Андрей Дышев
Серебряный шрам

Андрей Дышев

* * *

1

Это страшно, когда ты должен ненавидеть, но любишь.

Минуту я стоял в прихожей, разинув рот, и с моего плаща на пол капала дождевая вода. Я понимал, что должен изобразить на лице гнев, презрение или, на крайний случай, безразличие, но ничего не мог с собой поделать, и все мое нутро ликовало и пело, а сердце колотилось с такой страшной силой, что я был уверен – сейчас прискачут соседи и станут требовать, чтобы я прекратил колотить в стены. В ранней молодости я увлекался психологией, позже зачитывал до дыр Карнеги, и мне казалось, что я вполне научился владеть своими чувствами, во всяком случае, надежно маскировать их бесстрастным выражением лица. Теперь же я с обреченностью понял, что не научился ровным счетом ничему, и, что самое главное – совсем не знаю себя, и не могу прогнозировать, когда мои чувства выдадут меня с потрохами.

Мокрый, пропитанный осенним ливнем, с набухшим от влаги воротником плаща, от которого неприятно холодило шею, я стоял в прихожей, и мое лицо полыхало юношеским румянцем, а глаза, наверняка, рассыпали во все стороны искры восторга. Я стоял и не мог вымолвить ни слова, а на диване, взобравшись на него с ногами, накрывшись пледом, сидела и спокойно взирала на меня Валери.

– Ты? – наконец задал я вполне идиотский вопрос.

– Тебе звонил Борис, – ответила Валери.

– К черту Бориса! – я стащил с головы шляпу и кинул ее на холодильник. – К чертовой матери все телефонные звонки! Я хочу понять только одно – откуда ты здесь взялась? Валери, у меня белая горячка, или ты, как привидение, впорхнула прямо в окно?

Не снимая плаща и ботинок я вошел в комнату. Она похудела с того дня, как я простился с ней и Глебом на автовокзале, под глазами легли тени, а в уголках прекрасных бледных губ наметились горестные складки. Я подошел к ней, и Валери сжалась, натянула плед до подбородка, словно от меня повеяло арктическим холодом.

– Ключи, – сказала она едва слышно.

– Что – ключи?

– Борис дал мне твои ключи. Я открыла дверь. Теперь сижу. Жду тебя и греюсь.

Я присел у ее ног. Привидение обретало плоть. Все оказалось простым и будничным. Девушка взяла ключи у моего друга, который частенько пользовался моей квартирой для актов прелюбодеяния, открыла ее двумя оборотами по часовой стрелке, села на диван, накрылась пледом и стала ждать меня. Как все обыденно и серо!

– Ты мокрый, – сказала она и провела ладонью по моей голове. – Сильный дождь?

– Нет, это я купался в море, – ответил я, взял ее руку – тонкую, холодную, окольцованную еще более холодным тусклым металлом, – и только потом вспомнил, что не разделся. Валери, милая…

Я целовал ее ладонь, думая о том, что зря не остался на праздновании дня рождения моего приятеля. Пришел бы намного позже, вдрызг пьяным, и воспринял бы Валери как само собой разумеющееся.

– Как поживают бедные бабушки? Ремонт, надеюсь, вы уже завершили?

Валери провела ладонью по моей мокрой щеке, легонько хлопнула по ней пальцами, вздохнула.

– Поставил бы ты лучше чай.

– Лучше, чем что?

– Чем издеваться надо мной. Сейчас это слишком просто. Я одна, вся в твоей власти, и нет никого рядом, кто бы мог заступиться за меня… Под тобой лужа, и если ты сейчас ее не вытрешь, то к утру паркет вздуется.

– А потолок у соседа снизу – выгнется. Вот удивится мужик, да? Приходит домой, а люстра метра на два вверх уехала…

– Да замолчишь же ты когда-нибудь, Господи! – вдруг крикнула Валери и закрыла лицо руками.

Я встал с колен, стащил с себя плащ и отнес его на кухню. Просушить его можно только над плитой, и я разжег все три конфорки. Поставил чайник, достал из буфета начатую бутылку коньяка и, прежде чем отнести ее в комнату, налил себе полстакана и залпом выпил. Чтоб не простудиться.

Зачем, откуда, для чего? – думал я, машинально вытаскивая из шкафа тарелки, нарезая хлеб, вскрывая рыбные консервы. Что она хочет сказать мне, это молодая, красивая женщина, которая так ловко окрутила меня, на которой – пусть косвенно – лежит грех за убийство безвинного сторожа-корейца, которая с ангельской улыбкой провернула ловкую аферу, которая мастерски лгала мне о несчастных стариках и унизила меня тем, что я поверил ей. Эта женщина, о которой я так часто вспоминал после расставания с ней, которую даже не мечтал увидеть… И вот она здесь, в моей квартире, сидит на диване, укрывшись пледом, осунувшаяся, с глазами смертельно уставшего человека, обреченного на скорую гибель, и едва сдерживается, чтобы не закричать. Во всяком случае, на это очень похоже.

Стемнело. Я вошел в комнату с тарелкой в руке и хотел включить свет, но она попросила:

– Не надо.

Не надо, так не надо. Приглашать ее на кухню, где со вчерашнего дня сохнет в раковине немытая посуда, и ведро трещит от мусора? Я подкатил к дивану сервировочный столик, на котором еще пылились две рюмки, матово блестела смятая фольга от шоколадки, да сильно пахла старым табаком переполненная пепельница – следы недавнего блуда Бориса. Валери заметила след губной помады на одной из рюмок и не преминула сказать:

– Вижу, ты здесь не очень-то скучал.

Она еще смеет в чем-то упрекать меня! Я не стал оправдываться, молча сгреб рюмки и пепельницу, смахнул со столика пыль и поставил тарелку с крупными кусками консервированной рыбы. Стоя перед шкафом, я делал вид, что раздумываю над тем, какие бы поставить бокалы. Несомненно, Валери успела провести здесь исследовательскую работу. Она перебирала книги и, похоже, рассматривала альбомы с фотографиями, это было заметно с первого взгляда – корешки книг и альбомов не выровнены. Я не выношу подобного беспорядка, а Борис и его растлительница моими фотографиями не интересуются… Я взял металлические рюмочки для ликера – больше ничего подходящего для дамы не было, поставил их на столик. Валери молча следила за моими действиями. Я чувствовал себя неловко и пару раз задел плечом дверной косяк. То ли коньяк на меня так подействовал, то ли присутствие дамы.

Очутившись снова на кухне, я зачем-то посмотрел в окно – нет ли там какой-нибудь тачки, или незнакомого мужичка, пасущегося у моего подъезда? Я начинал играть с самим собой. Я был ошарашен ее появлением здесь, мне было – очень мягко говоря – приятно быть с ней наедине, и я всячески внушал себе это. Но с другой стороны я не верил ей – ни ее словам, которые она уже сказала и готовилась еще сказать, ни ее позе и внешнему виду. А всякое недоверие острым ножичком кромсает возвышенные чувства, эту истину давно еще классики заметили, и потому руками своих героев душили несчастных женщин. И во мне начали борьбу два субъекта. Один изнемогал от любви, и был готов носить нежданную гостью на руках, другой же сжался, как пружина, возвел вокруг себя неприступную оборону и приготовился к схватке с коварным и сильным врагом, принявшим образ милого агнца…

Я в очередной раз задел кухонный стол, на пол с жутким грохотом упала пепельница, из которой я не успел выкинуть окурки.

Над домом опорожнилась очередная туча, и крупные, как виноградины, дождевые капли забарабанили в оконное стекло. Стемнело настолько, что я уже не мог различить выражение лица Валери. Мы сидели молча, прислушиваясь к тому, как непогода ломилась в наш маленький, но сухой и теплый мирок. Я попытался наполнить рюмки, но принял за рюмку Валери спичечный коробок, и струйка коньяка полилась на стол.

– Ну вот что! – наконец не выдержал я, вскочил со стула и включил настольную лампу. – Хватит ломать глаза и разыгрывать здесь театр теней.

Валери закрыла лицо ладонью. Я разлил в рюмки все, что осталось в бутылке, выпил и вонзил вилку в кусок рыбы.

– Выкладывай, – сказал я, тщательно пережевывая черствую корку. – Я весь внимание. Я тебя готов выслушать и понять – конечно, в меру своей сообразительности.

Валери смотрела на меня, покачивая в пальцах рюмку. Я чувствовал этот взгляд и старался не поднимать глаз.

– Ну так в чем же дело?

– Я жду, – ответила Валери.

– Чего ждешь?

– Когда ты прекратишь чавкать и посмотришь не меня.

– Это обязательно?

Она поставила рюмку на прежнее место с такой силой, что столик на полметра отъехал в сторону, сложила руки на груди, закинула ногу за ногу, стала смотреть в окно. Кажется, я перестарался. Точнее, не я, а тот субъект, который занял круговую оборону. Стоп! – сказал я себе мысленно, опасаясь, как бы Валери не запустила в меня вилкой.

Я перестал жевать, откинулся на спинку стула и, подражая ей, тоже скрестил руки на груди.

– На побережье у меня больше нет никого, кроме тебя, – сказала она глухим голосом, все так же глядя в окно.

Она сделала паузу. Я ждал. Некстати зазвонил телефон. Я не шелохнулся, и он вскоре замолк.

– И никто кроме тебя не может мне помочь, – тем же голосом добавила Валери.

– А как же Глеб?

– Глеб в тюрьме, – быстро ответила Валери.

Я прислушался к себе, но никаких чувств в связи с этой новостью не испытал. К Глебу я был равнодушен, и, стараясь оставаться искренним, с безразличием посмотрел в глаза девушки.

– Ну и что?

Она мяла в пальцах кусочек хлеба; черные шарики падали на газету. Я допил ее коньяк. Чувство голода одержало верх над всеми остальными, и глядя то на Валери, то на рыбу, я понимал, что этой пытки долго не выдержу.

– Ну и что? – повторил я.

– Я прошу тебя помочь мне.

– Что я еще должен сделать? – я нарочно сделал ударение на слове еще.

– Полететь со мной в Таджикистан.

– Куда-куда? – я едва не поперхнулся. – Валери, голубушка! Ты хорошо понимаешь, о чем и с кем говоришь? Тебе известны такие понятия, как этика, мораль, совесть? Ты хорошо помнишь, что творила со мной месяц назад?..

– Ой, ой, ой! – она поморщилась, замахала руками. – Все! Больше ни слова! Не надо, умоляю, говорить о морали.

Мы снова замолчали. Ты только не верь ей, говорил во мне субъект, который занял оборону, не вздумай поверить хотя бы одному ее словечку!.. Тебе ее не жалко? – спрашивал второй, который ее любил, ты даже не хочешь поинтересоваться, что ее заставило прийти к тебе?

– Ну и что там стряслось с твоим Глебом? – после паузы спросил я.

– Какая тебе разница? Я уже поняла, что помощи от тебя ждать не стоит… Проводи меня.

Она встала. Я пожал плечами и развел руки в стороны. Она вышла в прихожую, зажгла свет, стала надевать туфли. Я выжидал. Она сняла с вешалки зонтик. Обернулась.

– Ты остаешься?

Я кивнул – почти уверенный в том, что она остановится. На пороге, уже открыв дверь, уже сделав шаг наружу, но остановится и вернется. Но она не остановилась и с силой захлопнула дверь за собой.

В это мгновение я бы с удовольствием посмотрел на то, как вытянулась моя физиономия. Пружина, заведенная во мне с той секунды, как я встретился с Валери, стала раскручиваться с бешеной силой, и я пулей подлетел к двери, распахнул ее и помчался по ступеням вниз. Валери я догнал уже на улице, схватил ее за плечи, но она с разворота ударила меня по щеке.

– Отпусти, негодяй! Дрянь, трус! Отпусти, я ненавижу тебя!

Дождь быстро залил огонь ее чувств, и, мужественно приняв еще серию ударов, я подхватил ее на руки и кинулся в подъезд.

Так мы вернулись к нашим баранам. Валери снова села на диван, я укрыл ее пледом и пошел на кухню, чтобы приготовить чай. Либо она в самом деле ждет моей помощи, думал я, либо – блестящий психолог. Что вероятнее всего. Но, возможно, девочке и в самом деле плохо. Однако, наверняка прикидывается. М-да…

Так я ни к чему и не пришел. Мы тянули маленькими глотками чай, куда я положил щепотку мяты, и делали вид, что всецело поглощены этим занятием. Я первым прервал затянувшееся молчание.

– Два месяца назад я познакомился с вашей милой компанией. Теперь трое из четверых сидят в тюрьме. Правильно говорят: от сумы и тюрьмы не зарекайся. Так что случилось с Глебом?

Валери согревала замерзшие руки, обхватив ладонями чашку. Призрачный парок струился у ее красивых губ.

– Его обвиняют в торговле наркотиками.

– Но он, разумеется, не торговал?

Валери зло усмехнулась.

– Не торговал. Дело против него сфабриковали, все шито белыми нитками, это и дураку понятно. Но нужны доказательства.

– Ну давай по порядку. Когда, что стряслось, где он залетел?

– Тогда, в сентябре, ну, как мы… расстались…

– Когда вы заработали на казино, – помог я.

– Мы полетели военным бортом в Душанбе с товаром – электрочайники, кипятильники, ковры, ну и прочая ерунда, там это хорошо идет. Сдали и взяли контейнер дынь, чтобы в Москве сразу сдать перекупщикам. Сидим в аэропорту, ждем вылета. Вдруг подваливают к нам четверо в костюмах. "Вы вещи сдавали в камеру хранения?" Мы отвечаем, да, сдавали. Они: "Можете показать, что именно?"

– А кто были эти четверо? Таможенники?

– Я не знаю! Кагэбисты местные или милиция – кто их разберет!

– Так вы даже не поинтересовались их документами?

– Ну, в такой ситуации, когда к тебе подваливают четверо, с виду – приличные люди, вежливо просят спуститься в камеру хранения, разве будешь спрашивать документы?.. Так слушай дальше. Мы спускаемся вниз, там что-то вроде подвальчика, лестница, узкий коридор и сама кладовая, огороженная решетками. Эти четверо вежливо просят пассажиров расступиться, подходят к окну, где выдают вещи и спрашивают кладовщика: этот, мол, гражданин сдавал сумки в камеру? Кладовщик кивает – этот.

– А вы в самом деле сдавали туда что-нибудь?

– А как же! Две сумки. Там личные вещи, фруктов немного, бритва Глеба, мои платья. Всякое барахло в общем… Один из тех четверых просит Глеба: "покажите, пожалуйста, ваш жетон." Мы думаем, какая-то неувязка с вещами получилась. Без всякой задней мысли Глеб протягивает им этот самый жетон, и кладовщик выволакивает две здоровенные бордовые сумки.

– Ну и что?

– Сумки-то не наши! Глеб сразу сообразил, что к чему, и говорит: "Позвольте, господа, но сумочки не наши". Эти, кагэбисты, выясняют у кладовщика: "Его сумки?" Кладовщик, старый лис, глазки в сторону отворачивает и говорит: "Они сдали – я принял. Жетон им дал и ничего больше не знаю." Глеб говорит: "Повторяю, сумки не наши!"

– А свои сумки вы нашли?

– Так о чем и речь! Глеб говорит: "Сейчас я покажу, где мои сумки и, не открывая их, расскажу, что там лежит." Обошел стеллажи, заглянул во все уголки – сумок нет. А этот, иуда: "Зачем так говоришь? У нас ничего не пропадает. Ты сумки сдал – я принял. Других не было." Глеб говорит ему очень вразумительно: "Дедушка, зачем вы врете?" А тот свое: "Эти сумки я принял, эти сумки возвращаю."

– А что было в этих сумках?

– В этом-то и вся история. Эти ребята в костюмчиках вынесли сумки на середину, пригласили понятых и открыли молнии. И что ты думаешь? Обе доверху набиты маковой соломкой.

– Пакостная история.

– Все намного сложнее, чем тебе кажется. Глеба тут же под руки куда-то увели. Он мне успел крикнуть, чтобы я сразу же стала искать хорошего адвоката. Там, в Душанбе, я вышла на Рамазанова – мне его посоветовали, он специализируется на подобных делах. Человек-легенда. Трижды на его жизнь покушались. Ходит только в сопровождении охраны, семью отправил куда-то за границу. В общем, принял он меня, выслушал, попросил зайти на следующий день. Пришла я назавтра. Рамазанов с порога: "Дела у вас неважные, но не безнадежные. Где был ваш брат семнадцатого сентября?" Я отвечаю: "В Крыму, он работал в казино." Рамазанов головой качает: "Я навел справки, из казино ваш брат был уволен четырнадцатого. А семнадцатого его видели в Душанбе на центральном рынке. Есть свидетели." Я спрашиваю, что делать? "Ищите свидетелей, что семнадцатого Глеб был в Крыму. Если мы это докажем, рухнет вся основа обвинения, которое ему предъявляют."

– И ты нашла меня.

– И я нашла тебя.

– А когда вы в самом деле прилетели в Душанбе?

– Двадцать первого.

– Разве нельзя проверить авиабилеты, чтобы это подтвердить?

– Мы летели на военном транспортнике, полулегально. Нас даже не внесли в списки!

– Но где-нибудь вы же должны были оставить следы? В гостинице, к примеру.

– В Москве мы жили у знакомого.

– Вот пусть он и подтвердит…

– У нас были ключи, мы вошли в его квартиру так же, как и я сюда. И жили два дня одни. Нас, как назло, никто не видел, Господи!

Я смотрел в ее глаза. Они были полны слез. Она стала шмыгать носом, потянулась за платочком.

– И ты хочешь, чтобы я полетел в Душанбе и выступил в качестве свидетеля?

Она кивнула и высморкалась.

– Я не заставляю тебя говорить неправду. Но ведь ты в самом деле видел здесь Глеба семнадцатого сентября… Кирилл, я очень тебя прошу!

Я молчал.

Валери встала, неслышно, как кошка подошла ко мне, опустилась рядом на пол. Темные волосы металлическими стружками упали на мои колени.

– Ну что ты молчишь? Ты злопамятный, да? Ты не можешь простить мне того, что я обманула тебя? И ты уже никогда не будешь верить мне? – она покачала головой. – Если бы ты был мне безразличен, я никогда не стала бы искать с тобой встречи и, тем более, оставлять тебе свой адрес.

– Валери, ты режешь мое сердце на куски, – ответил я.

– Но почему, почему?

– Потому что я тебе не верю. Но очень хочу верить.

Она усмехнулась.

– Если бы очень хотел, то поверил бы. А все остальное – слова, "если бы", "если бы"… Да, я хитрая, меркантильная, расчетливая баба, я люблю подчинять себе людей, я привыкла распоряжаться ими так, как мне нужно. Но тобой я восхищалась. Ты тот человек, который никогда не будет принадлежать мне, а запретное и недоступное всегда кажется более сладким, и оттого так желанно… А как поживает "Арго"?

– Я снял с него мачты, мотор и затащил в гараж.

– Бедненький! Ему будет тоскливо без моря.

Я встал, осторожно высвобождая ноги от рук девушки. Достал из шкафа подушку, одеяло и кинул на диван.

– Ложись и спи, – сказал я.

– А ты?

– Мне надо ненадолго уйти.

– Куда? К женщине?

– Валери! – я приподнял ее за руки и посмотрел ей в глаза. – Фальшиво. Не получается!

– Что не получается?

– Сыграть ревность.

– А все остальное – получилось? Про Душанбе, про брата, про мои чувства? Получилось, да?

Она дернула плечом, повернулась и быстро легла, накрывшись одеялом с головой. Я постоял минуту над ней, приподнял край одеяла. Она лежала на боку, спиной ко мне.

– Еще чая хочешь?

– Единственное, чего я хочу, – ответила она, подавляя зевок, – это никогда больше не видеть и не слышать тебя.

Я вышел в прихожую и прикрыл за собой дверь. Все это ерунда, думал я, в сравнении с мокрым насквозь плащом, который приходится надевать и идти на берег моря дождливым темным осенним вечером.

2

Море бесилось у берегов, как разъяренный зверь в тесной клетке, выплескивая серую пену на отшлифованный приливами пустынный пляж. Тонкостволые кипарисы, стоящие вдоль безлюдной набережной, гнулись под порывами ветра, и черные пятна луж дрожали от ряби. Тучи проносились рваными клочьями над скалами, закрывая собой зубчатую крепостную стену с пирамидальными контрфорсами, дозорную башню и мечеть. Над курортным поселком бесновалась стихия, и сейчас трудно было поверить в то, что всего месяц-два назад здесь шлифовали набережную смуглые отдыхающие, потягивали холодное пивко в тени навеса, на голубой поверхности моря скользили лодки и прогулочные катамараны, и я, сидя на корме "Арго", высматривал клиентов. Все в прошлом. Бархатный сезон, отдыхающие, Тимка с Валери и Ольгой, охота на меня, смерть старика, блеф, обман… Все в прошлом?

Я брел по набережной, нахлобучив шляпу на лоб, подняв воротник, хотя от него, тяжелого от влаги, уже не было никакой пользы. Казалось, все в прошлом. Но вот из этого прошлого, словно заблудшее эхо, появляется Валери. Как будто одна, как будто с личной бедой, как будто с искренней просьбой. И прошлое, о котором я стал уже потихоньку забывать, накатило на меня, как ледяная волна, разбившаяся о бетонный пирс. Нет, не все в прошлом.

Я сошел по лестнице на спасательную станцию. Окошко в медкабинете светилось тускло и печально, за белыми шторками двигались тени. На двери трепетал лист ватмана с крупной надписью:

ЛЕЧЕБНЫЙ И ПРОЧИЙ МАССАЖ. ПО ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ ЗАПИСИ. ПРИЕМ ВЕДЕТ ВЫСОКОКВАЛИФИЦИРОВАННЫЙ ВРАЧ.

Высококвалифицированный врач с усердием мял спину тучному мужчине, который растекся по топчану. Он был красным, словно только что вышел из парной, и безостановочно кряхтел.

– Дверь закрывай! – крикнул мне Борис.

Я сел на табурет и несколько минут ждал, пока тучный мужчина не закончит предаваться лечебному и прочему массажу.

– Как водичка? – спросил он меня, повязывая на шею вафельное полотенце. – Или ты не купался?

Я признался, что сегодня решил довольствоваться только дождем. Мужчина громко рассмеялся, натянул на лысину резиновую шапочку и как был – в одних плавках – вышел на улицу.

– Что ты с ним сделал? – спросил я у Бориса и многозначительно почесал голову.

– Из военного санатория, – махнул рукой Борис. – Пусть плавает. Он каждый год в это время приезжает… А что это с твоим фейсом?

– Есть хочу.

– Понятно. У меня в холодильнике тоже продукты шаром ломятся. Могу предложить долбарезнуть спиртяшки… Вас ист лос? Мы пьем только коньячок? – Борис вздохнул и почесал грудь. – А я вот пью спиртяшку, потому что мне ее поставляют бесплатно… Послушай, а ты не можешь мне объяснить, зачем на спасательной станции спирт?

– Он легче воды, поэтому всплывает на поверхность, – ответил я.

– А я, дурак, голову ломаю! – всплеснул руками Борис.

– Как она тебя нашла?

– Очень просто. Зашла сюда, в кабинет. Я в это время одну дамочку месил. Естественно, мы узнали друг друга и едва не кинулись во взаимные объятия… Послушай, Кирюша, я что-то не то сделал? Не надо было давать ей ключи?

– Ты сделал все правильно, – я сел на топчан и снял шляпу.

– Тогда чего ты маешься, чего душу терзаешь? Любит она тебя, любит!

– С чего ты взял?

Борис снисходительно посмотрел на меня, поднял бутылку со спиртом до уровня глаз и тоненькой струйкой наполнил мензурку.

– С чего я взял! – передразнил он меня. – И ты спрашиваешь об этом старого и многоопытного кота? У нее же на фейсе все написано. Причем крупными русскими буквами… Поверь мне, дружище, эта дамочка втюрилась в тебя без памяти… Ну, с Богом!

Он перелил содержимое мензурки в широко раскрытый рот, сделал страшное лицо, не закрывая рта кинулся к холодильнику, но там и в самом деле продукты шаром ломились, и тогда Борис занюхал кулаком.

– Есть другая сторона медали, – продолжал он, но уже осипшим голосом. – Это если ты к ней индифферентен, а она к тебе клеится. Тогда, – он развел руками, – тогда прими мои соболезнования. Влюбленная женщина – опаснее зверя. Она не знает преград и ничего не боится.

– Ты совсем ее не знаешь, а так уверенно говоришь о ее чувствах, – сказал я.

– Опыт не купишь. И не пропьешь, – умозаключил Борис и, прищурившись, перенес взгляд на бутылку.

– А если она все-таки лукавит?

– Не исключено. Как, впрочем, и то, что эту бутыль я сегодня высушу, – он повернулся ко мне. – Ну и что с того, что лукавит? Женщина, которая не лукавит, не способна на самопожертвование во имя любви. Лукавство для любящей вумэн – все равно что военная хитрость для боевого генерала. Усек?

– Усек, – ответил я, замечая, что немного повеселел, как часто бывало после общения с Борисом.

– Ну, раз усек, то топай к своей симпатяге и доводи ваши отношения до степени вопиющей гармонии.

В это время из холодной и ревущей темноты вернулся щедротелый мужчина, раскрасневшийся еще больше, и в кабинете сразу стало тесно.

– Вот это водичка! – восклицал он. – Это я понимаю! Рекомендую, – он покачал передо мной пальцем. – Ну что, шеф, продолжим? – И придавил своим телом топчан, отчего тот жалобно заскрипел.

– Борис, я возможно скоро улечу в Таджикистан. По довольно важному делу, – сказал я.

Высококвалифицированный врач уже пыхтел над клиентом и, не оборачиваясь, кивнул.

– Добро. Лети.

– На всякий случай я запишу имя и фамилию девушки. – Я склонился над столом. – И город. Душанбе… Хорошо? Я должен вернуться через недели две.

– Давай, давай!

– Это так, на всякий случай. Мало ли что.

– Йес! О кей! Вери гуд! В холодильник положи.

– Что положить?

– Да записку свою.

Я открыл дверь и вышел в ночь. Дождь не прекращался, а ветер бил в лицо такими сильными порывами, что мне пришлось одной рукой держать шляпу. Ну вот, Кирюша, сказал я сам себе, ты снова ввязываешься в историю. В этом нет никакого сомнения. Но почему, кто может мне ответить, почему я иду на это не только сознательно, но даже с удовольствием, а не вполне серьезные слова Бориса о ее чувствах я принял как единственную и окончательную истину? Я снова обманываю сам себя, но этот обман мне дороже правды. Кто-то сказал, что любовь есть разновидность легкого помешательства. Это сказал очень умный человек.

Подходя к дому, я машинально поднял голову и увидел на своем балконе маленькую съежившуюся от холода и ветра фигурку. Валери ничего не сказала мне, зашла в комнату и беззвучно прикрыла за собой дверь.

Когда я отворил входную дверь, она снова лежала на диване, накрывшись одеялом, словно я только что видел на балконе другого человека.

3

Я спал на кухне, продавив старую раскладушку почти до самого пола, и назвать это полноценным отдыхом, конечно, было трудно. Поэтому, когда Валери растормошила меня за плечо, я едва смог приоткрыть глаза и долго врубался, что она от меня хочет.

– Где тут у вас ближайшая почта? – спросила она.

– Что?

– Почта!

– Зачем?

– Письмо надо отправить… Ты удивительно сообразительный.

– Спать хочу, – ответил я, снова утопая лицом в подушке. – Там, – вяло махнул я рукой куда-то в сторону. – Перейди через дорогу, увидишь.

Когда хлопнула дверь, я подлетел, как на батуте и, путаясь в штанинах, стал надевать брюки. Меня качало из стороны в сторону, словно я был изрядно пьян, но все же допрыгал на одной ноге до балконного окна и, прячась за шторой, осторожно посмотрел на улицу. Валери тоже украдкой оглянулась и посмотрела вверх, но меня не заметила. Нескольких секунд мне хватило на то, чтобы взять сумку, с которой я обычно ходил за продуктами, накинуть на голое тело еще влажный плащ и выскочить из квартиры.

Пригибаясь и пытаясь спрятаться за голыми ветками кустов, как это делают в плохих детективных фильмах, я добежал до дороги, заглянул за изгородь, и успел заметить, как в дверях почтового отделения мелькнула спина Валери.

Дорога была пустынна, лишь в ближайшем дворе женщина кормила кур, но она не видела меня. Я перешел на противоположную сторону, и чтобы Валери случайно не заметила меня из окна почты, свернул по тропинке в узкий проулок между оград двух дворов. Отсюда мне хорошо было видно почтовое крыльцо.

Валери вышла минут через пять. Посмотрела налево-направо и не спеша пошла к дому. Когда она скрылась за изгородью, я выскочил из своего убежища и влетел на почту. Женщина, которая сидела на приеме корреспонденций, меня знала – когда моя бабка лежала дома парализованной, носила ей мои письма.

– Татьяна Николаевна, здравствуйте! – громко сказал я с порога, не скрывая своего частого дыхания.

Почтальонша пригнула голову, чтобы лучше меня видеть, кивнула, улыбнулась.

– Здравствуй, Кирилл! Что это ты такой возбужденный с утра?

– Девушка только что приходила к вам, письмо мое отправляла. Валери ее зовут. Только она ушла, я вспомнил, что самую важную справку забыл в конверт положить! – Для большей убедительности я хлопнул себя по лбу.

– Отправляла, – ответила почтальонша. – А кто она тебе, эта девушка? Невеста или жена?

– Невеста, теть Таня.

Она что-то перебирала рукой в ящике рядом с собой.

– Кажется, уже унесли его… Так давай твою справку вторым письмом отправим, подумаешь, велика беда!

– Не хочется возиться, – я склонился над окошком и посмотрел на женщину такими влюбленными глазами, какими не смотрел даже на Валери. – Быстренько вскроем, справочку воткнем и заклеим опять. Делов-то!

– Люба! – неожиданно громко крикнула почтальонша, не поворачивая головы. – Ты заказную корреспонденцию брала?

Люба ничего не ответила, и почтальонша, демонстративно вздохнув, сказала мне:

– Ну пройди туда, у Любы мешок для заказных писем, посмотри.

В смежной комнате, большая половина которой была отведена под стеллажи для посылок, полненькая Люба, одетая в синий халат, с абсолютно дебильным выражением лица перебирала письма, перекладывая их из одной стопки в другую.

– Это заказные? – спросил я.

Люба, разумеется, ничего не ответила, даже не взглянула в мою сторону. Ее коротенькие толстые пальчики, почерневшие от штемпельной краски, продолжали мельтешить над пачкой писем. Я встал рядом с ней, взял несколько писем, и только сейчас до меня дошло, что я не найду письма Валери, потому как не знаю ни адресата, ни ее почерка, ни цвета ее чернил. Я в отчаянии швырнул письма на стол, как Татьяна Николаевна очень кстати пришла на помощь.

– Номер восемнадцать дробь тридцать четыре! – крикнула она и через полминуты: – Ну что, нашел?

Заказными письмами наш поселок почту не баловал, тем более осенью, и я сразу нашел то, что искал. Письмо было тоненькое, невесомое, надписанное крупными, почти печатными буквами, и я сразу вспомнил этот почерк – таким же было исполнено письмо, которое Тима, Ольга и Валери оставили мне на "Арго". Адресовано в Мордовию на станцию Потьма, абонементный ящик номер 7. В графе отправителя стояла неразборчивая роспись.

Я осторожно вскрыл конверт, благо, что клей еще был влажным. Внутри лежала белая картонка. Я вынул ее и перевернул.

Это была моя фотография из альбома. Кундуз, 1984 год, дивизионная операция в районе Ишкамыша. Я лежу на камнях, между ног – ствол пулемета, панама сдвинута на затылок, ко лбу прилипла мокрая прядь волос – тогда у меня еще были пряди. Из карманов жилетки торчат изогнутые черные магазины и рычаги гранатных запалов. На физиономии – выражение, с которым обычно посылают к чертовой бабушке. Слева – боец в маскхалате, за спиной – радиостанция, и ее антенна торчит, как тараканий ус из-под дверцы кухонного шкафа. Не помню фамилии бойца. То ли Чуев, то ли… Ну, неважно, главное, что жив остался, я его с первой партией дембелей на "вертушку" сажал. А справа – командир второго взвода Сергеев. Этот погиб, точно. Фотографировал нас какой-то корреспондент из Москвы. Таскался за нами, пока ни услышал первый выстрел. Но снимки, как обещал, прислал. Целый конверт на имя командира полка пришел…

От воспоминаний меня отвлекла Татьяна Николаевна. Тронула за руку:

– Уснул? Давай, заклею.

Она взяла у меня конверт с фотографией и вышла в зал.

– Какой-то ты рассеянный, Кирилл, – сказала она, тщательно разглаживая склеенный заново конверт.

Я вышел на улицу, уже не беспокоясь о том, что меня может случайно заметить Валери. Я снова ушел в воспоминания, эпизодами восстанавливая события десятилетней давности. Альбомы с фотографиями я пересматривал довольно часто, но прошлое не всплывало в сознании так остро, как сейчас.

Я свернул в магазин, купил две бутылки молока и вернулся домой. Валери, услышав меня, высунула намыленную голову из ванной.

– Где ты был? – спросила она.

– В магазине. Молока взял. – Я снял плащ, и глаза Валери округлились.

– А почему на голое тело?

– Опаздывал. Его разбирают быстро.

Она кинула на меня еще один подозрительный взгляд. Лицо ее расслабилось.

– Ты мне спину потрешь?

– Потру, – пообещал я.

4

Приятно путешествовать с красивой девушкой, причем за ее счет. И особенно приятно, когда не думаешь о том, как скоро ее деньги закончатся. Я чувствовал себя ребенком, которого заботливая родительница обязана обеспечить самым необходимым. Долларовые купюры только и мелькали в руках у Валери, когда мы нанимали такси, чтобы доехать до Симферополя, когда она покупала билет на самолет до Москвы, а на Чкаловском аэродроме давала взятку какой-то строгой женщине, чтобы наши фамилии внесли в летные списки на Душанбе.

Ночь мы провели в диспетчерской аэродрома, в сыром и тесном зальчике, набитом сумками, чемоданами и людьми, большинство из которых были одеты в камуфляжную форму с голубыми эмблемами миротворческих сил на груди. Валери спала на скамье, накрывшись с головой моей курткой, поджав ноги и использовав вместо подушки большую спортивную сумку, куда мы сложили наши немногочисленные вещи. Было страшно холодно, я не сомкнул глаз, и бутылка массандровского портвейна, которую мы прихватили с собой в дорогу, к утру на две трети опустела.

В одиннадцать объявили посадку, и мы, радуясь возможности размять остывшие конечности, рванули по рулежке к самолету с такой скоростью, словно нас преследовали злоумышленники. Ил-семьдесят шестой с раскрытой рампой казался изуродованным мощным взрывом, разорвавшим ему его дюралевую задницу. Мы поднимались по рифленой поверхности рампы в черную утробу грузового самолета, и на меня снова нахлынул поток воспоминаний. Таким же самолетом одиннадцать лет назад я прилетел в Кабул – наивный прапор, старшина разведроты, которому предстоящая война представлялась забавным приключением. Два с половиной года спустя, контуженный, с истерзанной гепатитом печенью я возвращался в Союз уже другим человеком, и вымоченные в водке орден и медаль носил на груди как уродливые и страшные шрамы. Я уже был по горло сыт войной, трупами и смертью, и образ бесстрашного супермена, солдата удачи, в который я с такой охотой когда-то вживался, теперь стал чем-то вроде болезни – старой, неизлечимой, с которой приходится только мириться, безропотно подчиняя себя ее власти. Потом – бессмысленная служба в Сибири, увольнение из армии по сокращению и переезд в Крым к парализованной бабке, которая доживала там свои последние дни.

Мы летели утомительно долго в полусумрачном отсеке, который грохотал и скрежетал металлом с такой яростной силой, что, казалось, самолет разваливается на части. На узкой верхней палубе, подвешенной к потолку, раскачивались, как на шлюпке, пьяные наемники, орали, тщась перекричать рев двигателей, песни, передавали тем, кто сидел под ними, пластиковые стаканы с водкой, требовали допить до дна, размахивали кулаками, кому-то угрожали и ежеминутно разыскивали туалет. У Валери разболелась голова, она стала капризничать, дергать меня за рукав и спрашивать, скоро ли мы прилетим. Я оправдывался, словно это я потащил ее в авантюрную поездку.

Когда мы приземлились, и в проем, образованный открывшейся рампой, хлынул, будто из доменной печи, жаркий воздух, Валери уже была готова и еле переставляла ноги. Обхватив меня за шею одной рукой, она тащилась к рампе как раненый солдат после тяжкого боя.

– Куда дальше? – спросил я ее, когда мы спустились на бетон.

– Возьми машину, – сказала она. – Гостиница "Таджикистан"… Нет, такой перелет я больше не выдержу.

– Как же ты летала сюда месяц назад? – спросил я.

Она оставила мой вопрос без внимания, сняла с себя ветровку, оставшись в одной ярко-зеленой маечке, которая выгодно подчеркивала ее аккуратную грудь, и подкатала снизу джинсы.

– "Таджикистан" – это далеко?

– Не очень, – уклончиво ответила Валери, поморщилась и добавила: – Послушай, если ты не найдешь мне анальгина, я помру… Еще жара эта дурацкая!

У меня создалось очень сильное впечатление, что Валери не была здесь ни месяц назад, ни год, и вообще ни разу со дня своего рождения. Однако, я не стал делиться с ней этим впечатлением, хотя выяснить, была ли она здесь, не представляло никакого труда.

Мы надолго застряли в таможне, где немолодой мужчина в тюбетейке дотошно выпытывал у нас, везем ли мы оружие, наркотики и порнографию. Когда он, в пятый раз задавая этот вопрос, полез в сумочку Валери, она не выдержала и наговорила ему грубостей. Сделала она это, конечно, зря, но было поздно, и нас препроводили в какую-то каморку для более тщательного обыска.

Здесь Валери закатила новый скандал. Она стала требовать, чтобы ее вещи досматривали вне присутствия мужчин.

– Вы что, своего мужа стесняетесь? – спросил таможенник.

– Я вас стесняюсь! – крикнула Валери.

Таможенник пожал плечами и пошел за женщиной. Я посмотрел на Валери с недоумением.

– Ты что, не могла сдержать себя? – спросил я ее.

Она не ответила и, отвернувшись, смотрела в окно. Свою сумочку она крепко прижала к груди.

Минут пятнадцать мы ждали, когда найдут женщину. Потом еще минут десять Валери обыскивали за ширмой, потом еще пару минут перед нами снисходительно извинялись. Вся эта унизительная процедура отняла у нас немало нервов.

– И надо было тебе затевать скандал? – спросил я у Валери, когда мы вышли на свободу.

– Надо, – ответила она не совсем вежливо. – Я просила тебя найти машину.

– Сейчас найду, но ты должна сменить тон. Я здесь по твоей милости.

Через минуту она улыбнулась, взглянув на меня, и сказала:

– Прости. Что-то нашло. Наверное устала… Ой, тачка! Хватай ее!

Домчались мы до гостиницы с комфортом. Теплый воздух тугой струей врывался в салон, и я, подставляя ему лицо, смотрел на проносящиеся мимо скверы с пышной зеленью, фонтаны, клумбы с розами. Настроение быстро улучшилось, и Валери, сидящая на заднем сидении, обвила меня за плечи руками и шепнула на ухо:

– Тебе нравится?

– Очень, – признался я.

– Вечером мы устроим пир с шашлыками и шампанским.

– Это превосходно.

– А потом раскроем настежь балконную дверь, ляжем на чистую постель…

– И?

– И заснем крепким сном, – закончила мысль Валери.

В общем, почти так оно и получилось. Мы закинули вещи в наш номер, приняли душ и сразу же спустились в бар. Начали с двух бутылок шампанского, продолжили коньяком, а вот чем закончили – не помню, так как там, в баре, я неожиданно встретил своего бывшего сослуживца – Алексеева. Меня довольно чувствительно хлопнул по плечу рослый офицер в камуфляже, с эмблемой МС на груди и радостно крикнул:

– Вацура? Кирилл? Это ты?! Мать честная, сколько лет, сколько зим!

Я не сразу узнал его; он мне помог, представился, и мы сжали друг друга в объятиях.

– Откуда ты здесь?.. Ого, уже полковник!

– Служу в штабе миротворческих сил. А ты, я слышал, попал под сокращение?

– Попал. В Крым переехал.

– Так приглашай на отдых… А чем здесь занимаешься?.. Эй, бармен! Пару бутылок коньяка сюда! – Он сделал барский жест, щелкнув пальцами.

– Долгая история, – я махнул рукой. – В другой раз как-нибудь… Знакомься, это Валери.

Полковник привстал со стула и поцеловал девушке руку.

– Очень приятно. Игорь Алексеев. Кирилл не рассказывал вам обо мне? Мы вместе служили в Кундузе. Он был старшиной разведроты, а я – начальником штаба батальона.

Валери начала скучать. Мы с Алексеевым приговорили вторую бутылку коньяка, и он принялся таинственным шепотом рассказывать мне, что научился жить красиво, но кто-то его начинает душить, а он так просто сдаваться не намерен и всю мразь скоро выведет на чистую воду. Я ничего не понимал. Валери куда-то пропала. Я распрощался с полковником, мы очень долго жали друг другу руки в фойе гостиницы, Алексеев сунул мне в карман свою визитку и, наверное, раз сто повторил, что ждет меня завтра у себя в четыреста пятнадцатом номере.

Когда я поднялся наверх и завалился в наш номер, Валери сидела в кресле с книжкой в руках. Взглянула на меня, и усмешка пробежала по ее губам.

– Здорово ты набрался. О чем это вы с ним так долго трепались?

Меня это задело. Я подошел к ней, выбил из ее рук книгу и, глядя ей в глаза, произнес:

– О красивой жизни. И вообще, это не твое дело, это военная тайна. Ты мне не жена. Ты вообще непонятно кто… Я не прав? Ну скажи, кто ты? Что ты замышляешь?

Валери молчала.

– А-а, вот видишь! Молчишь. Потому что признаться страшно.

После этого я, не раздевшись, рухнул в кровать и долго лежал неподвижно, притворяясь спящим, наблюдая за Валери через щелочки век. Она читала, изредка кидая на меня взгляды. Потом положила книгу на кровать, встала, тихо подошла к телефону, набрала номер и сказала, прикрывая трубку рукой:

– Мы прилетели, Низами Султанович.

Видимо, ей что-то говорили; она молчала, лишь сказала "Хорошо" перед тем, как опустить трубку на телефон.

Я взвился на кровати, как удав:

– Кому ты звонила?

Она вздрогнула, по ее лицу пробежала тень испуга.

– Фу ты, напугал! То лежит, как покойник, то вскакивает, как при пожаре. Адвокату я звонила. Рамазанову. Сказала, что мы прилетели.

– А я подумал, что в морг, – ответил я.

– Если ты будешь так напиваться, то не исключено, что придется звонить и в морг.

Я взревел, как разъяренный зверь, швырнул в нее подушку, потом схватил Валери в охапку и повалил на кровать. Трудно назвать то, что я с ней вытворял, проявлением любви, но Валери осталась довольна мною, хотя утро было для нее хмурым, и ей пришлось класть на глаза примочки из заварки.

Я же чувствовал себя прекрасно, сделал на балконе зарядку, полюбовался на парк, который пышным зеленым ковром расстилался под окнами гостиницы, откуда доносилась восточная музыка и веяло запахом горящих углей – шашлычники и пловщики начинали готовить.

– Я умираю с голоду! Эти запахи могут свести с ума!

Валери вытиралась махровым полотенцем, глядя на меня с любовью и легким укором.

– Первый раз вижу мужчину, который хочет есть на следующее утро после пьянки.

– Ты плохо знаешь мужчин, милая. А впрочем, это не худшее твое качество.

– Ты хорошо помнишь вчерашний день? Провалов в памяти нет?

– Кажется, сегодня мы должны встретиться с Алексеевым… Точно! – Я хлопнул себя по лбу и полез в нагрудный карман рубашки. – Где-то у меня должна быть его визитка.

В кармане рубашки ее не оказалось, и я обыскал брюки.

– Куда я ее подевал?

– Странно, что ты вообще вернулся с головой… Зачем тебе визитка?

– Там был записан номер его комнаты… Четыреста пятнадцатая, кажется. Ладно, найдем!.. Послушай, ты мне так и не рассказала, что сказал Рамазанов.

– Сказал ждать. Нас вызовут.

– И долго ждать?

– Не думаю.

– Я чего беспокоюсь – как у тебя насчет средств к существованию? – Я потер пальцами невидимую щепотку. – Мне много не надо, но на халяву могу потерять совесть и загулять.

– Не надо беспокоиться. – Валери погрозила мне пальчиком. – Никаких загулов не будет.

– Послушай, ты ведешь себя так, как будто ты – моя жена.

– А разве ты не хотел бы, чтобы я стала твоей женой?

– Это провокационный вопрос.

– Когда мужчин принуждают ответить четко и вразумительно "да" или "нет", они всегда увиливают в сторону и придумывают несуществующие провокации.

– Да или нет – тебя принципиально не интересует, потому что ты безразлична ко мне. Но тебе хочется ясность, хочется знать меня вдоль и поперек, как прочитанную книгу, чтобы прогнозировать мои поступки. Но мне, – я взял баллончик с пеной для бритья, выпустил струю на щеки и стал растирать кисточкой, – но мне этого совсем не хочется. Не только женщина должна быть загадочной.

– Ты считаешь, что в тебе недостаточно загадочного?

– Я считаю, что у каждого человека должен быть маленький такой мирок, недоступный для других. Чувства лучше прятать именно там.

– Ах, вот как! – вспыхнула Валери. – Оказывается, ты бессовестный лицемер!

– Лицемерие, милая, это когда мы выдаем одни чувства за другие. А когда мы их просто глубоко прячем, это элементарная предусмотрительность, что не противоречит этике.

– У тебя философия толстокожего бегемота. Господи! – Валери сложила ладони лодочкой и закатила глаза вверх, – и этого человека я почти любила!

Мы занимались словесными перестрелками довольно долго, пока чувство голода не выгнало нас из номера в поисках пищи. У лифта я внезапно хлопнул себя по лбу:

– Стоп! – скомандовал я. – Задний ход! Я оставил в номере куртку.

– А зачем тебе куртка? Жара на улице.

– Я использую ее в качестве подстилки. Кинул на траву и – вперед!

– Я жду внизу, – сказала Валери, потому что дверки лифта уже раскрылись перед ней.

Войдя в комнату, я закрыл дверь на замок, сел рядом с телефоном и набрал по памяти номер, по которому Валери звонила вчера вечером. Запоминать цифры несложно, если уметь их систематизировать. Две крайние – двойки – символизируют нас с Валери, а внутреннюю пару – тройку и четверку запомнить совсем просто – я так учился в школе, и потому до сих пор вляпываюсь во всевозможные авантюры. Главное – вовремя придумать образы под цифры, и запомнить можно все, что угодно.

На другом конце провода трубку никто не брал.

5

Валери, что называется, умела отвязываться и, как могло показаться, напрочь забыла о своем несчастном братце. Она таскала меня по всем барам и кафе, которые встречались на нашем пути и завелась настолько, что стала привлекать своим раскрепощенным поведением благочестивых мусульман. Я носил ее на руках, купался вместе с ней в фонтане, и к четырем часам дня изнемог до такой степени, что сел в тенистом скверике на скамейку и подремал часик, пока Валери меняла очередную партию долларов на рубли и выбирала в ювелирном магазине украшение для вечернего платья.

Когда мы вернулись в номер, она сразу полезла в душ, а затем легла на кровать и уткнулась в книжку. Я вяло предложил ей составить нам с Алексеевым компанию, надеясь, что она откажется. Валери посмотрела на меня из-за книги, усмехнулась и сказала:

– Не переживай, я не буду мешать вашему общению.

– Я всегда знал, что ты умница, – ответил я с облегчением. – И в самом деле, что тебе делать с нами? Мы будем вести долгие и скучные разговоры, вспоминать войну и общих знакомых.

– Войну? – она как будто удивилась. – Какую войну?

– Разве ты не поняла? – я не стал смотреть ей в глаза, помогая лукавить и принялся одевать свежую рубашку. – Мы служили с ним в Афганистане. А там была война. Стреляли… Слушай, а галстук нужен или так сойдет?

– Так сойдет… Ты мне никогда не рассказывал про Афганистан.

– А ты не спрашивала.

Валери встала с постели, подошла ко мне со спины и обняла за плечи. Я почувствовал рельеф ее тела.

– В тебя стреляли?

– Стреляли.

– Тебе было страшно?

– Еще как!

– А ты стрелял?

– Преимущественно из рогатки. Бесшумное секретное оружие.

– И ходил на караваны?

– Ты знаешь про караваны?

– В книжках читала. Раз Афган, значит обязательно все ходят на караваны.

– Караванов у меня было больше дюжины.

– Это что-то вроде торгового транспорта?

– Что-то вроде того.

– И что эти караваны перевозили?

– Все, что угодно – одежду, консервы, ковры, аппаратуру, оружие… Всего не перечислишь.

– Ты мародерствовал?

– Валери! – я повернулся и запустил ладони в ее прекрасные темные локоны. – Ну что за слова! Мародерствовал… Случалось, что мы брали трофеи. Это делают армии всех стран во все века. Это не осуждается.

– А какие трофеи? – допытывала она.

Я развернул ее и, преодолевая нахлынувшее желание, шлепнул по попке.

– Марш на место! И читай свою Шехерезаду. Нечего влезать в чужие дела.

Валери поцеловала меня, потрепала по щеке.

– Только не напивайся сильно.

– Принял к сведению! Проголодаешься – спустись в бар, выпей кофейку с бутербродом.

Выйдя из номера я вдруг пришел к мысли, что даже очень близкая сердцу девушка быстро надоедает, и непродолжительная разлука с ней приносит не меньше радости, чем общение.

Спустившись на четвертый этаж, я, предупреждая нежелательную реакцию дежурной, поприветствовал ее каким-то фамильярным взмахом руки:

– Добрый вечер! Рад видеть вас цветущей и красивой!

Лицо женщины, разумеется, расплылось в улыбке, она принялась меня вспоминать, и, пользуясь ее кратковременной потерей бдительности, я быстро пошел по коридору, отыскивая четыреста пятнадцатый номер. Случайно мой взгляд наткнулся на белый картонный квадратик, лежащий на краю ковровой дорожки, и я поднял его. Это была визитка Алексеева, причем именно та, которую он дал мне. Я перегнул ее пополам, прежде чем спрятать в карман рубашки, и этот картонный квадратик также был сложен вдвое.

Я не успел как следует поразмышлять над странностями нашего бытия, потому что четыреста пятнадцатый номер уже был перед моими глазами. Постучался. Услышав голос Алексеева, вошел.

Он меня ждал, и это было приятно осознать. Ведь часто бывает – утром мы сожалеем о том, что слишком много наобещали накануне вечером. Журнальный столик, выдвинутый на середину комнаты, уже был накрыт фруктами, лепешками и шашлыками, которые Алексеев, по всей видимости, прихватил в парке по дороге в гостиницу. Полковник, одетый в дорогой спортивный костюм, вскочил с кровати, крепко пожал мне руку, придвинул кресло и, щелкнув пальцами, заговорщицки сказал:

– Ну что, приступим?

С этими словами он открыл холодильник, вынул с мороза заиндевевшую бутылку "Абсолюта" и водрузил ее на стол. Снова придется пить, обреченно подумал я, потому что никогда не любил проявлять особое усердие в этом вопросе.

Разговор не клеился, и полковник разлил по первой, следом – по второй и только после третьей, энергично жуя свежую лепешку с завернутым в нее пучком зелени, стал рассказывать, как он недавно встречался в Кулябе с командиром полка Локтевым, который тоже когда-то служил в Афгане ротным, и я должен был его помнить, и что здесь наших полно и надо бы успеть организовать встречу, накрыть стол длиной с крейсерский линкор, да помянуть всех погибших, потому как это дело святое, особенно здесь, где до Афгана – рукой подать, и хорошо слышно, как "духи" бряцают оружием.

Он был разговорчив, наверное, соскучился по общению, а я оказался хорошим слушателем и не перебивал его. Стало темнеть, время летело стремительно, особенно после того, как мы откупорили вторую бутылку. Мы вышли на балкон покурить. Точнее, курил Алексеев, а я стоял рядом. Теплая ночь опускалась на город. Где-то далеко, над скрытыми тучами горами, вспыхивали блики молнии.

– Гроза будет, – сказал Алексеев.

– Нет, это, кажется, стучат в дверь.

– Правда? А я и не разобрал.

– Вы ждете гостей?

– Вроде нет, – полковник пожал плечами и зашел в комнату.

Это Валери, подумал я почему-то без радости. Соскучилась красавица.

Внизу, к парадному подъезду, подрулили два белых "Мицубиси" с красными крестами на крышах и бортах, затем еще несколько иномарок с голубыми ооновскими эмблемами. У наблюдателей и миротворцев закончился рабочий день. Пара – мужчина и женщина – прогуливались под руку вокруг красной от роз клумбы. Несколько темнолицых парней с пиалами в руках сидели за столиком под многоцветным зонтиком и смотрели на маленький фарфоровый чайник, стоящий посреди стола.

Ну что там? Я обернулся, приоткрыл дверь и отдернул занавеску. В номере тихо, полковника не видно. Вышел куда-нибудь? Я взял со стола кисть винограда и выглянул в коридор.

Сначала я увидел его ноги в кроссовках, торчащие из полуоткрытой двери в душевую, и первая мысль была невероятно глупа: я подумал, что Алексеев вдруг охмелел до такой степени, что упал рядом с унитазом на пол и уснул. Я переступил через него, зажег свет в душевой и увидел, что он лежит на кафеле лицом вниз, в огромной луже крови, которая медленно ползла к сточной дыре. Темечко его было размозжено, костные крошки смешались с волосами и кровью. На спине лежал арматурный прут полуметровой длины.

Началось, подумал я с каким-то странным чувством удовлетворения, выглянул в коридор, но в нем не было никого, даже дежурной. Я тихо прикрыл дверь, запер ее и еще раз внимательно осмотрел труп. Бесполезно было вызывать врача, Алексееву уже никто не сумел бы помочь, в этом у меня не было ни малейшего сомнения. Надо было думать о том, как помочь самому себе выпутаться из этой ситуации.

Куском туалетной бумаги я попытался вытереть с двери несколько вишневых смазаных пятен, и делал это скорее машинально, чем сознательно, потом швырнул бумагу в унитаз, плюнул, чертыхнулся и вернулся в комнату. Надо позвонить в наш номер, подумал я, сообщить о случившемся Валери, может быть, она что-нибудь придумает. Я так и сделал, но Валери трубку не брала, наверное, она сейчас была в баре. Тогда я вытащил носовой платок и стал протирать бутылки и рюмку, к которым прикасался.

В эту минуту в дверь постучали, и я услышал голос женщины, должно быть, дежурной:

– Алексеев, чай готов!.. Вы там не уснули? Кто заказывал чай?

Какой еще к черту чай, подумал я, мы пили кофе, и Алексеев ничего не заказывал.

Дежурная перестала стучать, она еще что-то сказала, отойдя от двери, затем послышался мужской голос – кто-то утверждал, что "видел, как к нему заходил мужчина". Меня имел в виду этот человек или кого-то еще – я не знал.

Я спрятал рюмки и недопитую бутылку в тумбочку, закуску вместе с тарелками – в холодильник, и только потом до меня дошло, что я старательно рою себе могилу. Заметаешь следы, значит – виновен. Надо было все оставить нетронутым и немедленно вызвать милицию. Конечно, меня сразу бы задержали как подозреваемого, но, дай Бог, разобрались бы во всем, нашли убийцу и отпустили. А если бы не разобрались, не нашли? Что тогда? Сидеть в тюряге неизвестно за что?

Я еще раз вышел в прихожую, склонился над остывающим телом и внимательно осмотрел рану. Крепко его шарахнули, ничего не скажешь. Обмотав платком стальной стержень, я поднял его за чистый конец. Тяжелая штучка. Видимо, Алексеев открыл дверь и с порога получил удар по голове. Потом убийца оттащил его в душевую, орудие убийства кинул ему на спину.

В такой ситуации, когда нервы на пределе, всякий посторонний звук превращается в бомбу, и потому от телефонного звонка я чуть не закричал. Звон невыносимо бил по ушам, пронизывал мозг и будто выворачивал наизнанку внутренности; не знаю, как я его терпел и не шарахнул по телефону бутылкой. Может быть, это Валери? – подумал я и снял трубку.

– Вацура, слушай внимательно, – раздался отчетливый, слегка картавый мужской голос. – Надеюсь, ты понимаешь, что крепко вляпался и если не хочешь, чтобы мы сейчас же сдали тебя ментам, не дергайся, закройся в номере, погаси свет и жди указаний…

И короткие гудки.

6

Человек в большинстве случаев по своей натуре оптимист. Из-за того, что на свете развелось слишком много юмористов, мы к счастью или к несчастью в любой ужасной ситуации в первую очередь предполагаем розыгрыш. Дурацкие шутки настолько тесно переплелись с реальной жизнью, что, порой, мы саму жизнь воспринимаем как дурацкую шутку.

Я слушал короткие гудки в трубке, и навязчивое ощущение несерьезности всего происходящего не покидало меня. Я должен выключить свет и сидеть здесь в ожидании каких-то указаний? Бред! Меня назвали по фамилии, но в этом не было ничего удивительного, потому что моя фамилия значится в учетной книге у администратора гостиницы. Меня запугивают, на меня пытаются повесить убийство Алексеева, но для чего, ради какой цели? Я не банкир, не политический деятель, не главный прокурор, с меня нечего взять, я – о, какой позор! – как альфонс, живу за счет девушки.

Я опустил трубку и, выйдя в коридор, еще раз осмотрел тело полковника. Здесь, к несчастью, сомнений нет – человек убит не понарошку. Убит, на первый взгляд, просто так.

Я ходил по комнате из угла в угол. Надо было взять себя в руки, сосредоточиться и принять какое-нибудь решение. Одно из двух: либо сейчас, немедленно вызывать милицию, либо каким-то образом уходить, не оставив следов, раствориться в ночи и как можно быстрее возвращаться в Россию.

Может быть, убийство Алексеева было запланировано давно, может быть за ним охотилась оппозиция – в газетах чуть ли не каждый день сообщают о гибели российских военнослужащих в Таджикистане? А я случайно оказался свидетелем, и меня припугнули, чтобы не поднимал шума? Эта версия, вроде, похожа на правду… Хотя, если поразмышлять, есть загвоздка: откуда, в таком случае, убийцы могли знать фамилию человека, случайно оказавшегося в номере полковника? И еще: с какой стати они беспокоятся, чтобы не попал к ментам? Следуя логике, они должны были бы сами вызвать милицию, чтобы подставить меня… Не клеится. Значит, значит… все это делается под меня.

Я вышел на балкон, осторожно глянул вниз, по сторонам. Выдающаяся вперед балконная перегородка не позволяла увидеть меня из соседних номеров. Единственное – нас могли услышать, когда мы вышли перекурить.

Я вернулся в комнату, подошел к входной двери, прислушался. Тихо. От запаха крови к горлу подкатила тошнотворная волна, и я поскорее вышел на балкон.

Что им от меня надо? – думал я. Если я был бы опасен как свидетель по делу Глеба, меня предупредили бы сразу. Предложили бы, скажем, утром сваливать из Душанбе к чертовой матери. Это, конечно, было бы невежливо, зато логично. Что же остается? Бархатный сезон, Валери, казино…

Я почувствовал, что попал в десятку. История с тайным доходом, который ловко изъяли из "Магнолии" братец с сестричкой, похоже, продолжается. Не такие уж олухи работают в казино, чтобы в течение нескольких дней потерять пятьдесят тысяч баксов и двух сотрудников службы безопасности и при этом не предпринять ответных мер. Если это так, то их оперативности можно позавидовать. В Таджикистане достали!

Странно только одно: почему меня не взяли там, в Судаке, дома, в двадцати минутах ходьбы от казино?

Внезапно меня прошибло холодным потом. Валери! Я кинулся к телефону и еще раз позвонил в наш номер. Трубка молчала. Боясь предположить самое худшее, я стал думать, как мне поскорее выбраться отсюда, причем незамеченным. Выключил в комнате свет, беззвучно открыл дверь и выглянул в коридор. Дежурная уже восседала на своем троне. Она меня запомнила и на допросе не ошибется. Пройти мимо нее – значит, взять на себя самую тяжелую улику: пришел к Алексееву до убийства, вышел – после. В сказку про то, как некий злодей постучался в номер полковника и шарахнул его по башке железякой, никто не поверит – нет ни единого доказательства этой версии.

Я чувствовал себя зверем в клетке, приговоренным к смерти, и из коридора снова метнулся на балкон. Пятый этаж, если учесть, что первый занимает фойе. Высота – метров двадцать. Даже если бы внизу был зеленый газон вместо бетонных плит, прыгнуть решился бы только самоубийца. Я посмотрел наверх. Балкон надо мной отличался от остальных. Летающей тарелкой нависала белая "Кросна", зеленые ящики с цветами, разлапистые ветви пальмы… Этот номер отдан под офис. Если не ошибаюсь, там размещается какое-то посольство, кажется, Пакистанское – в фойе перед лифтом видел табличку-указатель. Влезть туда, если некуда больше деваться, в принципе, можно, но неприятностей от этого будет намного больше, чем если вломиться в обычный жилой номер.

Свесившись с перил, я посмотрел вниз. Этажом ниже свет не горел… Что ж, в своем поселке я уже создал прецедент и побывал в чужом номере. Верно говорят философы: история человеческой жизни – спираль, все в ней так или иначе повторяется.

С этой мыслью я перекрестился и закинул ногу на перила, затем опустился на них животом и стал медленно сползать вниз, пока не коснулся перил подбородком. Ноги мои болтались в пустоте, я не видел, где опора, и в животе у меня внезапно похолодело от страха. Одной рукой я нащупал на уровне груди горизонтальную перекладину и, повиснув на ней, опустился еще ниже, затем еще и еще. Последняя моя опора – железный крюк – торчала из днища балкона, и я повис на ней, ухватившись одной рукой. Теперь, кроме автомобильных крыш и парадного подъезда далеко внизу, я увидел прямо под ногой перила нижнего балкона, разжал пальцы и благополучно приземлился на перила обеими ногами, сразу же спрыгнул к балконной двери, присел и минуту отдыхал, приходя в себя и прислушиваясь.

Номер, по всей видимости, был свободным, потому как в сумраке комнаты я различил аккуратно заправленную кровать, взбитые подушки и свежие полотенца, лежащие в изголовье. Но балконная дверь была заперта. Пришлось влезать через форточку – головой вперед, и вся эта акробатика закончилась тем, что я грохнулся на пол и довольно сильно ударился лбом о подлокотник кресла.

"Так тебе и надо, – сказал я себе. – Хотел приключений – получай. Но это еще цветочки…"

Я открыл входную дверь – благо, что замки во всей гостинице были стандартные и для того, чтобы отпереть изнутри, ключа не требовалось, и вышел в коридор. Прикрыл дверь, не спуская глаз с дежурной, которая, в свою очередь, не отрывалась от телевизора, и пошел к лестнице, чтобы не задерживаться у лифта. Дежурная лишь мельком взглянула на меня и ничего не спросила.

Валери была в номере. Она стояла посреди комнаты с белым, как потолок, лицом и широко раскрытыми глазами смотрела на меня, словно не узнавала.

– Кирилл! – простонала она. – Это ужасно!

– Где ты была? – крикнул я с порога. – Я дважды звонил! Что, говори! Что случилось?

Я схватил ее за плечи, тряхнул, чтобы она поскорее пришла в чувство, затем выбежал в коридор и на два оборота запер дверь.

– Я была в баре, – еле слышно сказала Валери и покосилась глазами на картонную коробочку, лежащую посреди журнального столика.

– Что это? – спросил я.

– Мне передали… Я не могу, меня тошнит…

Она, пошатнувшись, вышла из комнаты в душевую. Я взял коробочку в руки. Размером она была с литровый пакет молока. Сверху печатными буквами было написано: "АРИКЯН В. А." Я приподнял крышку.

В коробочке лежала крыса – без головы и с голубеньким бантиком на хвосте.

Я вышвырнул коробку через балконную дверь. В комнату зашла Валери, вытирая лицо полотенцем. Глаза ее были красными, будто она долго плакала.

– Кто тебе это передал?

– Бармен.

– И что?

– Ничего. Положил мне на стол, сказал, что просили передать лично в руки.

– А кто просил?

– Я спрашивала, он говорит, что какой-то мужчина.

Если бы не убийство Алексеева и телефонный звонок, я точно воспринял бы эту посылочку с обезглавленным грызуном как идиотскую шутку. Валери была здорово напугана, и я счел нужным промолчать о том, что стряслось со мной.

– Валери, – сказал я как можно спокойнее, предугадывая, однако, ее реакцию, – сейчас, не тратя ни минуты, мы возьмем свои вещи и уйдем из гостиницы.

– Куда? – слабым голосом спросила она.

– Куда угодно – в парк, в горы, в пустыню, но тут оставаться мы больше не можем.

– А как же Глеб?

– Если ты хочешь, чтобы мы ему помогли, нам, как минимум, надо остаться живыми. А в гостинице этого я тебе обещать не могу.

– Хорошо, – она кивнула, положила полотенце на кровать и растерянно осмотрела комнату.

– Валери, быстрее! – сказал я.

Она открыла дверцу шкафа, стала перебирать платья, потом свое белье – с места на место.

– Валери! – крикнул я и схватил ее за плечо. – Ты понимаешь, что все делать нужно очень быстро?

И сам стал заталкивать в сумку ее вещи.

– Не кричи, умоляю, – прошептала она. – Господи, что теперь с нами будет?

Вдруг под окнами пронзительно завыла сирена. Я выскочил на балкон. На площадке у парадного подъезда тормознули две милицейские машины и темно-зеленый "Уазик" с надписью "Комендатура". Гремя сапогами, к входу побежали вооруженные автоматами солдаты.

Я вернулся в комнату. Валери, как пьяная, склонилась над сумкой, бессмысленными глазами глядя на раскиданную по кровати одежду.

– Уже можешь не торопиться, – зло сказал я ей.

Этого не может быть, подумал я, не может быть, чтобы так быстро, за каких-нибудь пять-десять минут после моего побега обнаружили труп Алексеева и вызвали милицию и комендатуру. Значит, те, что меня предупреждали по телефону, играют серьезно.

Я взял Валери за плечи и посадил на кровать перед собой.

– Сядь. Давай поговорим, пока у нас есть время. Быть может, сейчас мы с тобой расстанемся и очень надолго, и надо расставить все точки…

Она в самом деле была пьяна – я уловил запах спиртного, к тому же шокирована "подарком", и потому соображала с трудом.

– Ты куда-то уходишь? А я? Ты хочешь оставить меня одну, благородный капитан?

Мне показалось, что в ее глазах блеснули искры издевки, и я наотмашь дал ей пощечину. Это не помогло, Валери отскочила в угол, схватила подушку, готовясь защищаться.

– Не подходи! – закричала она. – Я позову милицию!

– Дура! – я в сердцах ударил кулаком по столику. – Ты можешь спокойно меня выслушать?

Она замолчала, но в ее глазах все еще плескалось море страха.

– Вокруг нас раскручиваются нехорошие дела, и я хочу понять, какую роль в них играем мы с тобой. Я хочу, чтобы ты ответила: кто мог знать, что мы летим с тобой в Душанбе?

Валери отрицательно покрутила головой, пожала плечами.

– Не знаю…

– В казино никто не мог узнать об этом?.. Не знаешь. Ладно. Тогда ответь: до того, как ты пришла ко мне домой, не получала ли ты каких-нибудь писем с угрозами и требованием вернуть деньги? Может, были анонимные звонки?

– Звонки? – Валери задумалась, наморщила лоб. – Нет, звонков не было, вот только…

– Что – только?

– Я сейчас вспомнила… Была какая-то странная встреча. В Вильнюсе, недели две назад. Мы с Глебом гуляли по Центру, там, в старой части города, много открытых летних кафе, и Глеб предложил выпить кофе. Я села за свободный столик, а Глеб пошел к стойке. И в это время ко мне, со спины, подошел незнакомый мужчина. Раньше я никогда его не видела. Он был в широкополой шляпе и в темных очках. Лет сорока, волосы с проседью, тоненькие усики, похож то ли на грузина, то ли на армянина…

– И что?

– Он склонился надо мной и сказал всего несколько слов. Я не помню их точно, но что-то вроде: "Не очень-то раскидывайтесь чужими деньгами, вам их возвращать." Я не сразу его поняла, обернулась, а он улыбнулся и добавил: "Простите, я обознался". И быстро ушел… Я о нем сразу же забыла, даже Глебу не рассказала.

– Ты больше никогда его не видела?

– Нет, никогда.

– Он говорил с тобой по-литовски?

– Нет. В старой части Вильнюса проживает еще много русских, и не было ничего удивительного в том, что прохожий обратился ко мне на русском языке.

– А Глеб не рассказывал тебе о чем-нибудь подобном?

– Нет, не рассказывал. Один раз, правда, вспомнил тебя. Незадолго до вылета в Душанбе, когда мы занимались оформлением груза, он сказал мне, что я напрасно оставила тебе свой адрес. Глеб сказал, что не очень-то доверяет тебе и что ты, якобы, можешь пустить по нашему следу легавых или вышибал.

– И что ты ему ответила?

– Я сказала, что немного научилась разбираться в мужчинах… Ты куда?

Я встал и снова посмотрел с балкона вниз. Кажется, автоматчики перекрыли все входы и выходы из гостиницы. Я вернулся в комнату.

– Ответь мне еще на один вопрос. Я уже задавал его тебе, но хочу повторить: кому ты звонила вчера вечером?

– Господи! – Валери привычно закатила глаза вверх. – Сколько можно повторять! Рамазанову! Низами Султановичу! Адвокату Глеба!

– Я звонил туда, – ответил я, не сводя с нее глаз. – Но там никто не поднимает трубку.

Валери сделала недоуменное лицо и покачала головой.

– А ты, оказывается, шпионишь за мной…

– И все-таки?

– Адвокат, который специализируется на том, что помогает честным людям выпутаться из сетей наркомафии, не станет разговаривать по телефону с незнакомыми людьми.

– Но он должен хотя бы поднять трубку!

– Не обязательно. У него наверняка телефон с определителем номера. Если ты заранее не оговаривал свой звонок – секретарь просто не соединяет.

– Это его квартира?

– Нет, юридическая контора.

– Где она расположена?

– Я не знаю. Не была там ни разу. Мы встречались в сквере.

– Звони ему сейчас и рассказывай, что произошло.

– Я же тебе объясняю, что это бесполезно. Каждый телефонный звонок должен быть заранее оговорен… Долго ты будешь меня еще допрашивать?

– Все, Валери, все… Теперь послушай меня. Полчаса назад полковника, к которому я ходил, убили.

– Что? – на выдохе произнесла Валери.

– Я стоял в это время на балконе. Кто-то постучал в дверь, Алексеев вышел, а через пару минут я нашел его лежащим в душевой с проломленным черепом.

Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами и медленно качала головой.

– Этого не может быть, Кирилл. Это просто ужасно.

– Потом позвонили. Я думал, это ты и взял трубку. Кто-то назвал меня по фамилии и посоветовал оставаться в том номере и ждать каких-то указаний.

– Кирилл! – воскликнула Валери. Голос ее дрожал. – Это он!

– Кто – он?

– Мужчина в шляпе!

На ее лице застыло выражение суеверного страха.

– С чего ты взяла, что это он?

– Тот, кто тебе звонил… Он картавил?

Я в мгновение вспомнил голос человека, говорившего мне по телефону: "Вацу`а, слушай внимательно…" По моим глазам Валери все поняла. Она сжалась в комок, будто неожиданно резко похолодало и прошептала:

– Кирилл, мне страшно.

– Тебе страшно! – я вскочил с кровати. – А тебе не было страшно, когда вы с братишкой проворачивали ворованные деньги? Товар возили туда-сюда, прибыль подсчитывали и надеялись, что вам все сойдет с рук? Не было страшно?.. В Вильнюсе вас совершенно однозначно предупредили, но ты, с виду умная девушка, развесила ушки и не въехала, что уже идешь по лезвию бритвы. Затем второе предупреждение – по сфабрикованному делу арестовывают Глеба. И снова до тебя не доходит, что вас давно вычислили, вас пасут, вас предупреждают – с каждым разом все жестче. Глупенькая девочка, ты кидаешься за помощью ко мне, к простому матросу, чтобы он подтвердил на суде невиновность Глеба. Ха-ха-ха! – Я огромными шагами ходил по комнате и был, наверное, страшен в своем гневе. – И вот уже я у них на крючке, и теперь уже с моей помощью из тебя будут выбивать деньги. А потом еще проценты заломят! И будут правы, детка, сто раз правы. Потому что вы украли у них деньги, а красть нехорошо! – я погрозил Валери пальцем, вздохнул и спокойнее добавил: – Когда Глеба осудят на десять лет с конфискацией, а тебе принесут на подносе мою голову вместе с головкой несчастной мышки, – не жмись, отдай им деньги. Иначе очередной жертвой станешь ты или какой-нибудь близкий тебе человек.

Я закончил свою речь. Валери была потрясена. Я налил ей в стакан минералки, она жадно выпила. Потом я сказал:

– А сейчас мы начнем действовать. Первое: спустись вниз и посмотри, что происходит в фойе. Можно ли выйти на улицу.

– Хорошо, хорошо, – закивала она. – Сейчас…

Она совсем потеряла голову и, раскрыв шкаф, чтобы накинуть на плечи кофточку, застыла перед ним с открытым ртом.

– А где вещи?

– Валери! – взревел я. – Включи мозги! Они нам сейчас очень нужны!

И кинул ей сумку, набитую одеждой.

Она не обиделась на грубость, схватила кофточку и выскочила из номера. Как только дверь за ней закрылась, я тотчас подсел к телефону. Чушь собачья! Секретарь адвоката, видите ли, соединяет только точно в оговоренное время! А если время не терпит? А если ситуация сложилась критическая?

Я набрал 23–42, но и на этот раз трубку никто не взял. Я сидел перед аппаратом и тарабанил пальцами по столику. В конце концов, подумал я, на Рамазанове свет клином сошелся? В Душанбе других адвокатов нет?

Я взял карту гостя. На ее оборотной стороне был напечатан список справочных телефонов: администратора гостиницы, ресторана, камеры хранения, медпункта. В последней графе значилось: "Выход на городскую АТС – через "0".

Эту надпись я прочитал трижды, пока до меня окончательно дошло, что это значит. Я набрал "0", затем "09". Ответила справочная.

– Девушка, мне юридическую консультацию.

– Какого района?

– Любую.

– Тридцать семь – девятнадцать – два нуля.

Все верно, подумал я, кладя трубку на место. Шестизначный номер, как и должно быть в крупных городах. Я безнадежный кретин! Это у меня дома четырехзначный номер, потому что поселок. А здесь четырехзначные – только внутренние, для АТС гостиницы. Выходит, Валери звонила в какой-то гостиничный номер.

Я позвонил администратору.

– Девушка! (Все администраторши, кассирши, продавщицы, независимо от возраста – девушки). Телефон знаю, а номер комнаты приятеля забыл. Не поможете?

– Какой телефон?

– Двадцать три – сорок два.

– Минуточку… Четыреста двадцать вторая.

Телефон – великая вещь, но эта истина была для меня слабым утешением. Я сидел, поддерживая голову руками, и глупо улыбался. Кирилл Вацура, сказал я себе, не пытайся понять то, что понять тебе не дано. Куда тебя занесло? Зачем ты оставил свое убогое холостяцкое жилище и полез туда, где мрачный преступный мир плетет свои хитроумные сети для таких вот, как я, простачков? Кому теперь верить? За что ухватиться, как узнать, куда несет ураган, что впереди, в густом тумане, и скоро ли ждать своей смерти?

Вбежала Валери – возбужденная, глаза горят, волосы на лицо спадают.

– Ну? – спросил я ее.

– На дверях милиция и солдаты стоят, проверяют у каждого, кто входит и выходит, карту гостя и паспорт. Несколько врачей в белых халатах, тетка какая-то зареванная, ее там допрашивают или что – не знаю.

– В очках, в красной кофте?

– Кажется, да.

– Это дежурная по четвертому этажу. Если она меня заметит, Валери, то я пропал. Меня сразу же заберут… Ты хорошо поняла, что я сказал?

– Я поняла, только… Только тон у тебя какой-то странный.

– Он странный, Валери, потому, что я хочу точно знать, кто меня продаст. О том, что меня видела дежурная, теперь знаешь только ты, и если она придет к нам в номер вместе с ментами, то в отношении тебя мне уже все будет ясно.

Валери приоткрыла рот, медленно поднесла руки к груди.

– Ты хочешь сказать, что я… что я тебя…

– Я хочу сказать только то, что сказал, – перебил я ее. – А сейчас воспользуемся моментом, пока дежурная внизу, и проведем, так сказать, очную ставку. Пойдем!

– Куда?

– К Низами Султановичу. Оказывается, он живет двумя этажами ниже, в четыреста двадцать втором номере.

– Кирилл! – Валери отошла от меня на шаг. – Что ты мелешь? С чего ты взял, что Рамазанов живет в нашей гостинице?

– Это долго объяснять, проще спуститься и убедиться в этом самим.

Я почти насильно вытащил ее в коридор, взял под руку и подвел к дверям лифта.

– Кирилл, ты сумасшедший, – тихо сказала мне Валери. – Тебя сейчас увидят, и ты все испортишь.

– В моей жизни уже все настолько испорчено, что дальше некуда… Заходи, не стесняйся!

Мы вошли в кабину лифта и спустились на четвертый этаж. Я сразу увидел, что дверь в четыреста пятнадцатую открыта настежь, у порога толпятся люди, несколько милиционеров пытаются разогнать зевак. За столом дежурной сидела не знакомая мне женщина.

– А что здесь случилось? – спросил я ее.

– Человека убили, – почему-то шепотом ответила она. – Проломили голову.

– Ужас, – сказал я.

– Сейчас убийцу ищут. Здесь не я дежурила, я из другой смены, а была Мария Васильевна. Ей, бедняжке, крепко достанется. Нельзя было посторонних пропускать на этаж. А она даже не заметила, как из этого номера убийца вышел.

– А кто первым труп нашел?

Женщина пожала плечами.

– Говорят, кто-то сообщил в милицию. Они поднялись сюда и сразу пошли в четыреста пятнадцатый. Дверь была не заперта, открыли – а там, значит, мертвый лежит.

– Какая жизнь страшная началась, – сказал я, и женщина охотно согласилась со мной. – Но мы, в общем-то, по другому делу к вам. Вы не скажете, в четыреста двадцать втором сейчас кто-нибудь проживает?

Женщина подняла крышку стола, где хранились ключи, тронула брелок пальцами и вспомнила:

– А из двадцать второго постоялец уже давно уехал. Недели две, наверное, будет. И с того дня мы никого не заселяем. Там потолок сыплется, мы давно уже вызвали ремонтников, но администрация почему-то деньги строителям не перевела, и так все тянется, тянется…

Я многозначительно посмотрел на Валери. Она пожала плечами.

– Мария Васильевна, вы сказали? – снова обратился я к дежурной. – А когда она снова заступает?

– Завтра в шестнадцать ноль-ноль.

– Спасибо, – поблагодарил я дежурную, и мы пошли к лестнице.

– Кирилл, – сказала Валери, когда мы спускались вниз. – Ты можешь мне объяснить, что ты хочешь узнать?

– Я хочу понять, как ты могла разговаривать с Рамазановым, позвонив в пустующий уже две недели четыреста двадцать второй номер.

– Я тоже хотела бы это понять, – ответила она, – и, тем не менее, я все-таки с ним разговаривала… Куда ты меня тащишь? Ты хочешь нарваться на дежурную, которая тебя запомнила?

– Я хочу выпить чашечку кофе в баре. Заодно поговорить с барменом.

В бар мы проскочили незамеченными. Там было душно и сильно накурено. Посетители громко обсуждали убийство полковника. Мы заняли тот же столик, за которым вчера сидели с Алексеевым. Валери незаметно открыла сумочку, вынула несколько купюр и, пряча их под ладонью, придвинула ко мне.

– Возьми, сам рассчитаешься, – сказала она. Затем, что-то вспомнив, снова полезла в сумочку, вынула прямоугольную пластинку размером с пачку сигарет и так же незаметно протянула ее мне. – Спрячь это у себя, – шепотом сказала она. – Да не маши ею! Спрячь в нагрудный карман и храни, как зеницу ока. H Я затолкал пластинку поглубже в карман, и, подняв руку с деньгами вверх, щелкнул пальцами:

– Бармен! Принеси-ка пару бутылок коньяку! И три рюмки!

Плотный мужчина в белой рубашке с короткими рукавами и с бабочкой, туго затягивающей воротник, незамедлительно появился перед нами с двумя бутылками, рюмками и тарелочкой с шоколадом. Неплохо его выдрессировали военные, подумал я и, улыбнувшись бармену, придвинул к нему свободный стул.

– Присаживайтесь к нам!

Бармен расставил выпивку на столе, учтиво поклонился и, сожалея, развел руки в сторону.

– Не положено. На работе.

– Всего на пару минут! – Я проявлял настойчивость.

– Ну, если только на пару, – согласился бармен и сел рядом с нами.

Я откупорил коньяк, плеснул в рюмку бармена, себе и Валери. Я выпил, бармен пригубил, а Валери к рюмке не притронулась.

– Я хотел у вас уточнить насчет маленькой коробочки, которую вы передали моей девушке, – сказал я.

– Простите, что-нибудь не так?

– Нет-нет, не беспокойтесь, никаких к вам претензий. Вот только мы никак не можем вспомнить, кто из наших знакомых ее передал.

– Сожалею, но этот человек не назвал себя.

– Может быть, вы сумеете описать его внешность?

Бармен на минуту задумался.

– Зрительная память у меня всегда была хорошей, это, знаете ли, уже профессиональная привычка… Так, ему под сорок, одет в свободные светлые брюки и зеленую шелковую рубашку. Хорошо причесан, волосы немного седоватые. Похож на кавказца, как сейчас говорят… Что еще? Ах, да, с тоненькими усиками! Заказал он стаканчик сангрии, у стойки, выпил и ушел. Раньше я его здесь никогда не видел.

– А в его речи вы ничего не заметили необычного?

– В речи? А что может быть необычного в речи? Речь как речь, – бармен рассмеялся. – Чистый русский язык… А впрочем, по-моему, он немного картавил. Кое-кто из наших политиков очень похоже говорит, пародировать можно… О, простите, меня уже заждались!

Он еще раз поклонился мне, даме и встал. Вежливый мужик, подумал я, провожая его взглядом.

7

Мы поднялись в номер. Я запер дверь на два оборота, прикрыл балкон, чтобы нас случайно не подслушали из соседних номеров.

– Твой картавый незнакомец, по всей видимости, болтается где-то рядом, – сказал я.

– Это понятно и без твоей дурацкой иронии, – ответила Валери.

– Когда должен позвонить адвокат?

– Через два-три дня.

– Надеюсь, ты понимаешь, что если он узнает про ваши аферы в Крыму, то сразу же откажется вести дело Глеба.

Валери усмехнулась.

– Все зависит от суммы гонорара, который я ему заплачу.

– Неужели правосудие так просто покупается? – искренне возмутился я.

– Нет, не так просто. Это сделать тяжело. Сначала надо заработать большие деньги.

– Ты мне не рассказала, как вышла на него.

– На Рамазанова? Мне посоветовали обратиться к нему там же, в милиции, когда взяли Глеба. Подошел один из ментов, отвел в сторону и сказал, что если вы хотите видеть братца на свободе, то просите о помощи адвоката Рамазанова. Я, конечно, согласилась, дала вильнюсский адрес и телефон. Он сам мне и позвонил.

– И сказал тебе, чтобы ты искала свидетелей?

– Да.

– Хотя, за большие деньги можно было нанять липового свидетеля?

– Можно было.

– Но ты решила сэкономить на мне?

– Да.

– А что, если я откажусь?

– Я бы не хотела разочароваться в тебе и узнать, что боевой разведчик оказался трусом.

Умница! Молодец! – мысленно восхитился я ею. Теперь, после такого комплимента, я буду доказывать тебе, что не трус, даже с петлей на шее.

– Постараюсь не разочаровать тебя, – я провел ладонью по ее щеке и многообещающе улыбнулся. – Вот только с детства я был законопослушным гражданином и патологически не переношу всякую уголовную мразь.

– Законопослушным? – Валери вдруг рассмеялась, хлопнула в ладони и откинулась спиной на подушки. – Вы только посмотрите на этого святошу! А что ж ты мне не расскажешь, как скинул со скалы двух ребят из казино? Это что – правосудие? Два человечка висят на тебе?

– Ага, значит, тебе об этом известно… Братец твой, оказывается, не очень-то умеет держать язык за зубами.

– Но было это?

– Было. Они убили ни в чем не повинного старика и заслужили смерть.

– Кирюшенька! Не тебе, родненький, решать, достойны они смерти или нет. Для этого есть суд.

– Но ты же сама сказала, что правосудие покупается и продается.

– Вот! – Валери подняла палец. – Вот мы и пришли к самому главному. Это верно, правосудие иногда становится товаром. А раз так, то люди все чаще устанавливают свое собственное правосудие. Вот и мы с братиком решили, что казино обязано помочь нам приобрести первоначальный капитал, чтобы мы смогли открыть свое дело и уже потом честно зарабатывать деньги. Мы изъяли у казино некоторую часть денег, они убили старика, ты убил двух охранников, они посадили Глеба, я покупаю адвоката и тебя…

– Меня ты еще не купила, – вставил я.

– …они убивают полковника и обезглавливают несчастную крыску, а мы прячемся от дежурной по этажу и накрепко закрываемся в номере… Идет обыкновенная борьба различных правосудий. Когда нет одного, истинного правосудия, возникает бесчисленное множество других. Вот и все. А ты, бедняжка, терзаешься угрызениями совести, что будешь помогать, как ты говоришь, аферистам.

– Гладко все у тебя получается, – признался я. – Не подкопаешься. Целая теория, все, вроде бы, логично. Только эта цепочка началась с того, как вы с Глебом украли деньги из казино. А уже потом пошли трупы.

– Ну-ну, не надо вешать на нас чужие грехи. Мы, в отличие от некоторых, никого не убивали. А цепочка, милый, началась намного раньше. Когда изымали деньги, замораживали вклады, бесконтрольно запускали печатный станок… Все это тоже было чьим-то правосудием.

Она зевнула. Глаза ее, налитые тяжестью, медленно закрывались. Не раздеваясь, Валери залезла под одеяло.

– Ложись, – сказала она.

После всего, что произошло, мне было не до сна. Я бесцельно походил по комнате, чувствуя непреодолимое желание что-то делать, каким-то образом защищаться от надвигающейся беды. Те люди, которые убили Алексеева, играют по-крупному и вряд ли будут церемониться со мной, когда я встану на их пути. Если бы они предъявили мне какие-нибудь конкретные требования, я мог бы уже определить свое место в этой игре и подумать об ответных шагах. Пока же со мной играли в темную, и тем опаснее для меня была ситуация, потому что я не знал, с какой стороны ждать нападения. Я не мог понять, почему картавый сразу не выдвинул мне требование – отказаться от свидетельских показаний, а приказал ждать каких-то указаний? Не значит ли это, что я нужен им совсем для других целей?

Я выключил свет и вышел в коридор. Инстинкт самосохранения принуждал меня что-то делать, готовить оборону, и я не мог, как Валери, лечь в постель и спокойно заснуть.

На лифте я спустился до второго этажа, перешел на лестницу, и по ней сошел в фойе. На входе все еще стояли милиционеры, но дежурной и солдат уже не было. Люди спокойно входили и выходили из гостиницы.

Я вдруг решил рискнуть и, круто развернувшись, пошел к выходу. У дверей меня никто не остановил и даже не попросил предъявить гостевую карту.

Я прошелся вдоль машин международного Красного Креста, у мангала сел за столик и, потягивая из бутылки колу, стал рассматривать гостиничные окна. Четвертый этаж. Вот холл, он ярко освещен неоновыми лампами. Вот окно злосчастного четыреста пятнадцатого номера. Там все еще горит свет, мелькают милицейские фуражки, работа криминалистов продолжается. Значит, по этой стороне идут нечетные номера, а четные – с противоположной стороны фасада.

Я встал, рассчитался с мангальщиком и пошел вдоль гостиницы, завернул за угол и вышел на волейбольную площадку. Я сел на скамейку под акацией и в ее тени стал невидимым. Вот тускло светится полоса лестничных пролетов. Четвертый этаж. Предположим, что первое справа окно – номер четыреста второй. Затем – четыреста четвертый… Я отыскал глазами четыреста двадцать второй. Окно плотно завешано шторами, но через них пробивается слабый свет, словно в номере включена настольная лампа. Балконная дверь приоткрыта.

Может быть, я неправильно сосчитал окна, думал я, возвращаясь назад, а может, пока мы сидели в баре, номер заселили.

8

Я вошел в вестибюль. Милиционеры на входе равнодушно посмотрели на мою гостевую карточку. Подниматься в номер мне не хотелось, в голове металось столько различных мыслей, что просто необходимо было привести их в порядок, успокоиться и подумать о ближайшем будущем.

Ничего более оригинального, чем спуститься в бар, я не смог придумать.

Я взял стакан сока со льдом и сел в самом темном углу рядом с кучерявым очкариком, умудрившемся при таком тусклом свете читать "Нью Йорк Таймс" на английском.

Может быть, бежать отсюда, пока в самом деле цел, подумал я. Ну а дальше что? – спрашивал во мне другой человек, менее склонный к авантюрам… А дальше – в аэропорт. Допустим, начал иронизировать оппонент, а на какие шиши ты купишь себе билет до Москвы?.. Я машинально провел рукой по карману, будто хотел еще раз убедиться, что в нем едва ли наберется мелочи на такси до аэропорта. Даже если ты найдешь деньги на билет, продолжал реалист, неужели ты оставишь на произвол судьбы эту глупую девчонку, которая совершенно не осознает меру опасности? Она будет упорно искать пути к освобождению брата, и ей, в конце концов, отвинтят голову. Выражаясь ее же терминологией, верх возьмет более сильное и коварное правосудие.

– А, черт! – я вслух выругался и отставил от себя стакан с соком. Очкарик приподнял глаза и взглянул на меня.

Сколько их? – думал я. Если тут, в Душанбе, нас пасет только картавый, то с ним еще можно потягаться. А если больше – трое, четверо? Все же у меня не выходит из головы этот странный адвокат, которому Валери звонила по гостиничному телефону. И ряд совпадений, связанных с проклятым четвертым этажом: якобы пустующий четыреста двадцать второй номер, в котором горит свет, убийство Алексеева, визитная карточка, которую я потерял и нашел там же, на четвертом этаже. Как она могла оказаться там?..

Я, наверное, слишком глубоко ушел в свои рассуждения и, не замечая, говорил вслух. Очкарик снова перестал читать, с улыбкой глядя на меня.

– Что-нибудь случилось? – спросил он с сильным акцентом.

Мне еще иностранцев только не хватало, подумал я и буркнул: "Случилось", что следовало понимать, как "Отвали".

– Я могу чем-нибудь помочь? – продолжал влезать в душу кучерявый. Он опустил газету, и я увидел на его груди пластиковую карточку с маленьким голубым шаром. – Мое имя Алекс Фербер, я представляю газету "Нью Йорк Таймс", работаю здесь с группой наблюдателей из ООН.

Я кивнул ему, протянул руку и представился:

– Кирилл Вацура. Крымский моряк. Здесь отдыхаю.

– Крым? Я знаю Крым, я жил в гостинице "Ялта". Очень хорошо… Вы слышали про убийство офицера? – спросил он, складывая газету. – Я уже передал информацию, но здесь много неясностей. Военный комендант однозначно считает, что это дело рук исламистов. Оппозиция сейчас особенно нацелена против командования миротворческими силами. Но разве это похоже на террористический акт? Это же ошибка так думать. В номере полковника нашли бутылки, рюмки. Кто-то был у него, понимаете? Но об этом следствие почему-то не говорит.

Что ты пристал ко мне, подумал я, ну сидел я у него, ну пили мы водку.

– Сейчас в Таджикистане очень неспокойно. Поверьте мне, я работал в ЮАР, в Боснии. Это очень надолго.

Хороший ты парень, тоже хочешь разобраться во всей этой мерзкой истории, думал я. Но вряд ли что-нибудь у тебя получится.

– Хотите выпить? – спросил Алекс.

Я отрицательно покачал головой. Передо мной сидел потенциальный союзник. Меня подмывало рассказать ему все.

– А что касается ситуации с черноморским флотом, то я думаю… – снова начал было Алекс, но я положил свою ладонь на его руку и, перебив его, негромко сказал:

– Не надо о флоте. Я могу рассказать вам об убийстве полковника то, что еще никому не известно. Я случайно оказался свидетелем этого…

Глаза Алекса загорелись профессиональным блеском, он даже привстал от неожиданности.

– Вы?

– Тихо! – приказал я ему. – Давайте лучше побеседуем в вестибюле.

– Хорошо, хорошо, конечно! – закивал Алекс.

Мы друг за другом вышли из бара, я хотел было направиться в вестибюль, но Алекс молча взял меня под локоть, и мы свернули к лифту.

– Лучше у меня, – сказал он.

Мы поднялись на восьмой этаж. Алекс открыл дверь, пропуская меня вперед.

– Прошу, – указал он на кресло.

Я сел, мельком оглядев кровать, на которой лежали видеокамера, фотоаппараты, коробки, кассеты. Алекс поставил рядом со мной диктофон, но я знаком показал, что лучше обойтись без записи, и он послушно спрятал его в тумбочку.

В течение получаса я рассказал ему обо всем, что случилось со мной в Крыму и здесь, правда, упустил некоторые детали, касающиеся моей роли в истории с похищением денег из казино. Алекс был потрясен, когда я рассказал ему про телефонный звонок и анонимное предупреждение.

– Это мафия. Маковая соломка, пятьдесят тысяч долларов – это все мусор, поверьте мне. Все намного сложнее. – Он на минуту задумался. – Скажите, а сколько прошло времени между тем, как убили полковника и как зазвонил телефон?

– Минуты две – три.

– Значит, вам звонили из гостиницы.

– Может быть, даже с того же, четвертого этажа, – добавил я.

– С четыреста… как вы сказали?

– Двадцать второго.

– Из четыреста двадцать второго номера. Вы говорите, что видели там свет, а номер, как говорит дежурная, стоит пустой, да?

– Да.

– Знаете что, Кирэлл? У меня есть маленькая идея, но надо быть немножко храбрым, чтобы ее сделать.

– Какая идея?

– Вы – работаете вместе со мной, вы – представитель "Нью Йорк Таймс" в Таджикистане. Нам надо сейчас взять интервью.

– У кого?

– У тех, кто здесь живет.

– Двенадцатый час ночи, Алекс!

– Это еще очень рано, Кирилл! Мы заглянем только в один номер.

Он протянул мне видеокамеру, сам повесил себе на шею фотоаппарат, и мы вышли к лифту.

– В твоем распоряжении десять минут. Это время я буду задавать вопросы.

– А о чем будешь беседовать?

Алекс махнул рукой:

– Как зайдем в номер, я придумаю. Только ты будь осторожен, Кирэлл, это очень опасно.

Мы вышли на пятом этаже. При нашем появлении дежурная подскочила, вежливо спросила о цели нашего прихода и сама проводила к пятьсот двадцать второму номеру.

Нам повезло. В номере не спали, трое лиц "кавказской национальности", сидя вокруг столика, играли в карты. При нашем появлении они издали восторженный вой, смахнули карты со стола и на их место тут же водрузили бутылку и стаканы. Алекс представился и объяснил, что занимается проблемой карабахского кризиса. Услышав про Карабах, парни загалдели все сразу, перебивая друг друга и отчаянно размахивая руками. Я открыл настежь балконную дверь, вынес туда стул и принялся устанавливать на нем камеру, будто собирался оттуда снимать беседу.

– Только не надо снимать! – отрицательно покачал головой один из парней.

– А вы садитесь так, чтобы камера не видела ваших лиц, – подсказал Алекс, и парни согласились. Они сели спиной к балкону, а Алекс – перед ними, лицом ко мне.

Алекс здорово закрутил парней. Они забыли и обо мне, и о бутылке, и о том, что уже за полночь. Что-то горячо говорили ему, объясняли, доказывали. Я взял себя в руки, подавил мелкую нервную дрожь в ногах и точно так же, как несколько часов назад в номере Алексеева, закинул ногу на балконные перила.

Еще два-три раза спуститься мне с балкона на балкон – и я смогу работать на высоте не хуже монтажника-высотника. Я перебирал руками, опускаясь ниже и ниже, затем повис на последней перекладине, качнулся, пошел маятником вперед, и когда мои ноги оказались как раз над балконом, отпустил руки.

С мягким приземлением, сказал я себе. Всю эту процедуру я проделал достаточно бесшумно. Не вставая с четверенек, я осторожно приподнял голову и заглянул в приоткрытую балконную дверь.

Комната была пуста – в этом у меня не было никаких сомнений. На столике, поставленном между кроватями, тусклым светом горела настольная лампа. Кровати были прикрыты полиэтиленовой пленкой, засыпанной штукатуркой, на потолке, в самом деле, зияла оголившаяся раковина, из которой торчали провода.

Я, не выпрямляясь, чтобы меня случайно не заметили с улицы, проник в комнату и осмотрелся. Рядом с лампой – телефон, полиэтилен в одном месте примят – похоже, что кто-то сидел на кровати и звонил. Я внимательно осмотрел пол, заглянул под кровати. Под столиком я нашел скомканный обрывок бумаги. Я развернул его. Там были написаны четыре цифры, и я узнал их сразу, потому что ожидал их увидеть – это был номер телефона Алексеева.

Я обыскал шкаф и обе тумбочки, но ничего больше не нашел.

Оставалась душевая. Я вошел в нее, не касаясь ручек, прикрыл за собой дверь, зажег свет. Он показался мне ослепительно ярким после мягкого сумрака комнаты, и не меньше минуты я ждал, пока глаза привыкнут к нему.

Я склонился над раковиной. Она была влажной, на ее поверхности еще не высохли капли. Сантиметр за сантиметром я осматривал краны, ободок сливной воронки, полочки для мыла. Конечно, он постарался хорошенько смыть раковину, но, наверное, очень торопился и схалтурил. На покатом дне раковины я нашел несколько бледно-розовых капелек.

– Это то, что требовалось доказать, – вслух сказал я.

В мусорной корзине валялся газетный ком. Преодолев брезгливость, я принялся его разворачивать. Когда пошли бурые пятна, просочившиеся через бумагу, я стал разворачивать комок над раковиной.

В газету была завернута какая-то гадость, и я не сразу разглядел, что это была крысиная голова.

Я взглянул на часы. Надо было закругляться. Еще раз подошел к телефону, поднял трубку, свинтил крышку микрофона, отлепил от магнита стальной кружок мембраны, сунул его себе в карман, а крышку поставил на место.

Влезать наверх было намного труднее, чем спускаться. Мне пришлось карабкаться по горизонтальной перегородке, удерживаясь буквально на одних пальцах, прежде чем я сумел ухватиться за перекладину. Подтянулся, закинул ногу на перила.

Беседа была в самом разгаре, сигаретный дым густым туманом выплывал из комнаты на балкон. Алекс увидел меня и, чтобы прервать словоохотливых парней, спросил:

– Что-нибудь случилось?

– Да, шеф, – ответил я. – Аккумулятор сел, надо подзарядиться.

Алекс посмотрел на парней, виновато развел руками.

– Если не возражаете, мы продолжим наш разговор завтра?

Парни не возражали, но тотчас вспомнили о бутылке, и как мы с Алексом не отнекивались, вынудили нас выпить по стакану какой-то кислятины. Они оставили нам свои грузино-армянские адреса, долго жали руки и клялись в вечной дружбе.

Мы вернулись в номер к Алексу. Он выслушал меня, потом сказал:

– Скорее всего, официально будет сказано, что это политическое убийство. А что это на самом деле – мы с тобой знаем. Опасная игра, Кирэлл. Но если мы найдем истину, я сделаю интересный фильм о русской мафии в ближнем зарубежье. Разумеется, пятьдесят процентов – твоя доля.

– Как ты думаешь, дежурная по этажу, Мария Васильевна, может нам что-нибудь рассказать?

– Думаю, что она, как вы говорите, наберет в рот воды. Хотя, ты прав, она знает кое-что.

Он принялся было готовить кофе, как я внезапно почувствовал смутную тревогу на душе. Прошло уже почти полтора часа, как я оставил Валери одну. Предчувствиям я никогда не верил, но сейчас мне почему-то стало неприятно. Я пожал руку Алексу, пообещал прийти завтра утром, и пулей вылетел в коридор. Не дожидаясь, пока придет лифт, я побежал по лестнице, прыгая, как горный козел. Дверь в номер была заперта – я сам запирал ее перед уходом. Мне казалось, что я ковыряюсь ключом в замке слишком долго, и в моем воображении уже стали появляться зловещие картины, о которых лучше не рассказывать.

Наконец, я распахнул дверь и ввалился в комнату, попутно зажигая свет. Валери неподвижно лежала на кровати, накрывшись одеялом с головой. Мне казалось, что если она спит, то ее сейчас разбудит бешеный стук моего сердца. Я схватил одеяло за край и рванул его на себя.

– Валери! – Я схватил ее за плечи.

Она открыла глаза, ничего не соображая.

– Что? Что ты?

– Ты цела?

– Цела… Фу, как ты меня напугал!

– А ты меня. Лежишь, как покойница. Зачем с головой накрываешься? Холодно?

– Привычка детства… Ты ненормальный. Который час?

– Скоро два.

Валери зевнула и снова пристроилась на подушке.

– Выключи свет, – попросила она.

9

Наверное, вчерашний день настолько измотал меня, что я проспал как убитый до десяти часов утра, что редко со мной бывает, так как я по натуре жаворонок, то есть люблю вставать рано.

Я открыл глаза и увидел, что моя возлюбленная не спит, а, сидя в постели, читает криминальный роман. Она улыбнулась мне, сказала "Наконец-то" и юркнула ко мне под одеяло.

Это было сказочное утро, похожее на сон, и мне не хотелось возвращаться в реальность, открывать глаза, вспоминать подробности вчерашнего вечера. Валери целовала мои щеки, покрытые жесткой щетиной, гладила прохладными ладонями плечи, грудь, и я едва не мурлыкал от удовольствия. Потом я перевернулся, сразу оказавшись над ней. Я не успел даже рассмотреть ее – Валери притянула меня к себе, крепко поцеловала и долго не оставляла в покое мои губы. Мы боролись, не выпуская друг друга из объятий, и кровать жалобно скрипела под нами. Через пару минут я подумал о том, что мы вполне способны продавить сетку и вместе с матрацем грохнуться на пол. К счастью, этого не произошло, и Амур, во власти которого мы находились, благополучно довел нас до душевой. Намыленная, скользкая, гибкая и изящная как пантера, Валери демонстрировала чудеса из области современного эротизма, и мы провели бы в душевой еще несколько часов, если бы не чувство голода, которое, увы, любовью утолить не удалось.

– Какие планы на сегодняшний день? – спросила Валери, тщательно растирая тело полотенцем.

– Я познакомился с одним американцем-журналистом. Можно позавтракать вместе с ним, заодно обговорить кое-какие дела.

– И какие это дела?

– Видишь ли, я рассказал ему о том, что невольно оказался свидетелем убийства Алексеева. Он заинтересовался этой историей и предложил свою помощь.

– И чем он может помочь?

По лицу Валери я понял, что она не одобряет моих откровений с посторонним человеком.

– В нашей с тобой ситуации, дорогая, не стоит пренебрегать единомышленниками или просто доброжелателями. И не хмурься. Сидеть в этом номере и безучастно ждать, когда нас прихлопнут? В крайнем случае на Алекса можно положиться.

– Я боюсь, что этот твой Алекс нашлепает в газетку материальчик, после чего нас уже точно всех хлопнут.

– Не бойся. Хуже не будет, – пообещал я ей.

– И все-таки я хотела бы обойтись без знакомства с твоим журналистом, – настаивала на своем Валери.

Мне ничего не оставалось, как подчиниться капризу девушки, и я только собрался поразмышлять над тем, почему мужчины, существа более сильные и не менее умные, чем женщины, так часто в своей жизни уступают требованиям слабой половины, как внезапно раздался телефонный звонок. Я подскочил к аппарату, но Валери вдруг сделала круглые глаза и крикнула:

– Не трогай!

– Это может быть Алекс, – ответил я, не прикоснувшись, однако, к трубке.

– Нет, это Рамазанов. Он не станет говорить, если ты возьмешь трубку.

– Хорошо, – сказал я, поднял трубку и протянул ее Валери.

– Алло! – сказала она. – Я слушаю вас.

Я прижался щекой к ее щеке, чтобы услышать разговор.

– Готовьтесь к завтрашней встрече, – услышал я незнакомый голос. – Для начала проведем допрос свидетеля.

– Я поняла, Низами Султанович!

Я вспомнил о мембране, вынул ее из кармана рубашки, повертел в руке и спрятал обратно. Значит, человек звонил не из четыреста двадцать второго номера. Я отчетливо слышал его голос.

Подозрение, которое падало на этого загадочного адвоката, уходило, как вода сквозь песок.

Валери опустила трубку, взглянула на меня.

– Все слышал?

– Все.

– Вопросы есть?

– Нет вопросов. Значит, завтра…

– Он обещал перезвонить вечером и уточнить место и время встречи.

Мы вышли из номера. Мимо нас по коридору прошли две женщины с хозяйственными сумками. Лица их были взволнованными. Одна из них говорила другой:

– …Такого еще никогда не было. Чтобы каждый божий день по одному трупу! Надо поскорее уезжать из этой проклятой гостиницы…

Мы с Валери молча переглянулись. В лифте к нам подсели двое мужчин.

– Слышал новость?

– Слышал… Дожили! – перекинулись они фразами.

Ноги словно сами собой вынесли нас в фойе. Как и вчера вечером здесь снова толпился народ, милиция, мелькали люди в белых халатах. Мы вышли на улицу. Завыла сирена, и машина скорой помощи в сопровождении желтого милицейского "Уазика" отъехала от главного входа. Народ толпился чуть в стороне от входа. Милиционер что-то рассказывал людям, показывал рукой на балконы гостиницы и себе под ноги. Мы протиснулись ближе к нему, и я увидел, что люди обступили меловой рисунок на бетонных плитах, изображающий контуры лежащего человека.

– Что случилось? – спросил я у мужчины, который находился ближе всего ко мне.

– Человек с балкона свалился. Разбился вдребезги.

– Что за человек?

Мужчина пожал плечами.

– Говорят, какой-то иностранец.

– Корреспондент "Нью Йорк Таймс", – подсказала женщина, стоящая за моей спиной. – С восьмого этажа упал. Говорят, выпивший был сильно.

Только сейчас мне стало по-настоящему страшно.

10

Я схватил Валери под руку и потащил ее в гостиницу.

– Это… он? – спросила она меня едва слышно.

Я кивнул. Мы зашли в фойе. Я усадил ее в свободное кресло под пальмой в деревянной кадке.

– Сиди здесь, – сказал я, – и ничего не бойся. Тут много людей, никто тебя не тронет.

– А ты?

– А я хочу навестить одну милую даму. Мария Васильевна ее зовут.

– Дежурную по четвертому этажу? – вспомнила Валери. – Ты знаешь, где она живет?

– Узнаю у администратора… Не скучай, я постараюсь быстро.

Выяснить домашний адрес Марии Васильевны, прикинувшись родственником, не составило большого труда. Я бегом миновал парк, проехал одну остановку на троллейбусе, отыскал дом, в котором жила дежурная, и поднялся на третий этаж.

Я был настроен очень решительно, мой вид мог бы испугать тетю Машу раньше времени, и она, просто-напросто, не впустила бы меня в квартиру. Я сделал несколько глубоких вздохов, успокаивая дыхание, причесал взлохмаченные волосы и позвонил.

Она открыла дверь, сразу же нахмурилась и на всякий случай сделала щель поуже.

– Вам что надо?

– Я по срочному делу, Мария Васильевна!

– Я вас не знаю!

Опасаясь, как бы женщина не захлопнула дверь перед моим носом, я просунул ногу в щель и изо всех сил навалился на дверь. Тетя Маша коротко вскрикнула, но я был уже в квартире и бесшумно прикрыл за собой дверь.

– Вот теперь поговорим, – сказал я таким голосом, от которого Мария Васильевна, как мне казалось, должна была сразу понять, что ее ожидают огромные неприятности.

– Вы, кажется, из гостиницы? – она начала меня вспоминать. – Что вы собираетесь делать? Я сейчас вызову милицию!

– Вызывайте! Мне именно это и надо! Расскажете, как помогали седоватому мужчине с усиками, который слегка картавил, убивать Алексеева.

– Я?! Вы что говорите?! Кому я помогала убивать?! – женщина едва не задыхалась от приступа гнева.

– Не надо делать круглых глаз, гражданочка. Я старший оперуполномоченный из частного сыскного агентства "Арго", работаю в высшей степени профессионально, не было еще ни одного дела, которого не сумел бы раскрыть. Всего один – два дня, предупреждаю вас, – я помахал перед ее лицом пальцем, – и восторжествует истина!

– Какая истина, что вы такое говорите! Вы все лжете, я никого не убивала, мерзкий вы человек! Убирайтесь вон из квартиры!

– У меня собраны все улики против вас, – усмехнувшись, сказал я и сложил на груди руки. – Напрасно вы пытаетесь отвертеться, это не удавалось еще ни одному преступнику… Итак, под видом того, что приготовили чай, вы входите в номер Алексеева и наносите ему удар по голове арматурным прутом, который заранее приготовили для этой цели. Затем, вместе с картавым вы оттаскиваете труп в душевую…

– Нет, нет, я клянусь вам, этого не было! – Мария Васильевна была уже не на шутку перепугана, что и требовалось в данной ситуации. Она вспотела, капельки выступили на ее лбу, зрачки расширились. Женщина часто дышала, и я стал опасаться, как бы она не грохнулась в обморок. – Я даже не входила в его номер. Он не открывал…

– Статья тридцать шестая, пункт третий прим, – сказал я первое, что взбрело мне в голову. – Убийство с отягчающими обстоятельствами. Пятнадцать лет, но вероятнее всего – вышка. Так-то, уважаемая Мария Васильевна, готовьтесь к расстрелу, бельишко свеженькое приготовьте, завещание напишите…

Ее глаза наполнились слезами, она прижала ладони к лицу, глядя на меня сквозь пальцы.

– Вы что, вы что?.. Он, может быть, и убивал, а я даже не входила в номер, мне даже дверь никто не открыл, поверьте, это правда! Ну разве я могла бы, что вы такое говорите! Умоляю вас, разберитесь в этой ужасной истории…

– Что он делал в четыреста двадцать втором номере?

– Номер давно на ремонте, никто им не пользуется, и я впустила его…

– Сколько он вам заплатил?

– Десять долларов…

– Вы говорите неправду.

– Пятьдесят! Клянусь, пятьдесят долларов. Одной бумажкой… Он сказал, что любовницу хочет привести, а оформлять номер у администратора боится, чтобы свою фамилию не записывать; жена, говорит, ревнивая, проверить может…

– Раньше он к вам приходил?

– Нет, вот только вчера, под вечер.

– Ложь! – крикнул я и ударил кулаком по двери. – Вранье! Я упрячу вас за решетку, если вы будете лгать!

– Господи! – завыла Мария Васильевна. – Господи, прости меня! Утром я его поселила, он весь день сидел в номере, ни разу не выходил.

– И вечером не выходил?

– Нет, один раз, кажется, вышел.

– В котором часу?

– Не помню! Честно, не помню, хоть убейте! Темнеть начало.

– Что он делал?

– Попросил, чтобы я заварила чай и принесла его в четыреста пятнадцатый, там, дескать, приятель живет, и мы хотим чайку попить.

– Что у него было в руках?

– Не знаю… Не помню.

– Опять врете! Я вас точно сейчас засажу!

– Палка у него была. Ну, железная, как толстый прут. Он опирался на нее, будто у него болела нога.

– Значит, с этим железным прутом он и зашел в номер к Алексееву?

– Да… То есть, я думаю, что да.

– И где вы заваривали чай?

– У нас подсобочка с плиткой есть.

– Долго вы там были?

– Минут пятнадцать.

– И не видели, как картавый зашел в четыреста пятнадцатый? Не верю!

– Не видела. Богом клянусь, не видела. Заметила только, как вышел.

– Ну вот, – сказал я тише. – Вот только сейчас вы начинаете говорить правду. И как он вышел?

– Выбежал. Уже без палочки. И не хромал… Я за ним из-за шторки следила. Потом быстро-быстро пошел по коридору к себе, в двадцать второй.

– Больше вы ничего не заметили?

Мария Васильевна смотрела на меня с ужасом. Она приоткрыла рот и едва слышно ответила:

– У него рука была в крови… Он оттирал ее на ходу платком.

– И вы даже не попытались вызвать милицию? Вам было наплевать на то, что он сделал в номере Алексеева? Невероятно!

– Я боялась. Он бы убил меня… Простите, ради Бога! Меня будут судить за это?

– Когда картавый освободил четыреста двадцать второй?

– Не заметила. Может быть, как-то незаметно проскочил, когда я стучалась к Алексееву?

Я покачал головой и сказал укоряющим тоном:

– Вот видите, Мария Васильевна, к чему приводит жадность? Погнались за долларами и чуть было не угодили под смертный приговор.

– Господи, старая дура! Если бы я знала, чем дело кончится.

– Мы все мудры задним умом… Ладно, – я повернулся к двери. – Надеюсь, суд учтет ваше искреннее раскаяние.

– И что же теперь делать?

– Если не ошибаюсь, в четыре часа вы должны прийти на дежурство?

– Да.

– Вот как придете, так все, что вы мне сейчас рассказали, повторите при свидетелях и под протокол.

– Хорошо, – она судорожно сглотнула. – Я повторю.

11

Я вернулся в гостиницу и, увидев мою девушку под пальмой живой и невредимой, вздохнул с облегчением.

– Все в порядке? – спросила Валери. – Я уже начала волноваться.

– Не то слово. Выражаясь твоей терминологией, я вовсю насаждаю свое правосудие.

– Что тебе рассказала тетка?

– Она призналась, что дала ключи от четыреста двадцать второго номера седоватому человеку, который плохо проговаривал букву "р". Он же просил ее заварить чай для Алексеева… О чем тут народ говорит?

– Все обсуждают полет американца.

– Я не могу поверить, что это несчастный случай. Слишком невероятное совпадение. Ему наверняка помогли выпасть с балкона.

– Ты думаешь, кто-нибудь в это поверит?

– Когда у нас будут доказательства – поверят… До четырех часов мы свободны. Надо заняться добыванием еды.

– Какая проза! Я думала, что ты предложишь мне заняться любовью.

Нельзя сказать, чтобы я воспринял слова Валери с неописуемым восторгом. В желудке у меня было пусто, а со стороны парка тянуло такими головокружительными запахами шашлыков и плова, что я изошел слюной.

– Может быть, мы быстренько перекусим, а потом вернемся домой и свершим все задуманное?

Валери стала кукситься, как маленькая девочка. Она надула губки, нахмурилась и сказала:

– Ты противный обжора. И не подходи ко мне больше!

После таких слов я, разумеется, в одночасье забыл про еду, обнял свое сокровище за плечики, и мы пошли к лифту.

– Я проверяла твою реакцию, – сказала Валери, когда мы поднимались в кабине лифта. – И еще раз убедилась, что любовь мужчины напрямую связана с насыщением его утробы. А я-то мечтала о возвышенной и бескорыстной любви… На, жуй!

С этими словами она извлекла из сумочки два огромных гамбургера и, словно кляп, затолкала один из них мне в рот. Я пытался произнести слова глубочайшей признательности, но получилось нечленораздельное мычание и, махнув рукой, я с огромным удовольствием принялся насыщать свою утробу, разжигая тем самым свою любовную страсть. Когда двери лифта разъехались в стороны, один гамбургер был уже уничтожен, а моя рубашка не без стараний Валери расстегнута наполовину.

Не отрываясь друг от друга, мы шумно зашли в наш номер, где по-прежнему царил хаос, с которым мы даже не пытались бороться, и рухнули на скомканную постель. Валери стаскивала с меня рубаху, в то время как я давился вторым гамбургером. Со стороны мы выглядели, наверное, очень сексуально. Но едва Валери взялась за мой брючной ремень, как задребезжал телефон.

Валери чертыхнулась и сказала:

– Вот так всегда! Что там еще хотят нам сообщить?

Не вставая с постели, она протянула руку к трубке, прижала ее к щеке и протяжно сказала:

– Аллеу! – И после паузы: – Алло, вас не слышно! Говорите же!

Мне показалось, что я подлетел до самого потолка.

– Не слышно?! – Я вырвал у нее трубку. – Говорите!

Сомнений никаких не было. Мы не слышали абонента. Надевая рубашку и туфли на ходу, я выскочил в коридор. Валери что-то кричала мне вдогон, но я не обращал на ее слова никакого внимания. Главное было – успеть.

У лифта я едва не сбил с ног какую-то женщину, и теперь, вдобавок ко всему, мне в спину неслись проклятия и ругательства. На лестнице я как школьник перепрыгивал через перила, сокращая свой путь, ступени неслись мне под ноги со страшной скоростью, перед глазами кружились пролеты и окна. Я бежал очень быстро, насколько это вообще было возможно, и все же мне показалось, что прошло очень много времени.

– Ну вот, конечно! – пробормотал я, вбегая на четвертый этаж и видя пустующий стол дежурной.

Коридор был перед моими глазами, и я перешел на шаг. Чем ближе я подходил к четыреста двадцать второму номеру, тем тише я старался идти. Перед самой дверью я остановился и приготовился бить в челюсть первого, кого здесь увижу. Главное – ввязаться в драку, мысленно повторил я слова великого полководца, а там посмотрим!

Я стукнул кулаком по двери. Неожиданно она распахнулась. Я вошел.

Комната была пуста. Я заглянул в душевую, на балкон, затем встал у телефона и прикоснулся к трубке. Она еще хранила тепло человека, который только что звонил нам. Кто это был? Картавый? Или странный и неуловимый адвокат Рамазанов?

Я вложил на место микрофонную мембрану и закрутил крышку. Фокус не удался, подумал я. Незнакомец наверняка догадался, что он просчитан, и звонить с этого аппарата больше не будет. Вероятнее всего, он не вернется больше в этот номер.

Рыбка уплыла. Я не мог простить себе этого, хотя и не понимал, что можно было придумать еще. Я поднимался наверх, как приговоренный идет на плаху. По моей физиономии Валери поняла все.

– Ты думаешь, что звонили оттуда, снизу?

– Я уверен в этом.

– Боже, что с твоим локтем?

– Наверное, шлифовал стену. Оставь, это не самое страшное в моей жизни.

Она, сев на кровать, подула на мой локоть, потом осторожно прикоснулась к царапине кусочком ваты и вдруг – лизнула ссадину, как собака зализывает свои раны.

– Бедненький… Потерпи немного.

– Мне не больно, Валери, – удивился я ее природному способу лечения.

Ее волосы, спиральными стружками падающие вниз, щекотали мне руку. Я прикоснулся к ее щеке, стружка заскользила между моих пальцев. Она подняла голову и взглянула на меня. Это был взгляд любящей женщины, и я не мог ошибиться, хотя так меня еще не любили никогда в жизни. Валери оставалась для меня загадкой, и что таилось в ее очаровательных темных глазах я не знал, а подчас даже и не пытался предположить, как и не пытался прогнозировать будущее, наше с ней будущее.

Что ждет нас впереди? Мы станем друзьями, единомышленниками, или вечными противниками, каковыми были изначально, еще до встречи? Я не знал, хотя интуиция подсказывала мне, что жизнь с Валери станет для меня непроходящей болью; сколько бы ни прошло лет, она останется для меня непокоренной вершиной, а я навсегда застряну на ее склонах, рискуя в любую минуту, сделав всего один неверный шаг, сорваться в бездну.

Любовь не всегда приносит счастье человеку, но всегда приводит его в группу риска, где каждый поступок, каждое решение, всякое слово, сказанное любимой, приобретает особый смысл и значимость, и отыскать верный путь, не ошибиться, не сделать рокового шага могут только те, кто каждое мгновение жизни сверяет по чувствам. Это единственный лоцман, способный безошибочно провести нас по океану любви.

Мы молчали. Мы могли бы рассказать друг другу очень многое, и не уверен, что не ужаснулись бы, узнав всю правду. И молчание оставалось тем чистым и тихим берегом, на котором мы пока могли встречаться и оставаться там наедине со своими чувствами.

Время тянулось медленно, и чем меньше оставалось до четырех часов, тем тревожнее было у меня на душе. Я становился мнительным человеком, чего раньше никогда не замечал за собой. Но никогда раньше, если не принимать во внимание годы войны, моя жизнь не была так наполнена драматизмом. Всего несколько месяцев назад мне казалось, что я, миновав опасные рифы, штормы и муссонные ливни, вошел в тихую гавань, и моя жизнь отныне будет проходить на чистом и штилевом море. Летом я зарабатывал на отдыхающих, а зимой занимался строительными работами. На жизнь хватало, хотя порой мне становилось так тоскливо, что я начинал завидовать потерявшим рассудок алкашам. О войне я вспоминал как о лучших годах своей жизни. Там мы ходили по острию бритвы, и жизнь оттого казалась яркой, насыщенной, как деликатесное блюдо, преподнесенное взамен пресной, на водичке, кашке. Мы уважали себя, потому что ощущали свою силу и причастность к истории ежеминутно. Это был наркотик, и многие из нас привыкли к нему настолько, что так и не сумели отказаться от вечной жажды риска. Движение – все, конечная цель – ничто, безумству храбрых поем мы славу… Сколько придумано оправданий! И теперь многие из моих сослуживцев сидят в тюрьмах, кто-то, выйдя из Афгана без единой царапины, погиб на разборках, в драках, кто-то утоляет ностальгию по боевым подвигам в Боснии, Абхазии… Я не разделил их участи только усилием воли, но неудовлетворенность до сих пор сидит где-то под сердцем, дрожит в мышцах, неудержимо тянет туда, где опасно, где раздаются выстрелы, где льется кровь, где есть противник – достаточно сильный, чтобы его уважать…

Промурлыкали мои электронные часы – я нарочно поставил их на шестнадцать ноль-ноль на тот случай, если мы вдруг крепко уснем. Валери что-то пробормотала, не открывая глаз, и перевернулась на другой бок. Я выскользнул из-под одеяла, быстро оделся и вышел из номера, закрыв дверь на ключ.

Главное, думал я, чтобы тетя Маша не поостыла и не передумала давать показания милиции. Второго такого кавалерийского наскока может и не получиться; человек всегда сначала пугается излишне сильно, а потом, поразмыслив и успокоившись, видит ситуацию в ином свете, готовится к обороне и держит ее иногда весьма неплохо.

К моему удивлению, за столиком дежурной в холле четвертого этажа я увидел всю ту же разговорчивую даму, которая вчера вечером подменила Марию Васильевну.

– Здравствуйте, – сказал я, подходя к ней. – Что же это вас до сих пор не сменили?

Дама махнула рукой и покачала головой.

– Беда мне с этой Марией Васильевной!

– Что еще стряслось?

– Кто-то у нее там заболел, и она срочно взяла отпуск по семейным. Теперь придется вторые сутки за нее дежурить… Обещали найти замену, но, как видите, пока сижу.

– Это она сама вам сказала, что кто-то заболел?

– Ничего она мне не сказала! Даже не позвонила. А ведь могла бы и предупредить.

– А кто ж вам сказал?

– Администратор. Извинилась, конечно. Говорит, что для нас это тоже неожиданность. Но что самое интересное – мне ведь никто сверхурочные не оплатит.

– А откуда администратор узнала?

– По-моему, ей кто-то подвез заявление Марии Васильевны. Видите, как у нас все просто: хочу – в отпуск поеду, хочу – на работу не приду. А люди пусть отдуваются, как могут.

Идиот, думал я про себя, спускаясь по лестнице вниз, этого следовало ожидать. Дегенерат, недоумок! Мария Васильевна была в моих руках, надо было всего лишь привести ее в гостиницу немедленно, а еще лучше – от нее же вызвать милицию…

Еще на что-то надеясь, я рванул через парк бегом. Кажется, скоро я разучусь ходить нормально, буду носиться, как ездовой пес. На троллейбусной остановке в глазах рябило от количества желающих воспользоваться городским транспортом, и мне пришлось продлить беговую дистанцию.

Все это уже бесполезно, думал я, вбегая в прохладный подъезд. Господи, помоги! – сотворил я в уме молитву и позвонил в дверь. Потом постучал кулаком и позвонил еще раз.

Надежда, хоть и последней, но умерла. Дверь никто не открыл. Тогда я стал звонить соседям. Мне открыла круглая, как тыква, таджичка, в широченном халате, из-за нее сразу высунулись любопытные смуглые рожицы.

– Простите, мне срочно нужна Мария Васильевна!

Соседка, откусывая от лепешки, закивала головой:

– Ушла на работу! В четыре часа у нее дежурство в гостинице "Таджикистан". Знаете, где это?

– Знаю. Но вы сами видели, что она пошла на работу?

– Видела! Без пятнадцати четыре вышла.

– А откуда вы знаете, что она пошла на работу?

– Как откуда? – женщина удивленно развела руками и перестала жевать. – Она сама сказала.

Я спустился вниз, постоял на выходе из подъезда, сплюнул в сердцах и ударил ногой по ржавому цилиндрику, стоявшему на земле. Цилиндрик оказался концом трубы, глубоко врытой в землю, и я, взвыв от боли и матерясь, запрыгал на одной ноге. Если во всей этой истории и есть что-либо загадочное и необъяснимое, подумал я, так это то, что я до сих пор жив. Но что вообще вопиюще – это полное затишье в отношении моей персоны. Меня начинало раздражать, что до сих пор ничто не угрожало моей жизни, ни один злодей не пытался хотя бы двинуть меня в челюсть. Вокруг меня погибают и исчезают люди, как при массированном снайперском обстреле, а я будто в святом круге нахожусь.

Я неторопливо шел по пыльной и шумной улице, залитой солнцем, и не по-осеннему яркое солнце, отраженное от зеркальных склонов заснеженных гор, слепило и утомляло меня. Казалось, что автоматную очередь в спину я сейчас воспринял бы с облегчением.

12

Был шестой час вечера. Я сидел перед входом в гостиницу под пестрым зонтиком и пытался допить бутылку колы. Подходил к концу рабочий день, подъезжали военные машины с голубой символикой миротворческих сил, белоснежные иномарки с красными крестами на бортах и крышах, сновали туда-сюда люди различных национальностей и вероисповеданий, но все занятые творением мира в стране. А рядом со мной, едва ли не касаясь своим черным крылом, парила смерть, и у нее были свои слуги, и они торжествовали. Я, как в плохих детективных фильмах, уже полчаса читал один и тот же столбик в газете, развернутой мною так, чтобы половина лица была прикрыта, но при этом я мог видеть все, что происходило перед центральным входом в гостиницу. И эти полчаса не заметил ничего интересного.

Мне просто необходимо было найти какую-нибудь зацепку, за что-нибудь ухватиться. Я чувствовал себя так, словно мощное течение несет меня в заводь, где неминуемо произойдет нечто страшное, и я сопротивляюсь силе воды, но те хрупкие опоры, за которые я хватался, выскальзывали из моих рук, и скорость все нарастает, все меньше и меньше шансов выбраться на берег, и я из последних сил пытаюсь нащупать опору.

От грустных мыслей меня отвлекли парни-кавказцы, те самые, у которых Алекс брал последнее в своей жизни интервью. Они, кажется, искренне переживали, вразнобой задавали вопросы и хотели знать, почему все так плохо получилось. Я отрицательно качал головой и молчал. Мне нечего было сказать ребятам, у них и без меня хватало проблем. Один из них, кажется, его звали Ризо, сказал мне напоследок:

– Мамой клянусь, это сделали они, мои враги. Они узнали, что мы говорили о Карабахе и убили его. Не мог он сам упасть. Сколько мы там выпили, по глотку, да?

Он был ближе всех к истине, и я спросил его:

– Вы еще долго здесь будете, Ризо?

– Дней десять, как закончим торговать.

– Если мне понадобится ваша помощь…

– Какой разговор, брат? – прервал он меня. – Приходи в любое время дня и ночи… Ну, а сам не слишком гуляй один.

Напоследок он обнял меня. Это выглядело немного наигранно, но все-таки мне было приятно даже поддельное внимание чужого человека, и я почувствовал себя спокойнее.

Так просидел я в своей засаде до тех пор, пока ни стало смеркаться. Как и следовало ожидать, ничего не высидел, и никакая спасительная идея не взбрела в мою голову. Оставалось одно – соблюдая максимум осторожности дождаться встречи с адвокатом, рассказать ему обо всем и сообща выработать план действий. Лично мне ситуация виделась в довольно мрачном свете. Пока что противник намного сильнее и хитрее нас, и если оружие против него не будет найдено, то моей милой девушке придется вернуть деньги. Или же, как нехорошо шутят на этот счет, сушить сухари и долго-долго ждать братишку на свободе.

Войдя в фойе, я подумал и о своей судьбе, причем серьезно, потому что повод для этого был достаточно веский. На входе меня вдруг окликнул милиционер, попросил предъявить документы и гостевую карту. Пока я доставал все это из кармана курточки, незаметно переложив в другое место кредитную карточку Валери, он пронизывал меня отнюдь не любезным взглядом. Когда он спросил о цели приезда в Душанбе, я сказал правду и ненароком подумал, что говорить правду – огромное удовольствие. Милиционера, должно быть, удивила неординарность моего ответа, он спросил, есть ли у меня повестка в суд, на что я ответил, что еще даже не встречался с адвокатом.

Сержант вернул мне документы и козырнул, но в моей душе поселилась тревога. Все же в гостинице произошло два убийства. Пусть даже гибель Алекса официально признана несчастным случаем, но в истории с полковником мне вполне могут подставить роль подозреваемого номер один. И, если это произойдет, я понятия не имею, как буду доказывать следствию, что не верблюд.

Я поднимался наверх, по пути вытаскивая из кармана ключи от номера. Остановился перед дверью, ткнул ключом в замочную скважину, но дверь неожиданно распахнулась сама. Кажется, я запирал ее, когда уходил.

Я быстро зашел в комнату, и сердце мое сжалось от ужаса.

– Валери! – крикнул я.

Комната была пуста. От обеих кроватей остались одни скелеты, а все постельное белье вместе с подушками и матрацами валялось на полу. Тумбочки были опрокинуты, хотя, если в них производился обыск, то достаточно было открыть дверцы и заглянуть вовнутрь. Одежда Валери лежала на спинках стульев, вечернее платье я снял с телевизора. От нашей спортивной сумки остались одни клочья, словно ее драли на части бешеные псы. Под ногой у меня хрустнули осколки разбитого стакана.

Я кинулся в душевую. Здесь перевернули вверх дном и сбросили на пол все, что было можно. Я поднял полотенца. Одно из них еще хранило запах духов Валери.

Я бормотал какие-то проклятия, угрозы неизвестно в чей адрес, и все еще не мог ясно осознать, что здесь случилось. Где Валери? Жива ли? Вызывать ли милицию?

Невидимые враги обнаглели вконец. Они наверняка следили за мной, выжидая, когда я уйду из гостиницы, а затем ворвались в номер, где спала Валери.

Я, стараясь убрать с лица следы волнения, вышел из номера и направился к дежурной. Женщина просияла улыбкой, а я мысленно назвал ее тем словом, которое она по моему мнению заслуживала. Что одна, что другая. Сидят, стулья протирают, а на их этажах черти что происходит. Среди бела дня спящих людей из постели вытаскивают и номер переворачивают вверх дном.

– К нам никто не приходил? – спросил я ее.

– Нет, не заметила.

– Должно быть, вы отлучались?

– Может быть, может быть… Что-нибудь случилось?

– Нет, ничего особенного. Жена куда-то ушла, найти не могу.

– Жена вернется! – успокоила меня дежурная. – Жена – она как кошка. Погуляет, погуляет и назад, к хозяину ластится.

Представляю, как бы вытянулась ее физиономия, покажи я ей наш номер, где нам с Валери уже вряд ли предстоит ласкать друг друга.

В моей жизни бывали моменты, когда я абсолютно не знал, что делать. Ситуации, которые позже казались мне элементарными, на первых порах представлялись безвыходными. Потом верное решение приходило как бы само собой. Я решил не терзать голову бредовыми мыслями, вернулся в номер, заправил кровати, разложил на полке шкафа одежду и прилег, предоставив возможность моему инстинкту самосохранения потрудиться во благо моей шкуры. Очень скоро что-то должно произойти. Могучее течение, с которым я безуспешно боролся последние три дня, кинуло меня на отмель, где мне, по всей видимости, суждено выслушать приговор.

Уверен, что если бы я решил немедленно сбежать из гостиницы и, нахлебавшись приключений, свалить в родные края, никто не стал бы препятствовать этому. Но я не собирался этого делать. Вроде бы свободный человек, не связанный ничем, никакими обязательствами с Валери и темным шлейфом, тянущимся за ней, я все же не мог выйти из этой игры, в которой погряз уже по уши. Наступил тот момент, когда каждый влюбленный должен доказать силу своих чувств.

Прозвенел телефонный звонок. Я даже не вздрогнул, потому что ждал его. Не вставая, протянул руку за трубкой.

– Алло, слушаю вас.

Пауза. Затем кто-то негромко кашлянул и спросил:

– Простите, я хотел бы переговорить с Валери Августовной.

А, загадочный адвокат Рамазанов! Он обещал позвонить вечером. Кстати, очень кстати!

– Низами Султанович! Валери, к сожалению, в номере нет. С вами говорит Кирилл…

– Я понял, – перебил адвокат. – У вас все нормально?

– Не совсем. Я вернулся полчаса назад. В номере кто-то произвел обыск, все перевернуто вверх дном. Валери исчезла.

– У вас в номере зажжен свет?

– Конечно.

– Никто больше не звонил? Условий не ставили?

– Нет, кроме вас никто.

– Выслушайте меня не перебивая. Закройтесь в номере и ждите звонка. Они наверняка позвонят, и вот о чем я хочу вас предупредить. Не знаю, какие у вас отношения с Валери Августовной, но, насколько я понимаю, вы в этой истории человек посторонний, и судьба Глеба вас не сильно беспокоит. Вы, конечно, имеете полное право не подвергать свою жизнь излишней опасности и вернуться домой. По-видимому, преступники приняли вас за мужа Валери и уверены, что вы безоговорочно примете все их условия. В этом отношении они, конечно, здорово промахнулись. Но теперь возникает другая проблема: если вы уедете, оборвется единственная нить, которая сейчас связывает нас с ними, и мы утратим шанс выиграть дело. Милиция будет долго и безрезультатно разыскивать Валери Августовну, это может продолжаться полгода, год, а тем временем следствие по делу Глеба закончится, и он получит срок.

– Я понял вас, Низами Султанович! – все же перебил я адвоката, который был не к месту красноречив. – Никуда я не уеду. Валери очень дорога мне…

– Я понял. Теперь давайте вместе подумаем, что они могут потребовать от вас?

– Думаю, что ничего нового. Денег, много денег.

– Это должно быть логически обосновано. Простите за нескромный вопрос: вы богаты? Кем вы работаете?

– Богата, скорее, была Валери.

– Деньги оставались при ней?

– Там вряд ли была большая сумма.

– А вы имеете доступ к ее основным деньгам?

– Нет.

– Это хуже, – ответил Рамазанов. – Но при разговоре с преступниками не пытайтесь убедить их в том, что не знаете, где деньги. Сразу принимайте все их условия. Обещайте любую сумму. Помните, что как только вы станете упираться, над жизнью Валери сразу нависнет опасность… Еще вопрос: как вы думаете, откуда преступному миру могло стать известно о финансах Валери Августовны?

Я переложил трубку на другое ухо. Дьявол! Этого вопроса я не желал более всего.

– Я не могу вам ответить.

– Хорошо. И последнее, Кирилл: тяните время. Затягивайте с ними переговоры, насколько это будет возможно. Я позвоню вам рано утром… Не переживайте сильно. До свидания.

Не уверен, что когда-нибудь у нас состоится свидание, но слова Рамазанова меня немного успокоили, и я даже задремал, прикрыв глаза книжкой, которую читала Валери.

Телефон зазвонил снова, пронзительными частыми звонками. Мне показалось, что прошло всего несколько минут, но за окнами уже стояла глубокая ночь. Я сел, взял трубку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.