Арина Холина
Законы высшего общества

Посвящается моему другу Ване Черникову, замечательному музыканту и поэту, которому я желаю здоровья и большого успеха

Глава 1

Жили счастливо и умерли в один день?! Ха-ха-ха (раскаты демонического смеха)!

Ха!

Смешно.

Людей, которые сочетались браком и прожили вместе до старости, надо выделять отдельной графой и как-то особенно поощрять – как ветеранов ВОВ, и показывать по телевизору в назидание, потому что никто уже не верит, что такие бывают.

У моей приятельницы родители якобы живут вместе тридцать лет – и у них все еще медовый месяц, но, скажите, вы лично видели этих родителей?

Сомневаюсь. Шансов нет.

А вариантов и того меньше.

Можно лет с пятнадцати стараться стать романтической особой, которая верит, что любовь – она как Северное сияние – ни с чем не перепутаешь, и что от чувств с тобой происходит нечто такое, что изменит всю твою жизнь: и сердце трепещет, голова кружится, и какое счастье – быть вместе, в горести и в радости. И Луна долгими летними ночами совершает свой моцион вокруг Земли только ради того, чтобы ее холодный свет остужал ваши страстные поцелуи.

От такой любви сначала хочется совершать подвиги, а потом – покончить жизнь самоубийством, потому что весь этот лирический надрыв заканчивается тем, что и Луна, и ночи, и запах сирени, и тот, кто казался единственным, предназначены другой, а ты сморкаешься в пододеяльник и обещаешь стать самой жуткой стервой во Вселенной – и никогда никого не любить, кроме мамы и папы, которые это заслужили.

Но, увы, совсем не любить как-то не получается.

Это все равно, что не смеяться. Даже самые серьезные люди, те, в чьем присутствии груз ложится на плечи и ты ощущаешь себя горе-альпинистом, отрезанным от мира снежной лавиной, даже они время от времени хохочут – пусть и узнав, что конкуренты разорились. Смеяться и любить – не роскошь, а вопрос выживания.

Поэтому многие предпочитают отдаться подлинному чувству, которое длится вечно, – любви к себе. Здесь существует целая система, в которой мужчина – лишь шестеренка. От мужчины требуется обожать тебя, боготворить, время от времени оставлять на тумбочке кофр с деньгами, а также скромные доказательства преданности и любви – ну, там кольца с бриллиантами, милые прелести вроде ключей от машины и приятную, но ничего не значащую чепуху – шубы, сувениры от «Шанель», духи ограниченной серии.

Три года назад Настя, в очередной раз воскреснув после мучительного разрыва, предпочла последний вариант.

Конечно, все эти фантазии были с душком: тяжелым ароматом «Живанши Органза» или, прости господи, «Пуазона» – запахом великосветского борделя с кроваво-красными портьерами. Но одно дело сидеть в засаде и ждать добычу, а совсем другое – когда «завидного жениха» тебе подают к столу, изящно сервированного, с шампанским «Кристалл».

Так что Настя справилась с предрассудками, которые вызывают у нее девицы в облегающих леопардовых одеяниях, и решила, что эти девицы – с планеты Альфа-Центавра, а она, Настя, – земная женщина совершенно иной культуры.

Девицы спят и видят себя на яхте с видом на Монако, а она просто хотела встречаться с мужчиной, который не будет ревновать ее к фотографам, журналистам и поклонникам.

Умудренные разводами девушки клялись, что система работает без сбоев. Главное – любить себя с подлинной страстью и не отвекаться на всякую ерунду вроде мускулистых парней на пляже или актеров от Бога – все это происки лукавого. И ни в коем случае не показывать «объекту» нежных чувств – пусть сохраняется статическое напряжение, иначе «клиент» ощутит твою власть и выйдет из-под контроля.

Настя это попробовала. И вот сейчас-то могла уверенно сказать, что и где надо лечить всем этим девицам, потому что нет никаких правил, существуют только «законы джунглей»: и если ты настоящая хищница, получишь своего буйвола, а если нет – лучше и не пытаться.

Вчера ее бросил мужчина.

Бросил, негодяй, настолько подло, что ей об этом рассказала подруга, светский обозреватель, которая засекла ее любовника в обществе некой певицы в GQ-баре.

Черт! Ему сорок лет, и он не мог сказать: «Дорогая, я больше тебя не люблю, прости, было здорово, у меня другая».

Да кто он такой вообще?

Ладно, он миллиардер. И он некрасивый. Но в нем было нечто особенное, благородное безумие, необузданная энергия, которая совершенно преображает обычные черты – делает человека прекрасным, удивительным, единственным.

Позже Настя говорила, что это вот свойство – просто алчность и сверхнаглость. Но говорила, в основном, от злости и сама себе не верила. Потому что ведь именно он заработал все свои миллиарды, а не… а хотя бы не она, Настя.

Но жить со всем этим оказалось невозможно. Они общались в сутки ровно полтора часа. В шесть утра он уезжал – из-за пробок. В час ночи возвращался – опять пробки. В субботу целый день говорил по мобильному. В воскресенье гулял с дочкой, которая росла у мамы.

Были, конечно же, были мгновения пронзительной радости. Например, путешествие по Франции, с заездом в один из самых дорогих отелей мира, расположенный во французской провинции, с видом на море, всего с десятью номерами и таким сервисом, что не оставалось сомнений – эти люди любят тебя больше собственных детей.

Перелеты на его «Гольфстриме»: Калифорния, Мексика, Гавайи, Карибы, Куба. Медовый месяц. Это было удивительно.

Правда, в самом начале такая жизнь Настю пугала – уж слишком Боря старался, делая вид, что для него это не роскошь, а повседневность, но потом, когда она его раскусила, – догадалась, что он и сам пребывает в бесконечном восторге от того, что все самое лучшее принадлежит ему, – успокоилась. Но все-таки некоторое время представляла себя Марией Каллас, а его – Онассисом и все ждала, когда же она, Настя, окончательно впадет в зависимость от этого мира неограниченных возможностей и потеряет ориентиры в обычной жизни.

И такой момент настал. Настя даже поддалась истерике – было ощущение, что она продала душу дьяволу, и в день ее триумфа явится некто с рогами и копытами, чтобы стребовать должок.

Боря сказал, что хочет подарить ей фильм. То есть сказал он об этом совсем по-другому – вроде того, что его женщина клянчит деньги у кого ни попадя, а он за это краснеет. И озвучил сумму. Сумму, ясное дело, без процентов. Но с возвратом.

Настя всю ночь курила, выпила четверть бутылки виски, а наутро все продумала и пошла к Боре соглашаться.

Ее терзали страшные сомнения: ну, как это – все сама, сама, а тут вот такая, фактически, халява, но ведь сказано «дают – бери», и Настя взяла.

Купила за пятьсот тысяч сценарий у известного голливудского сценариста. Завлекла лучших актеров. Рекламу устроила такую, что купились все. И победила. Фильм пошел во Франции, Италии, Польше, Чехии, Испании, Германии, даже в Англии и США сделал достойные сборы, а уж телевидение в очередь выстроилось. И она ведь на этом фильме еще лет двадцать будет зарабатывать – на телеэфирах.

И Боря, конечно, купил ей квартиру. Не просто квартиру – она у Насти была, своя, приобретенная на собственные деньги, но то была не квартира – а мечта: двухэтажная, пятикомнатная, с подземным гаражом и маленьким садиком, в котором росли карликовые елочки. И в квартире была терраса. Просторная-просторная. Это был переломный момент – именно тогда Настя и поверила, что любовь к себе приносит плоды и что это круто и верно.

А вот сейчас он ее бросил. Объяснился по телефону. И это она ему сама позвонила.

Интересно, он ее любил или она была просто очередной заменитостью, голову которой Боря, как трофей, поместил в зал личной сексуальной славы?

Фу! Не хочется верить, что все это было так пошло, но ведь подобные истории случаются каждый день.

Конечно, у них бы могло что-нибудь получиться, если бы Настя была другой. Если бы она бросила работу. Разве кому-то нужна работающая жена? Жена-карьеристка? Жена, которая приходит домой с кругами под глазами и всю ночь ворочается, потому что не уверена – дадут ли ей кредит или пошлют подальше?

Такому, как Боря, нужна не жена, а собака – преданная, любящая, виляющая хвостом при виде кормильца. Он имеет на это право, да. Ведь он – властелин мира.

Но вообще это очень странно – быть девушкой человека, который всем шести миллиардам жителей планеты может раздать по доллару. Потому что он – Бог, а она – человек, он может все, а она откуда-то снизу, с Земли, что-то там вымаливает, сетует, не верит в него, всемогущего, и делает все по-своему, по-человечески.

Ладно. У нее осталась квартира. И работа. С Борей дела Насти пошли в гору. А чем еще заниматься, если у тебя есть мужчина и двадцать три часа в сутки ты слышишь только его голос в телефоне?

Работать.

У нее есть имя, свое дело и, наверное, гордость и независимость.

Так что пошел Боря к чертовой матери.

Но вот что теперь делать с дурацкой личной жизнью – не понятно. Сплошные косяки.

Ну да, ну да. С ней нелегко. Она – звезда. И не какая-нибудь там несчастная звезда, которая все гонорары вынуждена тратить на шмотки, бедняжка, а у нее, извините, свой бизнес – продюсерский центр имени ее, Анастасии Устиновой, и сейчас она на олимпе – она бренд.

Ладно, Боря, спасибо тебе за все, ты был хорошим другом и почти отличным любовником. Аминь. Теперь надо жить дальше.

Завтра, конечно, появятся всякие гнусности в прессе: «Олигарх променял Анастасию Устинову на Оксану Медовую», тыры-пыры, так ей и надо, богатые тоже плачут…

Да и фиг с ними. Вот уедет она на дачу, на Клязьму, и не будет читать никаких газет. В газетах вообще свинца черт-те сколько.

Офис можно смело оставить на Машу. Потому что Маша – робот. Это, конечно, просто чудесно, что ее помощница – механизм, не ведающий усталости и сомнений, но, с другой стороны, Настя ее недолюбливает, а это выбивает из колеи. Ясное дело, где-то там у Маши в голове – микрочип, она не настоящая, но не завидовать ей какой-то странной, серо-буро-малиновой завистью Настя не может.

Во-первых, Машин жених. Дивный жених класса «люкс» на интеллигентном «Ауди-8» вишневого цвета, жених, который выбегает из машины и перед Машей дверку открывает. А Маша грациозно опускается на сиденье.

Настя же лишь благодаря физическим и умственным усилиям могла выйти из машины так, чтобы это можно было запечатлеть на фотоснимке.

Обыкновенно она в расчете на то, что ее никто не видит, некрасиво раскорячившись, выставляла ноги на тротуар, подтягивала тело, группировалась и вываливалась наружу целиком. Вот так уж у нее получалось.

И жених у Маши был надежный, с гарантией лет на двадцать.

А еще Маша никогда не подавала виду, что в жаркий летний будний день ей до слез хочется на пляж, загорать, ничего не делать и купаться.

Настя же просто с ума сходила, если в такой день была назначена важная встреча. Она ныла, капризничала и тосковала – как маленький ребенок, и этот внутренний маленький ребенок становился еще более невыносимым при взгляде на всем довольную Машу, которая, казалось, вообще понятия не имела, какая там на улице погода, потому что в офисе, разумеется, так интересно!

Ну, и Маша не курила и не ругалась матом. И при ней как-то неловко было курить и выражаться. Причем в лице ее ничего не менялось, но комната буквально наполнялась Машиными нравственными страданиями. А Настя ощущала себя либо палачом, либо мстительным Зорро – после каждой сигареты, после каждого «…твою мать!».

Но Маша была очень хорошим редактором и надежной помощницей. Самой надежной в радиусе трех тысяч километров.

Таких помощниц не увольняют потому, что они не ругаются матом.

Настя, наконец, прорвалась через Долгопрудный, собравший пробку века, и свернула на Клязьму. Это ведь такое счастье, что у нее тут дом!

Дом достался ей от бабушки. Мама, конечно, топала ногами, по старой традиции теряла сознание и пачками глотала снотворное – но угрозы расстаться с жизнью давно уже не имели желанного эффекта, так что Настя получила ключи, документы и сдала дом дачникам.

Старую дачу Настя снесла всего года четыре назад и выстроила дивный белый особняк. Не белый – а цвета слоновой кости. С овечьими шкурами, светлыми деревянными полами, широченными вельветовыми диванами и английскими шторами.

Еще был газон, три раскидистые яблони, оставшиеся от бабушки, ель, липа и кусты шиповника.

Дом окнами смотрел на озеро – днем там шумел пляж, но Настя ходила на соседний, через пролесок, а вечерами все стихало – городские разъезжались, местные расходились, дачники готовили ужин и укладывали детей, а Настя устраивалась под яблоней и смотрела на звездное небо.

Здесь к ней относились с трепетом – актриса, звезда. Вежливое восхищение местной публики, уважение и трепет дачников, гордость за то, что рядом с ними живет знаменитость, – все это было мило, очаровательно и очень искренне.

Настя, конечно, была и тщеславной, и честолюбивой, но не настолько, чтобы не понимать, как это ужасно, когда себя в третьем лице называют звездой.

Потому что, если уж честно, то единственная звезда, которую она видела в своей жизни, – это Соня.

Перед первым туром в «Щуку», бледная, с зеленым отливом, Настя стояла у стенки, прижав к груди учебник Станиславского, и клацала зубами.

И вдруг из-за угла повеяло жарким ветром и морским бризом, который несет и белый пляжный песок, и соленые брызги, и шум волн, и летнюю истому, пропахшую кремом от загара, сигаретами и лимонадом… – это показалась Соня.

С волосами цвета июльской ржи, с легким загаром, в белом платье, стянутом красным поясом, а на плече ее болталась огромная спортивная сумка. Соня была красива, как дивы с сувенирной парижской открытки: косая челка до полных губ, излом брови, голубые глаза – будто немного выцветшие на жестком солнце Адриатики, пушистые ресницы длины неимоверной…

– Пойдем покурим, – обратилась она к Насте.

Просто потому, что та стояла ближе всех.

И Настя пропала. Она могла, как и все девушки, тут же взревновать, возненавидеть ее, найти у нее миллион несущественных недостатков, но Соня с этой челкой, прикрывающей один глаз, показалась ей тогда настоящей пираткой, маленькой разбойницей, девушкой без страха и упрека – а так оно и было, и Настя решила, что лучше уж дружить, чем давиться собственной завистью.

– И почему ты пошла в актрисы? – поинтересовалась Соня, угостив Настю сигаретой.

– Я хочу стать знаменитой, – призналась та.

– Ты уже знаменита! – расхохоталась Соня. – Может, свалим отсюда?

– Не-не-не… – испугалась Настя.

– Ладно, – кивнула Соня. – Будем поступать.

Соня жила у нее год. Тогда, перед экзаменами, Соня поругалась с любовником и возвращаться ей было некуда. Она говорила, что в Королеве у нее есть квартира и дом – но там мама, а мама все никак не могла справиться с потрясением от того, что дочь в пятнадцать лет уже встречалась с сорокалетним мужчиной.

О себе Соня почти не рассказывала – говорила, что это скучно, а когда Настя пускалась в откровения, даже и не пыталась сделать вид, что ей интересно.

Соня жила по одной ей ведомым правилам – в некоторых Настя не без труда разобралась: например, Соня носила только очень простые вещи, так как считала, что красивая женщина хороша сама по себе. Никаких блесток, стразов, вышивки. Еще она не любила сложные цвета – предпочитала белый, черный, красный и зеленый, но тут не было жестких рамок.

В «Щуку» Соня поступила – в отличие от других абитуриентов она не нервничала, все хорошо прочитала, но задержалась там только до первой сессии – сказала, что это нервная профессия, а нервничать ей нельзя – выпадают волосы и цвет лица блекнет.

К тому времени в Доме актера Соня познакомилась с маститым режиссером, который в пылу страсти дал ей роль второго плана, а уже эта роль вывела Соню на странного типа по имени Петя, которого Настя боялась так, как только в детстве можно испугаться школьной формы, что висит на ручке шкафа, приняв ее за оборотня или привидение.

Петя очень редко снимал черные очки – а когда он это сделал, Настя пожалела, что оказалась рядом, – это был самый настоящий Терминатор, убивающий взглядом. Он ездил на черном «Шевроле Корветт», который Соня у него потом выклянчила. Жил на Остоженке, но Соня отказалась к нему переезжать, и тогда он подарил ей квартиру на Тверской – очень странную, огромную квартиру в доме середины девятнадцатого века. Квартиру Соня не любила – купила туда кровать и жила в одной комнате.

Потом Петю, кажется, убили.

Он, конечно, был красив, как герой боевика конца восьмидесятых, – брюнет, брови вразлет, крепкие губы с жестким контуром, волевой подбородок, совершенные пропорции тела, но Насте казалось, что спать с ним – все равно, что мчаться на скорости двести км/час, зная, что тормоза не работают.

У Сони была тактика – она точно угадывала, с кем можно иметь дело. Ведь подошла же она именно к Насте – девочке с московской квартирой, которая жила без родителей. В этом смысле чутье у Сони было гениальное – она заносила нож именно в тот момент, когда жертва была морально готова к закланию.

До Сони Насте казалось, что жизнь – это вечный бег по кругу с препятствиями. Соня же не могла разглядеть препятствие, если бы то возникало прямо перед ней. Она не верила в препятствия.

И целый год, пока жила у подруги, Соня декламировала свой кодекс – пиратский, сомнений и быть не могло, однако была в ней такая отчаянная жажда приключений, что Настя не то чтобы ей поверила, просто Соня заразила ее этим странным вирусом – болезнью кочевой жизни. Настя переболела им в легкой форме, но ведь ко всему прочему Соня познакомила ее с Аликом – а это уже был знак судьбы.

Глава 2

– Покажи купальник, – потребовала Соня.

Они сидели в огромной комнате с лепниной, хрустальной люстрой «из дворца», полукруглыми окнами в стиле арт-деко на кровати королевского размера. Окна заклеены газетами – у Сони даже штор не имелось. Были только кровать и зеркало. Одежды у Сони, кстати, тоже почти не было – она покупала вещь, носила ее две недели, выбрасывала или отдавала подруге и покупала новую. Весь ее гардероб помещался в чемодане. Утюг она одалживала у соседей – и гладила на кровати.

– Сонь, как ты можешь тут жить? – растерялась Настя, когда попала сюда в первый раз.

– Чувствуешь? – возбудилась Соня. – Нехороший дом. По-моему, всех жильцов тут перерезали – если закрыть глаза, можно увидеть реки крови…

Настя уставилась на подругу:

– Каких жильцов?

– Дореволюционных, – пояснила Соня.

Настя задумалась. Ну, ладно, отвлечемся от квартиры. Но и в парадном тоже ведь неуютно. Мурашки по коже. В первый раз Насте показалось, что это от величественности архитектуры: заходишь – и с порога лестница метров десять высотой, прямая, широкая, темная. Но ощущения повторялись, и Настя была готова поверить в кровавую резню – тем более дом стоит в самом начале Тверской, чуть ли не на Красной площади.

Хотя, конечно, Соня тогда удивила ее склонностью к мистике – она читала все гороскопы, ездила к какой-то бабке в Немчиновку, гадала на картах таро, но, самое главное, – с изумительным актерским мастерством рассказывала страшные истории. Выходило так жутко – особенно в этой пустой громадной квартире, что Настя уже через полчаса пищала и умоляла ее замолчать, но Соня лишь нашептывала: «…И когда они вошли в комнату, ребенок не дышал. Побежали к соседям – и видят, солдатка стоит у околицы, а рука-то у нее перевязана!»

Настя, хоть и тряслась со страху, обожала эти деревенские страшилки – про тихую заводь, в которой русалки распускали косы, чтобы поймать ночных странников, про домового, который по ночам являлся молодой жене старого помещика и кружил ту на руках, про лешего, водившего путников по кругу, про хохотушку-вдовушку, по ночам превращавшуюся в волчицу…

Так что версия про души умерших, что обитают в доме и не дают спокойно жить, про реки крови, что можно увидеть в полнолуние, и про странные скрипы и стоны по ночам пришлась ей по вкусу.

– Купальник? – переспросила Настя.

– Купальник, – кивнула Соня.

Настя пожала плечами и вытащила из соломенной сумки купальник – черный, в ромашках, с большими трусами.

Соня смотрела на купальник так, словно на нем была метка «Радиоактивно».

– Я тебя никуда не пущу в ЭТОМ, – заявила она.

– Соня, а не ну бы тебя на фиг? – обиделась Настя.

– Понимаешь… – Соня поднялась с кровати и встала напротив. – В таком, извините, костюме за тебя в базарный день и трешку не дадут.

– Сонь, ну, ты что, собралась мной торговать?

– Я хотела сказать, что это… – Соня кивком головы указала на лифчик с трусами, которые, казалось, съежились под ее взглядом. – Оскорбление для любой женщины.

– Черт! – разозлилась Настя. – У меня нет другого!

– Надо купить, – распорядилась Соня.

В итоге они все-таки пошли в ГУМ и купили Насте купальник – белое бикини с золотыми кольцами. Денег у Насти не осталось, но Соня была довольна, так как считала, что у приличной девушки денег быть и не должно.

На Пироговском водохранилище они присоединились к компании Сониных друзей, которые жарили шашлык и катались на катере.

Компания была мажорная: тут имелись и знаменитые красавицы, и популярные художники, и киношники, и загадочные личности в дорогих часах.

– Нравится? – прошептала Соня, уставившись на брюнета в зеленых «боксерах».

Брюнет на Настю впечатления не произвел. Ей хотелось, чтобы он был выше ростом, более мускулистый и лет на пять моложе. Но он все же был привлекательный. Не урод и не бука.

– А что? – поинтересовалась она.

– Это Алик. Дарю, – заявила Соня.

– Развей.

– Ну, я Алику не нравлюсь, так что пользуйся, – пояснила Соня.

– Сонь, а как ты можешь не нравиться? – усмехнулась Настя.

– Как-то так, – улыбнулась Соня. – А ты в его вкусе. Я уверена.

Настя покосилась на Алика, но не заметила ни на йоту интереса к своей персоне – Алик ел шашлык и беседовал с красавицей из Дома моды Зайцева.

– Чем он занимается? – спросила она.

Соня пожала плечами:

– Аферист.

Настя подавилась вином.

– Как аферист?

– Понятия не имею! – отмахнулась Соня. – Что-то продает, покупает… Не знаю.

Настя покачала головой и пошла купаться.

Когда она вылезала на берег, увидела Алика, который стоял на берегу по колено в воде и таращился на нее.

– Как вода? – поинтересовался Алик, мастер разговорного жанра.

– Мокрая, – ответила нелюбезная Настя.

– Давайте я вас на катере прокачу, – предложил Алик.

Настя согласилась – но без вдохновения.

Всю жизнь до знакомства с Аликом она думала, что некрасивая.

Даже годы спустя, поумнев и повзрослев, Настя не жалела, что до девятнадцати лет считала себя дальней родственницей Горлума. Она ведь не могла по-другому.

В детстве у нее была ужасная прическа. Колготы протерлись на коленях и спукались гармошкой. Воротник школьной формы пожелтел на сгибах и явно был мал. У нее никогда не было карманных денег. Она плохо училась.

А ее мать считала себя Зорро.

Настя до сих пор не могла избавиться от гаденькой зависти и желания поплакать где-нибудь в тихом месте, когда видела, что у ее подруг хорошие отношения с родителями. С родителями, которые приглашают на дачу друзей своей дочери, кормят их до отвала, с ужасом отвергают предложение помыть посуду, до сих пор дарят детям подарки просто так – потому что увидели в витрине нечто особенное, помогают им в трудную минуту и всегда готовы поручиться за детей в банке.

А ее мать всю жизнь посвятила мести. Настя была «его ребенком». Ребенком человека, который бросил ее, маму, погибать.

Погибала она весело. Во-первых, отец все реже и реже встречался с Настей, так как их отношениям предшествовала мучительная процедура – мать требовала, чтобы тот заходил за дочкой в дом, где устраивала скандал с выходом. Но алименты он платил – и не по ведомости, а по совести. Бабушки и дедушки помогали, чем могли – деньгами, вниманием, забирали внучку на каникулы и выходные.

Но матери всего казалось мало. На алименты она покупала себе модные кофточки, запирала от Насти в трюмо губную помаду, а желание дочери съесть пирожное душила на корню – намазывала дома хлеб вареньем и говорила, что этого вполне достаточно. Смысл был в том, чтобы самой выглядеть чудесно – пусть отец знает, какую женщину потерял, и чтобы Настя смотрелась заморышем – вот, мол, до чего ты дите родное довел.

Поэтому радость от развода родителей прошла быстро. Когда это произошло, ей было одиннадцать, и она уже слышать не могла, как они ругаются. Мамаша закатывала истерики по любому поводу: отец слишком поздно вернулся с работы или слишком рано – застал ее в маске для лица, не помыл посуду, хочет ехать в Болгарию, а не в Крым – и ведь знает, что она боится самолетов… Мать вообще боялась всего: холода – потому что грипп, жары – духота, осени – сыро, весны – аллергия, возвращаться позже восьми – хотя часто приходила домой за полночь – она тогда не работала, а отец, которому надо было на службу к девяти, должен был ехать за ней на другой конец города посреди ночи – ведь приличные женщины на такси не ездят.

Отец сказал, что уходит – и мать отравилась. Красиво отравилась, показательно. Вечером отец собрал носки-трусы и объявил о разводе, а утром, когда Настя завтракала, мама выплыла в кухню, закатила глаза и упала. За два часа до этого – чтобы, не дай бог, не отключиться ночью – так же и умереть можно, мать наелась снотворного. Настя вызвала «Скорую» – за что матушка, едва обретя сознание, устроила ей выволочку. По плану Настя должна была позвонить отцу. Его все-таки оповестили – он вернулся, даже обещал остаться навсегда, но через месяц сбежал окончательно. У него была другая женщина, и с этой женщиной у них была любовь.

Настя уже тогда задумалась – почему это мама решила ее бросить? Ведь она могла бы и умереть – если бы немного переборщила с валиумом.

А к пятнадцати годам Настя точно знала: потому что матери на всех плевать – и на дочь в первую очередь.

Все детство Настя мечтала о двух вещах – о джинсах в обтяжку и о том, чтобы попасть в кафе «Шоколадница». Джинсы, купленные отцом, мать порезала. Потому что «его» брошенная дочь должна страдать.

Но в «Шоколадницу» все равно хотелось до дрожи, пусть и без джинсов, – ведь там, за молочными коктейлями и кофе глясе, который по-тихому разбавляли коньяком, и случалось все самое интересное. Там собирались не только школьники, но и окрестные тусовщики, и молодые художники, и музыканты, которые по вечерам горланили на бульварах, – где они были такими же героями, как Курт Кобейн. Там был даже знаменитый татуировщик Паша – мечта всех девушек: мускулистый, со светло-русыми волосами, собранными в хвост, в татуировках с ног до головы.

Паша, в итоге, лишил ее невинности. За год до окончания школы.

Но пока девицы из класса не заметили ее в «Шоколаднице» с Пашей, Настя была человеком-невидимкой.

На школьных вечеринках ее не приглашали танцевать – и это было унизительно. Правда, на исходе праздника к таким, как она, все-таки приползали школьные изгои, например мальчик с неприятной фамилией Карпич, у которого были потные ладони и он вечно шмыгал носом.

Но в последний год все изменилось.

Настя все лето провела на Клязьме, загорела до черноты, вытянулась до ста семидесяти шести сантиметров, навечно избавилась от щенячьего подросткового жирка и отрастила, наконец-то, волосы до плеч. Школьные красотки, наоборот, набрали по десять кило, запаршивели и не знали, куда девать щетину на ногах.

Подруга бабушки привезла из Франции, где жила ее дочь, мешок одежды – тряпки, из которых выросла внучка, и все они Насте подошли. У нее даже появилось маленькое черное платье из шелковистого джерси – в этом платье Настю и склеил Паша, когда она сидела вечером на Чистых прудах.

– Ты красиво куришь, – сказал Паша, встав напротив нее.

Насте тогда этот заход показался оригинальным – тем более что сам Великий Паша весь в татуировках обратил на нее внимание, и она красиво выдохнула дым из ноздрей.

– Жарко, – заметил он.

Настя пожала плечами.

– Хочешь прокатиться на пляж? – поинтересовался Паша, у которого был «Харлей».

Старый, но «Харлей». У Насти не осталось сомнений – она ему нравится. Все знали, что Паша просто так девушек на «Харлее» не возит.

Паша усадил ее на мотоцикл, всучил шлем и отвез на пляж в Барвиху, там все и произошло – после купаний голышом и трех бутылок пива.

От знакомых Настя слышала разные версии того, как расстаются с невинностью. Для одних это было самым романтичным воспоминанием – цветы, свечи, шампанское, лирическая музыка…

Настя думала об этом, но решила, что осталась бы старой девой, если бы молодой человек включил в это мгновение какую-нибудь Селин Дион или, прости господи, Патрисию Каас.

Другие девицы вступали в сговор с друзьями детства мужского пола – напивались и становились женщинами. Друзей детства у Насти не было – мама это не одобряла, так как друзья ходят в гости, шумят, едят их еду и смотрят телевизор. А стоило матери заподозрить, что у Насти есть кавалер, она устраивала сцену: она-то знала, что девушки при кавалерах мечтают о новой одежде, косметике и прочих излишествах, на которые нужны деньги.

Насте же хватило и того, что Паша был красивый.

И он, красивый Паша, выбрал ее. Значит, что-то в ней есть. Она – особенная.

А он так и не понял, что был у нее первым. Насте же ничего объяснять не хотелось. Лежа на Пашиной кожаной куртке, глядя в звездное небо, испытывая пусть и немного болезненные, но чертовски приятные ощущения, Настя почувствовала замечательное равнодушие и к Паше, и к школьным мымрам, и даже к самому красивому мальчику в школе, которого любила с третьего класса. Все это осталось в прошлом, в детстве, которое она ни за что не назвала бы счастливым.

Настя увидела себя в совсем другой жизни. Она будет актрисой. Да, ей не светят лавры красотки Одри Хепберн, но она будет Марлен Дитрих – женщиной-скандалом, символом эпохи, и тысячи зрителей увидят в ней свое отражение.

Она не привлекательна, но докажет всем, что главное – талант, дар, вдохновение.

Алик открыл ей глаза.

Он катал ее на катере, кормил шашлыком, вез в Москву, приглашал в ресторан – пить шампанское, а потом, когда они оказались у него в постели, сказал, что никогда не встречал такой красивой девушки.

– Слушай… – поморщилась Настя. – Давай без дешевой лести.

– У тебя проблемы? – удивился Алик.

– Какие проблемы? – на этот раз удивилась Настя.

– Не знаю, – он развел руками. – С самооценкой.

– Слушай! – рассердилась она. – Я просто не хочу банальностей – красивые глаза и все такое!

– Насть… – он притянул ее к себе и прижал к влажному от жары телу. – Я тебя не люблю…

– Спасибо, – буркнула Настя.

– Ну, извини, просто за эти несколько часов я бы не успел тебя полюбить, даже если бы нарочно задался такой целью. Так что ты не думай, что я смотрю на тебя и сердцем вижу Софи Лорен. Ты правда красивая.

В том, что она – красивая, Алик убеждал Настю не один день. Он ставил ее перед зеркалом, голую, загорелую, худенькую – ребра торчат, на спине хребет выпирает – и говорил, что у нее – плечи, лопатки, изгиб поясницы, скулы – все совершенство, от носа с горбинкой с ума сходил…

За всю жизнь Насте никто ни разу не сказал, что она – красивая. Бабушка, мамина мать, которой было очень стыдно за то, что она воспитала такую дочь – но ведь воспитала же! – решила, что лучшее искупление за все – еда. Уж она Настю кормила, кормила, но та все равно не толстела, и бабушка иногда даже поглядывала на нее с ненавистью – вот ведь старается же она, а не в коня корм. Худая – значит, некрасивая.

Бабушка всю жизнь работала ведущей на радио, ездила с гастролями по разным городам, наслаждалась светской жизнью, а Настина мама была при двух няньках и отце – конструкторе космических унитазов, мрачном мужчине, который, как иногда казалось Насте, которая застала дедушку при жизни, мог бы убить, если бы его оторвали от кроссворда в «Огоньке».

Когда Настя, после съемок первого фильма, загремела с нервным срывом в больницу и попала к психотерапевту, та объясняла, что родственники у нее, Насти, – сложные люди, их надо понять: мама, наверное, не получала от родителей любви – да так и застряла в возрасте пяти лет, когда нет никаких «нельзя», есть только «хочу».

Но Настя все равно отказывалась принять такую несправедливость.

А если бы ее мать была проституткой, которая еще и героин продает? Что, это тоже надо понять?

Почему бы ей, взрослой, не обижаться на эту женщину, которая сейчас живет, наконец-то, со вторым мужем в Чикаго и последний раз звонила Насте год назад? На день рождения мама передала ей через знакомую уцененный набор для душа «Сефора» – мило, да?

Ее мать только кричала на нее: «Не сутулься!», «Не морщи нос!», не пускала ее в театральную студию – почему??? Денег было жалко? Из вредности? Не разрешала ходить с девочками в бассейн – хотя за Настю платила мать ее знакомой. Прятала от Насти дорогие шоколадные конфеты.

Она, наверное, не знала, что Настя все подмечала – и как девочки пересказывали разговоры мамаш после родительского собрания: вот, мол, Лиза – это ее, Насти, мама – ходит вся в кашемире и на шпильках, прическа у нее самая наимоднейшая, в ушах – бриллианты, а дите запущенное, лохматое и ест, как Маугли.

Настя считала себя некрасивой, потому что такой и была – диковатым, раздражительным, упрямым и злым подростком, который точно знает одно – его никто не любит.

Алик отвел ее в салон красоты, где Настю подстригли, выщипали брови, купил ей красное платье, в котором она выглядела, как Кармен, кормил только в ресторанах, заставлял ходить на тоненьких каблуках и уверял, что она вырастет в большую актрису.

Он был ее лучшим другом. И он же заставил ее первый раз испытать муки неразделенной любви. Дивной юношеской неразделенной любви, когда твое пока еще нежное сердце сочится кровью, когда на нем только появляются первые шрамы, когда ты еще чувствуешь кожей и не можешь встать на ноги, потому что так «надо».

Когда Настя решила, что любит его, выяснилось, что сам Алик любить никого не желает. Он уверял, что никакой такой любви вообще не существует, – и шлялся по кабакам с моделями, балеринами и просто девками, которые готовы были на все за бутылку вина и шоколадку.

Его загрубевшее сердце уже давно не трепетало от взгляда, от слова, от прикосновения – Алику нужен был адреналин, потрясение, а Настя, с ее нежным щебетом и влюбленными щенячьими глазами, была лишь передышкой между демоническими красавицами и разухабистыми шлюшками, которых богатый и щедрый Алик встречал на каждом шагу.

Но ему нравилось иметь рядом вот такую Настю, о которой он мог бы заботиться и которую даже считал своей девушкой, только Настя была не готова к тому, что все романы про любовь – в лучшем случае преувеличение.

Настя делала все, что положено: рыдала в подушку, провалила сессию, ходила нечесаная, с заусенцами на ногтях, пока Алик не отловил ее в баре рядом с институтом – пьяную и несчастную – и не отвез к себе.

– Насть, а что тебя не устраивает? Ты же не хочешь замуж?

Она взглянула на него с презрением. Почему это она не хочет замуж?

– Хочу! – ответила Настя.

– А зачем? – поинтересовался Алик. – Зачем такой женщине, как ты, замуж?

Как это – «зачем ей замуж»? Замуж – это, во-первых, свадьба, во-вторых, «жили долго и счастливо», ну, и потом… Настя впала в задумчивость.

– Но если я тебя люблю, мне неприятно… – начала было она, но Алик перебил.

– Насть, не надо меня любить, – посоветовал он.

И Алик так красиво рассказал о свободных отношениях, о том, что секс – это не измена, а измена – предать любимого человека, что Настя, как и тысячи наивных девушек до нее, поверила ему.

И только спустя несколько лет поняла, что Алик просто-напросто балбес, которому хотелось и рыбку съесть, и с горки прокатиться: ему нужна была Настя – красавица, актриса и эти вот вспышки страсти со случайными девицами. Он хотел все, сразу и сейчас.

А тогда Настя лезла на стену, и каждый день разыгрывалась новая трагедия – Алик не пришел, Алик опоздал, Алик не позвонил, от Алика пахнет «Диориссимо»… Она верила, что любит его, верила в то, что, когда женщина и мужчина вместе – они не должны делать ничего такого, что причинило бы друг другу боль (ха-ха-ха!), верила, что она просто что-то делает не так, а когда сделает так, Алик будет принадлежать только ей.

Алика она бросила спустя полгода – надумала выходить замуж. По большой любви.

– Это чушь, – сказал Алик и оказался прав.

Настя самоотверженно полюбила грузина со сценарного факультета. Он был худой, с глазами, как у Марчелло Мастроянни, сын знаменитого тбилисского режиссера.

Она пропала, едва тот до нее дотронулся, а дотронулся он случайно – стоял в очереди в кафе и нечаянно задел рукой. У Насти закружилась голова.

Свадьба была упоительная – двести гостей, весь Тбилиси, гуляли три дня, а Настя и Леван выплясывали лезгинку – как и положено.

Ей казалось, он – любовь всей ее жизни. Гений. Лучший любовник. Он тоже во все это верил, читал стихи, говорил, что напишет ей роль, устраивал жуткие сцены ревности, с кем-то дрался из-за нее – и Настя не понимала, что они были заурядной парой, которую не связывает ничего, кроме секса. Секса, которого в этом возрасте никогда не бывает много, секса, из-за которого влюбляешься так, что просыпаешься с пятью детьми в деревне Пердищево и удивляешься: «Это что, моя жизнь?» Бог миловал, детей Настя с Леваном не завела, но секса поначалу было так много, что Настя ходила, пошатываясь, с безумными глазами и хохотала без причины.

Они жили два года. Сначала Настя догадалась, что Леван – морфинист. Потом выяснилось, что ни черта он не гений. Его выгнали из института. Денег не было. А как только Настя его разлюбила, оказалось, что любовник он просто ужасный. Наверное, она так пылала первое время, что он мог вообще ничего не делать – просто лежать рядом, а Настя бы считала его идеалом плотской любви.

Настя где-то встретила Алика и осталась у него просто от отчаяния – у нее не было денег на обратную дорогу. Но так как с Леваном – плохим любовником из-за его пристрастия к морфию секса скоро не стало вовсе, Настя после института бежала к Алику, который, выяснив ее положение, потихоньку давал ей деньги. С мужем Настя разводилась, поселившись у Алика, хоть тот и был против, но свою квартиру она сдавала, так что податься было некуда.

С Аликом она тогда прожила год.

Потом он ее выгнал, и они встречались от случая к случаю. За все это время она так и не поняла, чем Алик занимается – то он торговал водкой, то сахаром, то какими-то пальто вместе с иконами и сомнительным Куинджи…

А потом Настя стала знаменитой.

Это был июль. Труппа уехала на гастроли, и спектакли давал второй состав. Прима второго состава сломала ногу, поэтому Федру исполняла Настя. Она даже не боялась – на второй состав никто не шел, все разъехались по дачам. Но театральный критик журнала «Афиша» был в Москве – жена его лежала на сохранении, отпуск накрылся, и критик вместе со знакомым молодым режиссером пришел в театр.

Не то чтобы именно в этот день Настя была прелесть как хороша. Просто критику надо было о чем-то писать. И он написал о «новой звезде». А молодой режиссер пригласил ее сняться в кино, которое показалось Насте полнейшим безумием, но имело успех даже в Каннах – на следующий год. Маленький такой успех, но все же.

Осенью ее вызвал главный режиссер театра.

– Наша новая звезда, – сказал он взволнованной Насте.

Она сделала большие глаза. Режиссер выдержал паузу.

– Насть, ну ты сама как себя оцениваешь? – поинтересовался он.

Настя поразмышляла.

– А вы что думаете? – спросила она.

– Ты, Настя, подаешь большие надежды, – сообщил режиссер. – Но пока ты – никто. Просто красивая девушка с потенциалом. Хочешь – иди в кино, заклейми себя позором. Поверь мне, делать не то чтобы хорошие, а просто фильмы, в которых не стыдно сниматься, у нас будут не скоро. Можешь засветиться, как юное дарование, выйти замуж за инвестора – ну, все, как полагается. Но я бы на твоем месте подумал о вкладе в будущее. Поработаешь в театре – и у тебя будет шанс стать большой актрисой.

Настя понимала – он прав. Она – неопытная актриса, у которой амбиций больше, чем мастерства. Но из его слов она догадалась, что режиссер не просто так поучает молоденькую дурочку, которой первая легкая слава ударила по сознанию. Ему не хотелось ее терять. Он был старый, мудрый и опытный – и понимал, что через год сделает на ней неплохие сборы.

И Настя осталась – несмотря на то что ей предложили роль в фильме, который чуть ли не на «Оскар» замахнулись номинировать. Фильм провалился, а Настя добилась успеха. Спустя два года пресса сошла с ума – ее обожали критики, ей льстили журналисты, заманивали продюсеры телесериалов.

И опять появился Алик, который на время испарился из ее жизни.

Алик ездил на подержанном «Роллc-Ройсе». И выглядел как наркоделец – богатый костюм в полосочку, спутница – моделька, печатка от «Картье».

– Что будешь делать? – поинтересовался Алик, угощая Настю ужином в «Сирене».

– Ты о чем? – нахмурилась она.

Новый – набравший вес, солидный – Алик ей не очень нравился.

– О том, что у нас не Голливуд, и годам к сорока ты миллионов не заработаешь, – заявил Алик.

– Я не поняла, ты что, стал занудой? – рассердилась она.

– Настя! – прикрикнул он. – Послушай меня, а? Ты ведь представляешь, что происходит с актрисами, когда они теряют привлекательность?

Алик говорил так серьезно, что Настя представила.

Н-да. Бедность, забвение – и это в лучшем случае.

И Алик предложил ей начать свое дело. Продюсерский центр, который будет выпускать кино и сериалы для нее, Насти. Она гарантирует инвесторам звезду – себя, у нее есть связи с банкирами, с телеканалами, и она будет получать все: гонорар, прибыль, авторские отчисления.

Это было соблазнительно. Настя долго сомневалась, но все-таки решилась, наивная, не зная тогда, что сама себя продала на галеры – за недорого.

Глава 3

Вариантов было немного: сбежать подальше, в глушь, в избушку на Алтае без электричества, водопровода, с туалетом под кустом, либо застрелиться. Как Маяковский. Тогда ее хоть будут помнить молодой и отчаявшейся, сложат о ней легенды и снимут документальное кино. Сценарий, правда, лучше написать прямо сейчас – а то пустят фоном какие-нибудь завывания, и пожилой диктор будет шамкать и бормотать под нос высоким штилем.

Все это – не жизнь. Каторга.

Она ведь мечтала творить. Играть. Дарить радость.

Звучит, конечно, чертовски патетично, но она ведь актриса, а актрисы учат роль, вживаются в нее, а потом исполняют на сцене – под аплодисменты публики. Актрисы спят до часу, снимаются для журналов, дают интервью и принимают восторги поклонников, а она, Настя, как добросовестная крепостная, встает в девять утра, едет в офис и, как все эти менеджеры на грани нервного срыва, психует в пробках.

Сначала было тяжело, а потом Настя привыкла к мысли, что легче уже не будет. И Алик-искуситель был прав – с деньгами она чувствует себя намного увереннее.

Конечно, иногда хочется собрать сразу всех сценаристов, поставить их к стенке и – ба-бах! – потому что сценаристы – это такие люди, которые нарочно переписывают «Унесенные ветром» так, чтобы было неинтересно.

И если еще можно найти инвестора, режиссера, актеров, то сценаристов хороших, видимо, просто не бывает. Может, до сих пор работает стратегия Рейгана по развалу СССР – он же актером был в свое время, вот и решил, что Россия – обалденный плацдарм для экспорта голливудского кино.

Такое ощущение, что всех этих авторов в институтах всему учат наоборот – им ведь даже принципы Аристотеля невдомек: кульминация у них в начале, завязка в конце, а развязки просто не существует – кому надо, тот поймет.

Ну вот, прислал тут доморощенный Тарантино шедевр: начинается все массовой резней, на следующих пяти страницах у героя убивают семью – родителей, детей, жену и даже четвероюродную тетю Мусю из Бобруйска, а оставшиеся сто девяносто три страницы герой на каждом листе пытает до смерти как минимум троих – оптом.

Такое почитаешь – на улицу выходить перестанешь в опасении, что где-то неподалеку шастают кровожадные авторы.

Девочки очень любят писать про секс и нечисть. Одна дамочка каждый месяц присылает очередную версию истории о проститутке-вампирше, которая отчаянно занимается оральным сексом с клиентами. Ключевая фраза: «От острого наслаждения, пронзившего его тело, он готов был умереть».

И, разумеется, не избежать зажигательных историй о новобранцах, напившихся до такого состояния, что на танке доехали до Польши, а там – секс, водка, рок-н-ролл. Причем шутки все, ясное дело, заимствованы из других комедий.

Конечно, работа была – и это уже хорошо, спасибо маме, папе и Господу Богу, но все эти сериалы и фильмы по книгам русских беллетристок давно уже превратились в рутину.

Много чего превратилось в рутину. Иногда Насте даже казалось, что психотерапевт ее закодировала – или загипнотизировала, потому что после того жуткого срыва все было вроде и хорошо, а вроде и никак.

Нет никакой золотой середины. Золотая середина наполовину – это Боря, которого Настя очень старалась полюбить и даже полюбила, но лучше бы он ее удочерил – тогда ее нежная привязанность была бы к месту.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.