# Магия на каждый день

Арина Игоревна Холина

Две сестры из старинной колдовской фамилии Лемм решили, что не хотят жить, как их родственницы: носить черные платья от «Шанель», ездить в черном «Бентли» и запивать черную икру шампанским «Кристалл». Они решились на отчаянный шаг – стать как все. Девушки покинули старинный особняк под Москвой и перебрались в съемную квартиру на Тверской. Но, как выяснилось, реальная жизнь – это не только сплошные вечеринки и праздники, но и крупные неприятности, которые грозят наивным ведьмам по самой тривиальной причине – они выбрали не тех мужчин. Девушки столкнулись с чем-то более зловещим и ужасным, чем их собственные родственницы, но выпутываться им теперь придется в одиночку…

## Глава 1. Дом, покрытый мраком

– Кто, блин, выкрал мой вибратор? – откуда-то сверху послышался недовольный женский голос.

– Зачем он тебе нужен? – закричали снизу. – Можно подумать, ты им пользуешься!

– Тебе есть дело? – возмутился первый голос.

– Ты все-таки моя внучка! И, между прочим, это я тебе его подарила!

– С какой, интересно, целью?

– Не с целью, а с намеком!

– Бабушка – ты воплощение Зла!

– Милая, ты, как всегда, права! Ладно, я его взяла! У нас миксер сломался!

Тучная пожилая женщина, укутанная в серую шаль, остановилась у калитки, поставила на землю хозяйственную сумку, перевела дыхание и с неодобрением посмотрела на Дом, из которого доносился непристойный диалог. Вообще-то, Дома почти не было видно – за деревьями угадывались лишь мансарда и небольшой кусок стены.

Женщина фыркнула – ей не нравилось, когда обитатели скрывались от любопытных глаз прохожих. Приятно ведь: идешь, смотришь на особняки, на цветочки там всякие, на машины… А здесь только сосны, липы, яблони, рябины и кустарник. Женщина знала: с другой стороны Дома находится газон, на котором стоят качели, шезлонги, беседка и совсем нет ни огородика, ни цветочков – ни хризантем, ни гладиолусов, ни лилий, ничего-ничего! – только разросшиеся кусты шиповника, сирени да кипарис. Да еще гараж, ворота которого выходят на противоположную улицу.

Женщина опять фыркнула – с еще большим высокомерием – и отворила наконец калитку.

Ее звали Зинаида Максимовна – она покупала продукты и убирала в Доме по вторникам и четвергам. А еще каждое утро она заносила свежее молоко (только «Можайское» в бутылках), горячие булочки, овощи, яйца и творог. Огурцы-помидоры Зинаида Максимовна выращивала сама, яйца брала у соседки и презирала людей, которые аж на двадцати сотках не могут вырастить хотя бы петрушку.

– Ну, вот еще! – возмутилась хозяйка, когда Зинаида намекнула насчет петрушки. – Я ее даже не ем, петрушку вашу! Чтобы я стояла попой кверху и ковыряла ногтями, – она помахала в воздухе длинными ногтями с тонким узором и стразами, – грязную землю со всякими там червяками, только чтобы сэкономить десять рублей? Ха-ха-ха!

Но Зинаиде Максимовне хорошо платили, и она сдерживала негодование до встречи с соседкой (той, что продавала яйца), и тогда уж они от души чихвостили странных, если не сказать подозрительных, хозяек дома, где работала Зинаида Максимовна, которые – ну где это видано?! – не могли даже сами в магазин сходить. «Она ж носит шпильки в десять сантиметров, куда уж ей на них до магазина добраться», – хоть и ехидно, но все-таки завистливо комментировала соседка.

Зинаида Максимовна проковыляла по выложенной камнями дорожке и выбралась к старому кирпичному особняку с огромными, в пол, окнами. С красно-оранжевой черепичной крыши на землю спускался плющ, скрывая потрескавшуюся штукатурку цвета слоновой кости и обвивая широкие деревянные лакированные рамы.

Зинаида Максимовна потянула широкую застекленную дверь, которая скрипела так, что хотелось зажать уши руками (лучше всякой сигнализации!), просунула внутрь сначала голову, зачем-то принюхалась и только после этого осторожно, бочком зашла в дом.

– Зина! – слева послышался звонкий голос старшей хозяйки, Амалии. – Иди сюда!

Зинаида Максимовна не отозвалась: она сняла туфли и надела войлочные тапочки, которые принесла с собой. Так она протестовала против безобразия, что здесь творилось, – по Дому ходили прямо в обуви или босиком.

Шлепая безразмерными тапками, Зинаида Максимовна прошла в кухню. В дальней части просторной комнаты располагалась собственно кухня: лакированные дубовые шкафы поднимались до потолка, вся стена между ними и столом была увешана медными и латунными кастрюлями, а широченная стойка с ящиками и полочками служила разделочным столом и отгораживала кухню от столовой.

Столовая была и гостиной: на двадцати пяти метрах устроились длинный стол из широких досок, диваны, кресла, этажерки, горка с хрусталем, полочка с книжками, а стены сплошь были завешаны фотографиями, картинками, расписными тарелками, поделками из керамики и прочей ерундой.

– Зина! Доброе утро! – весело приветствовала Амалия, вставая с дивана.

Она выхватила у домработницы сумку, открыла ее, сунула туда нос и с наслаждением вдохнула.

– Как пахнет! – восторженно заявила она, унесла добычу на кухонную половину и принялась выкладывать булочки на красивое старинное блюдо.

Зинаида Максимовна недовольно косилась на нее: женщина была одета в черный бархатный халат с легкомысленным декольте, русые волосы уложены в свободный пучок, из которого во все стороны торчали пряди, в руке с покрытыми черным лаком ногтями дымилась сигарета, втиснутая в мундштук из золота с гранатами, а на ногах были босоножки на высоких каблуках. Навскидку женщине можно было дать лет около пятидесяти. Приглядевшись, можно было бы сказать, что пятьдесят ей уже стукнуло, и с восхищением добавить, что для своего возраста она потрясающе выглядит. Но Зинаида Максимовна точно знала, что Амалии недавно исполнилось шестьдесят пять. И, надо же, ни живота, ни пигментных пятен, и даже грудь осталась на месте! Да еще она носит кружевное белье – это в ее-то годы! Сама Зинаида Максимовна давно уже перешла на прочное трикотажное бельишко, надевала хлопчатобумажные толстые колготы, а одежду покупала по возрасту – то есть серо-буро-малиновые вязаные кардиганы, фланелевые платья «без затей» и ортопедические туфли – для удобства мозолей.

– Зинаида! – воскликнула Амалия, насыпав в джезву кофе. – Ты себя губишь!

– Так уж прям… – откликнулась Зинаида Максимовна, открывая дверцу холодильника.

– Да-да-да! – настаивала Амалия. – Аглая! – закричала она. – Ну, скажи, что Зина себя губит!

В гостиную вошла заспанная женщина лет сорока пяти. Женщина отличалась невероятной, просто завораживающей красотой: прямой нос с острыми, узкими ноздрями был чуть длиннее необходимого, но это, как ни странно, ее лишь украшало, выразительные карие миндалевидные глаза, чувственные, идеальной формы губы, высокие скулы, широкая челюсть и пышные, невозможно пышные волосы ниже лопаток – темно-коричневые, почти черные. Выделялись высокая грудь и стройные ноги (по мнению Зинаиды Максимовны, слишком голые – черное кимоно было очень уж коротким).

Невестка Зинаиды Максимовны, Лидочка, никогда бы не надела такое кимоно. Правда, Лидочка при росте метр шестьдесят пять весила семьдесят кило – располнела после родов, да так за двадцать лет и не сбросила вес. Лидочка носила бежевые просторные брюки, широкие белые футболки, длинные бежевые свитера с большим горлом и уютные домашние тапки-кролики. Лидочка бы никогда не стала ходить по дому разодетая, как проститутка, да еще и краситься прямо с утра, как Амалия.

– Чего вот ты разукрасилась? – как-то раз спросила Зина Амалию, с которой иногда позволяла себе фамильярничать на правах подруги детства. – Кто тебя утром видит-то?

– Понимаешь, – сказала тогда Амалия. – Я вот подхожу к зеркалу, смотрю, какая я красивая, и прямо дух захватывает! Такое упоение…

Зинаида тогда хмыкнула, но так и не поняла – всерьез Амалия говорила или, как обычно, ерничала.

Вошедшая в комнату Аглая уставилась на Зинаиду Максимовну так, словно видела первый раз или словно ей надо было точно знать, не ее ли, Зинаиду, она видела выбегающей из банка с автоматом Макарова и ручной гранатой.

– Губит! – в конце концов отрезала Аглая и протянула матери изящную фарфоровую кружку.

Амалия разлила по чашкам кофе, разбавила молоком, поставила на стол булочки, масло, апельсиновый джем, выложила в массивную серебряную конфетницу шоколад, помадку и орешки кешью.

– Сейчас девочки спустятся, – сообщила она. – Зина, выпьешь с нами кофе?

Как обычно, сердце замерло в груди у практичной и рассудительной Зинаиды Максимовны.

«И чего ты туда шляешься?» – с хорошо скрываемой ревностью вопрошала соседка, Дарья Евгеньевна, – та, что с яйцами. Зинаида отвечала ей, что лишние деньги никому не мешают, но, понятно, дело было не в деньгах. Сын Зинаиды Максимовны хорошо зарабатывал. У них просторный современный дом, две машины на семью, лето проводят в Турции, Греции или на Кипре, а Зинаида Максимовна каждый год в июне ездит в Крым. Одним словом, в деньгах она не нуждалась. По официальной версии, Зинаиде Максимовне скучно было сидеть дома – внук подрос, дети весь день работают. Но на самом деле она просто-напросто очень хотела попасть в Дом. Каждый раз в течение того года, когда ушла прежняя домработница и Зинаида напросилась к Амалии, она шла в Дом со смешанным чувством тревоги, страха, неприязни и удивления, трепета, восхищения.

Она до сих пор помнила, как пятьдесят пять лет назад к Дому, в котором лет двадцать никто не жил, подъехал черный «ЗИЛ» – длинный, блестящий, красивый до невозможности, из него вышел шофер в черном костюме, распахнул дверцу и помог выйти даме в длинном черном кружевном платье и огромной черной шляпе. За дамой выскочила девочка лет десяти – в черных лаковых туфельках, в черном бархатном берете с пайетками и в черной же юбке из тафты с пышной подкладкой.

Девочка осмотрела улицу большими карими глазами, уставилась на Зину, на которой были резиновые калоши и зеленый ситцевый сарафан в цветочек, скорчила рожицу и пробормотала что-то на французском. Это была Амалия, которая вместе с матерью вернулась из-за границы.

Где-то через полгода к ним присоединилась тетка Амалии – высокая, грациозная дама лет тридцати с девочкой – ровесницей Амалии и Зинаиды. Жили они закрыто, таинственно и, видимо, богато: к Дому то и дело подъезжали представительные «Чайки», «ЗИЛы», «Мерседесы», «Форды» и «Кадиллаки». Из машины вылезали закутанные в меха дамочки, мужчины в сшитых на заказ пальто – роскошная публика, которая, по мнению Зины, благоухала богатством и успехом.

В местную школу Амалия не ходила – ее возили в Москву, но Зиночка все-таки подружилась и с ней, и с ее сестрой. Впрочем, вряд ли это можно было назвать дружбой, но они брали ее с собой на прогулки – Зина носила корзинку для пикника, – приглашали пить чай в беседку, дарили старые вещи – восхитительные вещи, пахнувшие французскими духами.

Всю жизнь Зина не могла их понять, всю жизнь она, как и остальные жители городка, билась над загадкой – кто же они такие? Амалия говорила, что у нее «дело» – косметика или что-то в этом духе, но меньше всего она походила на деловую женщину.

В двадцать лет Амалия родила дочку – Аглаю, а спустя месяц ее двоюродная сестра произвела на свет девочку, Анну, и пропала. Зина как-то раз поинтересовалась, куда делась непутевая мамаша, но Амалия так на нее посмотрела, что охота задавать вопросы исчезла без следа.

Была еще одна странность: в Доме никогда не было мужчин. Местные сплетницы переживали: ведь не может такое быть, чтобы ни у одной из женщин Лемм не было мужа. Пусть бы хоть какие-нибудь, пусть бы самые невзрачные были, или, наоборот, один, но такой, что стоит десятка, мужчина должен был объявиться. Но хотя за Амалией, а потом и за Аглаей, и за ее сестрой Анной часто заезжали пижоны на дорогих машинах, в дорогих костюмах и, наверное, увозили их в какие-то шикарные рестораны, о которых Зина и понятия не имела, ни один мужчина не находился в Доме больше часа.

– Может, у них там притон? – веселилась подруга Зины, Маруся. – А что, очень удобно – загородный дом, полная секретность…

Притон – это, конечно, была удобная идея, которая все объясняла. Но предположить, что в Доме находится бордель, для Зины было равносильно тому, чтобы признать, будто Гагарин не летал в космос.

В маленьком городке, население которого можно запросто усадить на большом футбольном стадионе, о Доме сплетничали больше, чем об Алле Пугачевой. Слухи ходили самые противоречивые и фантастические, но Зинаида сердцем чувствовала – что бы ни говорили, все неправда. Только раз, когда одна заядлая сплетница в сердцах бросила вслед Амалии: «У-у… ведьма!», у Зинаиды что-то екнуло, как будто прорвалась какая-то мысль, но тут же исчезла…

– Зина, почему ты делаешь эту омерзительную химию? – отчитала ее Амалия. – У тебя ведь голова похожа на веник!

Зинаида Максимовна очнулась и пододвинула к себе чашку с кофе, от которого пахло так, что кружилась голова. Амалия всегда делала ей замечания и уговаривала попробовать какой-то там новый крем, который сама придумала, но Зина отказывалась, страшась разочарования.

Все женщины в Доме с утра выглядели так, словно отлично выспались после ночи бурного секса, приняли ванну Клеопатры, тщательно уложили волосы и надели халаты, которые стоили больше, чем весь гардероб самой Зинаиды Максимовны, ее сына Сережи и его жены Лидочки. От них пахло коктейлем из ароматных гелей, кремов, духов и еще разными травами, запахом которых был наполнен весь Дом, – мята, прополис, липа, корица, пачули, иланг-иланг…. Все это было так необычно, все создавало настолько противоречивую, одновременно возбуждающую и расслабляющую обстановку, что, казалось, в дом заходила одна Зинаида Максимовна, а выходила совсем другая – непривычная и особенная. И особенной Зинаиде очень не хотелось думать, что Амалия, возможно, всего лишь предприимчивая дамочка, торгующая заурядной косметикой в дешевых пластмассовых банках – такой, какую покупает сама Зинаида Максимовна, когда вспоминает, что она все-таки женщина.

– Доброго вам утра, – поздоровалась Настя. – Ой! – Девушка споткнулась и налетела на столик с серебряной вазой.

Аглая с Амалией так на нее посмотрели, словно она громко пукнула, и тревожно переглянулись.

– С ней так уже неделю… – нахмурившись, сообщила Амалия Зинаиде.

– Это просто невыносимо! – пожаловалась Аглая.

– Глаша, с ней творится что-то неладное, – заметила Амалия.

– Тетя! Бабушка! – воскликнула Настя. – Я здесь! Вы меня, наверное, не заметили! О чем разговор? Не обо мне, надеюсь?

– С такой любовью – только обо мне, – за спиной у Насти послышался хрипловатый голос.

Саша, дочь Аглаи, отодвинула кузину, схватила со стола булку и плюхнулась на диван, вытянув ноги.

– Я не понимаю, к вам что, подростковый возраст вернулся? – съязвила Аглая. – Гормоны шалят? Хотите доказать бесчувственным взрослым, что вы тоже имеете право пить пиво, курить и носить лифчик?

– По крайней мере, мы не встречаемся с мужчинами младше нас на двадцать лет! – отрезала Саша.

– Да ты обнаглела! – крикнула Аглая. – Конечно, ты ведь встречаешься с мужчинами на двадцать пять лет старше. – Умная, наверное, стала! Поиски утраченного отца, да?

– Вы чего тут орете? – зевая, полюбопытствовала взлохмаченная женщина, облокотившаяся на дверной косяк.

На ней был черный шифоновый пеньюар, отороченный гагачьим пухом.

– Ма-а-ма… – простонала Настя. – Ты выглядишь, как падшая женщина…

– Зато ты выглядишь, как монашка! – отрезала Анна. – И вообще, какого черта я должна выслушивать хамство от собственной дочери?!

– Да с того, что ты, моя мать, похожа на девочку по вызову!

И тут понеслось…

– Да вы все чего, охренели?! – заорала Саша.

– Ненавижу вас всех! – вопила Настя.

– Неблагодарные мерзавки! – кричала Аглая.

– Немедленно уезжаю из этого дома! – топала ногами Анна.

– Как вы все мне надоели! – в сердцах взывала Амалия.

Перепуганная Зинаида Максимовна переводила взгляд с одной женщины на другую, помешивая сахар в чашке, а когда наконец сообразила, что уже минут десять стучит по хрупкому фарфору, вынула серебряную ложечку, хотела положить на блюдце, но от растерянности промахнулась, и ложка со звоном упала на пол.

Пять женщин замолчали и обернулись к Зинаиде Максимовне.

– Ну, достаточно, – Амалия хлопнула в ладоши. – Зина, закрой рот. – Амалия подошла к домработнице, облокотилась на стол и улыбнулась. – Мы раз в неделю выпускаем пар – устраиваем безобразную сцену и говорим друг другу все гадости, которые накопились за семь дней. Когда делаешь это нарочно, то обижаться вроде как не на что. Понимаешь?

Зинаида Максимовна не понимала. Обижаться она привыкла основательно, глубоко, долго потом припоминала обидчику его недостойное поведение, а чтобы вот так нарочно ругаться… Это было выше ее разумения. Но так как в гостиной восстановилась дружелюбная атмосфера, Зинаида подняла ложку, которую у нее тут же выхватила Анна и швырнула в раковину. Промахнулась, ложка опять зазвенела по полу. Зина подвинула к себе остывший кофе, но Амалия тут же его вылила и скоро подала новый – горячий и терпкий, пахнущий орехами.

– Зин, в конце концов, давай я тебе подарю маску для волос и для лица! – Амалия стукнула чашкой о блюдце. – Сколько можно ходить как пудель?

– Зинаидочка Максимовна, ну, пожалуйста! – заканючила Аглая. – Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

– Да, Зинаида Максимовна, вы хотя бы попробуйте, – посоветовала Настя.

– Зинаида Максимовна, и ведь правда – у вас уже внук взрослый, самое время пожить для себя, – попыталась убедить ее Саша.

Потупив глаза, Зинаида согласилась принять крем. Амалия тут же вскочила и притащила из кладовой две баночки из толстого дымчатого стекла с фарфоровыми крышками и такую же бутылочку. На них были кремовые этикетки с золотым тиснением, где стояло имя Амалии – «Амалия Лемм» – и были описаны свойства каждого косметического средства.

Девушки покончили с кофе раньше всех и тут же куда-то исчезли – то ли пошли гулять, то ли отправились в Москву, по магазинам.

Зинаида Максимовна перемыла посуду, убрала со стола и забрала стирать шторы – тончайший шифон с набивным рисунком, доставшийся Амалии от матери.

Анна с Аглаей ушли на задний двор ловить последнее, все еще теплое сентябрьское солнышко, Амалия спустилась в подвал, а Зинаида, перед тем как выйти из дома, зачем-то перекрестилась и тяжело вздохнула.

## Глава 2. Тот еще крем

Прежде чем вернуться домой, Зинаида Максимовна зашла в магазин, обсудила небывалый урожай яблок с продавщицей из хозяйственного, заглянула на рынок, где ничего не купила, и направилась к своему дому длинной дорогой – и все ради того, чтобы оттянуть момент, когда она попробует подаренную косметику. Вообще-то, ей больше всего на свете хотелось побыстрее отвинтить с нее крышечки, но отчего-то Зинаида никак не могла набраться решимости: нарезала круги, любовалась незрелыми яблоками у соседей, вспоминала, что не спросила в аптеке насчет массажера-бабочки, которым интересовалась Лида, и чуть было даже не собралась вернуться в центр городка. Но все ж одумалась и наконец открыла калитку родного Дома.

В прихожей Зинаида бросила сумки, сдернула блузку и бросилась в ванную, где немедленно вскрыла бутылочку с шампунем. В нос ударил запах свежего коровьего молока и липовой пади. Каждый запах существовал отдельно от другого – любой можно было различить, но в то же время они складывались в единый, сильный и пряный аромат.

Зинаида включила воду, намочила голову и вылила на макушку немного шампуня. Кожу приятно освежила мята, а по затылку вдруг разлилась такая дивная легкость, что Зина чуть было без причины не рассмеялась. Смыв шампунь, она вскрыла баночку с бальзамом, и теперь чудесный запах земляники и ромашки разбежался по ванной. Втирая крем в волосы, Зинаида могла поклясться, что буквально чувствует, как он мгновенно впитывается, отчего ее жесткая шевелюра делается нежной и послушной. Женщина закрыла глаза и словно перенеслась в лес, на солнечную поляну, где алела земляника – настоящая, лесная, пахнущая травой, землей и солнцем.

С трудом вернувшись в действительность, Зинаида Максимовна смыла бальзам, обернула голову полотенцем и открыла последнюю склянку – с кремом для лица. Запах ее разочаровал: она ожидала чего-то особенно приятного, а из баночки пахнуло скользкими морскими водорослями и сырой осенней листвой. С недоверием подцепив крем на палец, женщина плюхнула его на лицо и без воодушевления принялась втирать в щеки.

На полпути она остановилась, поставила банку на стиральную машину и уткнулась носом в зеркало. Пористая, с серым оттенком, с сизыми ниточками сосудов кожа Зинаиды Максимовны на глазах менялась. Сосуды начисто пропали, поры затянулись, а цвет… цвет кожи стал ярким, телесным, без малейшей бледности и серости – ровный, насыщенный и здоровый! Щеки словно подтянулись, одутловатость под глазами пропала, а в них появился блеск, сияние какое-то.

Зинаида Максимовна быстро нанесла крем на все лицо, на шею и сорвала с головы полотенце.

– Мамочки! – воскликнула она, снова глядя на себя в зеркало.

Химия ее развилась, пошлый рыжий отлив исчез – короткие, чуть ниже ушей, волосы Зинаиды Максимовны выглядели так, словно ей вновь пятнадцать. Пышные каштановые, а главное, естественные кудри лежали крупными буклями, в которых даже при самом пристальном рассмотрении не обнаружилось седины.

– Боже ж ты мой… – тихо простонала Зинаида Максимовна. – Что ж делается то? Ну, Амалия… Волшебница!

Зинаида Максимовна бросилась в спальню сына и невестки и обрадовалась, обнаружив на туалетном столике кое-какую косметику. Подвела глаза, прошлась по лицу прозрачной пудрой, подкрасила губы. Перерыв гардероб Лиды, выудила вполне уместные для своего возраста джинсы, облегающий белый пуловер, которой Лиде подарила подруга и который невестка так ни разу и не надела. Переоделась, высушила волосы и обнаружила в зеркале привлекательную женщину неопределенного возраста.

– Мама, ты дома? – позвал Зинаиду Максимовну сын, вернувшись с работы. А увидев ее, выронил из рук портфель с ноутбуком.

Лидочка подпрыгивала у него за спиной, силясь разглядеть, что же такое произошло.

– Зинаида Максимовна… – прошептала она, отодвинув наконец мужа в сторону и тоже увидев свекровь.

– Ничего, что я взяла твои вещи? – спросила Зинаида. – Ты все равно их не носишь.

Лидочка переглянулась с мужем, бросила взгляд в зеркало, отразившее синие слаксы, черные мокасины и просторную бежевую ветровку чуть выше колена, и опять уставилась на мать своего мужа, которая сейчас едва ли выглядела старше ее, сорокатрехлетней женщины.

– Давайте как-нибудь сходим в ресторан? – предложила Зинаида Максимовна. – Ужас как надоело готовить!

* * *

В три часа пополудни к Дому подъехал ярко-синий «Мерседес»-купе. Дом имел два входа: один – парадный, для новичков, и второй – для постоянных гостей, оставлявших машину в гараже. Гараж на четыре места выходил на параллельную улицу и находился не внутри ограждения, а как бы за ним – чтобы не портить сад.

Из «Мерседеса» вышла женщина в огромных черных очках, в платке, намотанном на голове, и в глухом черном плаще.

Нервно оглянувшись по сторонам, женщина позвонила в звонок и вернулась обратно в машину. Скоро ворота гаража поднялись, машина заехала внутрь, а женщина вышла в сад и прошла через заднюю дверь в Дом.

– Добрый день, Лерочка, заходите, – пригласила Амалия.

– Вы одна? – спросила женщина.

– Уверяю вас, нам никто не помешает, – успокоила ее хозяйка. – Но если вам так удобнее – разденьтесь у меня в кабинете.

Гостья кивнула и прошла за Амалией в большую комнату с окнами, занавешенными зеленым тюлем и зелеными же бархатными портьерами. В кабинете стояли старинное трюмо, инкрустированное тончайшей работы цветами, секретер из карельской березы, полки с книгами в старинных кожаных переплетах, длинный низкий стол, а вокруг него кресла, двухместные диваны, пуфики, стулья – сиденья на любой вкус.

– Выбирайте, где вам будет удобнее, – пригласила Амалия.

Лера сняла плащ, сорвала с головы платок и устроилась на стуле с подлокотниками.

После короткой паузы Амалия произнесла:

– Я очень уважаю ваш талант. Вы замечательная певица. Рада принимать вас у себя.

Женщина вздохнула и сняла очки.

– Это же строго конфиденциально? – поинтересовалась она.

– Только если вы сами никому не скажете, – усмехнулась Амалия.

– Конечно, мне нечего стыдиться, просто не хотелось бы, чтобы обо мне лишний раз трепались… – пояснила гостья. – Э… понимаете… – Она задумалась. – В общем, я не могу себе позволить выглядеть на свой возраст. Все-таки сцена, поклонники… А пластические операции делать не хочется, потому что… В общем, мне рассказали о вас, ну и… Говорят, вы просто творите чудеса!

И она посмотрела на Амалию так, словно ни в какие такие чудеса не верила, но очень хотела, чтобы хозяйка ее разубедила.

– Вы уверены, что удобно сидите? – спросила Амалия.

– Вполне, – кивнула Лера.

– По-моему, вам лучше пересесть вон туда. – Амалия кивнула в сторону низкого кресла с широкой спинкой, расположенной под углом к сиденью.

– Не стоит, мне и здесь вполне… – отнекивалась Лера.

– Тогда я настоятельно прошу вас пересесть. – Амалия встала и прошла к шкафу со стеклянными дверцами.

Лера пожала плечами и перебралась в кресло.

– Ой! – воскликнула она. – А вы были правы! Здесь намного удобнее.

Амалия тем временем налила в крошечный флакончик жидкость с резким лимонным запахом, выставила на стол множество пузырьков и из каждого добавила во флакон по несколько капель ароматических масел.

– Так… – произнесла она, подойдя с готовой смесью к Лере. – Снимите туфли, положите руки на подлокотники, закройте глаза и постарайтесь ни о чем не думать.

Амалия смазала руки коктейлем из ароматных настоек, подошла к гостье сзади и легко провела ладонями по ее лбу.

– Ой… – простонала Лера. – Как хорошо…

Массаж длился минут двадцать, Лера заснула, не дождавшись окончания сеанса. Завершив свои манипуляции, Амалия укрыла ее пледом и вышла из комнаты. Через час певица наконец открыла глаза, с удивлением осмотрелась, словно не понимая, где находится, но тут в комнату вошла Амалия с подносом, на котором дымился чайник.

– Выпейте, – предложила она гостье. – Это бодрит.

– Слушайте, – прямо-таки с подобострастием сказала Лера, поднося ко рту чашку. – Я так отлично не отдыхала уже лет пять.

– В том-то вся и беда, – кивнула Амалия. – Давайте договоримся – вы работаете, а я думаю о том, как сделать вас красивой. С этой минуты все заботы о вашей внешности ложатся на мои плечи. Договорились?

– Ну… – промямлила Лера.

– Вставайте! – велела Амалия. – Берите чашку и идите сюда! – Она указала на трюмо.

Лера послушно устроилась на низком стульчике с необычайно мягким, удобным сиденьем.

– Значит, так, – начала Амалия. – Вы хотите иметь кожу, как в двадцать лет, здоровые пышные волосы и упругое тело?

– Да после родов у меня растяжки, и никакой лазер не помогает… – засуетилась было Лера, но Амалия приложила палец к губам.

Хозяйка взяла небольшую баночку с кремом и показала гостье.

– Это образец, – сообщила она. – Закрывайте глаза.

Крем был прохладный, пах карамелью и черникой – от него кожу покалывало, но было приятно. Потом Лера почувствовала, как Амалия втирает в кожу вокруг глаз что-то очень легкое, как взбитые сливки.

– Смотрите!

Лера открыла глаза и чуть не свалилась со стула.

На нее смотрела молодая – очень молодая! – женщина с восхитительной, персиковой, румяной и бархатистой кожей, без всяких морщин под глазами, без усталых складочек возле губ. О, молодость, молодость!

– Черт побери! – радостно воскликнула она.

– Попробуйте еще это, – Амалия протянула ей бутылочку со спреем. – Втирайте в свои растяжки.

Лера сорвала майку, брызнула средством и растерла по груди.

– О! О! – Она почти задыхалась от восторга. – Этого не может быть!

Растяжки, которые не проходили ни от лазера, ни от невероятно дорогих кремов, на глазах исчезали! Кожа разглаживалась, пропадала дряблость, которую до сих пор невозможно было ни сделать упругой ежедневными упражнениями в спортзале, массажем и кремами, ни скрыть пудрами.

Амалия вырвала у Леры крем, схватила за руку, усадила на жесткий диван с прямой спинкой и, глядя той прямо с глаза, строго сказала:

– Слушайте меня внимательно. То, что вы сейчас попробовали, обладает очень сильным действием. Если желаете, я продам вам банку, – при этих словах Лера энергично закивала, но Амалия бросила на нее такой взгляд, что гостья сжалась. – Я продам вам банку, но не больше. Для того, чтобы эффект был не только косметический, но и терапевтический – то есть если вы хотите навсегда, я повторяю: на-все-гда, избавиться от морщин и никогда больше не задумываться о пластических операциях, я предлагаю массаж в течение трех месяцев, особые маски, которые я никогда никому не продаю, – их можно попробовать только здесь, и особую диету на основе трав и чаев.

– Я согласна! – воскликнула Лера.

– Вы отдаете себе отчет… вас не шокирует стоимость моих услуг?

– В каком смысле? – насторожилась Лера.

– В прямом, – отрезала Амалия. – Вот. – Она протянула Лере кожаную папку, которая открывалась наподобие меню. – Вот эта страница. – Она ткнула пальцем в кремовый глянцевый лист бумаги. – Кстати, учтите, что с моими средствами, в отличие от пластической хирургии, у вас не будет ни отеков, ни синяков, а эффект – на всю жизнь.

– Двести пятьдесят тысяч долларов? – ахнула Лера и даже отшатнулась от Амалии.

– Без учета стоимости крема. Он стоит восемьдесят пять тысяч рублей, – Амалия кивнула на баночку на трюмо. – Но после его воздействия первые возрастные изменения произойдут у вас лет в шестьдесят, – спокойно продолжила Амалия. – Разумеется, ни пигментных пятен, ни глубоких морщин, ни провисшей кожи не появится, но все-таки вы заметите кое-какие приметы возраста. Конечно, вы можете каждый год летать в Америку на подтяжки, что обойдется вам в сто двадцать тысяч за каждый раз, но учтите: с возрастом наркоз переносится хуже. Вы творческая женщина, и… дело, конечно, ваше. Вы должны мне верить. Если не верите, я не стану уговаривать.

Лера опустила голову и задумалась.

– Я вас оставлю, – сказала Амалия. – Если решите уйти, кнопка, открывающая ворота гаража, слева от входа.

Когда через час Амалия вернулась в кабинет, Лера допивала чай.

– Я согласна! – воскликнула она, едва завидев вошедшую.

– Замечательно, – кивнула Амалия. – Деньги переведете вот сюда… – Она протянула гостье бумагу с реквизитами банка. – А это вам сувенир. – Хозяйка Дома улыбнулась и поставила на стол флакон со спреем от растяжек.

– Спасибо! – Лера схватила пузырек и прижала к сердцу. – Большое спасибо!

Амалия посмотрела ей вслед, усмехнулась, собрала с туалетного столика баночки, ватные тампоны и пузырьки на поднос и вынесла из комнаты. Спустившись по широкой удобной лестнице в подвал, включила свет и оглядела просторное помещение с каменными стенами, посреди которого располагался огромный деревянный стол, заставленный пиалами из тончайшего фарфора, грубыми керамическими мисками, тяжелыми латунными ступками, кувшинами из тяжелого темного серебра, банками с травами, с водорослями, с корнями непонятных растений, заспиртованными в мутных растворах…

С кожаного дивана спрыгнул большой черный кот, лениво подошел к хозяйке и потерся блестящим боком о ее ногу.

– Ну, что, Зевс, поколдуем немножко? – спросила Амалия у кота, на что тот радостно замурлыкал.

– Мам! – раздался громкий, на весь дом, голос Аглаи. – Не шуми сильно, ко мне гости!

Аглая с грохотом захлопнула дверь в подвал и понеслась открывать дверь полному мужчине в черном пальто, которое ему шили на заказ в Лондоне. Пару минут назад мужчина выбрался из серебристого джипа «Вольво» с государственными номерами, дал указания водителю, уверенно открыл калитку и тяжелой, но решительной походкой прошел по дорожке.

Аглая встретила его в черных брючках-капри, черном кашемировом свитере и черном платке с люрексом.

– Почему вы всегда одеваетесь в черное? – спросил мужчина, снимая пальто.

– Хорошая примета, – Аглая пожала плечами. – Вас это смущает?

– Да нет, – хмыкнул мужчина. – Просто интересно, отчего такая красивая женщина одевается… ну, как бы это сказать… Ваше сердце не разбито? – хихикнул он.

Аглая выразительно подняла одну бровь и сказала с легким, едва уловимым оттенком презрения:

– Дорогой мой Евгений Дмитриевич! Если бы я позволяла себе влюбляться и страдать, в вашем гороскопе было бы непростительное количество ошибок. Так что в ваших интересах не допускать, чтобы мои мысли текли в ином направлении, кроме расположения планет.

Евгений Дмитриевич откашлялся, скрывая смущение – сегодня он собирался пригласить Глашу в ресторан, – и, втянув голову в плечи, как мальчишка, которого отчитала учительница, поплелся за ней. Аглая распахнула тяжелые двери кабинета и впустила посетителя в небольшую светлую комнату, завешанную картами планет, заставленную странными круглыми предметами, заваленную книгами по астрономии и астрологии.

– Вот ваш гороскоп… – Она протянула гостю толстую пачку листков, прошитую, как книга, и в обложке из голубого бархата.

– А чего там, вкратце? – Евгений Дмитриевич присел за столик и налил себе кофе из фарфорового кофейника.

– Евгений Дмитриевич, меня угнетает ваша привычка знакомиться с собственной судьбой по верхам. – Глаша подсела к нему на диванчик, налила себе кофе, а гостю пододвинула вазочку с домашним печеньем. – Пока вы не прочитаете весь гороскоп целиком, я вас не отпущу. Иначе зачем вы мне платите?

– Кстати, – засуетился мужчина, – вот… – И он протянул Аглае конверт.

Аглая заглянула в него, провела пальчиком по купюрам и с удивлением посмотрела на гостя.

– Но здесь три тысячи, – сообщила она. – В два раза больше.

– Это… – раскраснелся Евгений Дмитриевич. – С «Уралнефтью» вы очень верно все сказали в прошлый раз. Я теперь очень богатый человек, – хвастливо добавил он.

– Но вы и были богатым, – заметила Аглая.

– Вы не представляете, сколько у меня теперь денег! – с гордостью воскликнул тот. – Аглая! – Он со страстью посмотрел на женщину и, набравшись смелости, взял ее за руку. – Неужели вы не поедете со мной в Нью-Йорк? Я забронировал столик у Дюкасса…

– Не в этот раз, – улыбнулась Глаша. – Но я обещаю подумать. При одном условии…

– Каком? – оживился посетитель.

– Если вы пройдете курс оздоровления и похудения у моей матери, – заявила Аглая.

Евгений Дмитриевич с удивлением, словно видел впервые, осмотрел собственный живот, удачно скрытый хорошим костюмом, но не ставший от этого меньше, притронулся пальцами к полным розовым щекам и с расстройством уставился на Аглаю. А Глаша в ответ с ухмылкой разглядывала Евгения Дмитриевича – его узкие, заплывшие жирком, хитрые глазки ловкого коммерсанта, влажные красные губы, веселые морщинки у глаз, образовавшиеся от многочисленных увеселений в бане, пухлые ляжки в эксклюзивных брюках и простецкие руки человека, начавшего с самого низа.

– Я готов, – пожал он плечами. – Хоть прямо сейчас.

– Прямо сейчас не выйдет, – улыбнулась Аглая. – Я попрошу маму записать вас. Это будет стоить… – Аглая запнулась на долю секунды и назвала цену в два раза больше обычного: – Двадцать тысяч долларов.

– Отлично! – неизвестно чему обрадовался Евгений Дмитриевич. – Но вы обещаете сходить со мной в ресторан, когда все закончится?

– Клянусь!

Аглая протянула гостю руку, которую тот поцеловал, страстно прижавшись губами к ладони.

– Ну, полно, полно, Евгений Дмитриевич, – свободной рукой Аглая похлопала его по плечу. – Я вас оставлю, а вы ешьте печенье и читайте все очень внимательно. Вам предстоит бурный месяц.

## Глава 3. Скелеты в комоде

Двести лет назад в тридцати километрах от современной Праги в небольшом поместье жила некая Милена Лемм. Ее мужу польская фамилия досталась от деда, который женился на чешке и переехал в Йичин, а потом уже перебрался вместе с семьей в местечко недалеко от столицы. Длинный старинный каменный дом не был ни особенно уютным, ни особенно красивым – крупные серые камни стен торчали друг над другом, словно случайно сюда свалились. Напротив дома, всего метрах в пятнадцати, стоял здоровенный амбар, за ним располагалась конюшня – приятности в таком виде не было никакой, зато Лемм очень гордился, что в хозяйстве есть все необходимое.

Но поместье стояло у подножия пологого холма, который от оползней уберегала высокая стена из того же серого камня, что и дом, а широкие каменные ступени вели в бесконечный грушевый сад.

Поместье некогда принадлежало отцу Милены, но тот, в отличие от бережливых деда и прадеда, все доходы спускал на удовольствия, поэтому, скончавшись довольно молодым от удара, оставил дочери и жене в наследство только прохудившуюся крышу, грязную конюшню и запущенный сад. Франтишек Лемм, ставший после смерти помещика старшим управляющим, довольно быстро наладил хозяйство, а вскоре сделал предложение Милене, которая, как говорили сплетники, вышла за него совсем не по любви. Но сплетники заблуждались. Нельзя сказать, чтобы Милена влюбилась во Франтишека – за короткую жизнь отец умудрился избаловать и жену, и дочь: нанимал лучших учителей, покупал модные наряды, приучил семью есть с фарфоровых тарелок и пользоваться серебряными приборами. Но Франтишек был красивый, толковый и энергичный, а Милена, в отличие от капризной и высокомерной матери, – рассудительной и практичной. Она решила, что при нынешнем положении Лемм – превосходный жених, а материальное благополучие важнее снобистских замашек, – и согласилась. Франтишеку же очень хотелось стать настоящим хозяином поместья, которое он искренне полюбил. К тому же Милена была довольно миловидной, и ему нравилось, что у жены завышенные требования – раз она не тратила слишком много денег «на булавки», он готов был мириться с тем, что супруга не желает принимать участия в ведении хозяйства. Так они прожили пять лет. Нельзя сказать, что подобные браки – счастливые: если с самого начала мужчина и женщина не любят друг друга так страстно, что не могут разлучиться ни на минуту, то навряд ли через много лет они будут смотреть друг на друга с обожанием. Но Франтишек и Милена мирно уживались в одном доме – и даже претензии тещи не мешали им получать удовольствие от той жизни, которую они выбрали.

Но вот однажды, когда Лемм уехал на ярмарку в Пльзень, в ворота постучали. Милена спустилась со второго этажа, прошла по солнечной полянке перед домом, подошла к тяжелым деревянным воротам и распахнула окошко у калитки.

С той стороны, на улице, стояла молодая и настолько красивая женщина, что Милена даже нахмурилась – тем более что незнакомка походила на цыганку. Выглядела, правда, она довольно опрятно, и кожа у нее была белая, а не оливковая, как у пр*!*о*!*клятого народа, но пышная юбка, свободная блуза, распущенные волосы очень уж напоминали наряды вороватых цыганок из табора, который каждый год по пути неизвестно откуда и неизвестно куда останавливался у кромки леса. И еще: цыганка была беременной, видимо, на последнем месяце.

– Пустишь меня? – спросила она.

– Еще чего! – хмыкнула Милена. – Тебе чего надо? Денег?

– Я ребенка принесла, – ответила цыганка.

– Что?! – Милена задохнулась от возмущения. – Ты что, сумасшедшая? Детьми торгуешь? Иди отсюда, юродивая!

Но девушка просунула руку в окошко, не давая его захлопнуть. Милена не была настолько жестокой, чтобы треснуть по пальцам беременную девушку да еще сумасшедшую.

– Послушай, я хочу уйти со своими, – пояснила девушка. – А ребенок не от наших – меня с ним не возьмут. Я тут у вас в трактире у Яна пела, нагуляла и вот… Мне бы только родить.

– Послушай, – как можно убедительнее произнесла Милена. – Родить ты можешь у доктора.

– А ребенок? – повторила девица.

– Да что мы будем делать с твоим ребенком? Зачем он нам нужен? Почему ты вообще сюда притащилась? – Милена вышла из себя, так как очень разозлилась, что вся эта глупость происходит именно с ней. – Убери руку!

– А ребенок-то Франтишека, – заявила цыганка. – Он жаловался, что у вас детей нет, и обещал позаботиться. Мне жалко его в приют сдавать. А другого выхода нет.

– Другого выхода нет? – уже просто заорала Милена. – Другой выход – растить младенца самой! Да как ты вообще смеешь говорить, что мой муж… что мой муж…

Милене хотелось выскочить за ворота, схватить нахалку за плечи, встряхнуть ее как следует, крикнуть, как, мол, она смеет осквернять доброе имя ее мужа, утверждать в лицо его жене, что Франтишек посмел дотронуться до грязной потаскухи, до цыганки… как эта дрянь вообще…

– У него на ноге шрам в виде креста, а на заднице красное родимое пятно, – заявила вдруг, перебив ее мысли, цыганка. – И если ты меня не пустишь, я оставлю в приюте записку, что ребенок от Лемма, все равно обо всем станет известно.

Милене хотелось придушить негодяйку, но публичный скандал – а из приюта новость уж точно разнесется по всей округе – убьет ее мать, это во-первых, а во-вторых, все будут тыкать в них пальцем.

Милена распахнула калитку, грубо схватила цыганку за руку и втащила во двор.

– Иди за мной, – процедила она.

– У меня уже воды отошли, – предупредила цыганка.

Милена провела ее на кухню, поставила кипятить воду, после чего перебила всю коллекцию пивных кружек, которые собрал ее муж, сорвала с окна шторы и разорвала их голыми руками, порезала ножом его одежду и только потом разрыдалась.

– Скотина… – взвыла она. – Какая скотина…

Девушка попыталась погладить Милену по голове, но та лишь закричала:

– Отойди от меня, проститутка! Иди в спальню, только сними свои лохмотья.

Одежду девушки трудно было назвать лохмотьями, но та подчинилась и устроилась на кровати.

Спустя пять часов на свет божий появилась девочка, которую Милена чуть было не обварила кипятком – с трудом сдержалась, убедив себя, что ребенок ни в чем не виноват.

Наутро цыганка исчезла, а вместе с ней снялся и табор.

На следующий день после возвращения Франтишека Милена уехала к родственникам в Мариенбад, Франтишек нанял сиделку (местным сказали, что троюродная сестра Милены скончалась при родах), и девочка стала расти. Пока она была совсем маленькой, Милена, все-таки простившая мужа, почти полюбила ребенка, но с годами девочка все больше походила на мать: те же пухлые губы, те же карие глубокие глаза. А прямые русые волосы достались ей от Франтишека. Потом Милена неожиданно родила – да еще сына, – и девочка всех перестала интересовать. В четырнадцать лет ее отослали во Францию, в пансион при монастыре, где учились дочери небогатых помещиков, и больше о ней в местечке не слышали. Сначала девочка писала, а потом пришло официальное письмо от аббатисы, что Ева в шестнадцать лет забеременела и сбежала с военным. Милена вздохнула с облегчением и забыла про эту обузу – приемыша, дочь цыганки. Франтишек сожалел чуть дольше, но он к тому времени расширил дело, наладил поставки зерна в Румынию, так что скоро тоже забыл о дочери, которая, видно, пошла в беспокойную мать.

Военный оказался честным человеком и женился на Еве, но, несмотря на порядочность, это был грубый, некультурный человек, который к тридцати годам растерял всю свою красоту, отрастил пузо, стал сильно пить и колотить жену. Скоро по городу, где жил отставной майор, поползли нехорошие слухи: стоило ему напиться, по дороге из пивной домой с ним обязательно что-то случалось: то упадет и сломает ногу, то нападут лихие люди, то заснет в сугробе и заболеет, то свалится в реку и едва не утонет… Его странной жены, которая одевалась не как добропорядочная дама, а скорее как цыганка, и смотрела так пристально, что от ее взгляда становилось жарко, стали побаиваться. Говорили, что это она насылает на мужа проклятия, и принялись жалеть спившегося майора, а его жену избегать и обзывать ведьмой – сначала за глаза, а потом и в лицо.

В конце концов Ева пропала – уехала вместе с дочкой.

Под девичьей фамилией Лемм она устроилась в дом одного пражского холостяка средних лет, с которым и прожила до конца жизни. Холостяк, который успел хорошо пожить, страдал от ревматизма, цирроза печени и слабого сердца, но стоило Еве появиться в его доме, как он вдруг ожил, похорошел, поздоровел. Правда, тогда он снова захотел вернуться к старому – потянуло его к уличным девкам, в казино и в трактир. Но стоило ему один-единственный раз заночевать у «мадам» с двумя девицами, японкой и пышнотелой полячкой, как все его болячки вернулись и он приполз к Еве разбитым и несчастным, и только мольбы и клятвы, что подобное не повторится, вернули его к жизни.

После смерти матери дочери Евы, Магде, достался дом, а также небольшой капитал, на который девушка открыла магазин, где продавала румяна, помаду и желе для волос. Магазинчик пользовался успехом: дамы утверждали, что румяна необыкновенно и, главное, естественно оживляют лицо, а помаду просто хочется съесть – так вкусно она пахнет. Но в двадцать пять лет Магда влюбилась в атташе при русском посольстве – некоего графа, который отличался лишь тем, что его отец был очень богат и влиятелен в России, а также умением с шиком транжирить деньги.

Он обещал жениться на Магде, и она продала лавку и дом, поехала за ним в Петербург. Там он проиграл все, что мог, Магда рассчиталась за его долги, а он в знак признательности бросил ее одну в незнакомом городе. Но вскоре его отца отправили в ссылку, дом сгорел, последние деньги он в один миг проиграл и уехал в деревню, а там какая-то девка заразила его сифилисом, отчего он и умер в тридцать три года.

Магда, которой пришлось очень туго, ночевала с отверженными под мостом и клялась, что никогда больше не полюбит мужчину. Она обещала себе, что ни она, ни ее дочь, ни ее внуки – ни одна женщина из фамилии Лемм никогда не выйдет замуж и не будет страдать от неразделенной любви. Много ночей она проклинала весь мужской род, много ночей твердила одно и то же, и наконец ее клятвы стали проклятием – таким страстным и таким сильным, что оно сбывалось до наших дней.

Магда твердила тогда, что, если женщина из рода Лемм полюбит мужчину и назовет его своим единственным, сила, унаследованная от безымянной девушки-цыганки, у нее исчезнет. Но Магда тогда не знала, что проклятия такой силы оборачиваются против того, кто проклял, – в этом есть закон высшей справедливости, лазейка, с помощью которой Добро и Зло уравновешивают друг друга.

Голодную и грязную Магду подобрала одна дама, увлеченная идеей «блаженны нищие духом». Сначала Магда, которую дама окрестила и назвала Анной, жила в ее доме, в подвале, потом перебралась на кухню, потом приготовила хозяйке румяна, сочинила крем для отбеливания кожи, а уже через несколько лет ее магазин на Литейном славился на весь Петербург.

Александра, прапраправнучка Магды, еще до революции уехала в Париж, но потом все же вернулась, купила дом в Истре, где и поселилась с дочкой, которую по сложившейся традиции называть девочек Лемм на А (после того, как Магду переименовали в Анну) окрестила Амалией.

* * *

Все девочки Лемм (а мальчиков в семействе не рождалось) наизусть знали эту легенду – матери рассказывали ее своим дочкам на ночь, в то время как другие, обычные матери и бабушки, читали обычным детям «Золотого петушка» и «Карлсона». Никто не мог подтвердить ее достоверность, но был один неоспоримый факт – все женщины имели Дар. Одни дамы Лемм преуспевали в гадании, другие – в омоложении, но способности к этому определенно передавались по наследству и не имели ничего общего с практической медициной и заурядной астрономией.

Аглая, например, с закрытыми глазами, сидя в бункере с бетонными стенами, могла сказать, что Юпитер сегодня усилился, а влияние Марса ослабело – и только по внешнему виду человека определяла, для кого это важно, а для кого не особенно. Она чувствовала звезды, как обыкновенный человек ощущает порывы ветра и тепло солнца, и могла сообщить, глянув на полумесяц, где в это мгновение произойдет стихийное бедствие или авиакатастрофа.

Амалия же по морщинам на губах, по тоненьким жилкам сосудов, по заусенцам на пальцах могла написать биографию человека, рассказать, сколько у него любовниц и где он с ними встречается. Она читала душу по коже и приводила в порядок и то и другое.

Знания передавались из поколения в поколение – и не было такой женщины, которая бы не умножила семейный опыт. Кроме одной – Ангелины, которая, родив Анну, сбежала с ее отцом и назвала его единственным. До этого случая в семье так привыкли к легенде, что никто особенно не верил в то, что в этой сказке есть доля правды. Женщины Лемм считали, что с мужчинами у них не складывается не из-за старого – и сомнительно, существовавшего ли, – проклятия, а из-за их собственного характера и обстоятельств. Они уже привыкли иронически относиться к противоположному полу, к романтическим отношениям. На первом месте у них всегда была работа, и никто особенно не задумывался – почему так. Но Амалия, которая очень любила сестру, нашла Ангелину и узнала, что отличавший ее замечательный Дар предсказывать будущее, ясно видеть через время в самом деле исчез. Ангелина стала обычной женщиной – отказалась от черного цвета, немного располнела и была вполне счастлива тем, что работала в метеобюро, готовила мужу-автомеханику пышные котлетки и читала романы Барбары Картленд.

– Иногда в полнолуние я не могу заснуть, – призналась она Амалии, с которой сидела на крошечной, всего пять квадратных метров, кухне. – Смотрю на луну, и здесь, – она положила руку на сердце, – что-то ноет. Тянет меня куда-то, и делается тоскливо, и душа трепещет… Но потом это проходит. Я сама выбрала путь. Винить некого.

– Неужели ты ни разу не жалела о том, что сделала? – спросила Амалия, которой было грустно и обидно, что мужчина с большими рабочими руками лишил ее сестры.

– Жалела?.. – задумалась Ангелина, которую муж, кстати, называл Анжелой. – Да. Тебе я могу сказать честно – жалела, и еще как. Но… Я не такая, как вы. Вы все сильные. А я слабая. Та жизнь не для меня. Я бы не справилась. Я не могу быть, как ты, как мама, как бабушка, – красивой, всегда на каблуках, всегда с макияжем. Не могу быть такой блестящей и уверенной в себе. Мне вовсе не хочется быть лучше тех женщин Лемм, которые жили до меня, не хочется думать о чести семьи.

– Знаешь, а я никогда об этом и не думала! – воскликнула Амалия. – Просто мне казалось, что так и надо, что именно наша жизнь – нормальная жизнь.

– В том-то и разница между нами! Для меня всегда было вопросом: почему с утра обязательно надо принять ароматическую ванну, наложить маску, припудриться, накраситься, уложить волосы, надеть тесный бархатный халат, а не махровый и теплый до пола?.. И еще во мне не было этой вашей уверенности в себе… Я даже, когда гадала, боялась: мне казалось ужасным, противоестественным заглядывать в будущее! Понимаешь?

Амалия накрыла ее руку своей, и они замолчали.

Это была самая сильная боль, которую Амалия испытала за свою жизнь. Больше всего ей хотелось наслать все существующие проклятия на голову подлого автомеханика, заколдовать Ангелину, заставить ее разлюбить мужа, вернуть (пусть и без Дара) обратно, но… Она понимала, что с ними сестра будет несчастна. Она еще несколько раз навещала ее и все-таки обиделась, когда Ангелина наотрез отказалась везти мужа к родственницам в Истру. Она не сказала почему, но Амалия все прочла в ее глазах – она боялась и того, что подумают родственницы, и того, как ее простой автомеханик отреагирует на странных одиноких женщин, которые расхаживают по дому в босоножках от Кристиана Лабутена.

И Амалия почувствовала самую настоящую ярость – не за то, что сестра сделала такой странный и, если уж на то пошло, глупый выбор, но за то, что та имеет наглость стесняться своей семьи, стесняться их традиций, стесняться всего того, чему большинство людей на этой планете завидует самой что ни на есть черной и алчной завистью.

В следующий раз она увиделась с сестрой через десять лет. Амалии было чуть за тридцать, она носила платья от Диор, ездила за границу, дружила с Пугачевой и зарабатывала такие деньги, что каждый месяц могла бы покупать две новые машины. А Ангелина к тому времени родила парочку туповатых мальчишек, набрала еще пятнадцать килограммов и понятия не имела, кто такой Джим Моррисон.

Амалия наслаждалась тем, какая она модная, шикарная, светская и успешная, а Анжела тщилась убедить сестру, что счастье возможно и без магазина «Шанель», в чем, разумеется, ничуть не преуспела. На прощание Амалия предложила сестре чудесный крем для лица и средство для похудения, но Анжела так искренне от него отказалась, что Амалия поставила на сестре крест.

«Мужчина… – думала она, разгоняя красный „Мерседес“ по Волоколамскому шоссе. – Неужели работу, десятки поклонников, знаменитых друзей, театры, выставки, блестящие приемы можно променять на какого-то одного мужчину?! Что за чушь!»

## Глава 4. Ответ на все вопросы

– Ба! – окликнула Саша Амалию. – Зачем ты Зинаиде отдала дорогой крем? У тебя приступ человеколюбия?

– Александра, – строго ответила Амалия. – Мое чувство прекрасного страдает, когда я вижу дешевую химическую завивку и жуткие тряпки, которые незаслуженно называются одеждой.

– То есть ты действовала из эгоизма? – уточнила внучка.

– Дорогая моя, – усмехнулась Амалия, – благими намерениями вымощена дорога в ад.