, несочетаемые суффиксальные и приставочно-суффиксальные способы образования слов и сложнейшие, в зависимости от величины очередной ямы, деепричастные обороты.

Почему мы отправились на Кирзавод на маленькой тойоте, а не на уазике, непонятно. Это был наш промах, который мы поняли, когда развернуться было уже невозможно, мы ехали по одной длинной непрерывной луже с кочками, следом за ныряющей перед нами иномаркой, а за нами хвостом пристроились другие машины, навстречу ехали такие же несчастные, как и мы, и обочин у этой так называемой дороги не было как таковых. Тут я понимаю, что будь в этом самом Кирзаводе хоть щенок крокодила без документов, он все равно будет нашим.

Преодолев полосу препятствий, мы въезжаем в довольно милый поселок из десятка двухэтажных деревянных домов. За ними сразу же начинается тайга. Нас встречает худая нервная женщина, хозяйка щенков курц-хаара. Её муж на работе, а щенки – вот они, тут. Документы тоже в порядке, вот они. Мне кажется, что женщина готова к щенкам с документами приложить и денег, лишь бы мы забрали их всех.

Сила Никитич присаживается на корточки рядом с щенками. Их двое, а было семь или восемь. Я почти не слышу, что говорит женщина, потому что основным фоном идет лай собаки.

– Это их мать, хотите посмотреть? – мы хоть ещё только начинающие собачники, но где-то слышали, что при выборе щенка полагается смотреть не только документы, но и взрослую собаку. Но согласия от нас и не требуется. Мы все равно друг друга не слышим. Муж играет с щенками, я любуюсь на мужа. Он похож на ребенка. Оказывается, я так редко вижу его улыбающимся…

Женщина идет к закрытой двери, из-за которой доносится лай, и выводит мамашу прекрасных щенков. Да, именно так я всегда представляла собаку Баскервиллей.

Я прячусь за широкую спину мужа и нащупываю рукой входную дверь. Если хозяйка не справится со своей собакой, дверь лучше заранее приоткрыть. Крик ужаса застыл у меня в горле. Вот где пригодилось бы умение визжать, зря я не научилась в детстве.

Муж, наконец, поднимает глаза и видит эту Баскервилль.

Женщина, поняв, что если я выскочу за порог, то убедить моего супруга взять щенка будет сложнее, быстро запихивает собаку обратно на кухню. Я, как в минуту смертельной опасности, успеваю заметить все в мельчайших подробностях: и обгрызенную дверь, и выцарапанный линолеум, и налитые кровью глаза, и слюни в уголках пасти, и много ещё каких мелочей навсегда отпечатывается в моем мозгу.

– Это она волнуется, что щенков отдаем, это у неё первый помет, – кричит женщина. Она прибавила голоса и темпа, и теперь легко перекрикивает собаку.

Ей удается объяснить моему мужу, что её муж ходит на охоту только с этой их легавой собакой, какая это прекрасная охотничья собака, они решились завести щенков и «отца» щенков привозили из Питера, и если кому-то нужна настоящая охотничья собака с родословной, то вот они, щенки от такой собаки. «Надо брать» – однозначно думает Сила, я это вижу по его затылку. Он берет одного из щенков на руки.

– Нет, отдаем не этого, – женщина тут же забирает щенка и всучивает другого.

– Эх, тот был лучше, – говорит мне раз за разом Сила Никитич, вот уже на протяжении шести лет, – наш-то Гаврюха последний был в помете, самый слабый, тощий, а тот был крупнее, настоящий такой пацан.

Доставшийся нам ненастоящий пацан с питерским папашей и мамашей с Кирзавода, в рекордные сроки преобразил нашу семью.

Как всегда в таких случаях, внешняя среда тут же начинает снабжать нас необходимой информацией. На широкие экраны выходит фильм «Хатико», в книжном мире шумит бестселлер «Марли и я», и в скором времени ожидается его экранизация. По телевизору практически в каждом боевике, насколько бы он ни был старым и заезженным, обнаруживается новая мысль о том, что семья без собаки – это не семья.

– Вот поженимся мы с тобой, купим дом, родятся наши дети, заведем собаку, и будет у нас настоящая семья… – говорит брутального вида полицейский, обнимая хрупкую блондинку.

Мы с Силой слышим только «собаку… настоящая семья…».

Весь наш опыт семейной жизни теперь четко разделен на две части: до появления Генри и после…

Первый день наш пацан с большими лапами, глазами и ушами, отъедался. Он никак не мог понять, почему вся кастрюля – его, и никто его не толкает и не отбирает у него кашу. Спать на полу, на мягком коврике, извлеченном из ванны, Генри отказался, высказав нам громким воем, что он ещё маленький и привык спать с кем-нибудь теплым. За мамку и всех его братьев и сестер легко сошла я. Не выдержав нытья, я пришла к пёсику и осталась с ним спать на диване. Надо ли говорить, что диван навсегда стал после этого собственностью нашего пса.

Вторую ночь воспитанием охотничьей собаки решил заняться Сила. В итоге, после непродолжительной борьбы, Сила сдался и уснул точно так же, как и я накануне – в обнимку с пёсиком на диване.

На третью ночь пёсик согласился спать один, но исключительно на диване, там было не так страшно, как на полу, не говоря о мягкости.

Муж, начитавшись к этому времени умных книг по воспитанию охотничьей собаки, решил отучить Генрика от дивана. После изнурительных боев в течение года, стороны пришли к обоюдовыгодному решению – пёсик делал вид когда хозяин дома, что он не подходит к дивану, а хозяин, что он не знает о том, что пёсик спит на диване ночью, а иногда даже и днем.

Я, в свою очередь, выучила собаку командам, которые совершенно, как считал муж, лишние, но которые довольно успешно скрашивали наши серые будни.

– Место! – темная туша ловко спрыгивает с дивана и с размаху шлепается на коврик, и преданно смотрит на мои непустые руки.

Отряхнув то, что прилипло после готовки к рукам в кастрюльку на пороге балкона, я даю следующую команду:

– Кушать!

Пёсик лихо, лишь едва тормозя когтями, подъезжает к кастрюле и в мгновение ока всасывает те жалкие крохи, коими хозяйка решила его одарить.

Девочки, приехав к началу учебного года от дедушек-бабушек, отнеслись сперва к наличию щенка в доме довольно скептически. На первый взгляд от него не было никакой пользы, но спустя какое-то время все мы, а особенно девочки, поняли, какая это находка для нашей семьи.

Во-первых, пёсик взял на себя функцию громоотвода. Любая испорченная вещь, разбитая или порванная, тут же списывалась на него, как бы абсурдно это ни звучало. Если раньше сестры могли часами выяснять, кто из них порвал тетрадку, то с появлением брата нашего меньшего, такие споры даже не возникали. Стоило только сказать: «это пёсик!» и всем было уже не до порванной вещи. Генрик знал, что его вторая кличка «Пёсик», поэтому тут же прибегал и махал обрубком хвоста, приглашая поиграть.

Во-вторых, неотчетливо проявляющаяся семейная иерархия с появлением собаки приобрела четкие очертания, можно сказать, внутрисемейного государственного устройства. У нас воцарилась монархия с авторитарным режимом правления. Монарх, он же – мой муж, он же – отец детей, стал в первую очередь хозяином, а потом уже всем прочим. Мы с девочками, как женские особи в стае, стояли на ступени подчиненных монарху, а пёс занял промежуточное между нами положение, как особь мужского пола, с чем не поспоришь, и потому правая рука монарха.

Справедливости ради следует заметить, что вся эта сложная система авторитарного правления в полной мере проявляла себя лишь при наличии хозяина. Если я или девочки оставались с пёсиком наедине, то он, в зависимости от ситуации, притворялся заместителем монарха, которому поручено наблюдать за нами и порядком в доме и с важным видом спал на диване, или же ребенком, которого надо кормить, чесать, гулять, играть и снова кормить, желательно прямо у стола, с руки.

Время от времени, Сила Никитич напоминал мне и Генрику цитату из книги о воспитании охотничьих собак: «курц-хаар очень спокойная собака, её удобно держать в городских условиях, потому что дома вы её не увидите и не услышите».

– Ты понял, да? – говорил Сила пёсе, который стоял с тряпочкой в пасти и со стоном просил её покидать.

Тряпочка стала прекрасной альтернативой мячику или пустой пластиковой бутылке, как советовали особо заботливые собаководы. Часто на тряпочку пускались старые носки, для этого их завязывали на узел. Такого игрального носка хватало на две-три недели, пока он не приходил совсем в непотребный вид и выбрасывался.

Из этого вытекала третья польза. Пёсик отучил хозяина вешать носки на батарею, а тем более, бросать их ещё где-нибудь. После того как несколько раз пёсик был уличен в том, что приносил совершенно свежие, буквально один день ношенные и повешенные проветриваться носки, муж стал оставлять носки в ванной, а я стала завязывать узел на специальном носке «для пёси».

Мы грузим на коня модели УАЗ-3151 резиновую лодку, мотор сорока-тактный, спиннинги, котелок, рюкзак с провизией. Мне нравится рыбачить. Во-первых, я «боюсь» живых рыбин, поэтому их чистит сам Сила, во-вторых, как слабой половине человечества, мне необходимы особые условия – теплые вещи, сухая палатка, кружка вина, хорошая история под завыванье ветра.

Так, правда, было первые годы. Потом я втянулась в процесс и была уличена в том, что не так уж и боюсь рыбин, потому как легко вынимаю крючок из пасти и сажу их под жабры на кукан.

– Где пёся? – спрашиваю я мужа.

Тот вот только же крутился возле сковородки.

– Я его спать положил, лапонька.

Я сижу с ведром рыбы. Справа от меня – нечищеная рыба, слева – почищенная. Изо рта идет пар. Холодно. Темно. На месте пёсика должна быть я. Сила порезал палец, а потому участь чистки улова целиком и полностью на мне. Мне так и так её чистить. Или здесь и сейчас, или же потом, дома. Лучше, конечно, сейчас, пока чешуя разлетается по камням, а не по раковине и стенам.

Сила Никитич тоже чем-то занят у лодки. На рыбалке у него много работы, он постоянно что-то делает с мотором, со снастями, с палаткой.

– Положил он пёсю, а я сиди тут, в темноте, в холоде… – ворчу я.

Сила Никитич чутко улавливает моё настроение, и на одной волне со мной продолжает ворчание:

– И не говори, что это за собака такая. Лапы он все отбил по камням бегать, ходит за мной и стонет. Ребенок! В палатку завел, он спит, а хозяева пусть тут на морозе работают…

Что меня всегда удивляло в Силе Никитиче, так это его способность погружаться в дело не просто с головой, а всем телом целиком, без остатка. Как в песне «стрелять, так стрелять». С этим связано и противоположное его качество – полное неумение делать несколько дел одновременно. Не знаю, может быть это качество присуще всем мужчинам, не только моему мужу. Я, например, вполне могу думать сразу и обо всем, не говоря уж о делании нескольких дел: писать креативно-мозг-выносящую вещь, слушать радио и помнить о кастрюле с супом на газе и что скоро придут из школы девчонки.

На рыбалке Сила Никитич преображается. Весь налет цивилизации слетает с него, как шелуха. Он похож на неандертальца, вышедшего на тропу за добычей. Взгляд устремлен вперед, ноздри чутко вздрагивают на малейшее изменение ветерка. Он не услышит меня, о чем бы я вдруг ни заговорила. Конечно же, в глазах светится ум высокообразованного программиста, но это только в глазах, которые устремлены далеко вперед по движению лодки, к тому же у нашего пёсика ничуть не меньше смысла в глазах, когда он точно также смотрит вперед.

Дома мне гораздо проще найти момент, когда Силушка меня услышит. Он перестает соображать только за едой.

– Что сделать на ужин? – почти всегда спрашиваю я его в обед.

Муж поднимает глаза от тарелки с борщом и искренне, нисколько не лукавя, не понимает о чем это я.

– На ужин? Как думаешь?

Ответ я получаю ближе к вечеру, когда обеденные борщ и котлеты переварены, и желудок супруга вспоминает, что я задавала какой-то важный для него вопрос.

– Лапонька, а что у нас сегодня на ужин? – спрашивает тогда меня через свою чудо-кнопку Сила Никитич.

В пять утра нам надо вставать. Пёсик, место которого в наших ногах у входа в палатку, упираясь всеми лапами, отказывается выходить из тепла. Палатке, объемом в два куба, который мы успешно нагрели своим дыханием, лет сорок, она из проверенного временем брезента, а там за палаткой легкий минус и собаку в такой мороз выгоняют только бессердечные хозяева, говорит нам всем своим поджатым задом и выгнутой спиной пёсик. С трудом выпнув его из палатки, мы одеваемся и вылазим сами.

По дороге решаем остановиться и покидать спиннинги. Конечно, нам же мало вчерашнего улова в двадцать килограмм. Погодка разгулялась, поэтому почему бы не покидать. У нас в запасе целый день, на работу и мне, и Силычу, только завтра.

Мы причаливаем к песчаной косе. Не знаю, как Сила Никитич определяет рыбные места, но он всегда прав в том, что касается рыбалки. Мне лень далеко ходить по песку. Сила же с пёсиком убегают от лодки на километр, а то и дальше.

Резиновые сапоги я снимаю и брожу по берегу босиком. Днем тепло, плюс пятнадцать. Гнуса в августе не так много, поэтому на мне всего лишь закатанные по колено джинсы, две кофты и ветровка. Я кидаю спиннинг и смотрю по сторонам. Солнце, ветер, по реке время от времени идут баржи, проплывают лодки и катера.

Вот и сейчас вдоль берега идет катер, присматривая место для причала. Я закидываю блесну. Это огромная, с мою ладонь блесна. Она тяжелая, поэтому закинуть у меня получается довольно далеко. Легкую блесну ветер мешает кинуть, как следует. Я кручу катушку и одним глазом слежу за катером. Катер замедлил ход, его пассажиры явно заинтересованы в исходе моей рыбалки. А вот и щука, я вижу, как она вот-вот схватит блесну. Леска замотана, блесна в двух метрах от моих ног, щука тоже. Какую-то долю секунды мы с ней думаем, что делать, потом я трясу перед носом щуки блесной: «На! Хочешь?»

Удар такой силы, что я чуть не роняю спиннинг.

– Что за фигня? Ты что? Взяла? – я ору щуке все, что думаю.

Катер остановился, пассажиры протирают глаза и бинокли.

Я судорожно тяну спиннинг, леска раскручена на всю длину, крутить катушку не хватает сил, я бегаю со спиннингом, как с палкой и продолжаю общение с щукой:

– Ты что? Дура? Да, ты – дура! Думаешь, уйдешь? Не на ту напала!

И кажется, я даже цитировала какие-то стихи и пела русские народные песни, «эй, ухнем» и «ой, мороз-мороз». Звала изо всех сил Силу и пёсю, прыгала и махала им то одной, то другой рукой, но их далекие силуэты так и маячили где-то на линии горизонта.

Катер остановился в паре десятков метров, его сносит течением вдоль берега.

Я бегаю по каким-то лужам и заводям, пытаясь вытянуть щуку на берег. В том, что это щука, я не сомневаюсь. Только щука может быть такого размера. Мне удается обмануть её и вывести в заводь с полметра глубиной. Щука предпринимает последний рывок, чтобы уйти, скачет вверх-вниз, смешивая песок и воду, я заматываю леску на катушку и тяну щуку ещё дальше по берегу. Оказавшись на песке, щука вдруг затихает, блесна свободно выпадает из её пасти.

Я подхожу к ней, трогаю её босой ногой. Она даже не шевелится.

– Ты что, померла от злости? – тормошу её.

Несколько минут, пока я боролась с ней, сначала показались мне вечностью, а теперь кажутся всего лишь мгновением.

Катер завел мотор и начинает движение прочь от моего берега.

– Ну что, видали, как надо рыбачить? Передумали останавливаться, да?

Я сажусь рядом с щукой и оглядываюсь. Только сейчас замечаю, что я по пояс мокрая, вся в песке, а берег истоптан мною так, словно по нему прошлась колона демонстрантов.

– Конечно, даже катер испугала, – говорю я себе.

Сила приходит через каких-то десять минут. Молча оценивает поле боя. Взвешивает на глаз мою добычу.

– Девять-десять килограмм, – говорит он довольно мрачно.

Берет мой спиннинг и идет кидать неподалеку. Генрик облизывает рыбину, выражая полное одобрение.

Я переодеваюсь и развешиваю на лодке свои штаны.

– Ты что, больше не будешь кидать? – спрашивает меня супруг.

Он без остановки ходит по берегу и вытаскивает щук, но все они, конечно же, не идут ни в какое сравнение с моей.

Глава четвертая, производственно-дружественная

Подруг у меня много. Все они разные, потому что на разные случаи жизни. Это как платья, в одном можно в гости пойти, в другом – на светское мероприятие, в третьем – в театр.

На работе у меня три подруги. С одной чай-кофе хорошо пить и сплетни по министерству обсуждать. С другой – сидеть на раздельном питании и новомодные методики похудания обсуждать. С третьей же можно косточки мужьям перемыть. Я не против, если бы в одной из подруг слились воедино все перечисленные выше качества, но пока мне приходится довольствоваться тем, что есть.

Надежда Степановна, обладательница звонкого голоса и статной фигуры лосихи, всегда с удовольствием поддерживает все виды разговоров о мужчинах и их недостатках. Её собственный муж является наглядным пособием, ходячим недоразумением и притчей во язытцах.

Надежда Степановна отлично владеет русским языком, поэтому ей доступны все мои шуточки с употреблением фразеологизмов и прочих изысков. Якутский она тоже хорошо знает, но как истинная городская саха в третьем поколении, предпочитает говорить только по-русски. Если собеседник, прибывший из отдаленного улуса, совсем плохо понимает по-русски, то она переходит на якутский, но делает это с таким одолжением, что тому становится очень стыдно и он уезжает в свой улус с твердым намерением выучить русский и в следующий свой приезд цитировать Надежде Степановне Достоевского.

Фигурой она и правда напоминает большую лесную корову, как называют ещё лосей. У неё ровное со всех сторон туловище и тонюсенькие ручки и ножки. С неё хорошо мультяшную героиню срисовывать. Впрочем, эту идею у меня уже давно украли в Министерстве развития любви граждан к культуре и домоводству и срисовали-таки с Надежды героиню для мультяшных рекламных роликов по рекламе местной туалетной бумаги, только об этом ей лучше не знать.

При своей казалось бы внушительной комплекции, двигается Надежда необычайно плавно и бесшумно, а когда она изящно держит своей тонкой рукой чашечку чая, то на это зрелище, со слов самой Надежды Степановны, готова сбежаться вся мужская часть нашего министерства.

– Голос-то будто колокольчики! – говорит Марфа Кузьминична, саха пенсионного возраста из кадрового управления, а из неё выдавить хоть какой-то положительный отзыв о ком бы то ни было, все равно, что получить медаль за заслуги перед Республикой Саха из рук самого Дархана.

Лицом Надежда – тоже лосиха, на мой ранее было непросвещенный взгляд, но на самом деле такое лицо в сильном дефиците у якутских женщин, потому что, во-первых, белое, как молоко, а во-вторых, большое и круглое, как луна. Это потом меня просветили, какие существуют каноны якутской красоты, и сейчас я уже легко могу отличить якутку от бурятки или эвенки, и даже больше, могу отличить якутку Горного улуса от Амгинского или же Усть-Алданского.

В общем, с Надеждой, как с самой лучшей подругой в министерстве, я могу обсуждать рыбалки мужа, не боясь, что об этом кто-либо узнает, кроме неё. Вот уж что-что, а сплетничать Надежда не умеет.

Для сплетней прекрасно подходит Ирина. Она простой специалист, а потому все обращаются к ней без отчества. Если начальство хочет подчеркнуть свое неуважительное отношение к какому-либо сотруднику, то оно забывает об отчестве этого провинившегося. Ну а мелкие служащие, такие как Ирина, обходятся без отчества до тех пор, пока не передвинутся выше по лестнице или же не станут убеленными сединами старушками и сверкающими лысинами старцами, к которым придется обращаться подобающе в силу их возраста.

Ирина к тому же имеет внешность «маленькая собачка – до старости щенок». Знаете, бывают такие артистки метр с кепкой ростом, которым до старости лет доверяют играть Золушку или Мальчика-с-пальчика. Так и Ирина, будучи моей и Надежды Степановны ровесницей, из-за своего мелкого роста и хрупкой девичьей фигурки, никак не может претендовать на обращение к ней по отчеству. Наверное, и даже наверняка, это мешает ей и в продвижении. Вот уже сколько раз место зам отдела уходило у неё из под носа, хотя она имеет все, что только необходимо для занятия этого теплого местечка.

Надо ли говорить, что все сплетни, самые свежие и эксклюзивные, я получаю от Ирины, стоит только предложить ей чашку чая.

Самым непонятным для меня является то, что Надежда Степановна и Ирина просто терпеть не могут друг друга и, как мне кажется, ревнуют меня. Это выглядит так:

– А! Добрый день Надежда Степановна! Вы тут чаи гоняете? Ясненько-понятненько! – пронзительно-высоким голосом вещает на весь коридор Ирина.

– Пойду я! Сейчас все министерство будет в курсе где я, – вскидывается Надежда Степановна.

Мы и впрямь пьем чай вот уже литровый чайник и упаковка сушек.

Ирина в это время гордо вышагивает на своих двадцатисантиметровых шпильках к двери напротив.

– Да брось ты, – останавливаю Надежду я. Наша беседа, как правило, прервана на самом интересном месте, – это же Ирина, подождет.

С Ириной мне удается пить чай почти каждый день, а с Надеждой – от силы раз в неделю.

Из последней командировки в некий улус Надежда привезла щенка.

– Глаза у него – один – голубой, а второй – зелено-карий, чайного цвета.

У самой Надежды Степановны глаза в этот момент светятся просто неземной красотой.

– Лайка? – уточняю я тоном специалиста по собакам всех видов и пород.

– Что ты! Хаски! – Надежда Степановна машет на меня изящными ручками и тут же приглашает посмотреть меня на редкой породы щенка.

Мы не откладываем дела в долгий ящик и на обед решаем съездить к Надежде домой. Живет Надежда на двести втором.

– Муж подвезет нас! – Надежда Степановна сказала об этом так, как будто поедем мы, как минимум, на лимузине. Кстати, в Якутске один лимузин был замечен на территории Старого города, где располагается ЗАГС.

Машинка, как и муж Надежды Степановны, видала виды, и это ещё мягко говоря. На шестерке Жигули брали не одну баррикаду, судя по её состоянию, а муж моей коллеги, прошел и Крым, и Рим, и вполне вероятно, будучи за рулем этой самой машины.

– Он страсть как врачей боится, – шепнула мне Надежда Степановна, поясняя отсутствие зубов у своего благоверного.

Муж Надежды что-то такое прошамкал мне в знак приветствия и пригласил присаживаться. Привычными движениями он быстро смахнул с заднего сиденья ворох мусора, как мне было показалось, остались лишь какие-то перья и мелкие огрызки.

– У вас тут бой подушками был? – как можно жизнерадостнее поинтересовалась я.

– Да нет, это от пуховиков! – Надежда Степановна залилась своим фирменным смехом колокольчика.

Сама она устроилась на переднем сиденье, потому как сзади сесть было уже некуда, а спереди, как она успела объяснить, кресло было сломано и мне будет неудобно. Я и не спорила, мне совершенно было все равно как погибать – на переднем или заднем сиденье. По возможности, конечно, хотелось бы выжить, а ещё не испачкать любимую бежевую юбку из тонкой шерсти, которую я сшила этим летом.

Впрочем, мы на удивление быстро и почти без происшествий добрались до двести второго и выгрузившись у одного из самых старых корпусов микрорайона, попрощались с мужем Надежды Степановны, который тут же умчался по своим делам.

Подъезд дома ничем не отличался от всех виденных мною подъездов города Якутска. Пахло кошками, со стен свисали куски штукатурки и краски, окна выбиты и заколочены фанерой, железные двери в разного калибра отверстиях и вмятинах. Все как у всех, даже у нас, хоть мы и живем в самом центре, разница лишь в цвете свисающей с потолков краски и интенсивности повреждений. Теперь вы знаете, где снимались некоторые сцены из фильмов Тарковского.

Как ни странно, на подходе к квартире кошачий запах только усиливается, а когда Надежда Степановна гостеприимно распахивает дверь, он бьет наповал.

– Подожди, я зверей разгоню, – она исчезает за второй дверью и мне слышны визги, крики и прочие атрибуты из жизни зоопарка или джунглей.

Она снова распахивает передо мной двери и мне не остается ничего, как зайти внутрь. Подъезд по сравнению с квартирой моей коллеги выглядит гораздо привлекательнее, а главное там нет такого запаха. Надежда Степановна тут же открывает все окна и я ей очень благодарна.

– У меня кажется аллергия на кошек, а я и забыла, – я прижимаю платок к носу и стараюсь выглядеть как можно дружелюбнее. Не стоит забывать, что Надежда Степановна имеет вес в Министерстве, она заместитель начальника одного из главных управлений, и в любое время может из заместителей подняться в начальники, а я всего лишь начальник отдела, входящего в состав не очень важного управления, так что я улыбаюсь, вытираю слезящиеся глаза и умильно разглядываю двух котов, перебирающихся по квартире под потолком, со шкафа на холодильник и так далее.

– Это они собакевича боятся, – говорит Надежда Степановна.

Породистый собакевич закрыт в это время в комнате и судя по звукам, доламывает там мебель.

Мне разрешено не разуваться, сама Надежда нацепила видавшие виды тапочки, доставшиеся ей наверняка от прабабушки. Она показывает мне спальню, где под ворохом одежды и вещей вполне угадывается двуспальная кровать. Потом мы заглядываем в святую святых – комнату сына, ученика одиннадцатого класса. Комната до потолка завалена вещами, под которыми даже не угадываются кровать или стол, с потолка что-то густо свисает, и как в ней может поместиться человек, остается для меня загадкой.

– Мальчик увлекается конструированием, мастерит с утра до вечера макеты… – с гордостью говорит Надежда Степановна.

Хаски с разноцветными глазами показан мне через щель, он настолько дружелюбен, что готов с размаху залезть на хозяйку или меня, а потому решено не выпускать его из комнаты. Я уверяю Надежду, что успела рассмотреть и чудного цвета глаза собаки и его замечательный хвост и все, что находится под хвостом…

Мы с котами рады, что щенок закрыт в комнате. Один из котов сидит у плиты и рискует подпалить на газе усы. Второй притаился на шкафе и в любой момент готов спрыгнуть на стол.

Надежда мечется между столом и раковиной. Особой разницы между ними я не вижу, и стол, и раковина погребены под грязной посудой, газетами и объедками. Надежда умудряется извиниться за мужа и сына, мол, это они так завтракают и не убирают за собой. Я удивляюсь, как это она поняла, что нужно извиниться. Над столом приклеена на скотч бумажка «не работает».

– Чего это не работает? – спрашиваю я, чтобы что-нибудь спросить.

– Где? – Надежда не сразу понимает, о чем речь.

– А! Это! Это муж розетку заклеил, чтобы дети не лезли, никак руки у него не дойдут.

Руки не доходят до розетки, судя по замусоленности бумажки, лет пять, не меньше.

– У вас ремонт? – спрашиваю я с самым невинным видом.

Надежда снова тщетно пытается понять меня, перехватывает мой задумчивый взгляд в сторону окна.

– Это? Да, ремонт…

Она заливается своим неподражаемым смехом. Стеклопакет обрамляет строительная пена, на месте подоконника лежит какая-то доска.

Моему счастью нет предела, когда мне удается-таки вырваться с обеда Надежды Степановны на волю. Я резво убегаю, делая вид, что мне позвонили и вызвали в Дом Правительства Номер Один, даже не соглашаясь дождаться вновь обещанного по окончанию обеда мужнего лимузина.

– Ну и зачем ты туда… пошла? (Сила хотел сказать «поперлась», но конечно же, не мог меня обидеть таким словом)…

Я путано объясняю ему необходимость соблюдения субординации в Министерстве и невозможность отказа почти начальнице супер-важного Управления в такой малости, как посмотреть щенка.

Больше всего в моем красочном повествовании Силу задела сломанная розетка.

– Что, так и написано: «не работает»? – несколько раз переспрашивает он и тут же уточняет: – а кто у неё муж?

– Что-то там связанное с самолетами, – без задней мысли брякаю я.

И тут до меня доходит.

– Мама дорогая, – говорю я голосом Вики из «Прекрасной няни», – это же ж он, значит, самолеты обслуживает… Надежда сказала, он в какой-то там наземной службе, предполетная подготовка самолетов и все такое с ремонтом связанное….

Никитич беззвучно, до слез хохочет, он так умеет.

– О щенке-то как раз что-то и не рассказываешь, – Сила Никитич привлекает меня поближе и начинает отвлекать от рассказа тем, что начинает меня почесывать, так, как это у нас заведено…

Я нравлюсь себе с каждой из моих подруг. Бывают люди, с которыми некомфортно, они давят своим авторитетом и весом, при них я начинаю не только краснеть, но и заикаться, а моя самооценка падает настолько низко, что найдя и подняв её, потом ещё долго приходится отряхивать от прилипшей пыли.

Подруги же – это совершенно другое дело. С каждой из них, а особенно с Надеждой Степановной, я чувствую себя умной и красивой.

После посещения её жилья, у меня отпали все вопросы по её внешнему виду. Надежда Степановна, с вечно всклоченными волосами, как будто её только выдернули с постели, совершенно не пользуется макияжем, который год ходит в двух-трех блузках и черной юбке. На праздничные дни у неё предусмотрена пожелтевшая от времени светлая блузка с воланами по вырезу. По сравнению с Надеждой, я всегда причесана, накрашена и одета по последнему писку республиканской моды в рамках министерского приличия.

– Вооот такую щуку поймала, – как заправский рыбак раскидываю я руки, умудряясь не снести кружки-чашки со стола.

Мы чаевничаем. Уже середина недели, а нам только удалось встретится.

– А твой что?

– Я думала мы там останемся, пока он не выловит щуку больше моей.

– Как ты могла! – Надежда Степановна заливается смехом.

Отдышавшись, она объясняет мне две самые страшные ошибки, сделанные мною не только на рыбалке, но и в жизни: во-первых, я показала себя добытчицей, а во-вторых, добытчицей лучшей, чем муж. Это все равно, что зарабатывать больше, чем мужчина. Или купить квартиру и привести в неё мужа. Или машину.

– А как же МарьИванна? – мне тоже палец в рот не клади.

Надежда Степановна задумывается. Министр наш выбивается из принятых канонов, да и обсуждать на её примере сложные взаимоотношения с мужчинами – чревато. Стены, опять же тонкие, а уши – большие. Наталья за своим столом так вовсе дышать перестала, ловит каждое наше слово.

– Ну, в общем, ты – не МарьИванна, так что не моги щуку больше, чем супруг вылавливать! И как тебе не надоест с ним вместе ездить?

Тут я с ней согласна. Особой любви к рыбалке я не испытываю, это просто элементарная ревность.

– Понимаешь, когда я вижу, что ему там лучше…

Надежда Степановна понимающе закатывает узкие глазки.

Мою мысль она понимает совсем не так, как понимаю её я. Мы с Силой – одно целое и нам хорошо и в каменных джунглях, и на горной речке. Муж настолько начал доверять мне, что стал брать не только на острова, куда вывозят практически все добропорядочные отцы семейств своих жен и детишек, но и на горные реки, куда ездят только настоящие мужики, те, которых с собой в разведку берут. Меня Сила считает своим парнем на рыбалке, в то же время бережет, заботится в усиленном режиме. Это примерно те же отношения, что на войне, когда появляется женщина-снайпер. По крайней мере, мне так кажется.

Надежда Степановна понимает мысль в том ракурсе, что если мужчине хорошо без жены, то требуется предпринять все, что только возможно, чтобы не оставалось у такого мужчины возможности на что-либо, пусть это рыбалка или охота, заниматься этим своим любимым делом без жены.

– Твой случай ещё более-менее. А если бы футбол? Как бы ты тогда? Или мотоцикл?

В общем-то, я согласна с Надеждой, что-то в её рассуждениях есть.

Ирина на мое раскидывание рук: «воооот такую щуку», реагирует в манере, свойственной только ей:

– Фуу, рыба! Десять килограмм? И куда ты её, на котлеты?

И разговор переключается на кулинарную тему. Мы делимся рецептами, изредка сбиваясь на свежие сплетни, кто, сколько и от кого и чего получил и что мои успехи по вылову щуки на фоне этих успешных граждан – просто детский лепет.

После визита дружбы в родовое гнездо Надежды Степановны, я совершенно другими глазами смотрю на Силу и нашу квартиру.

За без малого пятнадцать лет муж поменял окна, полы, сантехнику, кухню и балкон. Я раз семь клеила обои то в одной, то в другой комнате. В итоге у нас не квартира, а конфетка какая-то. Чтобы мы ни купили – люстру или полочку, Сила Никитич, даже не дав предмету обсохнуть с мороза как следует, уже прикручивает его на положенное место. Представить неисправную розетку я не могу. Единственная наша головная боль – это, само собой разумеется, псина тридцати пяти килограмм живого веса. Эта зверюга мало того, что цокает когтями по ламинату, хлопает ушами и пускает слюни у стола, так ещё протирает своим телом огромные сальные пятна на обоях, когда спит, а также забрызгивает все кашей вокруг кастрюльки, когда ест.