Л. Троцкий. Терроризм и коммунизм

ПРЕДИСЛОВИЕ

Поводом к этой книге послужил ученый пасквиль Каутского того же наименования.[1] Наша работа была начата в период ожесточенных боев с Деникиным[2] и Юденичем[3] и не раз прерывалась событиями на фронтах. В те тягчайшие дни, когда писались первые главы, все внимание Советской России было сосредоточено на чисто военных задачах. Прежде всего нужно было отстоять самую возможность социалистического хозяйственного творчества. Промышленностью мы могли заниматься немногим свыше того, что было необходимо для обслуживания фронтов. Экономическую клевету Каутского мы вынуждены были разоблачать, главным образом, по аналогии с его политической клеветой. Чудовищные утверждения Каутского, будто русские рабочие неспособны к трудовой дисциплине и хозяйственному самоограничению, мы могли в начале этой работы – почти год тому назад – опровергать преимущественно указаниями на высокую дисциплинированность и боевой героизм русских рабочих на фронтах гражданской войны. Этого опыта было с избытком достаточно для опровержения мещанских клевет. Но теперь, спустя несколько месяцев, мы можем обратиться к фактам и доводам, почерпнутым непосредственно из хозяйственной жизни Советской России.

Как только ослабело военное давление, – после разгрома Колчака[4] и Юденича и нанесения нами решающих ударов Деникину, после заключения мира с Эстонией[5] и приступа к переговорам с Литвой и Польшей,[6] – во всей стране произошел поворот в сторону хозяйства. И один этот факт быстрого и сосредоточенного перенесения внимания и энергии с одних задач на другие, глубоко-отличные, но требующие не меньших жертв, является непререкаемым свидетельством могущественной жизнеспособности советского строя. Несмотря на все политические испытания, физические бедствия и ужасы, трудящиеся массы бесконечно далеки от политического разложения, нравственного распада или апатии. Благодаря режиму, который хотя и наложил на них большие тяготы, но осмыслил их жизнь и дал ей высокую цель, они сохраняют исключительную нравственную упругость и беспримерную в истории способность сосредоточения внимания и воли на коллективных задачах. Сейчас во всех отраслях промышленности идет энергическая борьба за установление строгой трудовой дисциплины и повышение производительности труда. Организации партии, профессиональных союзов, правления заводов и фабрик соревнуют в этой области при безраздельной поддержке общественного мнения рабочего класса в целом. Завод за заводом добровольно, по постановлению своих общих собраний, удлиняют рабочий день. Петербург и Москва подают пример, провинция равняется по Петербургу. Субботники и воскресники, т.-е. добровольная и бесплатная работа в часы, предназначенные для отдыха, получают все большее распространение, вовлекая в свой круг многие и многие сотни тысяч рабочих и работниц. Напряженность и производительность труда на субботниках и воскресниках отличается, по отзывам специалистов и по свидетельству цифр, исключительной высотой.

Добровольные мобилизации для трудовых задач в партии и в союзе молодежи проводятся с таким же энтузиазмом, как раньше для боевых задач. Трудовое добровольчество дополняет и одухотворяет трудовую повинность. Недавно созданные комитеты по трудовой повинности охватывают сетью своей всю страну. Привлечение населения к массовым работам (очистка путей от снега, ремонт железнодорожного полотна, рубка леса, заготовка и подвоз дров, простейшие строительные работы, добыча сланца и торфа) получает все более широкий и планомерный характер. Все расширяющееся привлечение к труду воинских частей было бы совершенно неосуществимо при отсутствии высокого трудового подъема…

Правда, мы живем в обстановке тяжкого хозяйственного упадка, истощения, бедности, голода. Но это не довод против советского режима: все переходные эпохи характеризовались подобными же трагическими чертами. Каждое классовое общество (рабское, феодальное, капиталистическое), исчерпав себя, не просто сходит со сцены, а насильственно сметается путем напряженной внутренней борьбы, которая непосредственно причиняет участникам нередко больше лишений и страданий, чем те, против которых они восстали.

Переход от феодального хозяйства к буржуазному – подъем огромного прогрессивного значения – представляет собою чудовищный мартиролог. Как ни страдали крепостные массы при феодализме, как ни тяжко жилось и живется пролетариату при капитализме, никогда бедствия трудящихся не достигали такой остроты, как в эпохи, когда старый феодальный строй насильственно ломался, уступая место новому. Французская Революция XVIII столетия, которая достигла своего гигантского размаха под напором исстрадавшихся масс, сама на продолжительный период до чрезвычайности углубила и обострила их бедствия. Могло ли быть иначе?

Дворцовые перевороты, заканчивающиеся личными перетасовками на верхах, могут совершаться в короткий срок, почти не отражаясь на хозяйственной жизни страны. Другое дело – революции, втягивающие в свой водоворот миллионы трудящихся. Какова бы ни была форма общества, оно покоится на труде. Отрывая народные массы от труда, вовлекая их надолго в борьбу, нарушая этим их производственные связи, революция тем самым наносит удары хозяйству и неизбежно понижает тот экономический уровень, который она застигла у своего порога. Чем глубже социальный переворот, чем большие массы он вовлекает, чем он длительнее, тем большие разрушения он совершает в производственном аппарате, тем более опустошает общественные запасы. Отсюда вытекает лишь тот, не требующий доказательств, вывод, что гражданская война вредна для хозяйства. Но ставить это в счет советской системе хозяйства – то же самое, что ставить в вину новому человеческому существу родовые муки матери, произведшей его на свет. Задача в том, чтобы гражданскую войну сократить. А это достигается только решительностью действия. Но именно против революционной решительности направлена вся книга Каутского.

Со времени выхода разбираемой нами книги в свет не только в России, но во всем мире, и прежде всего в Европе, произошли крупнейшие события или продвинулись вперед многозначительные процессы, подрывающие последние устои каутскианства.

В Германии гражданская война принимала все более ожесточенный характер. Внешнее организационное могущество старой партийной и профессиональной демократии рабочего класса не только не создало условий более мирного и «гуманного» перехода к социализму, что вытекает из нынешней теории Каутского, но, наоборот, послужило одной из главных причин затяжного характера борьбы при все возрастающем ее ожесточении. Чем более консервативным грузом стала германская социал-демократия, тем больше сил, жизней и крови вынужден расходовать преданный ею германский пролетариат в ряде последовательных атак на устои буржуазного общества, чтобы в процессе самой борьбы создать для себя новую, действительно революционную организацию, способную привести его к окончательной победе. Заговор немецких генералов, мимолетный захват ими власти и последовавшие затем кровавые события показали снова, каким жалким и ничтожным маскарадом является так называемая демократия в условиях крушения империализма и гражданской войны. Пережившая себя демократия не разрешает ни одного вопроса, не смягчает ни одного противоречия, не залечивает ни одной раны, не предотвращает восстаний ни справа, ни слева, – она бессильна, ничтожна, лжива и служит только для того, чтобы сбивать с толку отсталые слои народа, особенно мелкую буржуазию.

Выраженная Каутским в заключительной части его книги надежда на то, что западные страны, «старые демократии» Франции и Англии, к тому же увенчанные победой, дадут нам картину здорового, нормального, мирного, истинно каутскианского развития к социализму, является одной из наиболее нелепых иллюзий. Так называемая республиканская демократия победоносной Франции представляет собою в настоящее время самое реакционное, кровавое и растленное правительство изо всех, какие когда-либо существовали на свете. Его внутренняя политика построена на страхе, жадности и насилии в такой же мере, как и его внешняя политика. С другой стороны, французский пролетариат, обманутый более, чем какой бы то ни было класс был когда бы то ни было обманут, все более переходит на путь прямого действия. Репрессии, какие правительство республики обрушило на Всеобщую Конфедерацию Труда,[7] показывают, что даже синдикалистскому каутскианству, то есть лицемерному соглашательству, нет легального места в рамках буржуазной демократии. Революционизирование масс, ожесточение собственников и крушение промежуточных группировок – три параллельных процесса, обусловливающих и предвещающих близость ожесточенной гражданской войны, – шли на наших глазах полным ходом за последние месяцы во Франции.

В Англии события, отличные по форме, идут по тому же основному пути. В этой стране, правящий класс которой сейчас, более чем когда-либо, угнетает и грабит весь мир, формулы демократии потеряли свое значение даже как орудие парламентского шарлатанства. Наиболее квалифицированный в этой области специалист, Ллойд-Джордж,[8] апеллирует ныне не к демократии, а к союзу консервативных и либеральных собственников против рабочего класса. В его аргументах не осталось и следа демократической расплывчатости «марксиста» Каутского. Ллойд-Джордж стоит на почве классовых реальностей и именно потому говорит языком гражданской войны. Английский рабочий класс с отличающим его тяжеловесным эмпиризмом приближается к той главе своей борьбы, перед которой самые героические страницы чартизма[9] померкнут, как Парижская Коммуна[10] побледнеет перед близким победоносным восстанием французского пролетариата.

Именно потому, что исторические события с суровой энергией развивали за эти месяцы свою революционную логику, автор настоящей книги спрашивает себя: есть ли еще надобность в ее опубликовании? Нужно ли еще теоретически опровергать Каутского? Есть ли теоретическая потребность в оправдании революционного терроризма?

К сожалению – да. Идеология играет в социалистическом движении, по самому существу его, огромную роль. Даже для эмпирической Англии наступил период, когда рабочий класс должен предъявлять все возрастающий спрос на теоретическое обобщение своего опыта и своих задач. Между тем психология, даже пролетарская, заключает в себе страшную инерцию консерватизма, – тем более, что в данном случае дело идет не о чем ином, как о традиционной идеологии партий II Интернационала, пробуждавших пролетариат и еще недавно столь могущественных. После крушения официального социал-патриотизма[11] (Шейдеман, В. Адлер,[12] Ренодель,[13] Вандервельде,[14] Гендерсон,[15] Плеханов[16] и пр.) международное каутскианство[17] (штаб германских независимых,[18] Фридрих Адлер,[19] Лонгэ,[20] значительная часть итальянцев, английские «независимцы»,[21] группа Мартова[22] и пр.) является главным политическим фактором, на который опирается неустойчивое равновесие капиталистического общества. Можно сказать, что воля трудящихся масс всего цивилизованного мира, непосредственно подстегиваемая ходом событий, в настоящее время несравненно более революционна, чем их сознание, над которым еще тяготеют предрассудки парламентаризма и соглашательства. Борьба за диктатуру рабочего класса означает для текущего момента жестокую борьбу с каутскианством внутри рабочего класса. Ложь и предрассудки соглашательства, еще отравляющие атмосферу даже в партиях, тяготеющих к III Интернационалу, должны быть отброшены прочь. Делу непримиримой борьбы против трусливого, половинчатого и лицемерного каутскианства всех стран должна служить эта книга.

P. S. Сейчас (май 1920 г.) над Советской Россией снова сгустились тучи. Буржуазная Польша своим нападением на Украину[23] открыла новое наступление мирового империализма на Советскую Россию. Величайшие опасности, вновь вырастающие перед революцией, и огромные жертвы, налагаемые войной на трудящиеся массы, снова толкают русских каутскианцев на путь открытого противодействия Советской власти, т.-е. фактически на путь содействия мировым душителям социалистической России. Судьба каутскианцев состоит в том, чтобы пытаться помогать пролетарской революции, когда дела ее стоят достаточно хорошо, и чинить ей всевозможные препятствия, когда она особенно нуждается в помощи. Каутский уже не раз предсказывал нашу гибель, которая должна явиться наилучшим доказательством его, Каутского, теоретической правоты. В своем падении этот «наследник Маркса» дошел до того, что единственной серьезной его политической программой является спекуляция на крушение пролетарской диктатуры.

Он ошибется и на этот раз. Разгром буржуазной Польши Красной Армией, руководимой коммунистическими рабочими, явится новой манифестацией могущества пролетарской диктатуры и именно этим нанесет сокрушительный удар мещанскому скептицизму (каутскианству) в рабочем движении. Несмотря на сумасшедшую путаницу внешних форм, лозунгов и красок, современная нам история до чрезвычайности упростила основное содержание своего процесса, сведя его к борьбе империализма с коммунизмом. Пилсудский[24] воюет не только за земли польских магнатов на Украине и Белоруссии, не только за капиталистическую собственность и католическую церковь, но и за парламентарную демократию, за эволюционный социализм, за II Интернационал, за право Каутского оставаться критическим приживальщиком буржуазии. Мы воюем за Коммунистический Интернационал и международную революцию пролетариата. Ставка велика с обеих сторон. Борьба будет упорной и тяжкой. Мы надеемся на победу, ибо имеем на нее все исторические права.

Москва,

29 мая 1920 г.

I. СООТНОШЕНИЕ СИЛ

Довод, который неизменно повторяется в критике советского режима России и особенно в критике революционных попыток перехода к нему в других странах, – это довод от соотношения сил. Советский режим в России утопичен, ибо «не отвечает соотношению сил». Отсталая Россия не может ставить себе задач, которые были бы в пору передовой Германии. Но и для пролетариата Германии было бы безумием захватывать в свои руки политическую власть, так как это «в настоящее время» нарушило бы соотношение сил. Лига Наций[25] несовершенна, но зато отвечает соотношению сил. Борьба за низвержение империалистского господства утопична, – соотношению сил отвечает требование поправок к Версальскому договору.[26] Когда Лонгэ ковылял за Вильсоном,[27] то это происходило не в силу политической дряблости Лонгэ, а во славу закона соотношения сил. Австрийский президент Зейц[28] и канцлер Реннер[29] должны, по мнению Фридриха Адлера, упражнять свою мещанскую пошлость на центральных постах буржуазной республики, ибо иначе будет нарушено соотношение сил. Года за два до мировой войны Карл Реннер, тогда еще не канцлер, а «марксистский» адвокат оппортунизма, разъяснял мне, что третьеиюньский режим,[30] т.-е. увенчанный монархией союз помещиков и капиталистов, неизбежно продержится в России в течение целой исторической эпохи, так как он отвечает соотношению сил.

Что же такое это соотношение сил, – сакраментальная формула, которая должна определять, направлять и разъяснять весь ход истории, оптом и в розницу? Почему собственно формула соотношения сил у нынешней школы Каутского неизменно выступает, как оправдание нерешительности, косности, трусости, измены и предательства?

Под соотношением сил понимается все, что угодно: достигнутый уровень производства, степень классовой дифференциации, число организованных рабочих, наличность в кассе профессиональных союзов, иногда результат последних парламентских выборов, нередко степень уступчивости министерства или степень наглости финансовой олигархии, – чаще всего, наконец, то суммарное политическое впечатление, которое создается у полуослепшего педанта или у так называемого реального политика, хотя бы и усвоившего фразеологию марксизма, но на деле руководствующегося пошлейшими комбинациями, обывательскими предрассудками и парламентскими «приметами»… Пошушукавшись с директором департамента полиции, австрийский социал-демократический политик в добрые и не столь старые годы всегда с точностью знал, допустима ли в Вене «по соотношению сил» мирная уличная манифестация в день Первого Мая. Для Эбертов, Шейдеманов и Давидов[31] соотношение сил не так давно измерялось с полной точностью тем количеством пальцев, которые протягивал им при встрече в рейхстаге Бетман-Гольвег[32] или сам Людендорф.[33]

По Фридриху Адлеру, установление советской диктатуры в Австрии было бы гибельным нарушением соотношения сил: Антанта обрекла бы Австрию на голод. В доказательство Фридрих Адлер на июльском съезде Советов указывал на Венгрию, где в тот период венгерским Реннерам не удалось еще при помощи венгерских Адлеров сбросить власть Советов. На первый взгляд могло действительно показаться, что Фридрих Адлер в отношении Венгрии оказался прав: пролетарская диктатура там была вскоре низвергнута, и место ее заняло министерство мракобеса Фридриха.[34] Но вполне допустимо спросить, отвечало ли это последнее соотношению сил? Во всяком случае Фридрих и его Гусар[35] не могли бы и временно оказаться у власти, если бы не румынская армия. Отсюда ясно, что, при объяснении судеб Советской власти в Венгрии, приходится брать в расчет «соотношение сил», по крайней мере, в пределах двух стран: самой Венгрии и соседней Румынии. Но не трудно понять, что на этом останавливаться нельзя: если бы в Австрии была установлена диктатура Советов до наступления венгерского кризиса, свержение Советской власти в Будапеште оказалось бы задачей несравненно более трудной. Стало быть, приходится включать и Австрию, вместе с предательской политикой Фридриха Адлера, в то соотношение сил, которое определило временное падение Советской власти в Венгрии.

Сам Фридрих Адлер ищет, однако, ключа к соотношению сил не в России и Венгрии, а на Западе, в странах Клемансо[36] и Ллойд-Джорджа: у них в руках хлеб и уголь, а уголь и хлеб, особенно в наше время, такой же первостепенный фактор в механике соотношения сил, как пушки в лассалевской конституции. Сведенная с высот, мысль Адлера состоит, следовательно, в том, что австрийский пролетариат не должен брать власть до тех пор, пока ему это не позволит Клемансо (или Мильеран,[37] т.-е. Клемансо второго сорта).

Однако и здесь допустимо спросить: отвечает ли политика самого Клемансо действительному соотношению сил? На первый взгляд может показаться, что соответствие достаточно хорошо – если не доказывается, то обеспечивается жандармами Клемансо, которые разгоняют рабочие собрания, арестуют и расстреливают коммунистов. Но тут нельзя не вспомнить, что террористические меры Советской власти, то есть те же обыски, аресты и расстрелы, только направленные против контрреволюционеров, считаются кое-кем доказательством того, что Советская власть не отвечает соотношению сил. Тщетно стали бы мы, однако, искать в наше время во всем мире такого режима, который для своего поддержания не прибегал бы к средствам суровой массовой репрессии. Это значит, что враждебные классовые силы, прорвав оболочку всякого, в том числе и «демократического» права, стремятся определить свое новое соотношение путем беспощадной борьбы.

Когда в России учреждалась советская система, не только капиталистические политики, но и социалистические оппортунисты всех стран объявили ее дерзким вызовом соотношению сил. На этот счет не было разногласий между Каутским, габсбургским графом Черниным[38] и болгарским премьером Радославовым. С того времени рухнули австро-венгерская и германская монархии, рассыпался прахом самый могущественный в мире милитаризм. Советская власть устояла. Победоносные страны Антанты мобилизовали и выбросили против нее все, что могли. Советская власть удержалась. Если бы Каутскому, Фридриху Адлеру или Отто Бауэру[39] предсказали два года тому назад, что диктатура пролетариата удержится в России сперва против натиска германского империализма, затем – в непрерывной войне с империализмом стран Согласия, мудрецы II Интернационала сочли бы такое предсказание смехотворным непониманием «соотношения сил».

Соотношение политических сил в каждый данный момент складывается под влиянием основных и производных факторов разной степени могущества и лишь в глубочайшей основе своей определяется уровнем развития производства. Социальное строение народа чрезвычайно отстает от развития производительных сил. Мелкая буржуазия и особенно крестьянство сохраняет свое существование долго после того, как их хозяйственные методы оставлены позади и осуждены производственно-техническим развитием общества. Сознание масс чрезвычайно отстает, в свою очередь, от развития социальных отношений; сознание старых социалистических партий на целую эпоху отстает от настроения масс; а сознание старых парламентских и тред-юнионистских вождей, более реакционное, чем сознание их партии, представляет собой окостеневший сгусток, который история не сумела до настоящего момента ни переварить, ни извергнуть. В мирную парламентскую эпоху, при устойчивости социальных отношений, психологический фактор – без вопиющих ошибок – клался в основу всех текущих расчетов: считалось, что парламентские выборы с достаточной полнотой отражают соотношение сил. Империалистическая война, нарушив равновесие буржуазного общества, обнаружила полную непригодность старых критериев, совершенно не задевающих тех глубоких исторических факторов, которые постепенно накоплялись в предшествовавшую эпоху, а теперь сразу вышли наружу и определяют движение истории.

Политические рутинеры, неспособные обозреть исторический процесс в его сложности, во внутренних его несоответствиях и противоречиях, представляли себе дело так, будто история подготовляет социалистический строй одновременно и планомерно со всех сторон, так что концентрация производства и коммунистическая мораль производителя и потребителя зреют одновременно с электрическим плугом и парламентским большинством. Отсюда – чисто механическое отношение к парламентаризму, который в глазах большинства политиков II Интернационала столь же безошибочно показывал степень подготовленности общества к социализму, как манометр показывает силу давления пара. Между тем, нет ничего бессмысленнее такого механизированного представления о развитии общественных отношений.

Если восходить от производственной основы общества вверх по ступеням надстроек: классов, государства, права, партий и пр., – то можно установить, что косность каждой дальнейшей надстройки не просто присоединяется, а во многих случаях помножается на косность всех предшествующих. В результате политическое сознание групп, долго мнивших себя наиболее передовыми, обнаруживается в переломный момент как колоссальный тормоз исторического развития. Сейчас совершенно несомненно, что стоявшие во главе пролетариата партии II Интернационала, не смевшие, не умевшие и не хотевшие взять в свои руки власть в самый критический момент человеческой истории и поведшие пролетариат на путь империалистического взаимоистребления, оказались решающей силой контрреволюции.

Могущественные производительные силы, этот ударный фактор исторического движения, задыхались в тех отсталых надстроечных учреждениях (частная собственность и национальное государство), в которых они оказались замкнуты предшествующим развитием. Взращенные капитализмом, производительные силы стучались во все стенки национально-буржуазного государства, требуя своего раскрепощения путем социалистической организации хозяйства в мировом масштабе. Косность социальных группировок; косность политических сил, оказавшихся неспособными разрушить старые классовые группировки; косность, тупоумие и предательство руководящих социалистических партий, взявших на себя фактически охрану буржуазного общества, – все это привело к стихийному возмущению производительных сил, в виде империалистической войны. Человеческая техника, самый революционный фактор истории, с накопленным десятилетиями могуществом восстала против отвратительного консерватизма и подлого тупоумия Шейдеманов, Каутских, Реноделей, Вандервельдов, Лонгэ и путем своих гаубиц, митральез, дредноутов и авионов учинила бешеный погром человеческой культуры.

Таким образом, причина бедствий, переживаемых ныне человечеством, состоит как раз в том, что развитие технического могущества человека над природой давно уже созрело для социализации хозяйства, – пролетариат занял в производстве место, которое целиком обеспечивает его диктатуру, между тем как наиболее сознательные силы истории – партии и их вожди – оказались еще в полной мере под гнетом старых предрассудков и лишь питали недоверие массы к самой себе. В недавние годы Каутский понимал это. «Пролетариат в настоящее время так окреп, – писал Каутский в брошюре „Путь к власти“, – что он с большим спокойствием может ожидать надвигающейся войны. О преждевременной революции не может быть больше речи в то время, когда пролетариат извлек из данной государственной основы столько сил, сколько можно было из нее почерпнуть, и когда ее перестройка стала условием его дальнейшего подъема». С того момента, как развитие производительных сил, переросшее рамки национально-буржуазного государства, вовлекло человечество в эпоху кризисов и потрясений, сознание масс, действием грозных толчков, было выбито из относительного равновесия предшествовавшей эпохи. Рутина и косность жизненного уклада, гипноз мирной легальности уже утратили над пролетариатом власть. Но он еще не стал сознательно и беззаветно на путь открытой революционной борьбы. Он колеблется, переживая последние моменты неустойчивого равновесия. В этот момент психологического сдвига роль верхушки – государственной власти, с одной стороны, революционной партии, с другой – получает колоссальное значение. Достаточно решительного толчка слева или справа, чтобы сдвинуть пролетариат – на известный период – в ту или другую сторону. Мы это видели в 1914 году, когда соединенным напором империалистских правительств и социал-патриотических партий рабочий класс был сразу выбит из равновесия и брошен на путь империализма. Мы видим затем, как испытания войны, контрасты ее результатов с ее первоначальными лозунгами революционно потрясают массы, делая их все более способными к открытому восстанию против капитала. В этих условиях наличность революционной партии, которая отдает себе ясный отчет в движущих силах нынешней эпохи и понимает исключительное место в их ряду революционного класса, которая знает его неисчерпаемые подспудные силы, которая верит в него, которая верит в себя, которая знает могущество революционного метода в эпоху неустойчивости всех социальных отношений, которая готова этот метод применять и доводит его до конца, – наличность такой партии представляет факт неоценимого исторического значения.

И, наоборот, пользующаяся традиционным влиянием социалистическая партия, которая не отдает себе отчета в том, что вокруг нее творится, не понимает революционной ситуации и потому не находит к ней ключа, которая не верит ни пролетариату, ни себе, – такая партия является в нашу эпоху самым вредным историческим тормозом, источником смуты и истощающего хаоса.

Такова ныне роль Каутского и его единомышленников. Они учат пролетариат не верить себе, а верить своему отражению в кривом зеркале демократии, которое сапогом милитаризма разбито на тысячу осколков. Решающими для революционной политики пролетариата должны быть с их точки зрения не международная ситуация, не фактическое крушение капитализма, не тот общественный распад, который этим порождается, не та объективная необходимость в господстве рабочего класса, которая вопиет из дымящихся обломков капиталистической цивилизации, – не это все должно определять политику революционной партии пролетариата, а тот подсчет голосов, который производят капиталистические табельщики парламентаризма. Всего несколько лет тому назад, повторяем, Каутский как бы понимал действительную сущность революционной проблемы. «Раз пролетариат представляет собой единственный революционный класс нации, – писал Каутский в своей брошюре „Путь к власти“, – то отсюда следует, что всякое крушение современного строя, будь оно морального, финансового или военного характера, означает собой банкротство всех буржуазных партий, которые за все это ответственны, и что единственный выход из создавшегося тупика есть установление власти пролетариата». А ныне партия прострации и трусости, партия Каутского, говорит рабочему классу: «Вопрос не в том, являешься ли ты сейчас единственной творческой силой истории, способен ли ты отбросить прочь ту правящую разбойничью банду, в которую выродились имущие классы, вопрос не в том, что этой задачи никто не выполнит за тебя; вопрос не в том, что история не дает тебе отсрочки, ибо нынешнее состояние кровавого хаоса грозит погребсти в дальнейшем тебя самого под последними обломками капитализма, – вопрос в том, что правящим империалистским бандитам удалось вчера или сегодня обмануть, изнасиловать и обокрасть общественное мнение, собрав 51 % голосов против твоих 49. Да погибнет мир и да здравствует парламентское большинство!»

II. ДИКТАТУРА ПРОЛЕТАРИАТА

«Маркс и Энгельс выковали понятие диктатуры пролетариата, которую Энгельс в 1891 году, незадолго до своей смерти, упорно отстаивал, – понятие о политическом единовластии пролетариата, как единственной форме, в которой он может осуществлять государственную власть».

Так писал Каутский около десяти лет тому назад. Единственной формой власти пролетариата он считал не социалистическое большинство в демократическом парламенте, а политическое единовластие пролетариата, его диктатуру. И совершенно очевидно, что если задачу видеть в уничтожении частной собственности на средства производства, то единственным путем к ее разрешению явится сосредоточение всей полноты государственной власти в руках пролетариата, создание на переходный период такого исключительного режима, при котором господствующий класс руководствуется не общими нормами, рассчитанными на долгий период, а соображениями революционной целесообразности.

Диктатура необходима потому, что вопрос поставлен не о частных переменах, а о самом существовании буржуазии. На этой почве невозможно соглашение. Здесь решить может только сила. Единовластие пролетариата не исключает, разумеется, ни отдельных соглашений, ни значительных уступок, особенно по отношению к мелкой буржуазии и крестьянству. Но заключать эти соглашения пролетариат может, лишь овладев материальным аппаратом власти и обеспечив за собою возможность самостоятельного решения того, какие уступки давать и в каких отказывать в интересах социалистической задачи.

Теперь Каутский начисто отвергает диктатуру пролетариата, как «насилие меньшинства над большинством», т.-е. характеризует революционный режим пролетариата теми самыми чертами, какими честные социалисты всех стран неизменно характеризовали диктатуру эксплуататоров, хотя бы и прикрытую формами демократии.

Отрекшись от революционной диктатуры, Каутский растворяет вопрос о завоевании власти пролетариатом в вопросе о завоевании социал-демократией большинства голосов в одной из будущих избирательных кампаний. Всеобщее избирательное право, согласно юридической фикции парламентаризма, дает выражение воли граждан всех классов нации, а стало быть открывает возможность привлечь на сторону социализма большинство. Пока эта теоретическая возможность не стала реальностью, социалистическое меньшинство должно повиноваться буржуазному большинству. Фетишизм парламентского большинства представляет собою грубое отречение не только от диктатуры пролетариата, но и от марксизма и революции вообще. Если принципиально подчинить социалистическую политику парламентскому таинству большинства и меньшинства, то в странах формальной демократии не будет вообще места для революционной борьбы. Если избранное на основании всеобщего голосования большинство выносит в Швейцарии драконовские постановления против стачечников, или если исполнительная власть, существующая волею формального большинства в Северной Америке, расстреливает рабочих, имеют ли «право» швейцарские и американские рабочие протестовать, применяя всеобщую забастовку? Очевидно, нет. Политическая стачка есть форма внепарламентского давления на «национальную волю», как она выразилась через посредство всеобщего голосования. Правда, сам Каутский как будто стесняется заходить так далеко, как того требует логика его новой позиции. Связанный какими-то остатками прошлого, он вынужден признавать допустимость внесения ко всеобщему избирательному праву поправок действием. Парламентские выборы, по крайней мере, в принципе, никогда не были для социал-демократов заменой реальной классовой борьбы, ее столкновений, отражений, наступлений, восстаний, – они были лишь вспомогательным элементом в этой борьбе, причем в одну эпоху играли большую, в другую – меньшую роль, чтобы в эпоху диктатуры вовсе сойти на нет.

В 1891 г., т.-е. уже незадолго до своей смерти, Энгельс, как мы только что слышали, упорно отстаивал диктатуру пролетариата, как единственную форму его государственной власти. Сам Каутский не раз повторял это определение. Отсюда, между прочим, видно, какой недостойной фальсификацией является нынешняя попытка Каутского подкинуть нам диктатуру пролетариата, как специально русское будто бы изобретение.

Кто хочет цели, тот не может отказываться от средства. Борьба должна вестись с таким напряжением, чтобы действительно обеспечить единовластие пролетариата. Раз задача социалистического переворота требует диктатуры – «единственной формы, в которой пролетариат может осуществлять государственную власть», – стало быть, диктатура должна быть обеспечена во что бы то ни стало.

Чтобы написать брошюру о диктатуре, нужно иметь чернильницу и пачку бумаги, может быть, еще некоторое количество мыслей в голове. Но для того, чтобы установить и упрочить диктатуру, нужно воспрепятствовать буржуазии подрывать государственную власть пролетариата. Каутский, очевидно, полагает, что этого можно достигнуть плаксивыми брошюрами. Но его собственный опыт должен был бы показать ему, что недостаточно потерять влияние на пролетариат, чтобы приобрести влияние на буржуазию.

Обеспечить единовластие рабочего класса можно, только заставив привыкшую к господству буржуазию понять, что для нее слишком опасно восставать против диктатуры пролетариата, подрывать ее саботажем, заговорами, восстаниями, помощью иностранным войскам. Нужно заставить отброшенную от власти буржуазию повиноваться. Каким путем? Попы устрашали народ загробными карами. В нашем распоряжении таких ресурсов нет. Да и поповский ад никогда не стоял особняком, а сочетался с материальным огнем святой инквизиции, как и со скорпионами демократического государства. Не склоняется ли Каутский к мысли, что буржуазию можно обуздать при помощи категорического императива, который в его последних писаниях играет роль духа святого? Мы можем со своей стороны лишь обещать ему практическое содействие в случае, если бы он решил снарядить кантиански-гуманитарную миссию в царство Деникина и Колчака. Во всяком случае, он получил бы там возможность убедиться в том, что контрреволюционеры не лишены от природы характера, а, благодаря шестилетнему пребыванию в огне и дыму войны, их характер успел приобрести крепкий закал. Каждый белогвардеец усвоил себе ту простую истину, что повесить коммуниста на суку легче, чем образумить его книжкой Каутского. Эти господа не питают суеверного страха ни к принципам демократии, ни к адскому пламени, тем более, что попы церкви и официальной науки действуют заодно с ними и обрушивают свои комбинированные молнии исключительно на головы большевиков. Русские белогвардейцы похожи на немецких и на всех других в том отношении, что их нельзя убедить или устыдить, а можно только устрашить или раздавить.

Кто отказывается принципиально от терроризма, т.-е. от мер подавления и устрашения по отношению к ожесточенной и вооруженной контрреволюции, тот должен отказаться от политического господства рабочего класса, от его революционной диктатуры. Кто отказывается от диктатуры пролетариата, тот отказывается от социальной революции и ставит крест на социализме.

Никакой теории социальной революции у Каутского в настоящее время нет. Каждый раз, когда он пытается обобщить свои наветы на революцию и диктатуру пролетариата, он преподносит подогретые предрассудки жоресизма[40] и бернштейнианства.[41]

«Революция 1789 года, – пишет Каутский, – сама устранила важнейшие причины, которые придали ей столь жестокий и насильственный характер, и подготовила более мягкие формы будущей революции» (стр. 97). Допустим, что это так, хотя для этого нужно позабыть июньские дни 1848 года[42] и ужасы подавления Коммуны.[43] Допустим, что Великая Революция XVIII столетия, мерами беспощадного террора уничтожившая господство абсолютизма, феодализма и клерикализма, действительно подготовила условия более мирного и мягкого разрешения социальных вопросов. Но если даже признать это чисто либеральное положение, то и тут наш обличитель окажется кругом неправ, ибо русская революция, завершившаяся диктатурой пролетариата, началась именно с той работы, которая во Франции совершена была в конце XVIII столетия. Наши предки в прошлые столетия не позаботились подготовить – путем революционного террора – демократические условия для смягчения нравов нашей революции. Этическому мандарину Каутскому следовало бы учесть это обстоятельство и обвинять наших предков, а не нас.

Каутский как бы делает, впрочем, небольшую уступку в этом направлении. «Правда, – говорит он, – ни один проницательный человек не может сомневаться в том, что военную монархию, как немецкая, австрийская, русская, можно опрокинуть только при помощи насильственных средств. Но всегда думали при этом (кто?) меньше о кровавом применении оружия, больше о свойственном пролетариату средстве рабочего движения – о массовой стачке… Но что значительная часть пролетариата, оказавшись у власти, снова, как в конце XVIII столетия, даст выражение своей ярости и мести в пролитии крови – этого нельзя было ожидать. Это значило бы опрокинуть все развитие на голову» (стр. 101).

Понадобились, как видим, война и ряд революций, чтобы позволить, как следует, заглянуть в головы некоторых ученейших теоретиков и узнать, что там собственно делается. Оказывается, Каутский не думал, что Романова[44] или Гогенцоллерна[45] можно устранить путем разговоров, но в то же время он серьезно воображал, что военную монархию можно опрокинуть всеобщей стачкой, т.-е. пассивной манифестацией скрещенных рук. Несмотря на русский опыт 1905 г. и мировую дискуссию по этому вопросу, Каутский сохранил, оказывается, анархо-реформистский взгляд на всеобщую стачку. Мы могли бы ему указать, что на страницах его собственного журнала «Neue Zeit» разъяснялось лет 12 тому назад, что всеобщая стачка – только мобилизация пролетариата и противопоставление его враждебной ему государственной власти, но что сама по себе стачка не может дать разрешения задачи, ибо скорее исчерпает силы пролетариата, чем его врагов, а это днем раньше или позже вынудит рабочих вернуться к станкам. Всеобщая стачка может получить решающее значение, лишь как предпосылка столкновения пролетариата с вооруженными силами противной стороны, т.-е. открытого революционного восстания рабочих. Только сломив волю противостоящей ему армии, революционный класс может разрешить проблему власти, основную задачу всякой революции. Всеобщая стачка приводит к мобилизации сил обеих сторон и дает первую серьезную проверку силы сопротивления контрреволюции, но только в дальнейшем развитии борьбы, после перехода на путь вооруженного восстания, можно определить ту кровавую цену, какую революционный класс должен заплатить за власть. Но что платить придется именно кровью, что в борьбе за завоевание власти и за ее обеспечение пролетариату придется не только умирать, но и убивать, – в этом не сомневался ни один серьезный революционер. Заявлять, что факт жесточайшей борьбы пролетариата с буржуазией, не на жизнь, а на смерть, «опрокидывает на голову все развитие», означает только, что головы некоторых почтенных идеологов представляют собою camera obscura, темную камеру, в которой предметы отражаются ногами вверх.

Но и в отношении более передовых и культурных стран, с продолжительными демократическими традициями, справедливость исторического положения Каутского ровно ничем не доказана. Впрочем, само положение не ново. Ревизионисты придавали ему некогда более принципиальный характер. Они доказывали, что рост пролетарских организаций в условиях демократии обеспечивает постепенный и незаметный – реформистский, эволюционный – переход к социалистическому режиму – без всеобщих стачек и восстаний, без диктатуры пролетариата.

Каутский доказывал в тот кульминационный период своей деятельности, что, несмотря на формы демократии, классовые противоречия капиталистического общества углубляются, и что этот процесс должен неизбежно привести к революции и к завоеванию власти пролетариатом.

Никто, разумеется, не пытался подсчитать заранее число жертв, какие будут вызваны революционным восстанием пролетариата и режимом его диктатуры. Но для всех было ясно, что число жертв определится силой сопротивления имущих классов. Если Каутский хочет своей книжкой сказать, что демократическое воспитание не смягчило классового эгоизма буржуазии, то это можно без дальнейших слов признать.

Если он хочет прибавить, что империалистская война, разразившаяся и свирепствовавшая четыре года, несмотря на демократию, содействовала огрубению нравов, приучила к насильственным способам действия и совершенно отучила буржуазию церемониться в деле истребления человеческих масс, – и тут он будет прав. Все это есть налицо. Но бороться приходится в тех именно условиях, какие есть. Сражаются не пролетарский и буржуазный гомункулусы,[46] вышедшие из реторты Вагнера-Каутского, а реальный пролетариат против реальной буржуазии, какими они вышли из последней империалистической бойни народов.

В этом факте развертывающейся во всем мире беспощадной гражданской войны Каутский видит результат… пагубного отречения от «испытанной победоносной тактики» II Интернационала.

"В действительности с того времени, – пишет он, – как марксизм господствует в социалистическом движении, это последнее до мировой войны было ограждено при всех своих сознательных больших движениях от больших поражений. И мысль обеспечить себе победу путем террористического господства совершенно исчезла из его рядов.

«Много прибавило в этом отношении то обстоятельство, что в то время, как марксизм был господствующим социалистическим учением, демократия укоренилась в Западной Европе и начала там становиться из цели борьбы надежной основой политической жизни».

В этой «формуле прогресса» нет ни атома марксизма: реальный процесс борьбы классов, их материальных столкновений растворен в марксистской пропаганде, которая, благодаря условиям демократии, обеспечивает будто бы безболезненность перехода к новым, «более разумным», общественным формам. Это вульгарнейшее просветительство, запоздалый рационализм в духе XVIII столетия, с той разницей, что идеи Кондорсэ[47] заменены вульгаризацией «Коммунистического Манифеста». Вся история сводится к непрерывной ленте печатной бумаги, и центром этого «гуманного» процесса оказывается заслуженный письменный стол Каутского.

Нам ставят в пример рабочее движение эпохи II Интернационала, которое, идя под знаменем марксизма, не терпело крупных поражений при своих сознательных выступлениях. Но ведь рабочее движение, весь мировой пролетариат и с ним вся человеческая культура потерпели неизмеримое поражение в августе 1914 года, когда история подводила итоги всем силам и способностям социалистических партий, в среде коих руководящая роль принадлежала будто бы марксизму на «прочной основе демократии». Эти партии оказались банкротами. Те черты их предшествующей работы, которые Каутский хотел бы теперь увековечить: приспособленчество, отказ от «нелегальных» действий, уклонение от открытой борьбы, надежды на демократию, как на путь к безболезненному перевороту – все это полетело прахом. Боясь поражения, удерживая при всех условиях массы от открытой борьбы, растворив в дискуссиях всеобщую стачку, партии II Интернационала подготовили свое ужасающее поражение, ибо не сумели пальцем о палец ударить, чтобы отстранить величайшую катастрофу мировой истории: четырехлетнюю империалистическую бойню, которая предопределила ожесточенный характер гражданской войны. Нужно, поистине, надеть ватный колпак не только на глаза, но и на нос и на уши, чтобы теперь, после бесславного крушения II Интернационала, после постыдного банкротства его руководящей партии – германской социал-демократии, после кровавого идиотизма мировой бойни и гигантского размаха гражданской войны, противопоставлять нам глубокомыслие, лояльность, миролюбие и трезвость II Интернационала, наследство которого мы ныне ликвидируем!

III. ДЕМОКРАТИЯ

«ЛИБО ДЕМОКРАТИЯ, ЛИБО ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА»

У Каутского есть ясный и единственный путь спасения: демократия. Нужно только, чтобы все признали ее и обязались подчиняться ей. Правые социалисты должны отказаться от кровавых насилий, которые они производят, выполняя волю буржуазии. Сама буржуазия должна отказаться от мысли при помощи своих Носке и поручиков Фогелей[48] отстаивать до конца свое привилегированное положение. Наконец, пролетариат должен раз навсегда отказаться от мысли сбросить буржуазию какими-либо другими средствами, кроме тех, которые предусмотрены конституцией. При соблюдении перечисленных условий социальная революция безболезненно растворится в демократии. Для успеха достаточно, как видим, чтобы наша бурная история надела на голову колпак и позаимствовалась мудростью из табакерки Каутского.

«Существуют только две возможности, – внушает наш мудрец: – либо демократия, либо гражданская война» (стр. 145). Однако же в Германии, где формальные элементы «демократии» налицо, гражданская война не утихает ни на час. «Безусловно, – соглашается Каутский, – при нынешнем Национальном Собрании Германия не может оздоровиться. Но процессу оздоровления мы не содействуем, а противодействуем, если борьбу против нынешнего Собрания превращаем в борьбу против демократического избирательного права» (стр. 152). Как будто в самом деле вопрос в Германии сводится к форме избирательного права, а не к реальному обладанию властью!

Нынешнее Национальное Собрание, признает Каутский, не может «оздоровить» страну. Поэтому? Поэтому начнем игру с начала. Но согласятся ли партнеры? Сомнительно. Если партия невыгодна нам, то она, очевидно, выгодна им. Национальное Собрание, которое «неспособно оздоровить» страну, вполне способно через посредство межеумочной диктатуры Носке подготовить «серьезную» диктатуру Людендорфа. Так было с Учредительным Собранием, которое подготовило Колчака. Историческое предназначение Каутского состоит как раз в том, чтобы, дождавшись переворота, написать n плюс первую брошюру, которая объяснит крушение революции всем ходом предшествующей истории, от обезьяны до Носке и от Носке до Людендорфа. Задача революционной партии иная: она состоит в том, чтобы своевременно предвидеть опасность и предупредить ее действием. А для этого нет сейчас другого пути, как вырвать власть из рук подлинных ее держателей, аграриев и капиталистов, только временно прячущихся за господ Эбертов и Носке. Таким образом, от нынешнего Национального Собрания историческая дорога раздваивается: либо диктатура империалистической клики, либо диктатура пролетариата. К «демократии» путь не открывается ни с какой стороны. Каутский этого не видит. Он многословно разъясняет, что демократия имеет большое значение для политического развития и организационного воспитания масс, и что через нее пролетариат может прийти к полному освобождению (стр. 72). Можно подумать, что, со времени написания Эрфуртской программы,[49]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Terrorismus und Kommunismus. Ein Beitrag zur Naturgeschichte (!) der Revolution von Karl Kautsky, Berlin 1919.

Вернуться

2

20 Деникин – один из контрреволюционных генералов, известный своей вооруженной борьбой с Советской Республикой. В 1919 году ему удалось захватить Дон, очистить Украину от советских войск, захватить Курск и Орел и приближением к арсеналу Республики, Туле, создать угрозу Москве. Однако мобилизацией всех сил Советской России Деникин был отброшен от красной столицы и, теснимый к югу, разбит. Жалкие остатки деникинской армии успели перебраться в Крым. Сам Деникин эмигрировал в Англию, уступив свою роль главнокомандующему белогвардейскими войсками – барону Врангелю. Английский король даровал Деникину титул лорда.

Вернуться

3

Юденич – генерал царской армии, был главнокомандующим Кавказским фронтом во время империалистической войны. После Октябрьской Революции активный враг Советской власти. Известен, главным образом, своими попытками захватить Ленинград. Став в 1919 году, при поддержке англичан, во главе армии «Северо-Западного Правительства», созданного на территории Эстонии, Юденич дважды пытался занять Ленинград. Первая попытка Юденича, предпринятая 16 мая, привела к захвату Красной Горки, форта на южном берегу Финского залива, но была парализована ответным ударом красных войск 5 августа 1919 г. – занятием города Ямбурга, пограничного с Эстонией. Вторая попытка Юденича взять Ленинград совпала с успешным наступлением Деникина на Москву 12 – 25 октября 1919 г. Юденичу удалось дойти почти до самого города, именно до Пулкова, но здесь он был разбит, и окончательно, красными войсками.

Вернуться

4

Колчак – адмирал царского флота; бывший командующий Черноморским флотом. После падения Советской власти в Сибири, по настоянию Антанты, назначается организовавшейся там Директорией военным министром. Однако 18 ноября 1919 года Колчак устраивает переворот, в результате которого становится «верховным правителем Сибири». Организовав многочисленную белую армию, Колчак овладевает всей Сибирью и Уралом. С мая 1919 года начинается для Колчака ряд неудач. Красные захватывают один город за другим. Вся Сибирь покрывается партизанскими отрядами, в тылу происходят многочисленные восстания крестьян. В результате – армия Колчака разбивается и теснится в глубь страны, наконец в январе 1920 г. падает Иркутск, вслед за этим в Нижнеудинске захватывается Колчак и 7 февраля он расстреливается по постановлению Иркутского ревкома.

Вернуться

5

Заключение мира с Эстонией. – Полное поражение Юденича в конце 1919 года вынудило 2 февраля 1920 года Эстонию подписать мирный договор с Советской Республикой. Эстония получила этнографическую границу, право на лесные концессии и 15 миллионов рублей золотом, взамен чего она обязалась предоставить свои порты Советской России для беспрепятственного пользования в торговых целях и право свободного транзита русских товаров. Историческое значение мирного договора с Эстонией заключается в том, что это был первый, если не считать Брестский, договор Советской Республики с буржуазным правительством.

Вернуться

6

Переговоры с Литвой и Польшей – начались непосредственно после разгрома Деникина и Юденича. В мае месяце 1920 года состоялась в Москве русско-литовская мирная конференция. С Польшей дело обстояло сложнее. Три раза пыталось Советское Правительство завязать мирные переговоры с Польшей (22 декабря 1919 г., 28 января 1920 г. и 2 февраля того же года). Однако Польша всячески оттягивала начало мирных переговоров, а затем внезапно, в мае 1920 года, начала наступление на Украину, захватив Киев. Дальнейшее течение мирных переговоров имело место уже после войны. 17 августа 1920 г. в Минске произошла первая встреча русской и польской делегаций. 21 сентября 1920 года переговоры были перенесены в Ригу, где и был подписан 12 октября договор о прелиминарном мире.

Вернуться

7

Всеобщая Конфедерация Труда во Франции – основана в Лиможе в 1895 г., как результат развития французских рабочих организаций от обществ взаимопомощи к современному типу профессиональных союзов. Однако первое время влияние В. К. Т. было ограничено, так как наряду с ней существовала Федерация Бирж Труда, опиравшаяся на местные межсоюзные объединения – Биржи Труда, хорошо связанные с рабочими массами и пользовавшиеся у них большим авторитетом. Фактическое единство профдвижения было установлено только в 1902 г. на конгрессе в Монпелье, когда обе организации слились в одну под общим названием В. К. Т.

Вплоть до войны французское профессиональное движение представляло во всех отношениях классический образец анархо-синдикалистского движения. В организационном отношении В. К. Т. базировалась на принципах автономизма и федерализма. Эти принципы нашли себе выражение в том, напр., что в состав Национального Комитета Конфедерации входило по одному делегату от каждой профессиональной организации, независимо от ее численности, характера и роли. Национальный же Комитет не был властным руководителем борьбы рабочих масс, а выступал только в роли советчика, помощника и т. д. местных синдикатов и федераций. Анархо-синдикалисты представляли себе социальный переворот, как результат «прямого действия» («action directe»), выражающегося во всеобщей стачке для захвата орудий производства. Такими же методами они обещали бороться с войной в случае ее возникновения. Конфедерация Труда отказывалась от какого бы то ни было участия в политической борьбе, как и от связи с политическими партиями.

Война 1914 г. обнаружила внутреннюю слабость синдикализма. Революционная фразеология и прежние угрозы милитаризму не помешали лидерам В. К. Т. стать самыми ярыми шовинистами, оказывавшими активную помощь своему правительству. В результате учета военного опыта французское профдвижение начинает постепенно освобождаться от синдикалистских идей. В конце 1921 г. В. К. Т. раскалывается на революционную и реформистскую части. Революционная часть стала именоваться Унитарной Конфедерацией Труда, объединив 350 тыс. чл., из 600 тыс. организованных в профсоюзах. На Сен-Этьенском конгрессе 1922 г. У. К. Т. приняла постановление о вхождении в Профинтерн. Соглашение о вхождении было подписано в ноябре 1922 г. на II конгрессе Профинтерна. С тех пор У. К. Т. все более выпрямляет свою революционную линию, борясь с остатками анархо-синдикализма. Вместе с тем растет и влияние У. К. Т. среди рабочих масс. К 1 сентября 1923 г. она уже насчитывает 448 тыс. чл., в то время как реформистская В. К. Т. количественно почти не изменяется (250 – 290 тыс. член.).

Вернуться

8

Ллойд-Джордж – до ноября 1922 года в течение ряда лет руководитель английского правительства. Начав карьеру либеральным реформистом, Ллойд-Джордж сделался во время войны и после войны вождем империалистической буржуазии. В течение всей послевоенной эпохи Ллойд-Джордж стремился методами компромисса восстановить капиталистическое равновесие. Убедившись в безрезультатности поддержанной им военной интервенции по отношению к Советской России, Ллойд-Джордж пытался мирным экономическим давлением толкнуть ее на путь капиталистического развития. Последняя его затея – Генуэзская конференция – кончилась крахом. В октябре 1922 г., вследствие поражения либералов на выборах, Ллойд-Джордж вынужден был уйти в отставку, уступив место консерваторам. В настоящее время лидер правого течения среди либералов. См. подробнее прим. 31 т. III ч. 1.

Вернуться

9

Чартизм (от англ. слова charter – хартия) – рабочее движение, возникшее в Англии в 1836 – 1848 г.г. в связи с экономическим кризисом и вызванной им безработицей.

С целью улучшения социально-экономического положения рабочего класса законодательным путем, чартисты добивались политических прав и в первую голову демократизации палаты общин в Англии. В 1838 г. в палату была представлена первая петиция (хартия), покрытая миллионом подписей, в которой чартисты выдвигали следующие главные требования: избирательное право для всех мужчин, отмена имущественного ценза для депутатов, равные избирательные округа, вознаграждение депутатов и ежегодные выборы. Парламент отклонил требования чартистов, чем вызвал мощный протест рабочего класса в виде демонстраций, многочисленных митингов и забастовок. Та же судьба постигла и следующие две петиции, поданные чартистами в 1842 и 1848 г.г. Тем не менее чартистское движение, явившееся первым самостоятельным выступлением рабочего класса под собственным знаменем, не прошло бесследно для английского и международного рабочего движения. С этого момента английские феодалы и крупные капиталисты вынуждены были пойти на все большие и большие уступки рабочему классу, не забывшему выступления пионеров – чартистов. Главными вождями чартистов были О'Коннор и О'Бриен.

Вернуться

10

Парижская Коммуна 18 марта – 28 мая 1871 г.

Основными моментами, благоприятствовавшими провозглашению Коммуны, были небывалое поражение Франции во франко-прусской войне, обнаружившееся предательство и бессилие реакционного правительства Тьера и тяжелое продовольственное положение трудящихся масс Парижа, тщетно ожидавших от правительства учета и реквизиции съестных припасов и других социальных мероприятий.

Коммуна замечательна своим радикальным законодательством, нашедшим свое выражение в актах об уничтожении постоянной армии, отделении церкви от государства и т. д.

Социалистический характер носят декреты о переписи оставленных фабрикантами фабрик и плане их эксплуатации, об уравнении окладов всех государственных служащих с заработной платой рабочих и др.

Однако капитализм еще не изжил себя в период Коммуны, а таил в себе мощную силу развития. С другой стороны, и рабочий класс не был еще достаточно сознателен и организован. После восьмидневного геройского сопротивления Парижская Коммуна пала. Победившая буржуазия зверски расправилась с восставшими рабочими.

Парижская Коммуна сыграла всемирно-историческую роль. В несовершенной форме она была воплощением диктатуры пролетариата. Парижская Коммуна рассеяла иллюзии о возможности мирного перехода власти к пролетариату. Коммунары недооценили бешеное сопротивление, которое окажут господствующие классы, не желающие добровольно уступить выгоды своего господства. Вместе с тем Коммуна подчеркнула необходимость централизованного руководства политической партии, без чего самое мощное стихийное движение может быть легко разбито. В этом и заключаются основные уроки Коммуны. См. подробную характеристику, данную К. Марксом в его брошюре «Гражданская война во Франции», а также в книге Н. Ленина «Государство и революция».

Вернуться

11

Социал-патриотизм – течение, захватившее все социал-демократические партии II Интернационала во время империалистической войны. Сущность его взглядов сводится к тому, что социалисты каждой страны во время войны обязаны стать на защиту своего отечества и, следовательно, на время войны заключить гражданский мир с господствующими классами. Это шовинистическое и оппортунистическое течение в международном социализме, так ярко проявившееся во время войны, было подготовлено эпохой сравнительно мирного развития капитализма в течение 1871 – 1914 г.г. (от Парижской Коммуны до империалистической войны). В течение этого периода «органического» развития в международной социал-демократии образовался целый слой привилегированных рабочих, партийных и профсоюзных бюрократов, порвавших с традициями революционного марксизма и ставших источником оппортунистических течений. Кризис, созданный империалистической войной, окончательно вскрыл внутренние противоречия, подтачивавшие II Интернационал за все время его существования, и отбросил его большинство к полному разрыву с принципами марксизма и к тесному сближению с буржуазией.

Тов. Ленин следующим образом определяет социально-экономическую подоплеку социал-патриотизма, как проявления оппортунизма социал-демократических партий: «Оппортунизм порождался в течение десятилетий особенностями такой эпохи развития капитализма, когда сравнительно мирное и культурное существование слоя привилегированных рабочих „обуржуазивало“ их, давая им крохи от прибылей своего национального капитала, отрывало их от бедствий, страданий и революционных настроений разоряемой массы. Империалистская война есть прямое продолжение и завершение такого положения вещей, ибо это есть война за привилегии великодержавных наций, за передел колоний между ними, за господство их над другими нациями. Отстоять и упрочить свое привилегированное положение „высшего слоя“ мещан и аристократии (и бюрократии) рабочего класса – вот естественное продолжение мелкобуржуазно-оппортунистических надежд и соответственной тактики во время войны, вот экономическая основа социал-империализма наших дней» (Н. Ленин, Крах II Интернационала, т. XIII, стр. 166).

Вернуться

12

В. Адлер – основатель австрийской социал-демократической партии, редактор ее центрального органа «Рабочая Газета». Еще до войны эволюционировал в сторону ревизионизма, а во время войны становится одним из столпов социал-соглашательства и социал-патриотизма.

Вернуться

13

П. Ренодель – главный руководитель французской социалистической партии во время войны. На эту роль он выдвинулся с начала войны, после смерти Жореса. Политикан, делец «партийной кухни», он был вполне пригоден для эпохи предательства и политических сделок с Пуанкаре, Вивиани и K°. Возглавляя социал-патриотическое большинство, Ренодель руководил партией до Турского конгресса 1920 г., когда социал-патриоты остались в меньшинстве и вынуждены были пойти на раскол с коммунистическим большинством. В настоящее время, даже в рядах отколовшейся соц. партии, Ренодель возглавляет правое крыло, открыто призывающее партию к правительственному блоку с Эррио и K°.

Вернуться

14

Вандервельде – бельгийский социалист, крупнейший лидер II Интернационала. Вместе с Жоресом и др. Вандервельде еще до войны возглавлял реформистское крыло II Интернационала. Война превратила его окончательно в социал-предателя. Став королевским министром, Вандервельде не постеснялся агитировать среди русских социалистов (с благословения царского посла) за поддержку войны Романовых. После Февраля Вандервельде приезжает в Петроград для нажима на социалистические круги в целях поддержки войны. В 1919 году Вандервельде, кричавший перед этим о демократии, свободе наций и т. д., подписывает Версальский договор, который означал открытый грабеж Германии со стороны Антанты. По отношению к Сов. России Вандервельде все время занимал враждебную позицию, что особенно ярко сказалось в его роли в качестве защитника эсеров на знаменитом процессе 1922 года.

Вернуться

15

Гендерсон – один из вождей английской рабочей партии. Гендерсон был и остался, по существу, либералом, к тому же питающим склонность к религиозным проблемам. В рабочей партии Гендерсон всегда отстаивал идею классового мира, а в годы войны входил в буржуазное правительство, проповедуя войну до победоносного конца. В послевоенном II Интернационале Гендерсон играл крупную роль, будучи выбран на объединительном конгрессе II и 2 1/2 Интернационалов в Гамбурге председателем Исполкома. Гендерсон, как и ряд других членов Исполкома, получил затем «отпуск» для вхождения в министерство Макдональда.

Вернуться

16

Г. В. Плеханов (1857 – 1918). Основатель первой социал-демократической ячейки в России – «Группы Освобождение Труда» в 1883 г. Один из крупнейших вождей социал-демократического движения в России и II Интернационала. Главнейшие заслуги Плеханова, помимо блестящего обоснования роли рабочего движения в России, относятся к области пропаганды и разработки основных проблем марксизма в целом ряде трудов и статей. Наиболее известны его следующие книги: «К развитию монистического взгляда на историю», «Наши разногласия», «Beitrage zur Geschichte des Materialismus», «Н. Г. Чернышевский» и сборники статей «За 20 лет», «Критика наших критиков» и др. Плеханов был долгое время главарем меньшевистской фракции соц. – демократической партии России. Во время войны, как и другие крупнейшие вожди II Интернационала, стал ярым оборонцем. Подробнее см. т. III, ч. 1, прим. 84.

Вернуться

17

Международное каутскианство. – Во время войны и после нее в недрах социал-демократических партий II Интернационала главнейших стран, наряду с двумя крайними группировками: открытых оппортунистов и последовательных революционных марксистов-интернационалистов, создалась промежуточная, половинчатая группа центра, вождем которой в германской социал-демократии является К. Каутский. В сущности, все центристские партии других стран в основном руководятся позицией главного теоретика II Интернационала, К. Каутского, и в этом смысле можно говорить о международном каутскианстве. См. прим. 5.

Вернуться

18

Автор имеет в виду вождей германской независимой партии – Каутского, Гаазе, Гильфердинга и Ледебура. Германская независимая партия образовалась во время войны, отколовшись от официальной немецкой социал-демократии по вопросу об отношении к войне и голосовании кредитов. После ноябрьской революции германские независимцы вновь сближаются с шейдемановцами, входя вместе с ними в состав Временного Правительства Германской Республики. В 1920 году на конгрессе в Галле германская независимая партия раскололась: часть ее (меньшинство) составила особую группу, позднее слившуюся с старой социал-демократической партией, другая часть (большинство) примкнула к III Коммунистическому Интернационалу и вошла в состав объединенной коммунистической партии Германии.

Вернуться

19

Фридрих Адлер – сын вождя австрийской с.-д. Виктора Адлера, вышел из рядов так называемой австрийской школы марксистов. До войны Адлер, главным образом, занимался наукой, и только непосредственно перед войной он активно входит в австрийское рабочее движение. Капитуляция с.-д. перед войной произвела глубокое впечатление на Адлера, но не превратила его в революционного марксиста. Свою оппозицию он проявил не работой в массах, а индивидуальным террором – убийством премьер-министра Штюргка. Поражение Австрии и ноябрьская революция совсем почти сгладили разногласия внутри австрийской с.-д., и с тех пор Ф. Адлер употребляет свой моральный авторитет на оправдание предательской политики австрийской с.-д. В конце 1920 г. Адлер руководит созданием межеумочного 2 1/2 Интернационала, после же слияния последнего со II Интернационалом выбирается секретарем этого объединенного Интернационала.

Вернуться

20

Ж. Лонгэ – один из вождей французской социалистической партии. Сын видного французского социалиста Ш. Лонгэ и внук К. Маркса.

Жан Лонгэ проводил во время войны половинчатую и соглашательскую политику, пожалуй, более ренегатскую, чем политика его духовного отца – К. Каутского. Лонгэ не только голосовал за военные кредиты, но все время старался представить войну со стороны Франции оборонительной, объявив целью войны защиту демократии. Оппозиция Лонгэ буржуазным партиям не шла дальше протестов против фальсификации целей войны. Когда Антанта, во главе с Францией, подвергла Советскую Республику интервенции и блокаде, Лонгэ, чтобы окончательно не скомпрометировать себя в глазах революционно-настроенных французских рабочих, вынужден был взять на себя роль защитника русских большевиков. Он даже словесно признал принцип диктатуры пролетариата и советскую систему, с тем, конечно, чтобы не делать никаких практических шагов к реализации этих принципов. Такую же непоследовательную и соглашательскую линию он проводил и в организационных вопросах: словесно воюя самым радикальным образом с открытыми реформистами и социал-патриотами, Лонгэ практически считал необходимым сохранить единство с ренегатом Тома и тому подобными политическими типами. С 1919 года, когда Ф. С. П. раскололась в связи с вопросом об отношении к III Коммунистическому Интернационалу, Лонгэ возглавляет правое меньшинство партии, ведя систематическую борьбу с французской коммунистической партией, возникшей из большинства Ф. С. П.

Вернуться

21

Английская независимая рабочая партия – в общем является такой же центристской, как и германская независимая партия. Во время войны вела пацифистскую пропаганду и подвергалась репрессиям со стороны правительства Ллойд-Джорджа. В 1920 году вышла из II Интернационала; в 1921 году приняла участие в Венской Конференции 2 1/2 Интернационала; в 1922 году снова вошла в состав желтого II Интернационала. Левое крыло английской независимой партии позднее влилось в английскую коммунистическую партию. Центр партии возглавляется Уоллхэдом. Правое крыло – Макдональдом и Сноуденом.

Вернуться

22

Группа Мартова. – Во время войны русская меньшевистская партия раскололась на не имевшую влияния группу интернационалистов с Мартовым во главе, которая участвовала в циммервальдском объединении, и большинство, принимавшее участие в комитетах военной промышленности. Когда вспыхнула февральская революция, большинство меньшевиков стало на платформу защиты буржуазной демократии и дало своих представителей в буржуазное правительство. Группа Мартова возмущалась предательской политикой своих партийных товарищей, но не решалась выйти из партии. После Октябрьской революции группа Мартова начинает скатываться к позиции правого крыла меньшевиков. Мартов называет пролетарский режим Советской России новым царизмом и ведет непрестанную идейную борьбу с большевиками, в то время как его более правые единомышленники в союзе с буржуазной контрреволюцией втягиваются в вооруженные восстания против Советской власти. В 1920 году, когда весь мир был охвачен революционным пожаром, Мартов левеет и принимает лозунг власти советов, настаивая на ее демократизации. В последующие годы группа Мартова перестает быть особой группой, целиком и полностью становясь на точку зрения большинства меньшевистской партии и ведя за границей систематическую антисоветскую кампанию. (Подробнее о Мартове см. т. III, ч. 1, прим. 86.)

Вернуться

23

Нападение Польши на Украину. – Автор имеет в виду внезапный налет поляков на Киев и захват его в мае 1920 года после долгих и безуспешных переговоров Советского Правительства с Польшей относительно заключения мира.

Вернуться

24

Пилсудский – в прошлом вождь мелкобуржуазной П. П. С. С воссозданием Польского государства глава последнего. Проводник буржуазной политики, инспирированной Францией. Был вдохновителем русско-польской войны 1920 г. В настоящее время сошел с политической арены и состоит главнокомандующим (маршалом) польской армии.

Вернуться

25

Лига Наций – создалась из представителей великих держав-победительниц на Версальской конференции в 1919 году, под влиянием президента С.-А. Соедин. Штатов, Вильсона. В вводной части к статуту Лиги основная цель ее определяется следующим образом: «содействие сотрудничеству народов и достижение всеобщего мира». Кроме того, в ее обязанности входит: охрана труда (ст. 23), покровительство народам колоний (ст. 22), упорядочение международных торговых отношений и проч.

Как и Версальский мирный договор, неотъемлемой частью которого является создание Лиги Наций, – эта организация под прикрытием пацифистских целей проводит политику англо-французского империализма. Бывший статс-секретарь Соединенных Штатов Лансинг, подписавший Версальский договор, пишет о Лиге Наций в своих мемуарах «Мирные переговоры» следующее: «Надо откровенно сознаться, что Лига Наций является орудием в руках сильнейшего против национальных стремлений и надежд побежденных государств»… Эта нелестная характеристика вполне подтвердилась деятельностью Лиги Наций за время, протекшее от ее основания. В отношении Германии, Лига Наций выполняла функции международного шпика, наблюдая за каждым шагом по проведению ею условий Версальского мирного договора. Кроме того, для оккупированного Саарского угольного бассейна Лига Наций являлась и является высшим административным органом, она решала и решает все вопросы, касающиеся: областей Эпен-Мальмеди, присоединенных к Бельгии, Данцига и австро-германских отношений.

Состав Лиги Наций и ее организация лучше всего говорит о ее великодержавном характере. Формально она обнимает большинство европейских стран, около 50 (кроме Соединенных Штатов, которые вышли из состава Лиги Наций, Германии и России); фактически же она является органом только стран Антанты. Согласно статута Лиги Наций, фактическим руководящим и ответственным органом являются не пленумы, собирающиеся раз в год, а Верховный Совет, который ведет всю текущую работу. Его полномочия простираются вплоть до права исключения членов Лиги, если они, по мнению Совета, не выполняют своих обязательств. В состав Совета входят: Англия, Франция, Япония, Соединенные Штаты и четыре представителя от всех других членов Лиги. Однако было бы ошибочно думать, что внутри Верховного Совета, этого гнезда империализма, существует доброе согласие на счет плана деятельности Лиги Наций. Раздираемые экономическими противоречиями, страны Антанты ведут между собою внутри Совета ожесточенную борьбу. В то время, как Англия, заинтересованная в хозяйственном возрождении Германии и России, ведет политику сближения с этими странами и допущения их в Лигу Наций, Франция, наоборот, все время стремилась использовать Лигу Наций для порабощения Германии и изоляции Советской России.

Деятельность Лиги Наций за протекшее время показала полную бесплодность этой организации. Вопрос о возможности войны не только не стал менее острым, но постепенно становится злобой дня европейской политики. В таком же положении находится и вопрос об экономическом возрождении Европы мирными средствами.

Соглашатели из II Интернационала, молившиеся на 14 пунктов Вильсона, в числе которых они признавали наиболее важным учреждение Лиги Наций, становятся во все более затруднительное положение в подыскивании аргументов, чтобы оправдать и объяснить ту смесь агрессивности и бессилия, которая является основной чертой деятельности мертворожденного детища Вильсона.

Вернуться

26

Версаль – имеется в виду мирный договор между державами Антанты и Германией, подписанный в Версале 28 июня 1919 года и дипломатически закрепивший кровавые результаты империалистической войны. Согласно этого договора, по своему кабальному и грабительскому характеру далеко превзошедшего Брест-Литовский договор, – Германия лишилась значительной части своей территории в Европе, всех своих колониальных владений и преимуществ, которыми она пользовалась в Марокко, Сиаме, Либерии и т. д. Передача Антанте угольных копей, больше чем трех четвертей железных рудников, лишение Германии обширных пространств посевной площади, – все это обрекало германскую промышленность на застой, а население на недоедание. Наконец, контроль, учрежденный над главнейшими отраслями германского производства, над сухопутными и речными сообщениями Германии, над ее заграничной торговлей превращает ее фактически в колонию стран победительниц. Мы уже не говорим о разрушении ее морского и воздушного флота и чудовищной контрибуции, долженствующей возместить потери от войны союзных держав.

Еще большему территориальному расщеплению подверглась бывшая Австро-Венгерская монархия, превращенная в целую группу самостоятельных государств, находящихся под пятой Лиги Наций.

Невыполнимость и пагубность для капиталистического мира Версальского договора была доказана в момент заключения его даже буржуазными идеологами, вроде английского экономиста Кейнса. Тот факт, что репарационную проблему Франции пришлось в январе 1923 года разрешать силою оружия – захватом Рурской области, – лучше всяких теоретических обобщений доказывает, как сильны экономические и политические противоречия, создавшиеся после империалистической войны и усилившиеся под влиянием преступного Версальского договора.

Вернуться

27

Вильсон – президент С.-А. Соединенных Штатов с 1912 г. по 1920 г. Проповедник пацифизма. Основные его пацифистские идеи изложены им в знаменитых 14 пунктах (см. прим. 221), ставших на время символом веры для одураченных мелкобуржуазных и отчасти пролетарских масс. Инициатор и творец Лиги Наций. Во время войны посредник между воюющими державами. Нечего говорить о том, что его идеи остались лишь благими пожеланиями, которые, однако, были использованы всеми буржуазными правительствами в целях обмана трудящихся масс.

Вернуться

28

Австрийский президент Зейц – старый соц. – демократ, член центрального комитета австрийской социал-демократической партии. После ноябрьской революции 1918 года был президентом австрийской республики.

Вернуться

29

Канцлер Реннер – один из вождей австрийской социал-демократии и столпов так называемой австрийской школы марксизма. Ученый литератор. Писал, главным образом, по национальному вопросу. Наиболее известны следующие его сочинения: «Государство и нация», «Национальная проблема», «Борьба национальностей за государство в Австрии» и др. Во время войны социал-патриот. После ноябрьской революции 1918 г. канцлер первого послереволюционного австрийского правительства.

Вернуться

30

Третьеиюньский режим в России. – Автор имеет в виду окончательную победу реакции в России после революции 1905 г. Закон 3 июня 1907 г. о выборах в Государственную Думу, лишавший избирательных прав широкие массы населения, давал перевес землевладельческим и крупно-буржуазным элементам в составе Думы. С изданием этого закона совпала целая система карательных мер, задуманная тогдашним председателем совета министров Столыпиным. Одновременно с его опубликованием была разогнана 2-я Государственная Дума, начались преследования национальных меньшинств, были уничтожены последние остатки революционных свобод. Таким образом эта дата стала синонимом государственного переворота и самой черной реакции.

Вернуться

31

Давид – виднейший теоретик ревизионизма и реформизма, представляющий мелкобуржуазное крестьянское крыло соц. – дем. В начале 900-х г.г. Давид выступил с критикой аграрной программы с.-д., возбудив к себе большие симпатии наших эсеров (по этому поводу имеется статья Ленина в IV томе: «Les beaux esprits se rencontrent»). Последующие годы Давид является одним из столпов ревизионистского журнала «Социалистические Ежемесячники», усердно проповедует политические блоки с буржуазией, критикует классовый пролетарский характер с.-д. партии, считая, что последняя должна быть народной. В годы войны Давид превращается, конечно, в социал-империалиста, являясь одним из самых ярых апостолов войны до победного конца. В 1915 году он выпускает большую работу под названием «Социал-демократия во всемирной войне» (по поводу нее см. ст. Ленина в «Правде» N 169 за 1924 г.), в которой он теоретически обосновывает оборонческую позицию немецкой с.-д. После революции Давид занимает ряд крупных административных постов.

Вернуться

32

Бетман-Гольвег – крупный деятель вильгельмовской монархии. Во время войны канцлер Германской империи. Ставленник юнкерства и финансового капитала. Один из вдохновителей и организаторов бойни 1914 – 1918 г.г.

Вернуться

33

Людендорф – один из прославивших себя во время империалистической войны германских генералов, одержавший целый ряд побед над союзниками. В настоящее время один из виднейших руководителей немецких фашистов, неизменный участник националистических парадов и открытый монархист, сторонник возвращения Гогенцоллернов.

Вернуться

34

Министерство Фридриха. – Правительство реакционера Фридриха возникло после падения Советской власти в Венгрии, в августе 1919 года.

Вернуться

35

Гусар – реакционный венгерский министр в кабинете Фридриха.

Вернуться

36

Клемансо – в молодости радикал, позже сделался одним из вождей французской крупной буржуазии. В дни Версальской конференции и I Конгресса Коминтерна был председателем французского кабинета министров.

Вернуться

37

Мильеран – президент французской республики, один из вдохновителей реакционного национального блока. Мильеран, как и целая плеяда других нынешних вождей французской буржуазии, начал свою карьеру как социалист, работая вместе с Жоресом. Но уже в 1899 году он показал свое истинное лицо, вступив в буржуазное правительство. Этот поступок был предметом страстных дебатов на Амстердамском конгрессе II Интернационала в 1904 году, и «мильеранизм» стал нарицательным именем оппортунизма и министериализма в социализме. Скатываясь все более и более вправо, Мильеран, наконец, благополучно достигает карьеры вождя французской реакции. Однако в самое последнее время его положение, благодаря победе так называемого «левого блока», пошатнулось, и в июне 1924 г. он вынужден был уйти с поста президента Республики.

Вернуться

38

Граф Чернин – министр иностранных дел Австро-Венгрии в дни Брест-Литовских переговоров.

Вернуться

39

Отто Бауэр – крупнейший теоретик австрийской социал-демократии и II Интернационала. В годы перед войной Бауэр был секретарем с.-д. фракции австрийского парламента. Как теоретик, Бауэр прославился тогда своей теорией культурно-национальной автономии, которая, будучи по существу мелкобуржуазным разрешением национального вопроса, отражала идейную зависимость с.-д. от господствующей австрийской буржуазии. В годы войны Бауэр занимает позицию каутскианства, что в австрийских условиях означало чистейшее оборончество. Русская революция застает его в России, куда он попал, как военнопленный. Не имея возможности открыто выступить, Бауэр под разными псевдонимами защищает линию либердановского Исполкома. Свое идейное сочувствие политике коалиции Бауэр подкрепляет действием: он в 1918 году входит министром иностранных дел в образовавшееся после революции правительство с.-д. Реннера. В 1920 году Бауэр, уже отставной министр, руководит вместе с Адлером созданием 2 1/2 Интернационала. В 1921 г., после введения новой экономической политики, Бауэр стал пророчески возвещать, что Р. К. П. ведет Россию к чистейшему капитализму. После Гамбургского объединительного конгресса 1922 года Бауэр является одним из лидеров объединенного II Интернационала.

Вернуться

40

Жоресизм – оппортунистическое течение во французском социалистическом движении, связанное с именем Жана-Жореса (см. прим. 119).

Вернуться

41

Бернштейнианство – оппортунистическое течение в германской социал-демократической партии, связанное с именем Э. Бернштейна и приобретшее международное значение. Известно под именем ревизионизма. См. прим. 70.

Вернуться

42

Июньские дни 1848 года. – Автор имеет в виду кровавое подавление парижского пролетариата в июне 1848 года, учиненное генералом Кавеньяком. Разгром восстания революционных французских рабочих повлек за собою разгул буржуазной реакции и фактическое установление диктатуры Наполеона III.

Вернуться

43

Ужасы подавления Коммуны. – Падение Парижской Коммуны в конце мая 1871 года повлекло за собой разгул буржуазной мести. По приблизительным данным И. Степанова («Парижская Коммуна») убитых версальцами коммунаров было 30.000, подвергшихся долговременному аресту 40 – 45 тысяч, приговоренных судами к разным наказаниям 13 тысяч, наконец эмигрантов, вынужденных бежать из Франции, десятки тысяч. Для сравнения следует помнить, что избиение гугенотов в Варфоломеевскую ночь исчисляется приблизительно пятью тысячами жертв; террор 1793 – 1794 г.г. также бледнеет перед ужасами Парижской Коммуны.

Вернуться

44

Романов – Николай II. Романов был последним русским царем. Февральская революция низложила его (в марте 1917 г.) с престола, Октябрьская – окончательно расправилась с домом Романовых. Расстрелян в июле 1918 года в городе Екатеринбурге по постановлению Уральского областного исполкома. Царствование Николая II ознаменовалось глубокой реакцией, жесточайшими преследованиями революционных организаций, массовыми расстрелами и убийствами. Давка на Ходынском поле во время коронации в 1895 году, унесшая несколько тысяч жизней, кровавое воскресенье (9-е января), кровавое усмирение революционного движения в 1906 – 1907 годах, еврейские погромы этого же периода, расстрелы ленских рабочих в 1912 г. – вполне оправдывают прозвище, которое он получил в народных массах: Николай кровавый, Николай-вешатель.

Вернуться

45

Гогенцоллерн. – Автор имеет в виду германского императора Вильгельма II, сметенного с престола ноябрьской революцией 1918 г. Династия Гогенцоллернов царствовала в Пруссии в течение ряда веков и стала во главе всей Германской империи в 1871 г.

Вернуться

46

Гомункулусы, вышедшие из реторты Вагнера. – Вагнер – действующее лицо поэмы Гете «Фауст». Педантичный доктор, сделавший искусственного человечка, живущего в стеклянной реторте. Автор хочет подчеркнуть этой аналогией искусственность и педантичность построения К. Каутского, игнорирующего реальные условия борьбы пролетариата.

Вернуться

47

Кондорсе (1743 – 1794) – французский математик и социолог. Ученик Руссо, деятель эпохи Великой Французской Революции. Был арестован и убит приверженцами Робеспьера за единомыслие с жирондистами. Автор известной книги: «Esquisse d'un tableau historique de l'esprit humain», в которой впервые развивается и обосновывается понятие о прогрессе человечества.

Вернуться

48

Поручик Фогель – убийца Розы Люксембург. Суд, инсценированный над убийцами К. Либкнехта и Розы Люксембург соц. – дем. правительством, явился гнусной комедией. Убийцы отделались незначительным наказанием.

Вернуться

49

Эрфуртская программа – программа германской социал-демократической партии, принятая в 1891 году на съезде в Эрфурте. Эта программа, составленная, при ближайшем участии К. Каутского, в ортодоксально-марксистском духе, окончательно порывала с остатками лассальянства, оставшимися в программе, принятой при слиянии лассальянцев и марксистов (эйзенахцев) на Готском съезде в 1875 г. При всем том Эрфуртская программа заключала в себе дефекты внутреннего свойства, которые вытекали из особенностей эпохи относительно-мирного развития капитализма. Капитализм в мировом масштабе вступал в стадию своего наивысшего расцвета. Германия бешеным темпом превращалась в одну из самых могущественных капиталистических держав. Эти объективные условия создали благоприятную обстановку для легального развития социалистического движения и завоевания целого ряда экономических и политических реформ. На этой почве вырос реформизм, с его отказом от революционной борьбы и проповедью эволюционного развития. Хотя радикальные элементы германской социал-демократии и дали отпор ревизионизму, удержав за социал-демократией ортодоксальные марксистские позиции, однако радикализм этот проявился скорее в области теории, чем практики.

Текущая деятельность германской социал-демократии все более заслоняла основные революционные цели марксизма, сосредоточиваясь исключительно на легальной парламентской, партийной и профессиональной деятельности. Это противоречие нашло свое яркое выражение в Эрфуртской программе: ее теория ориентировалась на революцию, ее практическая часть почти ограничивалась парламентской деятельностью и не выходила из рамок чисто парламентских методов. Эрфуртская программа с ее перечнем демократических реформ и с ее отсутствием сколько-нибудь конкретных указаний на условия и формы грядущего социального переворота полностью отразила в себе эпоху «органического» развития капитализма, оставившую позади период революций, которыми ознаменовался конец XVIII и три четверти XIX столетия.

Империалистическая война вскрыла всю эфемерность социал-демократических иллюзий, порожденных предыдущей эпохой. Вызванный ею развал всей мировой экономики ознаменовался небывалой остротой развития социальных противоречий. Империалистическая стадия развития капитализма, через войну, вплотную подвела мировой пролетариат к социалистическому перевороту. Объективная обстановка революционной борьбы рабочего класса поставила перед ним, как очередную задачу, вопрос о захвате государственной власти, об осуществлении диктатуры пролетариата. Отсюда понятно, насколько практическая часть Эрфуртской программы, ставящая, как основную проблему, завоевание демократии в пределах буржуазного строя, превзойдена ходом революционных событий послевоенного периода.

Эрфуртская программа, бывшая долгое время официальной программой германской социал-демократии, в 1921 г. на Герлицком съезде партии заменена новой программой, представляющей собой в теоретическом и практическом отношении шаг назад даже по сравнению с Эрфуртской программой. Отличительной чертой этой новой программы является полный отказ от идеи классовой борьбы, признание социал-демократии партией не только рабочего класса, но и всех трудящихся вообще. Эта программа, таким образом, фиксирует окончательный отход с.-д. от самостоятельных классовых позиций.

Вернуться