Человек-пистолет
Роман
Сергей Магомет

Иллюстратор Сергей Магомет

© Сергей Магомет, 2024

© Сергей Магомет, иллюстрации, 2024

ISBN 978-5-4474-5215-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

В понедельник 23 февраля 1981 года в Кремле открывался очередной исторический двадцать шестой съезд КПСС.

В понедельник утром я и мой друг Сэшеа, с которым мы еще в институте учились в одной группе, сидели в прокуренной нише на лестничной площадке черного хода нашего учреждения и, попыхивая сигаретами, обозревали из окна индустриальный пейзаж.

– А тебе не кажется, что наша жизнь потеряла смысл? – как бы между прочим спросил меня Сэшеа.

– А тебе? – спросил я.

– Я-то в этом уверен, – кривовато ухмыльнулся он.

– Может быть, – покладисто согласился я, – может быть…

– И тебе – все равно? – мрачнея, поинтересовался мой друг, пристально следя за моей реакцией.

Я неторопливо загасил окурок о внутреннюю сторону подоконника и, отправив его в запорошенную пеплом эмалированную плевательницу, признался, что как-то не думал об этом.

– Нет, – не отставал он, – я вижу, что тебе все равно. И это очень в твоем духе.

– Почему это – в моем духе?

– Потому что ты все! да полон оптимизма.

– Почему это я всегда полон оптимизма?

– Поверь мне… Я очень хорошо изучил тебя за годы нашего знакомства. Должен тебе сказать, ты часто бываешь полон самого дурацкого оптимизма.

– Может быть, – уклончиво кивнул я, – может быть… Я тоже достаточно хорошо изучил моего друга.

– Да, – с нажимом сказал Сэшеа. – И жаль, что ты не видишь себя со стороны. Если бы ты посмотрел на себя со стороны, ты бы не обрадовался.

– Пожалуй, – согласился я. Сэшеа задумался.

– Хочешь, я скажу тебе одну вещь? – спросил он, немного погодя.

– Скажи.

– Это будет довольно жестокая вещь, – предупредил он.

– Давай, выкладывай.

– Но ты не должен обижаться на меня, старик. Все равно, кроме меня, тебе этого никто не скажет.

– Заранее тебе благодарен, старик.

– Не нужно сейчас шутить, хорошо? – попросил Сэшеа.

Он даже положил мне на плечо руку, чтобы я не шутил. Я вздохнул. Он еще помолчал, а потом сообщил:

– Ты очень ОПУСТИЛСЯ за последнее время – вот что.

Такие слова меня удивили, а он, видя мое недоумение, поспешил продолжить:

– Да-да, ты очень опустился. Ты ничего не замечаешь. Мне даже кажется, что ты как-то поглупел… Или отупел…

– Ты сам отупел.

– Не обижайся. Я предупреждал, что это будет жестокая пещь.

– Всё? – спросил я.

– Пока все, старик, – снова усмехнулся Сэшеа, ожидая, что я еще что-то скажу или спрошу, но я молчал и смотрел в окно на производственные строения, тесно громоздившиеся друг на друга как бы для спаривания. Потом я стал рассматривать похабные рисунки, которыми сотрудники исцарапали весь подоконник.

– Это и неудивительно, – со вздохом продолжал Сэшеа, видя, что я молчу, – если каждый день приходить сюда, дышать этим гнилым воздухом. В конце концов сделаешься таким же уродом, как и все…

– По-твоему, все наши – уроды?

– А, по-твоему, нет?.. Все как на подбор. И Эмилия, и Сидор, и Оленька. А выдающийся урод среди них – это, конечно, Фюрер! Или, по-твоему, он достойный человек?

– В общем, урод…

Согласиться было нетрудно. «Фюрером» мы звали нашего завлаба. Впрочем, у меня с Фюрером в отличие от Сэшеа отношения были нормальные, а Сэшеа он беззлобно, хотя и методично доставал из-за того, в частности, что тот чересчур болезненно реагировал на любое замечание.

– И другие не лучше! – заявил Сэшеа.

– Обычные люди.

– Это одно и то же!

– Что же их – презирать?

– А что я ими, бедными, восхищаться должен?.. Я и тобой восхищаться не собираюсь. Нравится тебе это или не нравится.

– Что на тебя нашло? – удивился я.

– Да надоело! – проворчал Сэшеа.

– Ладно, – посоветовал я, – наплюй.

Сэшеа плюнул в плевательницу, но промахнулся.

– Может, пойдем, поработаем? – предложил я.

– Беги! – ядовито усмехнулся он. – Работай. Я недоуменно пожал плечами.

– А у тебя нет такого чувства, что у нас в жизни уже не будет никаких событий? – хмуро спросил Сэшеа. – Такая во всем ограниченность, что хоть на стену лезь.

– А что делать…

– Может, у тебя какие-то свои планы?

– Три года, хочешь не хочешь, нужно оттрубить по распределению. Полтора года отработали, полтора осталось. Там посмотрим…

– Ты говорил, тебе тесть предлагает к себе в «ящик».

– Не то чтобы твердо предлагает. Обыкновение у него такое: эдак за чаем заводить разговор о жизни, намекать, что если я буду себя хорошо вести, он, в принципе, готов устроить меня к себе и даже поспособствовать карьере.

– А ты?

– Посмотрим, – повторил я, – еще полтора года.

– Полтора года жизни! – воскликнул Сэшеа.

– Ну и что!.. Если честно, мы ведь особо не перенапрягаемся, а? Можно потерпеть?

– Я же говорю, ты опустился! Даже не чувствуешь ограниченности! Готов терпеть! Смирился!.. Ты ничего не хочешь и не можешь изменить. Кругом затык, полный затык! – завелся Сэшеа.

– А что я должен изменить?

– По-твоему, нечего? Ладно работа… Но, может, у тебя счастливая личная жизнь? Если честно, а? Мы же друг друга отлично знаем. Уж мне-то ты можешь не врать!

– Что ты хочешь от меня? – начал раздражаться я.

– Что я хочу? Ничего я не хочу! Я могу и помолчать. Я могу даже извиниться, если обидел!.. Да я теперь и сам жалею, что начал об этом. Вижу, что бессмысленно и начинать, если человек так опустился, что даже смирился со своей ничтожной жизнью!

– А ты другой жизнью живешь? – закричал я.

Сэшеа все-таки вывел меня из себя. Он, кажется, только того и добивался. Как только разозлил меня, сам быстренько успокоился.

– Меня по крайней мере, – гордо заявил он со своей кривой усмешечкой, – такая жизнь бесит! Я, может быть, еще намереваюсь разорвать этот заколдованный круг. И сейчас, может быть, это еще возможно. Потом будет поздно. Потом просто привыкну к своей уродской участи, как…

– Договаривай! – потребовал я. – Как кто? Как я? По-твоему, я тоже урод?

– Ну посуди сам, – вздохнул он. – Ты живешь так, что ничего не способен изменить. У тебя вполне уродская работа, но ты все чего-то ждешь… В семейной жизни, насколько я понимаю, ты тоже не захлебываешься от счастья, но разводиться не собираешься. Ты…

– Что ты заладил: «ты», «ты»! Ты сам – что? Работу меняешь? Разводишься?..

– Я.. Ну, я просто так не сдамся. Буду бороться, буду прорываться… И… в частности, разведусь! – выпалил Сэшеа. – И тем самым начну освобождаться!

– Шутишь?

– Такими вещами не шутят, – с чувством превосходства заявил Сэшеа. Меня удивило даже не желание Сэшеа развестись – хотя с женой он, кажется, жил вполне нормально, у них был ребенок, «бебик» – а возникшее у меня странное ощущение, как будто он опередил меня в моем собственном намерении, – ведь я с Лорой жил паршиво, а последнее время особенно; детей у нас не было; мелькал на горизонте некий «друг семьи» Валерий, и у меня вырвалось с леткой завистью:

– Ты знаешь, я ведь тоже думал об этом!

– Ты только думал, а я решился, – снисходительно заметил Сэшеа. Убедившись, что «уязвил» меня, он сразу переменил тему и как ни в чем не бывало осведомился, что я делал вчера.

– Вчера?.. – пробормотал я. – Занимался с Жанкой…

Жанка, младшая сестра Лоры, училась в восьмом классе. В школе ее грозились не перевести в девятый и отправить в ПТУ. Я взялся подтянуть ее в учебе. Конечно, и сам Игорь Евгеньевич, папаша, мог бы заняться с дочкой, но считалось, что, во-первых, в отличие от меня, он человек чрезвычайно занятой, а во-вторых, неплохо, если бы и я приносил семье какую-то пользу.

– Ну и как успехи? – тут же поинтересовался Сэшеа.

– Какие успехи?

– Ну вообще, успехи. Чем вы там с ней занимаетесь?

– Электричеством…

– Знаешь, – мечтательно проговорил Сэшеа, – я бы и сам с ней занялся.

– Ты разведись сначала.

– Нет, серьезно! – ухватился он за мысль. – Зачем тебе Жанка? К тому же ты женатый человек!.. Давай я с ней займусь! Действительно, ее ведь можно замечательным образом воспитать! Она интересная девочка. Я бы воспитал ее для себя и… Синий плащ, синие чулочки…

– Что ты там бормочешь? – одернул я его.

– Вспомнил, когда вы с Лорой расписывались и я первый раз увидел Жанку, на ней как раз был синий плащ и синие чулки… Когда это было, уже два года назад?.. Но и тогда она выглядела не такой уж девочкой… Так чем, говоришь, вы с ней занимаетесь? Электричеством?.. Я против! Ей не электричество нужно. Ты ничего не понимаешь в воспитании. Я сам ею займусь!

– Ну, тебя понесло!

– Ладно, ладно, – усмехнулся Сэшеа, – шучу… Хотя… не так уж это и глупо!.. Синий плащ, синие чулочки… В общем, ты должен мне ее уступить.

– А как же твой любимый сын? – вернул я его к действительности. Сэшеа достал расческу и стал деловито прочищать ее спичкой.

– Бэбика я очень люблю, – сказал он, – и его не оставлю. Пи в коем случае. Ты не думай: я же не подлец. Буду видеться с ним почаще. Я и с женой это обговорил. Она, конечно, ничего не имеет против.

– Так вы уже и об этом говорили? – изумился я.

– Мы уже обо всем говорили. Сегодня я переезжаю назад к родителям… Кстати, хотел тебя попросить помочь мне перебраться. Вещей у меня немного. Забираю только маг и записи… Ну, ты как – после работы? Поможешь?

– Помогу, чем могу, – ответил я и задумался.

– Синий, синий, синий… – мурлыкал себе под нос мой друг.

– Но у тебя ведь с женой все было как будто в порядке? – спохватился я.

– И сейчас все в порядке… Как будто.

– Может быть, не стоит разводиться?

– Я же тебе объяснял! – нетерпеливо воскликнул Сэшеа. – Замкнутость, ограниченность. Конец жизни. Нужно вырваться, освободиться.

– Ну-ну…

– Я ведь женился без какого-то особенного чувства, – принялся исповедоваться Сэшеа. – Помнишь, мы с тобой холостыми все шутили: «Главное – регулярность и нормальные бытовые условия»?.. Если честно, я через неделю после свадьбы понял, что буду ей изменять.

– А может быть, ты это знал уже и до свадьбы?

– Не отрицаю, – искренне признался Сэшеа. – Ты меня понимаешь…

– И часто ты ей изменял?

– Ну… пока ни разу, увы, но…

– Ну и жил бы и дальше с ней, а? – посоветовал я.

– Нет, нельзя, – твердо сказал он. – Во-первых, ограниченность, а во-вторых, уж я тебе и это честно скажу, она совершенно перестала меня возбуждать. До такой степени, что боюсь вообще потерять всякую способность… Я жену, конечно, уважаю, но, понимаешь, за всю нашу совместную жизнь ее совершенно не удалось развить! Уж я ей и объяснял, и литературу доставал… И – ничего! Никакого эффекта!

– Плохо учил? – предположил я.

– Что ты! Ты же знаешь, у меня и до нее был некоторый опыт в этих делах. Все было нормально, а с ней…

– Может быть, у тебя это нервное?

– Ты так думаешь? – насторожился он. – Впрочем, наверное, и это есть. Тут в целом ситуация злокачественная! Я и сам давно чувствую, что со мной что-то не то творится… У тебя ведь Лора в этом разбирается. Тут, я полагаю, невроз. Может, мне к Лоре обратиться, а? Как ты думаешь, это удобно?

– Удобно, – великодушно разрешил я. – А можешь – прямо к теще. Хочешь, я с ней поговорю, и она тебя живо госпитализирует?

Мои жена и теща имели непосредственное отношение к медицине. Теща (маман) зарабатывала ускоренную пенсию в психиатрической клинике, руководимой известным профессором Копсевичем, а Лора шла по ее стопам – училась в медицинском. Правда, по два года на каждом курсе. Связи маман спасали от отчисления, – и ее увлечением были как раз все «сумасшедшие» дела, а из самых последних – психоанализ…

– Нет, я серьезно, – почти обиделся Сэшеа. – Я хочу, чтобы Лора меня проанализировала. Чтобы основательно так покопалась во мне. Помогла выкарабкаться из кризиса, помогла справиться с затыком… Ты мне прямо скажи: ты не против?

– Вот ей-богу! – пожал я плечами. – Почему я должен быть против? Пожалуйста, обращайся к Лоре. В свое время она меня просто замучила своими тестами. Пыталась выявить во мне какие-нибудь патологические наклонности. Хотела на мне поупражняться. Но я оказался неблагодарным пациентом. Ко мне она потеряла интерес, а тобой, думаю, с удовольствием займется.

– Значит, ты считаешь, это удобно? – никак не мог успокоиться Сэшеа.

– Конечно! Ей будет очень даже приятно, если ты к ней обратишься как к психоаналитику.

– Да-да! – вдохновился Сэшеа. – Пусть теперь попрактикуется на мне. Я очень уважаю Фрейда. Пусть прозондирует меня тестами и прочим… Я хочу начать новую, свободную жизнь без старых комплексов…

– Мальчики! Маль-чи-ки! – послышалось с нижней площадки, где был проход в коридор. По ступеням застучали каблучки.

Со своими сигаретами на площадке появилась Оленька, сотрудница нашей лаборатории. Я всегда недоумевал, как могла природа так жестоко обделить хорошего человека в смысле внешности. Правда, на прошлогодней вечеринке у кого-то на даче мне по пьяной лавочке случилось Оленьку почти раздеть, и с тех пор я подозревал, что она в меня немножко влюблена.

– О чем разговор? – спросила Оленька, осторожно поднимая к нам свое страшненькое, рыбье личико.

– Мы обсуждали мою сексопатологию, – усмехнулся Сэшеа.

– А о тебе, Саша, – застенчиво, как бы извиняясь, сообщила ему Оленька, – Фюрер уже несколько раз спрашивал. Сердится, что отсутствуешь на рабочем месте. Кажется, собирается подавать на тебя докладную…

– Вот урод-то! – с ненавистью воскликнул Сэшеа.

Оленька достала сигарету и замешкалась. Я вытащил спички, дал ей прикурить. Сэшеа бросил на меня вопросительный взгляд. Одному возвращаться в лабораторию ему явно не хотелось. Он пинал ногой плевательницу, но из гордости ничего не говорил.

– Ладно, – сказал я, – пойдем поработаем.

Я стал спускаться по лестнице. Сэшеа последовал за мной, небрежно насвистывая «Эй, охотник Билл!»

– Ведь у вас сегодня праздник, мальчики! – попыталась нас задержать Оленька.

– Какой праздник? – спросил я, не останавливаясь.

– Да как же – мужской праздник! Праздник Марса!

– Маркса?

– Марса!

– Если праздник Марса – наш праздник, – усмехнулся я, значит, мы – марсиане?

Оставив Оленьку одну, мы прошли по утомительно прямолинейному коридору мимо развешанных по стенам стендов наглядной агитации, в заглавиях которых мелькало одно и то же ключевое слово ЖИЗНЬ, всякий раз трансформируясь в новое качество: комсомольская, профсоюзная, партийная, международная, спортивная… Исключение составлял только один стенд, озаглавленный однозначно скупо: ДРУЖИННИК.

Перед дверью в нашу комнату мы задержались. Сэшеа пробовал бодриться.

– А Оленька-то не на шутку озабочена? – сказал он.

– Очевидно, – кивнул я.

– Я думаю, что если его заняться? Вот уж она, наверное, постарается как-то компенсировать свою ущербную внешность! Можно было бы его заняться просто так, для галочки, а? Как ты думаешь?

Мимо пробежал комсорг.

– В два часа собрание! В два часа собрание! – прокричал комсорг, не сбавляя хода.

– Иди первый, – все-таки попросил меня Сэшеа, кивая на дверь лаборатории, – а я за тобой…

Я вошел в лабораторию и спокойно уселся за свой стол. Фюрер задумчиво грыз карандаш и не обратил на меня внимания. Я снял телефонную трубку и позвонил домой, сообщив Лоре, что после работы собираюсь заехать к Сэшеа по важному делу. Не возражает ли она? Она не возражала… Советуясь с Лорой по поводу своих планов, я главным образом давал выход своей иронии: ведь Лора давно уже не считала нужным советоваться со мной о чем-либо подобном – просто поступала, как ей было удобно.

Через минуту вошел Сэшеа.

– Попрошу вас подойти ко мне! – тут же встрепенулся Фюрер. Сэшеа выразительно покосился на меня и подошел.

– Почему вы без разрешения покинули свое рабочее место? – сухо поинтересовался Фюрер.

Сэшеа снова покосился на меня. «Тебе можно, а мне нет!» – прочитал я в его расстроенном взгляде. Я пожал плечами.

– Вы отдаете себе отчет в поступках? – не отставал от него Фюрер. «Скажи, что было нужно, придумай что-нибудь!» – показывал я из-за спины начальника.

– Что теперь в туалет нельзя выйти?! – нервно выкрикнул Сэшеа. Сотрудники вокруг захихикали.

– Это же объективная необходимость, товарищ начальник, – со смехом поддержал я друга, видя, что обстановка разряжается.

– Это я понимаю, – ухмыльнулся Фюрер, оборачиваясь. – Я только не понимаю, чем он там столько времени занимается.

Я развел руками. Сэшеа побледнел и забормотал что-то неразборчивое. Фюрер оглядел его с головы до ног и презрительно бросил:

– Ладно, идите работайте!.. – И больше им не интересовался.

Из радиотранслятора привычный, как небо, звучал голос Леонида Ильича. Сотрудницы-сослуживицы были заняты разрезанием на двенадцать персон тортика «Белая акация». Они заварили чай и влили в него по случаю праздника рижского бальзама, которого оказалось достаточно, чтобы наши славные крокодилицы полезли с «родственными» поцелуями поздравлять нас, мужчин.

– С праздником! С праздником!..

– Ой, какой разврат! – замычал Фюрер, тая от удовольствия.

Я же, едва отбившись от наших осатаневших в семейном чаду самочек, потреблявших чеснок в качестве могучего антиканцерогенного средства, увидел перед собой Оленьку. Оленька быстро приблизилась и, захлестнув меня словно крылом жесткими черными волосами, припала с неожиданно острым поцелуем.

– Молодец! – пробормотал я удивленно.

– Я хочу быть такой! – горячо прошептала она мне на ухо.

Фюрер еще продолжал принимать поздравительные поцелуи, когда я, оглядевшись, обнаружил, что, воспользовавшись суматохой и неофициальностью обстановки, Сэшеа снова исчез. Я быстро дожевал свой кусок торта и незаметно вышел из комнаты.

Я нашел Сэшеа где обычно: на лестнице черного хода. Когда я вошел, он даже не обернулся; он стоял у окна, засунув руки в карманы, с таким видом, как будто ему живется на свете паршивее всех.

– Что случилось? – спросил я, но он надулся и не отвечал. – Кажется, ты на меня злишься?

Я сел рядом на подоконник и достал сигареты. Мало, конечно, было удовольствия курить, глядя на его надутую физиономию, но я не стал вытаскивать из него причину клещами: наверняка какая-нибудь дрянь на уме. Мы молчали довольно долю.

– Нет! Я не злюсь! – вдруг сказал Сэшеа. – Я просто хочу попросить тебя кое о чем…

– Конечно, – обрадовался я, – какой разговор!

– Очень тебя прошу, – раздельно, с обидной вежливостью выговорил он, – пожалуйста… Не нужно кривляться. Не нужно корчить из себя вечного шута!

– Что-что?!

– Что слышал! А главное – не нужно заодно делать шута из меня! Очень тебя прошу! – повторил он, как будто порциями, отдельными сгустками выталкивал из себя желчь.

– Не понял… – удивился я.

– Вот только не надо, не надо играть передо мной в свои игры!

– В каком смысле – игры?

– В том самом! Ты сам знаешь… Конечно, у тебя это очень ловко получается… Ловко, но мерзко!

– Нет, ты уж мне, пожалуйста, растолкуй! – попросил я.

Сэшеа брезгливо поморщился и промолчал. Только когда я его послал подальше и собрался уходить, он проговорил:

– Я могу объяснить, хотя мне это и противно.

– Не надо, не насилуй себя.

– А может быть, ты с НИМИ заодно? – прошептал он.

– С кем – с НИМИ?

– Ну, это неважно…

– Неважно так неважно… Объясни хотя бы, перед кем это я кривляюсь?

– Перед ним, конечно, в первую очередь. Перед Фюрером. «Товарищ начальник»! «Объективная необходимость»! – передразнил меня Сэшеа. – Мне он ничего не спускает, а с тебя все как с гуся вода!

– Я – виноват?

– Но ты ведешь себя не по-дружески!.. Допускаю, что это без умысла, но ты играешь на руку врагам. Я тебе сказал, что ты опустился, а теперь начал думать, нет ли здесь еще чего-нибудь похуже!

– Мне всегда казалось, что мы друзья, – сказал я. – Не понимаю, что изменилось.

– Я пока тоже не все понимаю, – проворчал Сэшеа. – Но чувствую, что теперь я бы тебе кое в чем не доверился!

– В чем?

– А ты ничего не замечаешь? Я допускаю, что ты кривлялся так – по простоте, приспособленчески, но чтобы ничего не замечать!..

Я решил про себя, что не стоит раздражаться сейчас на друга, который и без того издерган. Я решил набраться терпения.

– Если ты таким образом хочешь жить, – продолжал он, – то живи… Но как ты можешь закрывать глаза на то, что происходит с твоим другом? Я бы так не смог!

– А что с тобой происходит?

– НЕЧТО, – мрачно сказал Сэшеа.

– Придирки Фюрера?

– Ну, это только первый слой, частность… Но есть такое, – загадочно сказал он, – о чем тебе, может быть, лучше и не знать. И если ты действительно в стороне, то лучше тебе даже и не влезать в это…

– Неужели так серьезно? – удивился я.

– Ты еще, старик, многого не знаешь…

– Хорошо, старик, – покладисто сказал я и похлопал его по плечу, успокаивая, – не хочешь говорить – не надо. Поговорим о чем-нибудь другом.

– Да-да, – согласился Сэшеа, – лучше о другом, хотя… – тут же прибавил он со своей идиотской таинственностью, – я думаю, что это… это все-таки касается и тебя.

– Черт тебя возьми! Говори, раз это касается меня! – потребовал я.

– Нет-нет, не могу! – закапризничал он, видя, что я попался на крючок. – Сначала я должен кое-что обдумать, выяснить. Ничего, даже лучше, что потом…

– Ты ведешь себя, как ребенок, – сказал я.

Он покорно вздохнул: ничего, мол, не поделаешь: ребенок так ребенок. Мне захотелось взять его за шиворот и хорошенько потрясти.

Снизу донеслись шаги. На лестничной площадке появился сам Фюрер.

– Так я и думал, – сказал он удовлетворенно. – Вы, – обратился он к Сэшеа, – ступайте в лабораторию и подумайте, что написать в объяснительной по поводу того, где коротаете рабочее время. В туалете или еще где… А вы, – тут он обратился ко мне, – следуйте за мной в машинный зал, мы с вами там разберемся…

Сэшеа поплелся в лабораторию, а я с Фюрером спустился в машинный зал, где уже собрались несколько «доверенных лиц», в число которых был занесен и я, сам не знаю почему.

Фюрер отпер массивную дверь сейфа и извлек из него спаянный из нержавейки бидон со спиртом, и праздник продолжился в более тесном кругу.

– Слушай, как ты водишься с этим ничтожеством? – доверительно наклонился ко мне Фюрер, имея в виду Сэшеа. – Более тупого сотрудника, скажу тебе, у нас никогда не было. Удивляюсь, как он вообще институт окончил. Я думаю, наверное купил диплом, а?

– Он учился лучше меня, – сказал я. – Он хороший парень.

– Ну не знаю, не знаю… – отмахнулся Фюрер.

Оленька принесла хлеба и колбасы из буфета, холодной воды в графине. Ветеран труда Эмилия поставила па стол домашнее варенье из черники. Мужчины и Эмилия пили спирт не разбавляя; Оленька сделала глоточек разбавленного с вареньем. Засим обсудили жизнь страны.

– Вот я помню, раньше была колбаса, – неторопливо изрекал Фюрер, раскачиваясь на стуле. – Не то что вообще колбаса, говорю. Это же была натуральнейшая колбаса, не нынешняя, бумажная, из которой вода течет… И мясо тоже, помню, было. Кто постарше помнит. Не вообще, говорю, мясо…

Через некоторое время обратили внимание, что Сидор, инженер и отец двух детей, успел уснуть в тени одного из механизмов.

– Си-дор! – заорал на него Фюрер.

– Неси меня! Неси меня! – забормотал спросонок Сидор и ошалело уставился на нас.

– Что значит «неси меня»? – ухмыльнулся Фюрер.

– Бессонные ночи, переутомление, – смущенно объяснил Сидор. – Дома только засыпаем, как один уже кричит: «Мама!» – «Кто кричит?» – спрашивает жена. – «Вова». – «Что»? – «Неси меня!» Жена встает успокаивать. Потом снова: «Папа!» – «Кто кричит?» – отзываюсь я. – «Павлик». Подхожу. «Что?» – «Неси меня!» – «Куда»? – «Туда!» Успокаиваю, возвращаюсь в постель. И так полночи. «Неси меня! Неси меня!..»

– Эх, ты, горе-отец, – сказал Фюрер. – Всыпал бы им раз-другой, спали бы крепко, без капризов.

– Я детей бить не могу, – вздохнул Сидор.

– Иногда нужно всыпать, – наставительно сказал Фюрер. – Вот моя старшая недавно начала, понимаешь, голос повышать, так я ей так двинул по физиономии, что она теперь хорошо запомнит, как показывать свой сопливый характер. Погорячился, конечно. Но зато на пользу…

Определенное количество ректификата было «списано», и Фюрер окинул нас критическим взором.

– Ну, хорош, – сказал он, убирая бидон обратно в сейф, – а то ноги не пойдут.

– Хорош, – согласились мы, – а то не пойдут…

Часть компании отправилась в буфет, чтобы взбодриться кофе, а другие расползлись по углам, чтобы расслабиться и подремать. Из радиотранслятора все еще звучал Леонид Ильич.

Оленька и я болтали в закутке между огромным пульсатором и шкафом с воздушными баллонами. Оленька поделилась со мной своей порцион спирта, и теперь я чувствовал себя вполне по-боевому.

– Неужели Фюрер действительно мог ударить дочку по лицу? – спросила Оленька.

– Этот мог, – сказал я и взял ее за руку.

– И даже как будто этим похвалялся! – прошептала она и осторожно придвинулась поближе – так, чтобы я мог обнять ее другой рукой за талию. – Какой грубый, жестокий человек!

– Да, сволочь…

Мы поцеловались, и хотя ее поцелуй показался мне как бы затеоретизированным, меня очень увлекло это ее стремление выглядеть обольстительной. Я помнил, что прошлый раз на даче она была как деревянная.

– А почему вы с женой не заводите детей? – вдруг спросила она.

– Нужно же закончить институт.

– А ты хотел бы?

– Хотел бы.

– Кто-то идет? – дернулась она.

– Никого! – успокоил я. Мы продолжали обниматься.

– Тебе нравится заниматься с детьми? – спросила Оленька.

– Я помогаю Лориной сестренке готовить уроки, – сказал я, припомнив недавний разговор с Сэшеа.

– Она красивая, да?

– Лора?

– Жена, я слышала, у тебя красивая… Сестренка, наверно, тоже красавица?

– Трудно сказать что-то определенное, – пробормотал я. – Жанка еще девчонка.

– Бывают случаи, когда со старшей сестры перекидываются на младшую. Ты это учти, – серьезно посоветовала Оленька.

– Помолчи, – сказал я и полез к ней под свитер.

– Ты так хорошо осведомлен о женских эрогенных зонах!

– Ну…

– Но я тоже кое-что знаю о мужских!

– Откуда это? – вырвалось у меня, но она не восприняла мое восклицание как насмешку.

– Скажи, милый, – прошептала она, – я хоть немножко кажусь тебе сейчас интересней, чем тогда на даче, или опять все дело только в том, что, как говорится, нет некрасивых женщин, а есть мало водки?

– Что за глупости, – вздохнул я.

– Я хочу быть тебе интересной! Честное слово, очень хочу! Ты знаешь, Саша принес мне такую книгу…

– Сэшеа? – удивился я. – Когда это он успел?

– Он как-то завел об этом разговор. О сексе. И я сама его попросила достать мне что-нибудь такое – по искусству любви.

– Может быть, он надеялся…

– Ты думаешь, что он… Нет, он опоздал! У меня ведь уже был ты. После того раза, понимаешь?

– Ну конечно.

– Правда, я тогда была тебе совсем неинтересна…

– Ну конечно… То есть я не это хотел сказать! – спохватился я.

– Нет, так оно и было! – Оленька смущенно уткнулась лицом в мое плечо. – Но теперь я совсем другая!.. Как бы я хотела это тебе доказать!

– Это сложный вопрос…

– О нет! О нет!

Поначалу я шалил, но потом, должно быть, так увлекся, что уже не понимал, действую ли в шутку или всерьез.

– О, как ты… – бормотала Оленька, едва сдерживая свой любовный экстаз. – Подожди!.. Ты хочешь прямо здесь? Я очень хочу, милый, но не могу здесь. Давай, у меня дома? Там будет очень хорошо. Давай?.. Ну, не будь таким сумасшедшим, милый! Мы же не одни!

Я выглянул из нашего укрытия и увидел, что в машинный зал снова начинает собираться народ; пробуждались также и «расслабившиеся».

– Вот видишь, глупенький, здесь нельзя, а дома можно, – торопливо говорила Оленька, приводя себя в порядок. – Расстегнул мне лифчик, сумасшедший! Что теперь делать

– Застегнуть.

– Сумасшедший, я сама!.. Ты только скажи: мы договорились? Ты не сбежишь от меня, как тогда на даче?

Сложив руки на груди, чтобы поддержать лифчик, Оленька выскочила из машинного зала.

– Где народ? – громко вопрошал комсорг, раскладывая на столе свои бумаги. – Подсаживайтесь поближе! Комсомольцы! Где комсомольцы?..

Я поудобнее устроился на стуле, подальше от мельтешившего комсорга, и прикрыл глаза. Мне было тепло и хорошо. Народ неторопливо подтягивался на собрание.

– Спишь? – раздался у меня над ухом голос Сэшеа. – Тебе жизнь обгаживают, а ты спишь! – Он обращался ко мне таким тоном, каким обращаются к товарищу по несчастью.

– Я притворяюсь, – лениво отозвался я, приоткрыв один глаз; я чувствовал себя замечательно.

– А это, между прочим, отличная мысль! – тут же подхватил Сэшеа, подсаживаясь со своим стулом ко мне. – Это что – метод? Притворяться, затаиться, чтобы выстоять? Надеть на себя маску? Ты хочешь сказать, что сознательно этим пользуешься? В этом есть нечто самурайское…

Я не возражал. Сэшеа вздохнул.

– Что – и тебе делалось? Что, Фюрер?

– Черт с ним.

– Жизнь не такая простая штука, если не хочешь юлить перед подлецами, правда? – сказал Сэшеа, которому показалось, что я расстроен.

– Истинная правда.

Все-таки после спирта вид у меня был, надо полагать, довольно беспечный, и Сэшеа подозрительно ко мне приглядывался.

– Товарищи комсомольцы, – начал между тем комсорг, – сегодняшнее собрание у нас необычное, потому что мы собрались в знаменательный день… – Кажется, он и сам толком не понимал, зачем ему потребовалось собирать это собрание, но логика подсказывала, что в знаменательный день он обязан это сделать. Но не голосовать же за одобрение или неодобрение политики партии?.. Впрочем, как обычно, комсорга никто не слушал.

– Нам нужно серьезно поговорить! – дернул меня за рукав Сэшеа. По-видимому, он был настроен продолжать тот идиотский разговор на лестничной площадке, прерванный появлением Фюрера. Я невольно улыбнулся.

– Если бы ты знал, в чем дело, у тебя бы сразу пропала охота ухмыляться! – обиделся Сэшеа.

– Что-то я перестал тебя понимать, – сказал я.

– Я уже говорил, что, может быть, это и лучше для тебя – не понимать. Продолжать делать вид, что ты ничего не понимаешь и не знаешь… – Сэшеа многозначительно приумолк, но, видя, что я тоже молчу, продолжал:

– Я ведь не желаю тебе зла. Всякое может случиться.

– Да что именно может случиться? Скажешь ты или нет?

– Всякое… – повторил он. – Я вообще тебя должен предупредить, старик, что теперь опасно даже быть моим другом. Так что ты прежде подумай!

– Ты просто, старик, расскажи, в чем дело, – посоветовал я.

Сэшеа наклонился к самому моему уху.

– Я, кажется, основательно влип, – сообщил он. – Влип, как дурак… Я не хочу впутывать тебя. Мне достаточно, если ты только пообещаешь, что, когда мне будет совсем худо, ты не бросишь меня одного!

– Что же обещать, – удивился я, – если я даже не понимаю, о чем речь?

– Ты только пообещай! Пообещай! – трагически шептал Сэшеа.

– А что именно может случиться?

– Да говорю: все что угодно!.. Может быть, меня… придут убивать…

– Так уж и убивать? – недоверчиво хмыкнул я. – За что же?

– За национальный вопрос, – выдохнул мой друг. – За что?!

– Потише нельзя, товарищи? – недовольно крикнул комсорг.

– А что решаем? – крикнул я в ответ.

– Сегодня, когда взгляды всех советских людей прикованы к Кремлевскому Дворцу съездов, – забубнил комсорг, – где начал свою работу очередной исторический…

– Ты меня слушаешь? – снова дернул меня Сэшеа.

– Конечно… Ты начал рассказывать, как влип…

– Так вот. Когда мы только начали работать, черт меня дернул пройтись по поводу сионистского лобби, – зашептал он, – и по поводу того, что ОНИ повсеместно захватывают власть.

– А с чего ты взял про лобби?

– Это же всем известно.

– Мне неизвестно.

– Так это тебе! – проворчал Сэшеа. – Это не значит – всем!

Я пристально посмотрел на друга: он говорил совершенно серьезно. Вот так люди сходят с ума. Шиза косит наши ряды, как говорится.

– Обо всем этом ты должен рассказать доктору, – сказал я.

– Очень остроумно!.. А ты хотя бы что-нибудь о масонах знаешь?

– А ты?

– Если бы я знал, то уже не сидел бы здесь с тобой… Но это неважно. Давай рассуждать логически. Как, по-твоему, мы с тобой ребята неглупые, талантливые?

– Без сомнения.

– Может быть, мы даже гении!

– Всё может быть.

– Ну?..

– Что ну?

– Кто, по-твоему, засунул нас с тобой в эту жопу?

– Они? – спросил я.

– Они, – кивнул он. – «Пятая колонна».

– Понятно… Поэтому жизнь для тебя потеряла смысл.

– Дошло наконец? – усмехнулся Сэшеа. – Ограниченность, в которой мы с тобой бьемся, отнюдь не случайное стечение обстоятельств.

– Все-таки, при чем здесь ты?

– Очень просто. Кто-то донес на меня Фюреру, что я назвал его жидом. Он мне этого не простит. ОНИ мне этого не простят. Хотя, я тебе честно скажу, насчет жида я без умысла сболтнул, я против них ничего не имею. Я вообще всегда был интернационалистом! У меня даже друг детства был еврей! Очень хороший человек. Я ведь и в школе, и в институте… – сбивчиво, словно оправдываясь, забормотал Сэшеа. – Ты меня знаешь…

– Погоди, – остановил я его, – так, по-твоему, Фюрер – еврей?!

– Яснее ясного. Махровый. Достаточно только на него посмотреть…

– Ерунда! Эдак, по-твоему, и я вдруг окажусь евреем!

– Нет… Ты – нет…

Но в голосе Сэшеа не было уверенности.

– А может быть, все-таки да? – усмехнулся я.

– Нет-нет, – почти в ужасе зашептал мой друг, – мы с тобой совсем другие! Мы простые ребята, мы лопухи, мы что есть, то и говорим, мы…

Тут комсомольское собрание закончилось, а я даже не заметил, когда и за что мы проголосовали. Народ начал расходиться из машинного зала. Поднялись и мы с Сэшеа.

– Единственное, что меня может спасти, – поспешно договаривал он, – это поскорее уволиться отсюда. Отпустят ли только раньше положенной отработки?

– Не переживай. Если за полтора года ничего с тобой не случилось, то и теперь не случится. Никому ты не нужен.

– Э, ты не знаешь еще, что такое у них настоящее коварство и мстительность! Допустим, что физически они меня не тронут. Но уж морально постараются уничтожить. Здесь у них очень изощренная механика. Начинают как будто с мелочей – якобы, например, контролируют твою дисциплину, а на самом деле убивают в тебе человеческое достоинство! Ты опаздываешь из-за транспорта на работу или не спросясь выходишь в туалет, и тебя, взрослого человека, вынуждают кривляться, искать каких-то немыслимых уважительных причин, делают из тебя вечного шута…

– А может быть, проще поставить Фюреру бутылку – и работать спокойно? – предположил я.

– Лучше погибну! – заявил Сэшеа.

В три часа дня мы получили зарплату и, переложив на своих столах для вида по нескольку бумаг, провели остаток времени на лестничной площадке. Оленька не спускала с меня глаз. Протрезвев, я почувствовал, что ее рыбье личико как-то больше не разжигает во мне желание узнать, как она применит на практике свои теоретические познания… Сообщив ей по секрету о трудностях семейной жизни Сэшеа, я подбил ее зайти после работы со мной и Сэшеа в «рюмочную», чтобы морально поддержать человека. Потом я поговорил с Сэшеа, который, немного поломавшись, тоже согласился.

В пять часов вечера с толпой служащих, высыпавших из стеклянных дверей НИИ, мы выбрались на воздух и зашагали по узкой и кривой улице, круто сбегавшей к метро и запруженной народом.

– Ну что, – шепнул мне Сэшеа, – я же говорю, что она явно озабочена!

Он взял Оленьку под руку. Я шел с другой стороны, и Оленька сунула руку в карман моей куртки. У нее был весьма счастливый вид, а мне стало ужасно смешно, что у нас с Сэшеа как будто разыгралось из-за нее соперничество.

В «рюмочной» мы выпили марочного портвейна, заев его шоколадкой. Я подмигивал Сэшеа: «Давай, мол, не теряйся!» – а сам прижимал коленом Оленькино бедро. Желание снова пробудилось. Соперничество в таком деле великий стимул. Разговор зашел о том, чтобы втроем отправиться к Оленьке. Но сначала решили купить вина.

В магазине Оленька заняла очередь в кассу, а мы с Сэшеа встали у прилавка.

– Чувствуешь! Она прямо-таки дрожит от возбуждения! – говорил Сэшеа. – Едва сдерживает себя!

– Я рад, что ты повеселел, – заметил я. – Видишь, как легко забываются все твои страхи, как только появляется новая цель!

– Я просто решил воспользоваться твоим приемчиком, – ответил он.

– Каким приемчиком?

– Я решил надеть на себя маску беспечности и так же, как ты, делать вид, что не замечаю происходящего.

– А что такое?

– Эх ты!.. Я ведь предупреждал, что теперь даже быть моим другом небезопасно, а ты не сделал никаких выводов! – В голосе Сэшеа звучало неподдельное беспокойство, но на лице он действительно изображал беспечность. – Оленька для нас сейчас прекрасное прикрытие…

– Прикрытие?

– А ты не замечаешь, что за нами постоянно следят?

Я невольно обернулся, но потом в раздражении выругался. Может быть, Сэшеа меня попросту разыгрывает? Или правда сошел с ума?

– Ладно, вы берите вино, а я подожду вас на улице, – вдруг заявил он и, бросив меня, поспешно выскочил из магазина.

Оленька достала полиэтиленовый пакет, и мы сложили в него бутылки.

Улица была украшена флагами. Переполненные автобусы с расплющенными на стеклах носами пассажиров, переваливаясь с бока на бок, сползали под горку.

– Где же Саша?

Сэшеа около магазина не оказалось. Мы подождали, но он не появлялся. Убежал.

– Я думаю, – сказала Оленька, – ему как раз необходимо побыть одному… А мы с тобой пойдем…

Я сделал шаг и хотел что-то возразить, но слова застряли у меня в горле.

На гладко утоптанном снегу тротуара расплывались громадные кровяные плевки.

Я всякий раз вздрагивал, потому что никак не мог привыкнуть, что наш путь от работы к метро проходил вблизи пункта неотложной стоматологической помощи. Я старался подавить в себе навязчивую тягу покоситься на очередное мерзкое пятно.

Врачи с лицами, не исполненными сострадания, вышли на морозец прямо в белых халатах и перекуривали под вывеской с красным крестом. Медсестра, врачица – или кто там она была – неважно – похохатывала в окружении коллег, приятельски ухватывающих ее то за плечи, то за талию, то за шею, – похохатывала и поигрывала в ярко напомаженной пасти развратным языком. Я бы ей отдался… Но я поймал себя на мысли, что ведь она женщина совершенно того же типа, что и Лора, моя собственная жена, и подумал, что, пока женат, мечтаю всего лишь о том, чтобы моя жена была уютной, домашней женщиной, то есть не была похожа на саму себя… Вероятно, у медиков психика все-таки деформируется?

– Ну-ну, – одернула меня Оленька, – не засматривайся на шлюх!.. Пойдем, пойдем, мой хороший! – торопила она.

Я завозился со спичками и, закуривая, вдруг ощутил непреодолимое желание оглянуться, как будто почувствовал на себе чей-то необычайно пристальный взгляд. Я тут же оглянулся, но ничего особенного не заметил. Сумасшествие, я слышал, заразно. Сэшеа все-таки удалось задурить мне голову своим бредом.

Задумавшись, я непроизвольно взглянул на загаженный тротуар и скривился от досады.

– Черт, пойдем! – сказал я Оленьке.

И вот тут я увидел Его.

Лицо, знакомое лицо с усами-квадратными скобками вынырнуло неподалеку от киоска «Союзпечати» и сразу затерялось в толпе.

Озадаченный, я секунду соображал, кто это мог быть. Потом вспомнил. Господи, конечно же, это Ком!.. Он самый. Добряк, гимнаст и патриот. Тот самый институтский товарищ, по прозвищу Ком, который на четвертом курсе, когда основные трудности с учебой уже оставались позади, неожиданно для всех нас и без всяких видимых причин и объяснений забрал из института документы и бесследно исчез.

– Нет, погоди, – обрадованный, пробормотал я Оленьке, вырываясь. – Я сейчас…

Приподнимаясь на цыпочки и пытаясь высмотреть его в толпе, я стал пробираться но направлению к «Союзпечати». Плотная фаланга граждан развернула мне навстречу полотна свежих вечерних газет, отороченные красным шрифтом.

Я еще подумал, что Ком меня, пожалуй, тоже не сразу узнает, и решил, дай-ка я его разыграю: подойду и, к примеру, дерну за ус-квадратную скобку, полюбуюсь на его растерянную физиономию.

Однако около киоска Кома не было. Недоуменно пожимая плечами, я озирался по сторонам. Неужели обознался?

– Показалось, знакомого увидел, – сказал я подошедшей Оленьке.

– Что ты, мой хороший, – заворковала она, – просто ты немножко захмелел на свежем воздухе! Не надо нам сегодня никаких знакомых. Зачем нам знакомые? Пойдем! Я, может, тебя так хочу замучить, чтобы твоей жене ничего не осталось!

И Оленька потащила меня к метро, негодуя на медлительных, тормозящих наше движение пенсионеров и женщин, груженных полными сумками. Но не сделали мы и тридцати шагов, как что-то приступообразное (ничего подобного со мной раньше не случалось!) снова обеспокоило меня и заставило оглянуться.

И опять я увидел его!

Обнаружилось, что Ком шел следом за нами, шел не спеша, спускаясь с толпой вниз по улице, как и мы к метро. Прохожие то и дело заслоняли его, но на этот раз я успел рассмотреть его очень хорошо.

На голове у Кома была летняя армейская не то панама, не то широкополая матерчатая шляпа – такие я как-то видел по телевизору на наших южных пограничниках – выцветшая и без звездочки, особенно странная для морозного февральского вечера. Кроме того, когда толпа чуть раздалась, я увидел, что Ком, сам коренастый и плотный, запахнут в длиннополую солдатскую шинель со споротыми знаками отличий. По шаркающей, но надежной походке я догадался обратить внимание на его обувь: под затертыми до голубизны джинсами навыпуск были простые кирзовые сапог и.

«Ну и хипней стал!» – подумал я про себя.

– Ха! Да вот же он! – остановил я Оленьку. – Подождем… Ты только полюбуйся на него!

– Это сейчас так важно? – обиделась та, не желая даже посмотреть.

Мы стояли прямо посреди тротуара; толпа валила к метро, и нас толкали со всех сторон. Я старался не выпускать Кома из виду. Он был уже совсем близко.

– Просто хочу дернуть старого друга за ус! – усмехнулся я.

Тут Ком вильнул в сторону. Его загородил какой-то тип в искусственной шубе. Но я не волновался: Ком должен был вот-вот поравняться с нами. Я ждал, но он все не показывался. Тип в искусственной шубе грубо протаранил меня плечом, потрескивавшим электростатикой, а Кома не было.

– Что же это такое? – растерялся я и шагнул вперед. Ком показался на мгновение в толпе, и я с удивлением увидел, что он быстро удаляется в противоположном направлении.

– Э, нет, не уйдет! Я должен дернуть его за ус! – заупрямился я, бросаясь вдогонку.

Оленька повисла у меня на руке, и мы побежали вместе. Снова показалась вывеска с красным крестом. Бежать было нелегко: от выпитого мутило.

Неожиданно Ком срезал угол и исчез за дверью пункта неотложной стоматологической помощи. Зубы у него прихватило, что ли? Мы последовали за ним.

По стенам ломаного коридора скорбными, словно собравшимися на похороны группками томилась ожиданием какая-то публика. В ноздри ударил острый запах эфира. Мы побежали по коридору, но Кома среди скорбящих не оказалось. В самом аппендиксе медленно затворялась дверь в последний кабинет, и мы бросились туда. Пристенная публика тут же заволновалась. Кто-то даже попытался загородить нам путь, несмотря на мои заверения, что мы не больные. Нам все-таки удалось проскочить.

– Ах вот кто тебе нужен! – обиженно воскликнула Оленька и даже ревниво ущипнула меня за руку.

Я и сам удивился. Та самая напомаженная хохотунья, напомнившая мне Лору, склонилась над постанывавшим человеком в зубоврачебном кресле. Она проделывала какие-то манипуляции, а ее пациент сучил ногами по полу. Она повернула к нам свое раскрасневшееся лицо.

– Здесь медицинское учреждение! – усмехнулась она.

– А мы думали, дом свиданий! – с вызовом выкрикнула Оленька. Сидевший в кресле шумно переводил дух. Тоже раскрасневшийся и возбужденный, утирающий платочком тягучую слюну, он взглянул на нас замаслившимися глазками и почему-то захихикал.

– Все равно – в очередь! – засмеялась врачица.

Кома в кабинете не было.

– Ах, какой ты все-таки бабник! – укоризненно сказала мне Оленька на улице.

– Он исчез, он испарился… – бессмысленно бормотал я себе под нос и озирался по сторонам.

Однако дальше ситуация приобрела еще более нелепое развитие. Я нарочно шел медленно. Я осторожно скашивал взгляд и видел, что странная панама возникала то тут, то там, но, как только я делал попытку приблизиться, моментально исчезала.

– Боже мой, – вздыхала Оленька, мотаясь со мной.

Я ровным счетом ничего не понимал. Меня все более развозило. Ориентироваться в пространстве становилось затруднительно. Я устал, мне хотелось лечь, раствориться в просторе летних лугов.

– Мы поедем на такси! – сказала Оленька, беря инициативу в свои руки. Я увидел себя на вершине зеленого холма между каменными столбами,

испещренными языческими письменами. Руки скрещены на груди, глаза закрыты. Над столбами гудят ветра. У подножия холма искрятся ручьи.

– Пьяная ты морда, – с нежностью шептала Оленька, заботливо усаживая меня в такси, чтобы везти к себе. – Бибирево! – деловито бросила она водителю.

– Это где ж такое? – удивился тот. – В Москве?

Мы приехали к Оленьке. Пока я снимал в прихожей куртку, разувался, Оленькины родители осторожно высовывались из своих комнат и смотрели. К дочери пришел мужчина. Я поздоровался. Оленька строю шикнула на них, и родители послушно попрятались.

– Ты их держишь! – сказал я.

Она провела меня в свою комнату. Принесла бокалы для вина, жареную курицу, яблоки, конфеты, сигареты, пепельницу. Вообще засуетилась.

Тем временем я снял телефонную трубку и позвонил в Сокольники. Домой я даже не пытался звонить, так как почти наверняка знал, что Лоры нет дома. К телефону подошла Жанка.

– Привет, сестренка! – сказал я. – Как дела в школе?

– Плохо, братик, плохо! – пожаловалась она шепотом. – Одна надежда на тебя… Ты должен прийти в школу. Иначе будут звонить отцу или маман на работу!

– Нет, я не могу, – запротестовал я. – С какой стати я пойду к тебе в школу? Кто я такой?

– Ты же взял надо мной шефство! В школе я скажу, что ты мой старший брат, что ты меня воспитываешь. Миленький, я тебя очень прошу. Помоги! Я не хочу, чтобы дошло до родителей.

– Да что такого ты натворила?

– Не по телефону! Я тебе потом объясню… Ну договорились?

– Ладно, подумаю.

– Я тебя за это поцелую.

– Ну-ну! – прикрикнул я на нее. – Только без глупостей!

– Как хочешь, – засмеялась она.

– Лора у вас? – поинтересовался я.

– Нет, – бойко затараторила Жанка, – днем она собиралась взять у отца машину, чтобы ехать за продуктами к этому… к Валерию. Но потом, кажется, передумала…

– Да, – пробормотал я, – знаю… На самом деле я ничего не знал.

Об этом новом Лорином знакомом – Валерии я часто слышал последнее время в Сокольниках, там заочно уже начали считать его другом семьи. С некоторых пор Валерий снабжал нас различными дефицитными продуктами. Такое теплое отношение объяснялось, как рассказывала Лора, своеобразными обстоятельствами их знакомства. Она подсадила его к себе в машину, когда он, выпивший и наскандаливший в каком-то кабаке, был бит и преследуем. Словом, выручила. Теперь Валерий не хотел выглядеть неблагодарным и оказался чрезвычайно полезным знакомым…

– Что будем делать? – спросил я Оленьку, положив трубку.

– То, что ты хочешь!

– Я могу такого захотеть…

– А я знаю, что мужчины любят больше всего!

– Давай сначала еще вина выпьем, – предложил я, стараясь не смотреть на ее счастливое лицо. – Нам не помешают? – Я имел в виду ее родителей.

Оленька подошла к магнитофону и поставила кассету.

– Пока играет музыка, они ни за что не войдут! – успокоила она меня. – У нас на этот счет строжайшая договоренность. Я тоже имею право на личную жизнь! Я взрослый человек! Пока играет музыка, они ни за что не войдут!

Мы выпили, и я тут же налил еще.

– Чтобы не было лишних мыслей, – пояснил я.

– Я знаю, – поспешно согласилась Оленька.

Через пять минут она была совершенно пьяна и смеялась чистым, детским смехом. Глядя на нее, я тоже рассмеялся.

– Как жалко, что ты женат! – воскликнула она.

– Я иногда тоже так думаю, – признался я. – Мы с женой не понимаем друг друга.

Это звучало весьма приблизительно, но она очень обрадовалась.

– Поверь мне, я это постоянно чувствовала!.. Она тебя не устраивает? Да?

– Может быть, я ее не устраиваю… – Ты?!

– Почему нет? Мало ли найдется причин. Например, мое раннее облысение. Обидно оплешиветь в двадцать пять лет. Знаешь, чем только я не натирал голову, какой только дрянью не пробовал, ничего не помогает! Не хотят расти, и все тут!.. А ей, я полагаю, не по душе плешивые…

– Да разве это плешивость?! – воскликнула Оленька. – Это же ум, ум! Это просто умный лоб!.. О, милый, милый! – забормотала она, падая передо мной на колени. – Я хочу быть тебе интересной! – Она наклонилась ко мне.

Пока она делала то, что «мужчины любят больше всего», я смотрел на свои джинсы. Их подарил мне Игорь Евгеньевич, поносив совсем немного, – они только чуть-чуть потерлись на швах, а тесть, оказалось, не признавал потертостей; они были слегка велики, но зато зимой под них можно было надевать кальсоны…

Оленька без сил откинулась назад, на ковер, потом попыталась подняться, но не смогла, только лепетала что-то об искусстве любви. Она была очень пьяна. Я поднял ее и усадил на кровать. Она требовала, чтобы мы еще выпили. Она расколотила бокал, я собрал осколки и не заметил, как порезал палец. Потом я увидел кровь и стал перевязывать палец носовым платком. Оленька бормотала что-то о позах и одновременно о том, как она несчастна. Я с удивлением увидел, что она плачет, и принялся ее успокаивать. Не нужно было ей столько пить.

Пока она не отключилась окончательно, я помог ей раздеться и заботливо уложил в постель. В этот момент я услышал, что стучат в дверь, и увидел, что дверь начала медленно отворяться. Сообразив, в чем дело, я успел вскочить и переставить на магнитофоне закончившуюся кассету. Музыка заиграла вновь, и дверь тут же захлопнулась.

Потом я поспешно одевался в коридоре. Оленькины родители так же осторожно высовывались и смотрели. По возможности трезвым голосом я сказал «До свидания» – и вышел. Музыка все играла.

Я ехал к Сэшеа. Я вез пакет с оставшимися двумя бутылками. Народу в метро было полным-полно. Затертый в конец вагона, я некоторое время бессмысленно глазел на свое отражение в темном стекле, но потом вздрогнул и посмотрел через торцевое окно в соседний вагон.

В соседнем вагоне ехал Ком. Наши взгляды встретились, но его темно-карие, почти черные глаза смотрели совершенно безразлично – так, словно он меня не узнал. Я разозлился и показал ему язык, но он, идол, даже не изменил выражения лица, даже не моргнул… Зато какая-то бабка, стоявшая рядом с ним и решившая, что мой высунутый язык относится к ней, прямо-таки вскипела.

Смутившись, я отвернулся, а когда снова заглянул в соседний вагон, го увидел, что Ком исчез, и только бабка, здорово разъярившись, что-то вопила, даже носик покраснел, и указывала на меня другим пассажирам. Мне самому пришлось скрываться… Что касается Кома, то я не знал, что и думал, о его выходках.

Я приехал к Сэшеа, чтобы – как и обещал – помочь с переездом, но сразу понял, что меня здесь совсем не ждали и никаким переездом не пахло. Хозяева собирались ужинать. Мирно-дружно. Лена, перемешивающая на сковороде жаркое, приветливо мне улыбнулась. Сэшеа встретил меня одетый по-домашнему – в заношенных тренировочных брючках и майке. По телевизору транслировали Кубок СССР по футболу. Никаких признаков раздела имущества…

«Успели помириться», – подумал я с облегчением и крепко пожал Сэшеа руку, сразу позабыв обо всем, что он натрепал мне на работе. Его улыбка, правда, показалась мне какой-то настороженной, но я не стал задумываться над этим. Меня пригласили отужинать.

– Да! – воскликнул я, спохватившись. – Ты знаешь, кого я сегодня встретил? Я встретил Кома! Ты помнишь его?

– Что же мне его не помнить, – рассеянно сказал Сэшеа. – Еще ходили слухи, что он пошел служить в Афганистан.

– Верно!

– Такой оказался со странностями человек…

– Еще с какими странностями! – согласился я и рассказал, как Ком от меня бегал. – Не понимаю, в чем тут дело?!

– Это можно объяснить, – вмешалась Лена. – Просто ваш товарищ стесняется вас. Стесняется с вами встречаться, потому что так глупо потрать эти годы.

– Очень может быть, – кивнул я. – Он ведь все это время ни как не давал о себе знать, не писал, не звонил… Бедняга, ему действительно нельзя позавидовать. Все наши окончили институт, работают, переженились… А ему теперь все начинать сначала!.. Когда он ушел? В семьдесят восьмом… Да, мы обогнали его больше, чем на три года.

– Да, – с неожиданной желчью отозвался Сэшеа, – «обогнали»!..

– А разве нет? – удивился я.

Воспоминание об институтских временах настроило меня на лирическую волну.

– Между прочим, я отлично помню последний день, когда я видел Кома, – сказал я. – Это было в зимнюю сессию. Помню, я сидел в пустой аудитории, ждал преподавателя (был такой Михал Михалыч Собакин!), чтобы в седьмой или восьмой раз попытаться сдать зачет. День зимний, солнечный, в аудитории тихо, настроение гнусное, и вдруг в дверях в стойке на руках появляется Ком! На руках же проходит через всю аудиторию, а потом еще и сальто-мортале делает! Он, оказывается, тоже этот зачет не сдал. Часа два мы этого нашего Собакина ждали, и все это время Ком демонстрировал мне различные гимнастические штуки… Потом пришел Собакин, некоторое время наблюдал за Комом и, поставив нам по трояку, удалился… А на следующий день Ком почему-то забрал документы…

– А почему его прозвали Ком? – спросила Лена.

– А как же его еще было называть? – удивился я. – С первого курса он был у нас в группе ком-соргом; потом в стройотрядах – сначала ком-миссаром отряда, потом ком-андиром… Стало быть, кругом – Ком.

После ужина Лена ушла укладывать Бэбика, а мы с Сэшеа остались на кухне.

– Ну что ты на меня уставился?! – вдруг набросился на меня Сэшеа.

– Как уставился? – не понял я.

– И эти намеки твои!.. – возмущался он. – «Бедняга Ком»! «Обогнали»! «Нельзя позавидовать»!.. Я и без твоих намеков знаю, что мне делать! Я своих решений не меняю! Не беспокойся, ты не зря приехал!

– Я ни на что не намекал…

– А-а… – с досадой отмахнулся от меня Сэшеа. – Жди тут. Я скоро… Вот в банке кофе. Приведи себя по крайней мере в чувство, если уж пришел помогать. Хорошего же мнения ты был бы обо мне, если бы попросил меня помочь в таком деле, а я бы нажрался, как ты!

– У меня с собой еще есть… – снова не понял я.

Сэшеа самолично бухнул мне в чашку сразу несколько ложек растворимого кофе, залил кипятком и размешал.

– Давай, приди в себя! – приказал он и вышел.

Я проглотил горький, перенасыщенный раствор с густой коричневой пенкой по краям и только тогда сообразил, что если бы я, дурак, не приперся сейчас, то, может, не спровоцировал этого психа уходить от жены. Еще я сообразил, что, вероятней всего, он еще ни о чем с ней даже не говорил. Я кинулся в коридор, чтобы уйти до того, как он с ней объяснится, но Сэшеа уже выходил от жены и задержал меня. Бледная и покорная, жена выглядывала из-за его спины.

– Да, я все понимаю, – говорила она. – Настоящий мужчина не может мириться с ограниченностью жизни…

Лена преподавала английский язык в школе, и я помнил, как Сэшеа, помешанный, как и все мы тогда, на всем западном (впрочем, нет – он был помешан особенно яро!), буквально возликовал, когда познакомился с ней. Он немедленно вдохновился идеей, что, женившись на Лене, значительно приблизится к столь желанной английской культуре, освоит язык и прочее… Так или иначе, это было первейшее обстоятельство, определившее его выбор… Мне самому Лена казалась вполне симпатичной женщиной – домашней и уютной, – с которой можно нормально, спокойно жить… Но ведь у Сэшеа в голове всё в перевернутом виде!..

Сэшеа вышел ловить такси, а мне поручил спустить вниз колонки и магнитофон. Лена тем временем заботливо сложила в чемодан нижнее белье моего мятущегося друга.

– Честное слово, – смущенно начал я, – я тут ни при чем…

– Я его понимаю, – повторила она.

Погрузив в такси чемодан с бельем, магнитофон, колонки, гитару, коробку с записями, а также коробку с коллекцией рекламных проспектов, мы отправились к родителям Сэшеа.

С некоторым любопытством (все-таки не каждый день мы разводимся!) я наблюдал за состоянием моего друга. Первые несколько минут он еще делал озабоченное лицо, но потом бодро хлопнул меня по плечу:

– Все, старик, холостой мужчина! Завидуй!

– А как у тебя с Оленькой? – интересовался он, немного погодя. – Был все-таки у нее?

– Был, – ответил я. – Кстати, должен сказать, она усвоила из подброшенной тобой литературы самое ценное.

– А, мои «Веселые картинки»! – смутился он. – Она сама выпросила… И что же она усвоила?

– То, что мужчины любят больше всего.

– Очень рад, – кисло улыбнулся он. – Поздравляю…

– Спасибо.

– Слушай, – невинным тоном спросил Сэшеа без всякого перехода, – как ты думаешь, а ваша Жанка – девушка?

– Что?!

Намеренно или нет, но он неожиданно и чувствительнейшим образом задел меня. И удивительным было то, что я и сам не понимал, почему этот тривиально-циничный вопрос так мне неприятен. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы сохранить на лице нейтральное выражение.

– Это – немаловажная деталь, – деловито пояснил Сэшеа, – если я собираюсь Жалкой заняться со всей серьезностью… Теперь, я чувствую, я созрел для этого. Я даже чувствую, что именно в Жанке моя судьба. Я в этом уверен… А может быть, – спохватился он, – ты против этого? Я ведь не хотел бы без твоего согласия…

– Причем тут мое согласие? – буркнул я.

– Ну как же!.. Я должен с тобой посоветоваться. Сейчас мы друзья, а можем сделаться родственниками! Неплохо, а? Как по-твоему?

– Отстань от меня со своим бредом!

– Для тебя это бред, а для меня совсем наоборот. Я хочу счастья. Если ты мой друг, то ты тоже должен хотеть для меня счастья.

– Ей-богу, ты меня сегодня уже утомил своей болтовней!

– Нет, ты не уходи от ответа. Ты знаешь, как я ценю нашу дружбу и твое мнение! Ты мне прямо скажи: сам-то ты чего хочешь?

Чего я хотел? Я и сам этого не знал.

– Еще слово, – предупредил я, – и я наблюю тебе на грудь!

Водитель такси опасливо оглянулся на нас.

– Он шутит, – успокоил водителя Сэшеа. – Он никогда себе такого не позволит. И потом – мы уже приехали.

Родители Сэшеа недоуменно наблюдали, как мы вносим вещи в его комнату, как он устраивает по местам магнитофон и колонки.

– В чем дело, Саша? – обеспокоено спросила у него мать.

Сэшеа сосредоточенно распутывал шнуры и молчал. Я сел в уголок на тахту.

– В чем дело, Александр?

– Господи! – воскликнул Сэшеа. – Я знал, что без вопросов не обойдется! Всем все нужно объяснять! Теперь ведь и в уборную нельзя сходить без объяснений!

– Ты поссорился с Леной?

– Какая разница? Поссорился – не поссорился… Поживу пока у вас, а почему – объясню как-нибудь потом. Это еще моя комната или уже не моя? Я домой пришел или не домой? Может быть, мне на вокзал идти ночевать?

– Зачем на вокзал? – ужаснулась мать.

– Тогда всё! Аудиенция окончена! – Сэшеа вытеснил мать из комнаты и закрыл дверь.

Он взял в руки гитару и сел рядом со мной на тахту.

– Вот видишь, – уязвлено сказал он, – на человека давят со всех сторон. Шагу нельзя сделать вперед, чтобы тебя тут же не потащили назад! Одно и то же всю жизнь. Тебя опутывают, опутывают, как паутиной, с самого детства тысячами связей, ты постоянно кому-то что-то должен. То боишься обидеть родителей, близких, и поэтому делаешь так, как они хотят. То впрягаешься в учебу и непременно уж должен тащить эту лямку до конца. То боишься восстановить против себя начальство… Чем дальше, тем хуже! Ты никогда не распоряжаешься собой, и как бы даже не вправе! Что – удивительно… И есть только один выход. Это нужно понять. Нужно собрать волю в кулак, и рвать, рвать! – Тут Сэшеа быстро переменил на гитаре несколько аккордов. – Давай, как в старые добрые времена, споем что-нибудь родное! – предложил он мне.

– Погоди. – Я достал из пакета начатую бутылку и, вытащив пробку, протянул Сэшеа.

– А, черт с тобой! Может быть, действительно надраться? У меня сейчас такое чувство, как будто мы с тобой перенеслись в пору ранней юности, помнишь?.. Странно, но мы и тогда не чувствовали себя свободными. И все-таки все было как-то по-другому. Были перспективы. Ты помнишь, мы даже стихи писали, пробовали сочинять музыку!

– Занимались всякой ерундой, – согласился я.

– А если не ерундой?! – возразил Сэшеа. – Я, например, чувствовал, что во мне что-то такое есть! Печать гения, может быть, на мне была… А теперь я только могу сказать про себя: несостоявшийся поэт и музыкант! Инженер фигов! – Он начал играть на гитаре и напевать.

– Мне кажется, нам не уйти далеко, – душевно пел он, – похоже, что мы взаперти. У каждого есть свой город и дом, и мы пойманы в этой сети… Боря Гребенщиков! – с нежностью и значением непременно пояснил он. – Мой поэтический брат!

Я ему подпел, и, разойдясь, мы некоторое время самозабвенно горланили.

– Да, раньше музыка воспринималась как-то по-особенному! – сказал я. – Теперь не то.

Мы по очереди пили из бутылки.

– Я чувствую, что еще могу возродиться, – сказал Сэшеа. – Вот спели – и какой-то свет. Такое свежее, ясное ощущение юности. Это кое-что значит! Главное, чтобы не притупилась способность ощущать! Мы должны беречь свои ощущения! Тогда никто не сможет заставить нас быть уродами!

– Будем беречь!

– Нужно только почаще вспоминать то время. Ведь нам есть что вспомнить!.. Ну-ка, напрягись, что тебе сейчас припоминается?

– Сейчас… Ну хотя бы… Маринка. Помнишь такую, на скамейке в парке, а потом – диспансер?..

– Ну, ты и вспомнил! Такую дрянь!..

Так случилось, что первая женщина у нас с Сэшеа оказалась одна на двоих. Какая-то неизвестная пьяная девка Марина, без проблем отдавшаяся прямо на садовой скамье. Несколько дней спустя, Сэшеа прибежал ко мне перепуганный подозрением, что она заразила нас триппером, и уговорил пойти провериться. В диспансере, как будто каждый сам по себе, мы ходили на прием к одному веселому старичку венерологу, который, впрыснув нам в каналы посевную вакцину, посоветовал пойти после процедуры выпить пивка, что мы по наивности послушно исполнили. А затем я и Сэшеа, стоя с переполненными мочевыми пузырями у писсуаров, мучились от резей при попытках выдавить из себя хоть каплю – одновременно корчились от смеха, глядя на страдания друг друга…

Было слышно, как в коридоре родители Сэшеа по очереди разговаривают по телефону с Леной.

– Давай еще что-нибудь родное, – сказал Сэшеа и снова забренчал на гитаре.

«Любовь – это все, что нам нужно», – запел он по-английски, конечно.

– Подлец, она плачет! – сказал через дверь отец.

– Мне что – тоже поплакать? – закричал Сэшеа.

– Подлец, лучше бы ты ночевал на вокзале!

Ссора, однако, не успела разгореться… В дверь позвонили, и в квартиру как ни в чем не бывало ступил Ком.

– Ком! – вскричал я.

Родители притихли. Я обменялся с Комом рукопожатием; кисть у него на ощупь была тяжелая и плотная, словно мешочек с песком.

– Вы знаете, кто это такой? – обратился Сэшеа к родителям, которые изумленно рассматривали странного гостя. – Это человек, который воевал в Афганистане. Это – Ком, давно пропавший без вести. Воин-интернационалист, наш старый друг!..

Не успел я оглянуться, как Ком уже сидел вместе с нами – в свитере, джинсах и комнатных тапочках, оставив в коридоре шинель, панаму и сапоги, – и спокойно присматривался к обстановке, потирая ладонью покрасневшие с мороза уши.

– Ты зачем за мной следил? Ты зачем от меня убегал? – первым делом спросил я его.

– Он слишком много пьет? – поинтересовался Ком у Сэшеа, показывая на меня.

– Любит, – ответил тот.

Странно, из ерунды вроде придирок Фюрера Сэшеа готов вывести целую теорию, а на важные вещи даже внимания не обращал.

– Ты хочешь сказать, что не следил за мной и не убегал? – спросил я Кома.

– Даже не понимаю, о чем ты говоришь, – сказал тот, с каким-то любопытством рассматривая меня своими черными глазами.

Он удобно устроился в кресле, подобрав под себя скрещенные ноги, и выглядел совершенно естественным. Вот где самое масонство!

Я был, конечно, здорово пьян, но не настолько, чтобы полностью утратить логическое мышление.

– Хорошо, – сказал я, – а как ты объяснишь, откуда ты узнал, что найдешь здесь Сэшеа, он ведь только сегодня утром решил переехать от жены к родителям?

– А откуда же я мог знать, – не моргнув глазом, отвечал Ком, – что Александр вообще женат? Куда я еще мог прийти, как не по его старому адресу? Решил зайти – и зашел.

– Что вы, ей-богу, старики, столько лет не видели друг друга, а заспорили о какой-то чепухе! – воскликнул Сэшеа.

– И то правда, – согласился я, решив про себя, что еще успею с этим разобраться.

Возможно, Ком действительно стесняется своего положения, решил я, вспомнив разумное предположение Лены. Однако я не понимал, для чего ему понадобилось врать, что он за мной не следил…

– Так ты служил в Афганистане? – спросил я Кома.

– Служил.

– Ну и как?

– Нормально.

Теперь я видел перед собой только старого товарища, который на самом деле отстал от нас, от жизни на три долгих года. Я смотрел на него как на несомненного неудачника и, конечно, сочувствовал. Я протянул ему бутылку.

– Не пью, – сказал Ком.

– Тогда – так рассказывай.

– Что рассказывать?

– Первоначально об афганских женщинах, – вмешался Сэшеа. – Каковы они в деле? В боевой обстановке?

Ком нахмурился.

– Я не люблю таких шуток.

– Ладно, о женщинах после, – сказал я. – Ты скажи: почему ты все-таки бросил тогда институт?

– Так… надоело.

– И всё?

– Всё.

– Молодец! – воскликнул Сэшеа. – Этого вполне достаточно. Он, оказывается, был умнее всех нас. Только так и нужно поступать: рвать, рвать!.. Я тебе об этом и толковал!.. Честное слово, я всегда чувствовал, что в Коме что-то такое есть. Особенное!

– Ну и чего ты этим добился? – спросил я Кома.

– Я ничего не добивался.

– Ты рассуждаешь, как… урод! – опять перебил меня Сэшеа. – Он поступил так, как захотел. В этом его гениальность! Это самое главное! И не нужно этих пошлых, обывательских вопросов, не жалеет ли он теперь, не считает ли, что погорячился тогда. Я его понимаю и завидую ему. Он жил, как считал нужным!.. Старик, – обратился он к Кому, – давай, я тебе что-нибудь родное поставлю. Я ведь помню, какая вещь была у тебя самая любимая. «Хоп-хей-хоп», верно? Помню, ты меня раз двадцать подряд заставлял ее прокручивать…

– Мне все равно, – равнодушно сказал Ком.

– Господи, что я слышу! – изумился Сэшеа. – Ты серьезно? Ну, давай что-то другое. Что-нибудь старое, доброе, вечное…

– Это все наносное, – сказал Ком.

– Не понял??

– Ты думаешь, в походных условиях это вспоминалось? Это хотелось слушать?

– А что вспоминалось? Уж не Кобзон ли?

– Да, наши, советские песни. Не Битлз, не Дип Перпл.

– Караул, – только и смог сказать Сэшеа.

– Что же ты, мерзавец, не написал ни разу, не позвонил, когда уходил и когда возвращался? Не порадовал… – спросил я Кома.

– Чем радовать?

Да, здорово он одичал. И похоже, из него это еще не скоро выветрится.

– Что же ты теперь собираешься делать? Учиться? Работать?

Он, оказывается, когда вернулся из армии, восстановился в институте, да не понравилось – не проучился и семестра, снова бросил; решил, что, если понадобится, закончит на вечернем отделении, пойдет работать…

– А куда? – спросил я.

– Да все равно… Что если к вам, в ваше учреждение лаборантом? – спросил Ком.

– Конечно, вместе веселее! А лаборанты всегда позарез нужны, – сказал я.

– Но у нас, – предупредил его Сэшеа, спохватившись, – клоака еще та! Ком вопросительно взглянул на меня.

– Нормально, – успокоил я его, – не хуже, чем везде.

– Вот именно, – мрачно вставил Сэшеа, – как везде.

Ком переводил взгляд то на одного из нас, то на другого, как бы сравнивая нас между собой. Я достал сигареты и протянул ему.

– Не курю, – сказал он.

– Продолжаешь заниматься спортом?

– Так, для себя…

– Слушай, Ком, – почему-то усмехнулся я, – а кем ты в армии был?

– Командиром отделения и комсоргом.

– И в партию вступил

– Допустим.

– Ком есть Ком! – сказал Сэшеа.

Мы замолчали. И сказать больше вроде бы было нечего. Я допил то, что оставалось в бутылке. Я предложил открыть последнюю, но Сэшеа не поддержал; он полулежал на тахте и смотрел на свои носки.

Ком остановил взгляд на мне и задумчиво пощипывал ус-квадратную скобку. «У него низкий лоб тугодума, а у меня интеллигентная плешь…» размышлял я. Вообще какой-то он замороженный. Видимо, все-таки поем стал в умственном развитии за годы службы. Что он уставился на меня круглыми, дикими глазами? Какая мысль скребется в его голове? Надо помочь парню. Может быть, ему как раз не хватает сейчас дружеской поддержки. Я был, конечно, пьян. Бедняга, Ком!.. Но что он все смотрит?.. Ему необходима дружеская поддержка!

– Я сейчас понял, – вдруг сказал мне Ком. – Ты очень похож на одного человека! – И мне показалось, что его взгляд потеплел.

Я ничего не имел против того, чтобы быть на кого-то похожим.

– Его звали АНТОН, – сказал Ком.

– КИС-КИС, – пробормотал я.

В голове моей осторожно ходит хитрый и огромный кот. В Сокольниках, между прочим, кличка у кота как раз Антон. Холеный, сиамский. За умение устраиваться на унитазе и гадить «по-цивильному» он считается достопримечательностью семьи; всякий раз гостям демонстрируется это его уникальное умение. Но я, к счастью, уже давно не гость, а всего лишь зять. То есть член семьи, можно сказать.

– Так ты говоришь, что его звали Антон, – сказал я, прислушиваясь к своим словам, как будто их произносил кто-то другой. – Человека звали Антон…

Сэшеа поднялся и поставил Битлз. Была у него специальная подборка лучших вещей. Должно быть, он все-таки надеялся пронять Кома, растопить ледок. Я расслабленно закрыл глаза и почувствовал, что ничего, кроме музыки, лично мне не надо. Мне вдруг действительно удалось восстановить в себе то замечательное ощущение юности, о котором говорил Сэшеа.

Потом я услышал негромкий, но твердый голос Кома.

– Мы с ним вместе служили. Там. Мы мечтали, как вместе вернемся в Союз, как будем жить дальше… Он был мне как брат. Нет, ты не поймешь, надо было быть там… В общем, мы решили, что здесь нельзя жить по-прежнему, и мы знали, что нам делать. Он был очень похож на тебя. Его звали Антон. Он погиб… Я вернулся один, но не забыл ничего… Жить, как мы мечтали… Я смотрю на тебя и думаю, как ты похож на него.

– У вас там наверно была мясорубка, – сочувственно сказал я, открывая глаза. – Представляю себе…

(Антон! Какой идиотизм давать котам человеческие имена! Об этом, кажется, даже в газетах писали.)

Потом в коридоре я примерил панаму и шинель Кома, а Ком, как зачарованный, смотрел на меня.

– Очень похож, – твердил он. Я даже растрогался.

Мы вышли от Сэшеа вдвоем, и я почувствовал, что ему очень жаль со мной расставаться.

– Ну, старик, я думаю, скоро увидимся, – сказал я, прощаясь. – И давай больше не будем друг друга дурачить, – добавил я, намекая на его сегодняшние выходки.

– Согласен, – просто кивнул Ком. – А когда увидимся? Может, завтра?

– Почему бы и нет?..

Я ехал домой. В метро, когда поезд притормаживал, мне казалось, что мои мозги, разжиженные алкоголем, по инерции уплывают дальше. После «Автозаводской» поезд вырвался на поверхность. Пассажиры приникли к окнам: па горизонте черное небо озарилось гроздьями праздничного салюта.

У подъезда, воткнутая кем-то в сугроб (выброшенная еще с Нового года), торчала пожухлая елочка с облезлыми ветками, на которых трепыхались остатки серебряного, «дождика». Я посмотрел вверх. В нашем окне горел свет, Я нагнулся и, зачерпнув горсть снега, хорошо растер виски и уши, чтобы немного прийти в себя. После этого я вернулся к мысли, которая пришла мне в голову, когда я увидел в окне свет. Мне почему-то ясно представилось, что Лора дома не одна, а с этим… с Валерием… Я ощутил мощный прилив злости, хотя, кажется, ревновать друг друга при наших отношениях в последнее время было, по крайней мере, глупо. «Уж не симптом ли это развивающегося алкоголизма – беспричинная ревность?» – подумал я с беспокойством, будучи волей-неволей осведомлен в некоторых медицинских вопросах.

Но Лора была дома одна. Когда я вошел, она одиноко сидела за столом, накрытом по-домашнему. Печальная, женственная, красивая. Она слушала свой любимый Пинк Флойд. Телевизор тоже работал, но звук был выведен. На экране открывал и закрывал рот Леонид Ильич.

Я понял ее состояние так: она меня ждала, она старалась, она готовилась, а я все не приходил – я пил на работе, с Оленькой, с Сэшеа… Я почувствовал себя негодяем.

Мне захотелось взять Лору на руки и покружить. Но я с огорчением подумал, что сейчас это вряд ли будет мне под силу. Тогда я просто взял ее за руку, она встала, и мы начали танцевать. Я был счастлив, что она – моя жена, моя женщина; именно она. Она обняла меня за плечи, и я тут же вспомнил наше знакомство, наш первый танец.

Это был период, когда я буквально рыскал в поисках женщины, в которую можно было бы влюбиться; я мечтал о неожиданной, страстной встрече, о мгновенном соединении без всяких предварительных околичностей. И вот на вечеринке в общежитии медицинского института я пригласил танцевать темноволосую девушку с холодным, бледным лицом, которая вдруг так решительно прижалась ко мне всем телом, как будто это был не танец, а единоборство объятий. Мы молча душили друг друга.

Я взглянул на ее чуть разрумянившееся лицо и спросил:

– Танцуем еще?

– Да, конечно! – сказала она. – Так хорошо… Было очень плохо, а так – хорошо…

– У тебя какие-то неприятности?

– Неважно… Просто мне сейчас нужен человек, который бы меня очень любил.

– А мне, – восхитился я, – очень нужна женщина, в которую можно было бы влюбиться!

Через полчаса, когда я стал ее раздевать на продавленной чуть не до пола общежитской койке, она вдруг усмехнулась.

– Подожди минутку, – попросила она. – Я только хочу сначала тебя кое о чем предупредить… Я – особенная женщина. Меня изнасиловали в четырнадцать лет, и с тех пор у меня, может быть, слишком большой опыт в этих делах. Я, например, спала с двумя мужчинами одновременно? Тебя это шокирует?

– Я хочу тебя любить!

– Ты мне тоже очень понравился, поверь. Но, пока ты не влюбился в меня по-настоящему, я хочу, чтобы ты подумал, стоит ли влюбляться… Я уже сказала, что я особенная женщина. Один человек, который любил меня, умер на мне от сердечного приступа… Ты тоже хочешь рискнуть? Не испугаешься?

– Если это так, то я завидую этому человеку!

– Тогда иди ко мне… Нет! Подожди! – Она снова остановила меня. – Я должна сказать тебе еще об одном… Я хочу, чтобы ты все знал. Я сейчас беременна. И у меня уже приличный срок.

Она обрушила на меня эти невероятные вещи, но они не только не охладили мой пыл, наоборот, я едва с ума не сошел от любви.

– Я бы хотел, чтобы ты стала моей женой, – сказал я, бросившись напролом.

– А что, если я соглашусь?

– Я тебя прошу!

– Хорошо, я согласна… А сейчас бери меня, не бойся!..

Впоследствии я стал догадываться, что большая часть из того, что она рассказала мне в первую ночь в общежитии, скорее всего, не имеет ничего общего с действительностью. Она наговаривала на себя, а я мучился сомнениями. Впрочем, одно оказалось правдой: она была беременна, а насчет остального я так никогда и не смог выяснить наверняка… Мы быстро поженились. Конечно, никакой свадьбы не отмечали: никакой фаты для невесты, никакой тройки для жениха. Лора была просто в нарядном платье, а я – в почти новых джинсах тестя… Сразу после свадьбы у Лоры случился выкидыш. Она долго болела потом, и я заботился о ней, и то время, наш «медовый месяц», когда она поправлялась после больницы, было очень счастливым, и все было прекрасно до тех пор, пока не произошла эта отвратительная сцена в ванной… Но тут я поспешно оборвал свои воспоминания.

– У Сэшеа неприятности в личной жизни, – сказал я Лоре, – то есть даже не в личной жизни, а вообще – легкий неврозик, мания преследования, комплексы и все такое. Он напрашивается к тебе в пациенты. Не возьмешься, интересуется, его починить?

– Сексотерапией?

– Я серьезно, Лора.

– И я серьезно. У меня к нему, к твоему лучшему другу, половая антипатия. Я не выношу этих… страдальцев.

На столе стоял хрустальный графин, подарок маман, наполненный на три четверти, по-видимому, коньяком. Пила ли Лора, пока меня не было?

– Жанка сказала, что ты собиралась сегодня съездить за продуктами к этому своему новому знакомому.

– Она смышленая девочка, наша Жанка, но на этот раз не угадала. Не совсем угадала.

– Ты ждала меня, а я не знал. Прости! Лора удивленно взглянула на меня.

– Я тебя что – ждала?.. – Она высвободилась из моих рук и села за стол. – Ни в коем случае. Я ждала, но не тебя, нет. И было бы лучше, если бы ты вообще не приходил. Было бы лучше, если бы ты остался успокаивать своего слабоумного друга и, напившись, уснул бы там с ним в обнимку.

– Ну-ну, кого же ты могла ждать? – Я подошел и попробовал ее поцеловать, она уклонилась.

– О, я вижу, ты пришел очень возбужденный. И тебя переполняет нежность. Догнать тебя, очевидно, будет нелегко, но я попробую!.. Налей мне, пожалуйста. Я налил из графина ей и себе.

– Давай пересядем на кровать, – предложил я.

– Ты куда-нибудь торопишься, дорогой?.. Ты же знаешь, что я не люблю этих наскоков. Я хочу быть сначала другом, а уж потом – женщиной… Ты, может, сделал большую ошибку, что не попробовал со мной подружиться. Если хочешь знать, женщины – самые преданные друзья… Но теперь, конечно, поздно!

– Не ломайся, Лора. Ведь ты ждала меня.

– Я ждала своего друга. Не тебя. К сожалению, друг не смог прийти. Я ждала Валерия.

– Черт, ты все врешь!.. Зачем ты врешь?

– Зачем мне врать? Я его ждала, но его задержали на работе. У него ответственная работа.

– А как же я? – вырвалось у меня. Лора усмехнулась.

Графин с коньяком на удивление быстро пустел. Несколько раз мы вставали танцевать. Несколько раз я пытался затащить Лору в постель, но всякий раз она ускользала. Она раздражалась. Я не мог понять, в шутку или всерьез. Я оставлял ее в покое, и мы продолжали пить.

– Нет, – смеялась она, – я не отдамся, не отдамся! Чтобы во мне что-то шевельнулось, я должна видеть, что меня действительно любят. Я загораюсь только от более сильного чувства. Я не могу заниматься этим спокойно, автоматически. Если от меня не сходят с ума, если меня не носят на руках, я даже целоваться не могу – скулы сводит, честное слово! Не понимаю, как это некоторые могут, как собачки… Ты не разбираешься в женской психологии…

– Ты же знаешь, как я тебя люблю, – убеждал я ее. – Я хочу, чтобы у нас все было хорошо. Но ведь не получается, не получается…

– Потому что ты не понимаешь, что нужно женщине! – Она уже не могла стоять на ногах, она села на кровать. – Подожди… Ты принес в пакете бутылку? Не скупердяйничай, открывай!

Мы принялись за вино.

– Женщине нужен лев! – Лора уже с трудом ворочала языком. – Настоящий лев, хищник…

– Царь зверей, – сказал я.

Моментами я выключался из действительности.

– Царь зверей… А она бы, женщина, около него эдаким шакалом терлась. Шакальчиком. Он зарычит, а она тоненько так подскуливает: у-у! у-у!.. Это же так просто. Женщина хочет чувствовать себя самкой, а если ей в этом отказывают, бесится… На грозный рык хозяина покорно подставляться… Это наслаждение. Это истинное счастье.

– Это точка зрения, – пробормотал я; смысл ее слов плохо доходил до меня.

– И любые слова женщины – кокетство, – продолжала Лора, мурлыка. – Мужик должен идти к своей цели напролом: «в койку» – и все тут!..

Это я понял. Я навалился на жену и стал ее раздевать. Сначала она вяло сопротивлялась, – я уговаривал ее, ласкал, называл «любимой», – но потом яростно вырвалась:

– Нельзя же понимать все так буквально! – И когда я опять потянулся, чтобы ее обнять, закричала уже с настоящей злостью: – Если тебе невтерпеж, можешь заняться онанизмом!

Я так устал и опьянел, что уже никак не отреагировал на этот крик. Еще некоторое время мы лежали молча и только передавали друг другу бутылку. У меня уже не было сил цепляться за реальность, и я неуклонно съезжал в небытие.

– Эх, мужика бы сейчас, – простонала Лора; пустая бутылка выпала у нее из рук и покатилась по полу.

Комната начала кружиться. Предметы и звуки смешались в один тягомотный кошмар. Постель засасывала, как болото. Я увидел, что Лора, опершись на локоть, наклонилась над полом: ее тошнило. Я задергался, запутавшись в одеяле, пополз к своему краю, свесился с постели, и меня самого вывернуло.

Я очнулся глубокой ночью. Комната озарялась рябящим светом пустого телеэкрана. Я добрался до ванной и попил холодной воды. Вернувшись, я взглянул па бледную Лору, неподвижно лежащую в развороченной постели, на результат нашего пьяного свинства – пестрые блины на полу, и мне сделалось невыносимо горько и стыдно. Превозмогая головокружение, я притащил тряпку и тщательно подтер пол. Потом запихнул тряпку в мусорное ведро, вымыл руки, поправил постель, открыл форточку, забрался под одеяло с головой и стал вспоминать детство.

Наступило утро, то есть не утро, а последний кусок ночи, называемый утром. Я почувствовал, что несчастлив, когда мгновенно, словно нюхнув нашатыря, вынырнул из сна. На улице горели фонари и падал снег. Будильник показывал без одной минуты семь. Я поспешно надавил на кнопку звонка, не помня, что вчера его и не заводил.

Я включил ночник и стоял на ковре в часах и носках. Пуговицы на рубашке застегивались пальцами, еще не обретшими гибкость. Я находился еще без штанов. Их я держал в руке. Взглянув в свете ночника на спящую жену, я сразу догадался, что она вставала ночью и приводила себя в порядок – косметика была смыта, волосы расчесаны, лицо посвежело от крема.

Она спала на спине, закинув руки за голову, отчего ее грудь как бы протыкала сосками одеяло. Выражение ее лица загадочно менялось: черты то напрягались, то становились прекрасно смягчены. Погоня, лестница и кинжал являлись ей во сне.

Глядя на жену, я искренне не понимал, почему я должен надевать штаны и идти на работу, во имя чего… Я поместил штаны обратно на спинку стула, а вслед за ними и рубашку и, откинув одеяло, крепко обнял жену, пластичную и податливую спросонок, словно нагретое олово. Веки ее чуть приоткрылись, обнаружив расширенный черный зрачок, но я не ослабил объятие, и зрачок закатился вверх, а под веками заходили белки, а немного позже, в последнем рывке к насыщению, она выгнулась почти в гимнастический мост.

Листая ксерокопированные странички Фрейда, я позавтракал свиными сардельками – последним, что оставалось в холодильнике от прошлых поставок друга семьи Валерия. Я разглядывал корешки книг, сложенных на подоконнике. Это были книги сплошь по психиатрии и нервным болезням. Лора увлеченно собирала их, а я в шутку называл это домашнее собрание «сумасшедшей библиотекой». В них можно было натолкнуться на довольно забавные вещи. Например, в одной рассказывалось, как некто X., паралитик, въехал однажды на своей каталке в комнату и застал жену с любовником, который, увидев X., выпрыгнул в окошко. X. в ярости вскочил с каталки, погнался за обидчиком, перелез через забор, перепрыгнул через канаву, повалил обидчика на землю и укусил его за нос… Фрейд был не столь забавен. И что такое Фрейд для советского человека? Нонсенс… Я отыскал анальгин и принял две таблетки.

На работе мне было плохо. На лестничной площадке черного хода я устроился на подоконнике и охлаждал лоб о холодное оконное стекло.

– А знаешь, – первым делом сообщил мне Сэшеа, – я ведь вчера вернулся обратно, к жене… – Он выжидательно посмотрел на меня, вероятно приготовившись достойно ответить на мои насмешки по этому поводу, но мне было не до того. – Конечно, – сказал он, – ты, может быть, перестанешь меня уважать, но, когда вы с Комом ушли, я вдруг понял, что развод – это не главное. А кроме того, это повод для них… для этих… ну, ты знаешь для кого…

Потом Сэшеа, как привязанный, ходил за мной и вздыхал.

– Ты ведь сам высказывался за скрытность действий, – говорил он, – и я должен признаться, что это совсем не глупо! Совсем не глупо!.. А ты на меня не обижаешься, что так все вышло? – не мог успокоиться он.

– Что ты, наоборот, я очень рад! – пробормотал я.

Сэшеа оценил мое великодушие и из благодарности признал:

– нет, ты все-таки еще не безнадежно опустился…

Затем меня отловила Оленька. Не смея взглянуть мне в глаза, пролепетала:

– Ты на меня не обижаешься? Я очень плохо вела себя вчера?

– Что ты, все было отлично, – заверил я.

– ты, конечно, можешь сразу забыть обо всем. Это ведь было как безумие, как солнечный удар… Помнишь, у Бунина?.. Я только хочу, чтобы ты знал: я очень благодарна тебе за то, что ты сделал со мной!

Оленька покраснела и убежала, а я рассеянно смотрел ей вслед, не очень понимая, что же такого я с ней вчера сделал. Очень мне было плохо. Из радиотранслятора звучал Тихон Хренников. Пришлось отпроситься у Фюрера с обеда в «поликлинику».

В пивной было надымлено и жарко. Я снял шапку, чтобы дышала голова, и сунул подмышку. Я приподнял свою тарелку и кружку, когда старуха уборщица с синяком под глазом смахивала со стола хлюпавшей тряпкой юры креветочной шелухи. Я подождал, пока она отъедет со своей тележкой, и продолжал нить пиво, с интересом наблюдая за действиями дохлою субъекта в плаще болонье и ушанке. До того как старуха уехала, он таился в углу, а теперь продолжил сливать в свою кружку остатки пива из чужих, пока не нацедил до самых краев и не выпил с наслаждением, зажевав брошенным рыбьим хвостом. Я удивился, как можно было так потерять человеческое достоинство… Потом я вспомнил, о чем меня просила вчера Жанка.

По дороге в школу, я зашел в какую-то столовую, пробил в кассе за два чая с лимоном, выудил из стаканов тоненькие дольки лимона и тщательно разжевал, чтобы отбить запах спиртного

Поеживаясь от холода после пива, я ждал Жанку около школы, несколько в стороне от бесившихся школьников, курил и стряхивал пепел в сугроб. Учащиеся средних и старших классов порасстреляли у меня почти все сигареты. Чтобы как-то настроиться на предстоящий разговор с Жанкиными учителями, я решил вспомнить что-нибудь из собственной школьной жизни. И я вспомнил, что была, например, у нас учительница литературы, которая сначала все цитировала Блока, а потом попробовала повеситься в физкультурном зале, когда по школе поползли слухи, что она беременна от ученика… Нет, это было не то…

Девочка показалась в дверях школы – стройная, смуглая, в шубке с капюшоном, с выбивающимися концами красного пионерского галстука. Она сразу заметила меня и стала медленно спускаться по ступеням крыльца во двор. Когда я любовался ею, вышедший следом мальчишка вдруг разбежался и что было силы пихнул ее обеими руками с крыльца – в сугроб.

– Жанка! – крикнул я. Я было погнался за мальчишкой, но тот, шустрый мерзавец, юркнул за угол и скрылся.

Я подбежал к Жанке и помог ей подняться, вытряхнул из-за воротника набившийся снег, для чего мне пришлось отвести ладонью в сторону ее светлые, прямые волосы.

– Кто это? – спросил я.

– Мало ли их, дебилов…

Она отдала мне свой портфель.

– Молодец, что пришел, братик.

– Ну, рассказывай.

– Много накопилось… Во-первых, учеба. Ты знаешь… Во-вторых, обследование…

– Какое обследование? – не понял я.

– А это тебе, братик, пусть Ледокол, наша классная, объяснит. Сориентируешься по обстановке. Пообещай ей что-нибудь или соври. В общем, выручай. Иди. Зовут ее Тамара Ивановна. Выручишь, поцелую, как обещала.

– Кажется, и в самом деле придется заняться твоим воспитанием! – строго сказал я.

– Придется, придется!

Я поднялся в учительскую. Там сидел пожилой человек и ковырял в носу. Это был учитель по труду.

– Могу я видеть Тамару Ивановну?

– Тамару Ивановну?

– Тамару Ивановну.

Учитель выглянул в коридор, поманил ученика и послал его на розыски «классной». Некоторое время мы сидели молча, потом учитель сообщил:

– Каждый подросток, видите ли, должен осознать в себе любовь к труду. Я не нашелся, что на это возразить. Еще через некоторое время из коридора донесся резкий стук женских каблуков.

– Тамара Ивановна, – сообщил учитель.

Я посмотрел. Сначала в дверях появился нос (точнее, носяра), затем мощный бюст, а уж затем сама «классная», причем нос и бюст оказались сбалансированы эффектно отставленным задом. Вот уж действительно «ледокол»! Особенно если представить ее во время перемены, пробивающей себе дорогу среди моря ребячьих голов. Головы так и трещат, надо думать.

– Ставлю вас в известность, что мы планируем Жанну в ПТУ, – решительно начала Ледокол. – Думаю, что спорить нам по этому пункту уже не имеет смысла. Таковы обстоятельства. Факты. Как бы нам ни было жаль, но оснований для перемены решения у нас нет.

– Роль школы в жизни общества, – ей в тон подхватил я, – именно такова, и я как представитель семьи не осмеливаюсь подвергать малейшему сомнению ваши выводы.

– Еще бы!

– Хотелось бы просто разобраться в своих упущениях…

– Не поздно ли хватились, товарищи родители?

– Ой, поздно! Ой, поздно! Нельзя не признать!

– То-то. Кроме самих себя, пенять не на кого.

– Увы, увы…

– Если бы мы даже хотели оставить Жанну в школе, то были бы бессильны это сделать. Судите сами…

– Я вас слушаю.

– Во-первых, учеба. Никак не тянет девочка.

– Но в нашей семье все знающие специалисты и научные работники. В безусловном контакте со школой мы могли бы попытаться исправить положение.

– Допустим… Но… во-вторых! Как быть с ее ужасающим поведением?

– Гм… Мы изыщем средства принудить ее к порядку!

– Сомнительно, но предположим…

– Неужели два таких мощных социальных института, как школа и семья, не способны принудить подростка? – фальшиво воскликнул я.

– Предположим, способны… Но есть еще одно препятствие, – сурово сказала Ледокол. – Обследование.

– Что такое? – заинтересовался я.

– Гинекологическое обследование. Мы специально пригласили в школу доктора обследовать наших учениц. А Жанна категорически отказывается. Вы понимаете, что это значит?

– Видите ли, степенно начал я, – я сам специалист-гинеколог… Но я не понимаю, что это значит и для чего вообще понадобилось обследование.

– Вы – гинеколог?.. – Ледокол сразу обмякла, и ее глаза, до того тусклые, как-то слащаво, странно заблестели.

– Вы хотите, чтобы я вас обследовал?

– Что вы, доктор! – Она даже подскочила, как будто я вознамерился сделать это немедленно, и впилась глазами в мои руки.

– Тогда вернемся к Жанне, – предложил я.

– Таков у нас порядок, доктор. Мы обязаны контролировать ситуацию. Мы должны знать, кого оставляем в девятом классе. Мы хотим нести ответственность только за порядочных девочек!

– Вы хотите сказать, что если имеет место факт дефлорации, ученице не место в школе?

– Как вы сказали? Факт… де… что? Я объяснил.

– Не совсем так, доктор, – заюлила Ледокол. – Но из трех «восьмых» классов мы должны сделать один «девятый»… И лучше, если девочки, так сказать, с ранним развитием выберут ПТУ. Согласитесь, так будет лучше и для них, и для школы.

– Педагогика – не моя специальность, – уклончиво пробормотал я, делая руками плавные жесты, которые, как я заметил, имели на Ледокол завораживающее действие.

Она с большим трудом стряхнула с себя оцепенение и, собравшись с духом, заявила:

– Так что, боюсь, ваша сестра из тех девочек, для которых будет лучше, если они поскорее встанут на ноги, овладеют общественно полезной профессией…

– Она должна осознать в себе любовь к труду, – вставил молчавший до этого пожилой учитель.

– Но она еще совсем ребенок! – сказал я.

– О, доктор, вы как близкий человек можете и не замечать того, что очевидно для нас, учителей, – сказала Ледокол. – А мой долг как классного руководителя – принять все меры.

В конце концов сошлись на том, чтобы на время оставить вопрос открытым. Ледокол согласилась подождать неделю, пока мы провентилируем вопрос в семье, но потом пообещала непременно вынести его на педсовет при участии родителей.

– Честное слово, она хотела, чтобы ты ее осмотрел! – захлопала в ладоши Жанка, когда я сообщил ей подробности визита. – Ну что, поцеловать тебя благодарно? – проказливо поинтересовалась она, когда мы вышли из школьного двора. – Нет?.. Ну как хочешь!..

Мы шли по району старой застройки Сокольников мимо приземистых, оштукатуренных домов с низкими арками и пожарными лестницами. Ветер сдувал с крыш сухой снег, который клубился как пыль.

– До свидания? – спросила Жанка.

– Э, нет! – неожиданно для себя возразил я. – Раз уж я взялся за твое воспитание… У нас еще сегодня в программе электричество!

Мы вошли в теплое парадное.

– Слушай, – сказал я, – почему бы тебе все-таки не пройти это дурацкое обследование? – Мне вдруг припомнился особый интерес Сэшеа к этому вопросу.

– Слушай, – разозлилась Жанка, – а может быть, ты сам меня обследуешь, раз уж назвался гинекологом? Обследуешь и справку выдашь, а?

Лифт медленно тащился на последний, шестой этаж.

– Ладно, – прикрикнул я на нее, – родителям будешь истерики устраивать!

Я снял шапку. Снежинки успели превратиться в капли, и я стряхнул их на пол. Жанка достала ключ от квартиры. За дверью послышалось мяуканье кота Антона. Когда мы вошли, кот бросился нам под ноги.

– Что, разве никого нет дома? – сказал я.

– Мы вдвоем, – сказала Жанка.

Я с удовольствием прошелся по пустой квартире. Эта квартира в Сокольниках всегда казалась мне особенно уютной. Обстановка полюбилась мне еще с тех пор, когда мы с Лорой жили здесь в свой «медовый месяц», вернее, несколько месяцев, пока маман не пробила нам кооператив. В квартире всегда было жарко, и по коврам ходили босиком. Мебель старинная, красного дерева, и Игорь Евгеньевич заботливо натирал ее воском. Библиотека богатая, но к книжным полкам специально для гостей присобачена табличка: «У нас не принято просить из дома книги выносить!»

Жанка быстро переоделась в синие шорты и зеленую футболку с белым трафаретом «LOVE» на груди. Она устроилась с ногами на диване, а я сел за ее письменный стол, покрытый стеклом, под которым теснились рекламные вырезки – сплошь красотки и красавцы.

– Антон! – позвала Жанка, и кот тут же оказался на диване; он потянулся и лизнул ее в голую, необычного, смуглого, цвета топленого молока коленку. – Фу, Антон! – взвизгнула Жанка. – Щекотно!..

«Все коты будут сходить с ума уже от одного цвета ее кожи!» – так говорила Лора о своей младшей сестре.

Я придвинул к столу второй стул и с серьезным видом кивнул на него Жанке.

– На диване удобнее, – ответила она сквозь смех, таская Антона за шкирку. – Ты помнишь, вы с Лорой на нем спали после свадьбы? А теперь я на нем сплю… На вас было очень забавно смотреть со стороны. Помнишь, как маман все ворчала на вас за то, что вы запирались в ванной мыться вместе?

– Итак, – прервал я Жанку, – электричество…

Отыскав на столе учебник физики, я пересел па большой, с прекрасной плюшевой обивкой диван.

– Скучно, – вздохнула Жанка.

– Это сначала. А потом так увлечешься – тебя за уши не оттащишь.

– Скучно!

– А я физику в школе всегда любил.

– Тяжелый случай.

Я не спорил с Жанкой. Я тоже учился в школе. Электричество – это еще ничего. Формула мыла – вот необходимейшая вещь. Я решил зайти с другой стороны.

– Пойми, – сказал я, – потом все равно придется это зубрить.

– Не придется, – возразила Жанка. – Я не пойду в девятый класс, и электричество твое мне не понадобится.

– Что же ты будешь делать? – Пойду в стюардессы.

– А потом?

– Выйду замуж за дипломата и уеду за границу.

– Дерзко задумано, – похвалил я.

– И не нужно меня убеждать, что жизнь на Родине со знаниями об электричестве гораздо привлекательнее, чем на чужбине, хотя бы и в качестве жены дипломата!

– Не собираюсь этого делать. Какое может быть сравнение?! Только я не думаю, чтобы дипломаты любили малограмотных.

– Не смеши! Вот уж не поверю, что мужчине понадобятся мои познания в электричестве! Не так уж это важно! – усмехнулась она.

– Мужчине все важно, – наставительно сказал я, а сам подумал: боже какой бред я несу…

– Но только не электричество! – весело засмеялась Жанка.

– Черт с ним, с электричеством, если ты такая умная, – сдался я. – Я и сам не знаю, что мужчине важно…

– А я знаю! – заявила Жанка.

– Ну знаешь – и хорошо. И помалкивай.

– А я с тобой и не собиралась об этом говорить, – насмешливо сказал; она. – О таких вещах я только с сестрой говорю. У нас с ней нет друг от друга секретов.

– Ладно, ты лучше скажи прямо: может, нам закончить с нашими занятиями, раз уж ты успела определиться в своем жизненном пути? Я вент, тебе не погонщик!

– Нет, что ты! Если мы не будем заниматься, родители меня съедят.

– Что же ты хочешь?

– Ты, главное, делай вид, что занимаешься со мной. Они тогда отстанут от меня, а на тройку я как-нибудь и сама вытяну.

– Думаешь, мне больше делать нечего?

– А что такого особенного ты делаешь? Может, тебе неприятно со мной общаться? Тебе на меня времени жалко?.. Но я тоже могу быть тебе полезной.

– То есть?

Жанка обняла кота и уткнулась носом в его шерсть.

– Ух ты, мой хороший котик! Мой мягонький котик! Всё мы видим. Всё мы знаем! – ворковала она, тиская его. – И много интересного можем рассказать!..

– А ты, оказывается, просто маленькая интриганка, – сказал я.

– Ничего подобного. Просто я тебе симпатизирую.

– Приятно слышать.

– Вот, например, ты знаешь, что будет сегодня вечером? – спросил Жанка.

– Не знаю, – признался я.

– Как же так? Неужели тебя даже не предупредили? Не может быть! Хотя зачем тебя предупреждать? Тебя как раз не нужно предупреждай

– Вот сейчас сниму с тебя твои замечательные шорты и выпорю! – пообещал я.

– На! Пожалуйста! – с готовностью воскликнула она. – Я даже могу сама снять!

– Кривлянье тебя совсем не украшает, – нахмурился я и посмотрел на часы.

– Сегодня вечером Лора приведет к нам Валерия, – сказала Жанка. По случаю знакомства будет маленький семейный праздник. Маман заранее в него влюблена.

– Ай да маман.

– Она очень надеется, что сегодня, может быть, Валерий внесет определенность в свои отношения с Лорой… Ну, слышал ты об этом? Что скажешь?

– Что тебе сказать? – пробормотал я. – Если бы меня и предупредил я бы, наверное, Лору не зарезал, да и сам не стал бы стреляться…

Я не то чтобы разозлился, но растерянность, которую я вдруг ощутил была стократ гаже.

– Да, вполне могли бы и предупредить… – сказал я.

– Зачем же раньше времени! Сначала они хотят, чтобы была определенность, – объяснила Жанка. – Если развод, так чтобы – из рук в руки.

– Наверно, я действительно не понимаю женской психологии. Лора мекала на что-то в этом роде, но…

– А маман никогда не считала тебя достойной кандидатурой. Ты не деловой. Бесперспективный. У тебя маленькая голова. Как психиатр она считает, что люди с маленькими головами бесперспективны…

– У нее, кстати, тоже маленькая голова.

Мы сидели рядом, очень близко друг к другу. Хлопнула входная дверь.

– Жанна, девочка! Кто это у нас? – послышался из прихожей голос маман. Легка на помине! Можно подумать, она не узнала моей куртки!

– Не мешай, – крикнула Жанка, – мы занимаемся! Маман вошла в комнату.

– Мы изучаем законы электричества, – сказал я.

– У вас только полчаса, – предупредила маман. – Потом, Жанна, ты будешь мне нужна. – Она подошла к дочери и забрала у нее кота, перебирающего лапами и цепляющегося когтями за Жанкину футболку. – Не отвлекайся! – Маман вышла.

Жанка многозначительно посмотрела на меня.

– Что будешь делать? – спросила она, имея в виду «маленький семейный праздник».

– Ничего, – буркнул я.

– А ты Лоре – изменяешь? – полюбопытствовала неугомонная Жанка.

– А это не твоего ума дело.

– Еще скажи, что мне не мешает подрасти!

– Именно.

– А ты знаешь, как на меня мужики на улице заглядываются? Некоторые очень даже настойчиво предлагают пойти в ресторан или приглашают покататься на машине.

– Поздравляю… Только смотри, чтобы после этих прогулок твоему дипломату что-нибудь осталось!

– А что – убу-у-дет?

– Или прибу-у-дет!..

– Значит, ты не советуешь попробовать?

– А ты спрашиваешь моего совета?

Так мы с Жанкой перебрасывались «шуточками», но я по-прежнему чувствовал сильную растерянность.

Раздался телефонный звонок. Жанка сняла трубку.

– Тебя… – сказала она.

– Лора? – спросил я, но с удивлением и неожиданной радостью услышал в трубке голос Кома.

– Как дела? – спросил он. – Встретимся?

– Конечно! Ты меня очень кстати разыскал! А ты где? Откуда говоришь?

– Из библиотеки.

– Какой еще библиотеки?

– Имени Некрасова. На Пушкинской. Я здесь занимаюсь.

– Занимаешься?.. Ладно, потом расскажешь… Сейчас выезжаю…

– Во сколько, говоришь, намечается ужин с другом семьи? – спросил я Жанку, положив трубку.

В голове у меня уже созрел приблизительный план действий.

Ком ждал меня в метро у последнего вагона. В своей выцветшей армейской панаме, он стоял, заложив руки за спину и широко расставив ноги. За отворот его шинели были засунуты две толстые тетради.

– Так чем ты там занимаешься в библиотеке? – поинтересовался я, пожимая ему руку.

– Изучаю классиков. Ленина, Маркса, Энгельса.

– Молодец… – недоуменно пробормотал я. – А зачем это тебе нужно? – Чтобы правильно жить, – просто ответил Ком.

Его черные глаза смотрели так серьезно, что я не стал острить или переспрашивать.

– Стало быть, на тебя можно положиться, – сказал я с такой же серьезностью. – Сейчас мы с тобой поедем в одно место. В гости. Может, придется дать одному другу по роже.

– Поехали, – без тени удивления и возражения молвил Ком.

Приехав в Сокольники, мы заняли позицию в подъезде на втором этаже у окна. Я был увлечен своими мыслями и молчал, а Ком не задал не только ни одного вопроса, а вообще не сказал ни слова.

Наконец из арки во двор въехали белые «Жигули», которыми, как я заметил, Игорь Евгеньевич разрешал пользоваться дочери что-то уж очень охотно.

– Да, – вдруг твердо выговорил Ком, взглянув на Лориного спутника, – это враг!

– Ты думаешь? – удивился я.

С Лорой был довольно здоровый, лет тридцати, парень, одетый вполне стандартно: дубленка, пестрый мохеровый шарф, пыжиковая шапка. Когда они шли к подъезду, парень не наглел – не хватал Лору за талию, не обнимал за плечи. Нормальный такой парень. В руке он нес объемистую и очевидно тяжелую спортивную сумку. «Хоккеист?» – почему-то подумал я. Мы с Комом спустились на первый этаж.

Они вошли в парадное, и по подъезду сразу разнесся жизнерадостный голос «друга семьи»:

– Что, мужики, на какой этаж едем?

На секунду Лора остановилась, пристально засмотревшись на Кома, а потом, кивнув на меня Валерию, сказала:

– Полюбуйся, вот это – мой муж.

– Нормальный муж, – сказал Валерий, подмигивая мне.

– Ну, чем порадуешь, муж? – спросила меня Лора. – Кто это с тобой? Зачем вы здесь?

– Ей-богу, они пришли мне по роже дать! – бодро воскликнул Валерий и, расставив ноги, шутливо забоксировал свободной левой рукой. – Мне, твоему старому, доброму товарищу – по роже!

– Ты что – с ума сошел? – спросила меня Лора.

– Ей-богу, была такая мысль, – признался я, засмеявшись, и ничего не оставалось, как пожать «другу семьи» руку и познакомить его и Лору с Комом.

(Впрочем, я не чувствовал к Валерию абсолютно никакой враждебности.)

Мы вошли в лифт. Валерий снял свой «пыжик» одновременно со мной и, между прочим, тоже обнаружил раннюю плешь.

Маман встретила нас в шуршащем шелковом халате с пальмами и котом Антоном на руках. Она недоуменно взглянула на Лору.

– Принимай гостей, – сказала та.

– Милости просим, – проворчала маман. Кот у нее на руках вдруг изогнулся и заорал.

– Антон, деточка, что с тобой? – воскликнула она.

На меня словно пахнуло ветром. Это рядом со мной напрягся, напружинился Ком.

– Скорее на кухню! – заторопила Лора. – Посмотрим, что за прелесть принес нам Валерий!

Заинтригованные, все собрались на кухне. Из своей спортивной сумки Валерий извлек что-то упакованное в целлофан и бумагу. Когда упаковка была удалена, на стол под восхищенные взгляды присутствующих были вывалены два огромных, килограммов по пять, куска первоклассного мяса – свежайшей, еще теплой, парной плоти с чудно-рубиновым сиянием изнутри и стрелками нежно-перламутровых прожилок.

– Прелесть!

– Очарование!

– Фантастика!

Кот, как пьяный, ходил вокруг стола, слизывая падающие на пол капли.

– Мы столько слышали о вас от Лоры, что вы нам стали как родной! – сразу же заявила маман Валерию.

– Вам давно уже следовало у нас побывать! – с укором добавил Игорь Евгеньевич.

Из части мяса тут же было решено приготовить бифштексы «с кровью», и Валерий сам вызвался их вырезать. Что характерно, до и после этой процедуры он долго и тщательно отмывал руки.

Я отвел Лору в сторонку и, объяснив, что Ком потерял в Афганистане лучшего друга по имени Антон, попросил передать маман, чтобы та деликатно воздержалась сегодня называть кота этим именем. Однако, как только Лора выполнила мое поручение, маман, язва, демонстративно запричитала:

– Ах, Антошечку, деточку, забыли! Антошечка, деточка, тоже хочет мясца отведать!

Я взял Кома под руку и повел в комнату.

– Не обращай внимания, – уговаривал я его. – Она всю жизнь с сумасшедшими общается. У нее и голова маленькая, микроцефальная! Не волнуйся!

– Почему я должен волноваться? – сдержанно спросил Ком.

Взглянув на него, я подумал, что, может быть, я действительно ошибаюсь и он вовсе не нервничает. И все-таки я снова отозвал Лору.

– Я просила ее! – шепнула она. – Что я могу с ней сделать?!

– Твой друг такой странный, – шепнула мне Жанка.

Маман и Валерий вместе жарили мясо, и маман, любившая говорить о себе: «В сорок пять – баба ягодка опять», вовсю кокетничала с ним, и у них моментально появились какие-то свои «тайны», они сошлись мгновенно. Многозначительно переглядывались друг с другом.

Когда садились за стол, маман со вздохом посетовала:

– У нашего Антошки последнее время частые запоры. Боюсь, сегодня не удастся показать гостям наш коронный номер…

Мы разлили по рюмкам водку. Валерий поднялся с тостом.

– Сегодня знаменательный день, – сказал он. – Исполнился ровно месяц с тех пор, как я пережил свое второе рождение. Им я обязан нашей дорогой Лоре и вправе считать ее теперь своей крестной мамой. Позвольте предложить выпить за ее драгоценное здоровье, за ее отважное и щедрое сердце. Побольше бы нам таких женщин!..

– Горько! – вставила Жанка.

– Завидую тебе, старик, ты уж меня извини, – сказал мне Валерий.

Я ответил ему международным знаком «Рот фронт», а он наклонился и поцеловал Лоре руку.

Мясо было превосходно. Каждый пережевывал и наслаждался. Один лишь Ком жевал чисто механически, не ощущая, кажется, никаких вкусовых нюансов.

– Вам не нравится? – со скрытым раздражением спросила его мам

– Нравится, – ответил он.

– Человек служил в Афганистане, – сказала Лора.

– Вы убивали людей? – поинтересовалась Жанка.

– Конечно, убивал, – ответил за Кома Валерий. – А что такое, по-твоему, война?

– Пусть расскажет, – сказала Жанка.

– Отстань от него, – вмешался я. – Он дал подписку ничего не рассказывать. Если интересуешься, читай газеты.

– Насмешил, старик! – засмеялся Валерий. – Ты бы еще посоветовал программу «Время» смотреть!.. Никогда ничего не знали, и не узнаем!.. Я вот слышал, что уже цинка на гробы не хватает. Посылают родителям клочок волос – и на том спасибо!

– Варварство какое! – сказал Игорь Евгеньевич. – «Ограниченный контингент»! И нужно было, спрашивается, нам ввязываться?! Своих забот мало!

– Интернациональный долг! – сказал я.

– Да-да! – усмехнулась маман. – Вот он – теперь сидит, выполнил долг. Даже не чувствует, что жует!.. По своей воле кто бы пошел?!

– Я – по своей воле, – сказал Ком.

– Извините. Вы, значит, личность экстраординарная. Впрочем, это сразу видно… Скажите, а вам не холодно зимой в вашем экстравагантном голов ном уборе? Как врач должна предупредить, что это очень вредно для головы Голову нужно беречь.

– Нет, мне не холодно.

– Какие у него черные глаза! – шепнула мне Жанка. – Лора говорила, что люди с черными глазами обладают гипнотизерскими способностями…

Наконец маман отстала от Кома, и я облегченно вздохнул.

– Как вам у нас нравится? – обратилась она к Валерию.

– Очень нравится. Я сразу почувствовал себя, как в родной семье. Уют пая квартира. Не понимаю, как Лора могла вас покинуть!

– Так я для Лоры с этим, с мужем, пробила кооператив. Игорю Евгеньевичу как кандидату наук положена дополнительная площадь… Мы, знаете ли, решили внести сразу все деньги, чтобы Лора чувствовала себя уверение и независимо… Свекровь, конечно, тоже дала сколько-то там, но на те деньги они купили что-то из мебели, и то так – по мелочам… А ведь мы, знаете ли, еще и дачу обустраиваем…

– А по какому направлению?

– По северному. Но место очень, очень хорошее. Игорь Евгеньевич на работе получил.

– Что вы?! Мне как раз очень милы те места. И сейчас передо мной тоже встал дачный вопрос. Я как раз собирался начать подыскивать что-нибудь подходящее. Кстати, нет ли у вас желающих продать участок?

– Это теперь сложно, – покачала головой маман. – Люди понахватали участков, еле тянут с освоением, а продать вряд ли кто-нибудь согласится! Вот хотя бы взять наших соседей. Он – работает инженером в лаборатории у мужа, Зарплата небольшая, построил какой-то сарай – смотреть тошно, – вечно опаздывает со взносами на освоение, а спросите у него продать – не захочет. Засадил весь участок картошкой – и счастлив!

– Я вашим соседям хорошие деньги заплачу. Пусть на рынке картошку покупают и на такси катаются. Я с ними сумею договориться, если, конечно, вы согласны принять меня соседом…

– Господи, это было бы прекрасно! – загорелась маман. – Мы бы жили как родные!

– Можно было бы даже и забор снести! – добавил Валерий.

– Мы так и сделаем! – обрадовалась маман.

– У тебя замечательный знакомый, – шепнул я Лоре.

– Ну если ты не в состоянии заводить полезные знакомства, то это, естественно, приходится делать мне, – ответила она.

– А где вы работаете? – спросила Жанка Валерия.

– На чрезвычайно ответственном фронте, девочка, – ответил тот, с нежностью глядя на нее. – Я, можно сказать, обеспечиваю выполнение Продовольственной программы. Я всегда мечтал устроиться куда-нибудь поближе к продовольствию. Мечтал об этом, даже когда начинал на ударных стройках, несмотря на весь свой энтузиазм. Чтобы оно, продовольствие, было у меня вот тут, под рукой.

Игорь Евгеньевич тронул меня за локоть.

– А ты как – еще не определился с работой?

– А что?

– Тог наш разговор… Время подходит. Ты помнишь мое главное условие? «Плевать я хотел на все твои условия», – подумал я.

– Чтобы вы были довольны моим поведением?

– Да. И хочу предупредить тебя, что пока не могу сказать, что доволен тобой. Скорее, недоволен. Ты знаешь, я много могу для тебя сделать, но я должен чувствовать, что у вас с Лорой надежные отношения. А у вас нет взаимопонимания…

«Плевать я хотел на то, что ты можешь для меня сделать», – подумал я и сказал:

– Лора призналась мне однажды, что как только видит нового мужчину, у нее появляется единственная мысль – можно ли с ним переспать.

– А что ты думаешь, когда видишь новую женщину? – строго спросил Игорь Евгеньевич.

– Правда, меня иногда смущают мои мысли, – признался я.

– Что касается работы, – сказал мне Валерий, – если ты еще не определился, могу тебе помочь. Будешь доволен.

– А на каких условиях? Что от меня потребуется?

– Абсолютно ничего! Я просто сделаю это для тебя – и всё!

– Обратите внимание на нашего Антона! – вдруг воскликнула маман, поднимаясь из-за стола. – Это он просится!

Все посмотрели на кота, который стоял на задних лапах, а передними царапал дверь в туалет.

– Итак, – объявила маман, – начинаем наше представление! Наше варьете! Театр одного кота! Антон Антонович Антониони! Самый воспитанный кот нашего времени! Просим публику занять свои места и соблюдать тишину, чтобы не мешать маэстро сосредоточиться!

Все столпились перед дверью в туалет. Кот неторопливо прошелся перед унитазом, как бы примериваясь, и, упруго подобравшись, вскочил на сиденье. Несколько секунд балансировал на краю, загнув хвост трубой, а потом, раскорячившись, ловко устроился над самой воронкой. Зафиксировавшись в таком положении, он поднял морду и обвел зрителей серьезным и даже строгим взглядом.

От этого взгляда Валерий первым захохотал, согнувшись пополам, как будто ему выстрелили в живот. Следом за ним зашлись хохотом остальные.

– Антон!..

– Антончик!..

– Антошкин!..

– Антониус!..

– Антонишвили!.. – на все лады подбадривали кота, который тужился, наморщив лоб и неодобрительно поглядывая на нас.

Наконец кот закончил свои дела, спрыгнул на пол и невозмутимо занялся умыванием, а мы, вытирая выступившие от хохота слезы, отправились продолжать ужин.

Один лишь Ком ни разу не улыбнулся, и вообще на его лице не отразилось никаких эмоций.

– Конечно, идиотизм ужасный! – шепнул я ему, как будто оправдываясь. Он ничего не ответил. Я взглянул ему в глаза, но вместо глаз увидел две черные дыры.

После ужина наши с Валерием взоры одновременно упали на шахматную коробку.

– Играешь? – спросил Валерий. – Может, напряжем наши лысые?

– Давай, – согласился я, – расставим.

Я любил шахматы; на работе я к ним здорово пристрастился и играл далеко не хуже других, «обувая» самого Фюрера, а он считался у нас сильным игроком.

– У меня первый разряд, – честно предупредил Валерий.

– Поборемся.

– Играем как – «железный» закон: взялся – ходи?

– Само собой.

Мы сделали несколько первых ходов.

– Слабовато, – сказал Валерий разочарованно и забрал у меня первую пешку.

Я быстро понял, что шансов у меня никаких.

– Слабовато, – непременно повторял он, отбирая у меня одну фигуру за другой и выстраивая их в аккуратный ряд около доски.

Я потерял ферзя, но почему-то ни за что не хотел сдаваться, продолжал игру, пускаясь в какие-то отчаянные авантюры и подолгу задумываясь над ходами. А Валерий как будто не торопился давать мне мат. Мой король позорно метался по открытому пространству, а Валерий спокойно ставил второго ферзя.

– Да, слабовато, – вторил Валерию наблюдавший за игрой Игорь Евгеньевич.

Лора и Жанка о чем-то шептались, устроившись на диване.

– Анто-он! Куда ты подевался? – доносился до меня гнусный голос маман.

Я и сам не понимал, почему никак не покончу с этой бессмыслицей, которую и игрой-то нельзя было назвать.

– А король-то голый! – констатировал Игорь Евгеньевич.

– Анто-он! Анто-он! Где ты, деточка? Кис-кис-кис!

Я отступил королем на единственную возможную клетку.

– Ну вот, – натянуто улыбаясь, пошутил я, – бешеный король!

Из коридора раздался вопль маман:

– АНТО-О-ОН!!!

Когда мы выбежали в коридор, то увидели, что дверь в туалет распахнута, а маман стоит на коленях перед унитазом, в котором покоится мертвый кот со вздувшимися на мордочке яркими кровавыми пузырями.

Завизжала Жанка. Игорь Евгеньевич и Лора бросились поднимать маман.

– Дела!.. – пробормотал Валерий.

Некоторое время мы оцепенело смотрели друг на друга.

– Как же ОН должен был нас всех возненавидеть! – вдруг прошептала Жанка.

Только теперь мы заметили, что среди нас нет Кома. Никто не видел, как он исчез из квартиры.

– Он – маньяк! – сказала Лора.

– Да почему вы решили, что это он сделал? – воскликнул я, сам ощущая нелепость своего вопроса.

– Ты кого к нам привел?! – набросилась на меня маман. – Я сразу поняла, что это за товарищ!

– Вы тоже хороши, – возразил я. – Я вас предупреждал, что у него убили лучшего друга по имени Антон, а вы…

– Может, он контуженный? – предположил Валерий.

– Одно ясно, – сказала Лора, – он опасен для окружающих. Его необходимо как можно скорее изолировать и лечить.

– Фашист! – вмешалась маман. – Таких не лечить, а расстреливать надо!

– Но ты сама его довела! – сказала Жанка.

– Вызвать милицию! – воскликнул Игорь Евгеньевич.

– Если честно, маман, – сказала Лора, – Жанка права. Ты ведь прекрасно понимала, как легко спровоцировать у него взрыв накопившихся аффективных переживаний…

– Не умничай! – огрызнулась маман. – Если бы я знала, я бы вызвал дежурную бригаду.

– Где он живет? Мы его упечем! – горячился Игорь Евгеньевич. – Я звоню в милицию.

– Он, конечно, псих, – рассудительно сказал Валерий, – но они ему все равно ничего не сделают, а вот вы точно хлопот не оберетесь.

– Да уж, – кивнула Лора, – не очень-то красиво мы будем выглядеть в этом деле.

– Делайте что хотите!

Маман махнула на нас рукой и, разгневанная, удалилась в свою комнату. Следом ушел Игорь Евгеньевич.

Валерий поднял над унитазом мертвого кота и сказал Жанке:

– Ну-ка, принеси во что его завернуть.… И мою сумку.

Он ловко упаковал кота, мгновенно обернув газетами, запихнул в сумку, а потом долго мыл руки.

– Крутой у тебя приятель, – сказал он мне. – Но его, в общем, тоже можно понять.

За эти слова я его просто зауважал, забыв и думать о моем шахматном унижении.

– Теперь нужно решить, кто займется выносом тела, – продолжал Валерий. – Бросим жребий?

– Не надо. Я вынесу, – сказал я.

– И я с тобой, – сказала Жанка и побежала накинуть шубку.

Мы вышли во двор к мусорным бакам. Я выбрал бак, заполненный до половины, и вытряс из сумки упакованного кота. С глухим стуком шмякнувшись о стенку бака, сверток исчез в груде мусора. Я поставил сумку на снег и достал спички. Я бросал в бак зажженные спички, пока в мусоре не загорелась бумага. Потом, отойдя на несколько шагов, перекрестил бак.

Мы вернулись в подъезд и зашли в лифт. Я нажал кнопку, и кабина поползла на последний, шестой этаж. Шуба на Жанке была расстегнута, и с футболки на меня смотрели белые буквы трафарета «LOVE», любовь.

– Ну, – сказала Жанка, – поцелуй меня сам!

И как-то мгновенно, не раздумывая, я шагнул к ней и поцеловал в губы. Я приник ртом к прохладному, гладкому яблоку, а кабина тащила нас высоко вверх.

– Хватит! – взмолилось яблоко. – Мне страшно!

Кабина стояла на шестом этаже. Я открыл дверь лифта и, сунув Жанке в руки пустую сумку, сказал, что к ним сейчас не пойду. Пусть передаст Лоре, что я поехал домой.

Я вышел из подъезда. Из мусорного бака валил медленный серый дым, зловонный, как всегда, когда горит помойка.

Приехав домой, я обнаружил в почтовом ящике записку от моего друга Сэшеа.

«Я ВСЕ-ТАКИ УШЕЛ ОТ ЖЕНЫ, И НА ЭТОТ РАЗ ОКОНЧАТЕЛЬНО, – писал он. – НЕ НУЖНО РЖАТЬ! Я НЕ ТАКОЕ НИЧТОЖЕСТВО, КАК ТЫ ДУМАЕШЬ. НЕ ЖЕЛАЮ ПРЯТАТЬСЯ НИ ПОД КАКОЙ МАСКОЙ, НЕ ТО, ЧТО НЕКОТОРЫЕ.

Я ТЕБЯ ИСКАЛ. ЗВОНИЛ В СОКОЛЬНИКИ. ЖАНКА СКАЗАЛА, ЧТО ТЫ УЕХАЛ С ДРУГОМ. С КОМОМ? (КСТАТИ, ОН ЗВОНИЛ НА РАБОТУ, КОГДА ТЫ СЛИНЯЛ. Я ДАЛ ЕМУ ТЕЛЕФОН ТВОЙ И СОКОЛЬНИКОВ.)

ЖАНКА СКАЗАЛА, ЧТО ТЫ ЕЕ ВОСПИТЫВАЛ (???) КАК ДРУГА ПРОШУ, БОЛЬШЕ НЕ СМЕЙ! У МЕНЯ НАСЧЕТ НЕЕ БОЛЬШИЕ ПЛАНЫ, ТЫ ЗНАЕШЬ.

Р.S. БЫЛ В 22.10 С БУТЫЛКОЙ ВОДКИ. ЧАСТЬ ВЫПИЛ.

Я».

Потом позвонила Лора и предупредила, что останется ночевать в Сокольниках. Я поблагодарил за предупреждение. У меня тут же возникла мысль перезвонить проверить, действительно ли она там. Но вместо этого я пошел в ванную и пустил воду.

Я сидел на краю ванны, рассматривая себя в зеркале, когда телефон зазвонил снова. Я улыбнулся, подумав, что теперь, возможно, Лора проверяет меня, и решил не брать трубку. Я залез в ванну. Звонки прекратились. В замкнутом пространстве кафеля и зеркал плеск воды походил на хруст фольги.

– Са-са-сардинел-ла! – сказал я гундосо, как в банку.

Через полчаса, сонный, я выволок из ванны свое налившееся тяжестью тело, обтерся широким, как простыня, полотенцем и рухнул в постель. Телефон зазвонил в третий раз, и я снял трубку.

– Спокойной ночи! – прошептала Жанка, и в трубке раздались короткие гудки.

Засыпая, я был уверен, что завтра увижу ее вновь.

Удивительно, что и на следующий день я проснулся с этой уверенностью. Ощущение было таким славным, что я не заметил, как снова заснул, и опоздал на работу.

– Готов искупить кровью, – сказал я Фюреру, входя в лабораторию.

– Тогда поступаешь в распоряжение Оленьки, – усмехнулся тот. – Пусть она решает, что с тобой делать.

Обреченно вздохнув, я уселся рядом с зардевшейся от счастья Оленькой, которая уже приготовила бумаги и принялась объяснять мне нашу совместную работу. Я добросовестно вникал минут десять, но потом стал клевать носом.

– Ты устал? – спросила Оленька.

– Извини, – встрепенулся я и положил под столом руку на ее колено.

– Я сама все сделаю! – сказала Оленька.

– Что ты!

– Да здесь не так уж и много, только… – прошептала она, – ты побудь со мной еще минутку, не уходи!

– Знаешь, – вдруг сказал я ей, – я наверно буду разводиться с женой.

Сэшеа дожидался меня в нашей излюбленной нише на лестнице черт хода.

– Меня бы Фюрер замучил до смерти за такое опоздание! – первым делом сказал он мне.

– И правильно бы сделал, – согласился я.

– Ладно, ладно! Видел я, как ты массировал Оленьке коленку под столом. Оленька тебе еще не надоела? Все-таки уродина… Я бы ее даже поцеловать не смог.

– Что ты, она так замечательно компенсирует свою ущербную внешность, что еще не скоро надоест! – сказал я таким проникновенным тоном, что у легковозбудимого Сэшеа сразу испортилось настроение.

– Видишь, как трудно хранить верность жене, – мстительно начал собравшись с духом. – Все дело в том, что нет большого чувства. Сначала я думал, что мужчина так устроен: вечно косит налево. Но теперь понял, что предательства в семье никогда не будет, если есть большое чувство. Поэтому я считаю, честнее сразу порвать, чем юлить.

Его намек был прозрачен, но я не был склонен продолжать обмен колкостями и рассказал ему о вчерашнем происшествии в Сокольниках невероятной выходке Кома. К моему удивлению, Сэшеа отреагировал вес! равнодушно.

– Надо же, – сказал он, – а раньше Ком и мухи не обидел бы.

– Да ты только вообрази, что у него в душе творится! Сначала все следил за мной, а теперь вот кота придушил!

– Война еще никого не делала лучше и добрее, – философски заметил Сэшеа. – Вспомни, какими возвращались американцы из Вьетнама.

– Причем здесь американцы!.. Я тебе толкую о том, что его нельзя бросать одного в таком состоянии! Мы должны что-нибудь придумать. Может быть, его попробовать женить? Его нужно как-то отвлечь. Это наша обязанность…

– А как ОНА? – перебил меня Сэшеа.

– Кто? – не понял я.

– Жанка!.. Она говорила что-нибудь обо мне? Спрашивала что-нибудь?

– Что это ей о тебе спрашивать?! Ничего она не спрашивала!

– Странно, – задумчиво рассуждал Сэшеа. – Хотя, может быть, это как раз хороший признак. Не говорила, не спрашивала, значит, это обретает для нее особую ценность!..

– Ты о чем? – начал раздражаться я.

– Да мы с ней вчера целый час болтали по телефону! Кажется, во мне дремлют большие педагогические способности. А что? Ты что-нибудь имеешь против?

– Что я могу иметь против? – пожалуй излишне горячо удивился я. – Опять ты со своей ерундой!

– В том-то и дело, что для меня это не ерунда! И ты мне должен честно сказать, нет ли у тебя самого насчет Жанки каких-нибудь мыслей!

– У меня есть одна мысль – насчет тебя! _

– Просто я не хочу, чтобы в этот раз у нас с тобой получилось, как с Оленькой… Нет, за Оленьку я на тебя не в обиде. Ты воспользовался, хотя знал, что я ее для себя готовил, что у меня первого возникла такая идея… Но, повторяю, я не в обиде. Только… все-таки как-то нехорошо это…

– Я, конечно, рад, что в некотором смысле ориентирую твою личную жизнь, что ты пользуешься моими идеями. Но должны же быть границы?.. Поэтому ответь со всей ответственностью: безразлична тебе Жанка или нет?

– Совсем не безразлична! – заявил я. – Как-никак – родной человек.

– Нет, я не о том. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

– Что ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты мне помог!

– Я же не доктор, – усмехнулся я.

– Ты стал циничен. Ты остришь не к месту, – пристыдил меня Сэшеа. – Ты действительно можешь мне помочь. Я хочу, чтобы ты поговорил с Жанкиными родителями и сказал, что ты, дескать, не справляешься с занятиями с Жанкой и поэтому рекомендуешь меня вместо себя. Можешь ввернуть, что я и в институте успевал лучше тебя… А дальше уж я сам… Сделаешь это для меня? – спросил он.

– Что-то здесь не то… – усомнился я.

– То! То! – убежденно воскликнул мой друг.

Я засмеялся.

– Что такое? – насторожился Сэшеа.

– А ведь и правда, получается, что пользуюсь твоими идеями, иду по твоим стопам. Я ведь тоже решил попробовать пожить отдельно от жены, хотя бы временно, и для этого думаю сегодня же наведаться к своим, разведать обстановку…

– Мне не жалко. Я рад, что ты воспользуешься моим опытом. Мне это стоило крови. А тебе после меня морально, конечно, будет легче!

– Значительно легче. Никакого сравнения, – согласился я.

– Слушай, – замялся Сэшеа, – насчет Жанки у меня к тебе еще один вопрос. Страшно важный!

– Спрашивай. Но только чтобы в последний раз.

– Даже не насчет самой Жанки, а вообще… Ваша семья, она как вообще?

– Вообще – что?

– Ну вообще… Я совсем не против определенного существования. Наоборот, я даже хотел бы приобщиться. И очень даже удачно, что Жанка… Я подумал, что это хороший вариант… И ты…

– Да не мямли, говори прямо.

– Как, по-твоему… В национальном, вернее, в интернациональном смысле…

– Всё! Пошли работать! – оборвал я его и, схватившись за свою маленькую голову, поспешил в лабораторию.

Сэшеа бежал следом и приговаривал.

– Я понял! Я понял!..

– Звонил какой-то твой знакомый, – сказала Оленька. – Просил передать, что ждет тебя в «Некрасовке».

– Больше ничего?

– Ничего.

После работы я отправился к родителям на «Пионерскую» в нашу смежную двухкомнатную «хрущебу».

Я плохо представлял, как поаккуратнее прозондировать вариант с обратным переселением. С родителями, которые, бывало, скандалили из-за того, каким манером выдавливать из тюбика зубную пасту, я как-то давно утратил взаимопонимание. Их собственная судьба, как говорится, не являлась для меня жизненным примером. Правда, и моя жизнь их не утешала.

Матушка, ожидавшая нечто особенное от моей учебы в институте, сильно разочаровалась, наблюдая мою студенческую безалаберность, посредственную учебу, никчемные увлечения музыкой, книжками, девчонками. Как это я так оплошал, черт его знает! Я и сам не понимал. Разгильдяйство есть разгильдяйство.

С отцом у меня еще со школы отношения сложились более чем прохладные – из-за моего глупого и жестокого поступка.

Сколько я себя помнил, отец мечтал купить машину и копил деньги с такой жалкой страстностью, как Акакий Акакиевич на шинель, он копил на «Запорожец». Подобострастно терся среди дворовых автолюбителей, мечта его была общеизвестна, и насмешки сыпались со всех сторон. Особенно изощрялись по поводу марки автомобиля, а отец, не замечая насмешек, на полном серьезе доказывал, что «Запорожец» обладает своими преимуществами и некоторыми узлами даже превосходит мировой уровень автомобилестроения – в частности, в чем-то даже лучше «Мерседеса». Будучи в особенно ранимом, переходном возрасте, я так переживал из-за этих насмешек, что, когда покупка наконец состоялась и «позор семьи» занял свое место у нашего подъезда, я забрался на крышу дома и, подстрекаемый товарищами, метнул в нашего несчастного железного уродца тяжелый дворницкий лом, который, пробив капот, глубоко засел в моторе… Теперь, конечно, дело прошлое, но я иногда думаю: пусть бы себе ездил и радовался… Уж из такого он поколения – в чем угодно его можно убедить…

Я застал отца и матушку дома и сразу почувствовал, что сегодня нужный разговор затеять не удастся.

Когда я вошел, отец налаживал велосипед. Недавно он вышел на пенсию и по весне намеревался заняться велотуризмом. Он с любовью готовил велосипед к будущим походам. Он тщательно разобрал и собрал велосипедный звонок, и пока мы с матушкой беседовали, наверное, раз пятьдесят протрезвонил, испытывая качество звучания.

Мы с матушкой сидели в проходной комнате, в которой до моего переезда жили родители и которая теперь именовалась «гостиной», а маленькая задняя комната, принадлежавшая ранее мне, теперь именовалась соответственно «спальней». Родителей чрезвычайно радовала такая просторная терминология. С неожиданной грустью я отметил про себя, что они замечательно обжились без меня в своем «гнездышке».

Матушка протянула заранее приготовленный листок с очередным рецептом для укрепления волос. Потом поинтересовалась, как Игорь Евгеньевич, берет ли меня к себе. Я ответил, что сам еще не готов к такому счастью – быть подчиненным Игоря Евгеньевича.

– Не сделай глупость! – испугалась она. – Провалял дурака в институте, так хоть теперь возьмись за ум. Пусть Игорь Евгеньевич поможет продвинуться, а потом на него наплюешь. Главное, хоть в небольшие начальники выбиться, все какая-то перспектива!

– Да ты посмотри, какие они все – начальники, – сказал я. – Одни хамы, грубияны, самодуры.

– Это верно.

– И ты хочешь, чтобы я стал таким же?

– Все-таки перспектива, – со вздохом повторила матушка.

Потом она говорила, что Лоре нужно наконец хорошенько подлечиться и рожать и я как мужчина должен, по ее мнению, на этом настоять. Я не возражал.

– А у вас какие новости? – спросил я.

– Вот в пятницу приглашены с отцом в гости. Помнишь, я тебе рассказывала о дедушкином друге? О дяде Иване… Представляешь, он все-таки разыскал нас после стольких лет! Говорит, что сохранил чувство благодарности к нашей семье и очень хотел бы что-то для нас сделать…

Я действительно кое-что слышал. О временах массового психоза доносительства и страха. О «врагах народа»… Когда вокруг дяди Ивана начала образовываться зловещая пустота, а сам он со дня на день ждал ареста, единственный, кто не побоялся навещать его, был мой дед… Я помнил, что-то рассказывалось о демонстративных чаепитиях у раскрытого окна на виду всей улицы, о кусте цветущей сирени под окном… А потом арест, лагеря. Потом реабилитация…

– А что он может для нас сделать? – спросил я.

– Понятия не имею. Но, может быть, у него какой-нибудь блат есть…

Матушка достала старые фотографии, сделанные еще до войны. В лицах людей было что-то такое, что делало их совершенно непохожими на моих современников. Меня это всегда удивляло, и в чем туг дело, я не понимал. Может быть, дело в глазах? Другое выражение глаз? В глазах предков – или страх, или предательство?.. Но у деда в молодости лицо всегда казалось мне вполне современным.

Па прощание матушка чмокнула меня в щеку и, как слесарю, сунула в карман трешку.

Я вышел от родителей с каким-то глупейшим ощущением «бездомности» (якобы раньше у меня был дом, а теперь – не стало). Вариант ухода по примеру Сэшеа мне явно не подходил. В ушах стоял звон отцовского велосипедного звонка.

Я вошел в телефонную будку и набрал номер Сокольников. Жанка сразу сняла трубку, словно ждала у телефона.

– У меня сложности с электричеством, а ты пропал! – лукаво молвила она. – Родители тобой недовольны!

– Еще какие новости?

– Валерий принес нам нового котенка. Очень милого. Маман сказала, что ты никогда бы не додумался до такого благородного поступка.

– Это попятно.

– Так как наша «программа»? – нетерпеливо спросила Жанка.

Весь вечер меня подмывало наведаться в «Некрасовку», повидать Кома.

– К вам мне сегодня что-то не хочется. Давай позанимаемся в библиотеке? – предложил я.

– В библиотеке? – удивилась Жанка.

– Библиотека способствует изучению законов электричества.

– Да-да! – вдруг обрадовалась Жанка. – Еще как способствует! Я и родителям так объясню!

Мы встретились на «Пушкинской».

– Эй, что это ты намазалась как проститутка? – недовольно покачал я головой.

– А ты общался с проститутками? – живо полюбопытствовала Жанка. – Они что – вызывают отвращение? А за что же им тогда деньги платят? А ты вообще платил женщинам деньги?

– Ну-ну, бессовестная!

– Куда пойдем? – спросила Жанка. – Сюда? – Она кивнула в сторону кафе «Лира».

– Нет, – ответил я, – туда!

– Что, правда – в библиотеку?! – разочарованно протянула Жанка. Я знала, что ты позвонишь, и даже отказала одному хорошему человеку, который обещал повести меня, куда я только захочу, а ты – в библиотеку! «Сэшеа, – подумал я. – Приобщается, идиот!»

– А что ты скажешь, если мы повидаем того, кого ты вчера так защищала – спросил я.

– Кого?

– Кома.

– Нет, не хочу! – испугалась Жанка. – Он страшный. И садист. Он нас ненавидит. И ты с ним не встречайся! Как ты вообще можешь встречаться с ним после вчерашнего?!

– Он не страшный. И не садист. Просто нервный, несчастный, одинокий. Мы с ним дружили в институте. Ему нужно помочь!

– Как же мы ему поможем?

– А вот пойдем, поговорим с ним как ни в чем не бывало. Покажем, что он не одинок. Что у него есть друзья.

Я уговорил Жанку, и мы вошли в библиотеку. Мы разделись в гардеробе на один номерок. На Жанке были джинсы в обтяжку, заправленные в высокие сапоги, просторная, распахнутая кофта, под которой виднелась все та же футболка с трафаретом. На губах у меня вдруг ожил вчерашний поцелуй. «Боже мой, ей же всего четырнадцать лет, – ужаснулся я про себя, – это ж развратные действия!» Однако тут мое внимание было отвлечено другим.

– Смотри! – усмехнулся я.

Среди одежды на вешалках гардероба сразу бросились в глаза шинель и панама Кома.

Мы поднялись в читальный зал. Несмотря на многолюдность, я сразу увидел Кома, потому что, как только мы вошли, он обернулся, как будто почувствовал нас спиной. Я недоумевал, померещился мне или нет намек на смущение, пробившийся сквозь его непроницаемую маску, когда он увидел со мной Жанку.

Мы подсели к нему. На столе рядом со стопой синих томов Ленина лежала горбушка черного хлеба.

– Бери пример, – сказал я Жанке, – человек тянется к знаниям, идет по ленинским стопам. Не то что ты!.. – Что изучаешь? – спросил я Кома.

– «Уроки декабрьского восстания», – отвечал тот, глядя на нас так спокойно, словно не он угробил вчера кота.

– Мы же это все проходили и в школе и в институте, – удивился я.

– А результатов никаких, – сказал Ком.

– То есть?

– А нам теперь еще и двадцать шестой съезд придется проходить! – вздохнула Жанка.

– Слушай, – сказал я Кому, – мы тут подумали и решили, что нам нужно как-то опять сдружиться… Вот Жанка предлагает даже «Лиру» посетить…

– А я окончательно решил с работой, – сказал Ком, пропуская мимо ушей мои слова. – Буду устраиваться в ваш НИИ.

– Вот это ты молодец, – одобрил я.

Ком отщипывал от горбушки кусочки хлеба и жевал.

– Угостите? – попросила его Жанка.

– А, конечно! Извините! Я автоматически… – смутился он. Они стали жевать вдвоем.

– Неудобно как-то – жуете в читальном зале, – сказал я и предложил выйти в вестибюль.

Мы вышли в вестибюль.

– Главное, получше сдружиться, – снова сказал я. – Верно?

– Верно, – кивнул Ком.

– Пошли на улицу, что-нибудь придумаем!

– Нет. Мне сегодня еще нужно позаниматься.

– Что с тобой поделаешь, занимайся!

Мне надоело ломать голову, чтобы понять его.

– Я могу зайти к тебе вечером, – предложил он, – если ты не слишком рано ложишься спать. Поговорим.

– Заходи, – пожал плечами я. – Ну, пойдем, – сказал я Жанке.

– А он действительно несчастный, – шепнула она.

На улице я предложил ей зайти в кафе-мороженое, но она не захотела, а попросила отвезти ее домой. Я взял такси. Жанка молчала всю дорогу, и только когда я высаживал ее около дома, сказала:

– Теперь ты будешь сам просить, чтобы я тебя поцеловала!

– Договорились, – кивнул я, подумав: «Какое все-таки еще детство!»

Я возвращался на том же такси… Подъезжая к дому, мы разминулись с белыми «Жигулями». Лора была в машине с Валерием. Поднявшись в квартиру, я обнаружил на столе ее записку, в которой она сообщала, что ночует в Сокольниках.

Настроение сделалось хуже некуда, но ревность тут была ни при чем. На кухне я достал из шкафа банку с бразильским кофе (снабжение Валерия!), не спеша перемолол зерна в ручной кофемолке и сварил кофе. Потом я позвонил в Сокольники. К телефону подошла маман, но я отчетливо разобрал в трубке голос Лоры: «Если он, то меня нет!»

– Ее нет, – сказала маман.

– Не унижайте себя ложью, маман, – сказал я. – Я же слышал ее голос! Я просто хочу сказать ей «спокойной ночи»!

– Он хочет сказать «спокойной ночи»! – воскликнула маман с неожиданной злостью.

Они долго совещались; трубка, очевидно, была зажата ладонью, и я не понимал, что происходит. Наконец трубку взяла Лора. Ее тон поразил меня: столько в нем было неприязни.

– Я хотела отложить разговор до завтра, но это даже хорошо, что ты позвонил, – начала она, не давая мне вставить ни слова. – Мы поговорим. Но это не телефонный разговор! Ты должен немедленно приехать сюда. Не приедешь – тем хуже для тебя. Пожалеешь. Так что бери такси и приезжай. И не задавай мне сейчас никаких своих вопросов!

– Да что случилось?

– Случилось! Приезжай и узнаешь! – Лора бросила трубку.

Я не сомневался, что речь пойдет о разводе, но зачем им потребовалась такая срочность? Значит, что-то действительно произошло. Но что могло произойти?.. Честно говоря, меня вообще всегда удивляло, что в нашей жизни еще что-то может происходить.

Я допил кофе, листая какую-то книжицу из «сумасшедшей библиотеки» жены. На этот раз на глаза попалась история о некоем З., который в припадке бешенства изрубил топором свою тещу на мелкие куски… Стало быть, несмотря ни на что, в этой жизни нет-нет, а что-то да и происходит…

Выходя из квартиры, я столкнулся с Комом. Я и забыл, что он собирался ко мне зайти.

– Давай, – сказал я, – ты тут располагайся. Ешь, что найдешь. Спи, как устроишься. А я лечу по срочному семейному вызову. Думаю, вернусь часа через полтора. С существенными новостями. Если не заснешь, поговорим!

– Если хочешь, я – с тобой? – предложил он.

– Не стоит. Вернусь, поговорим.

В двенадцатом часу ночи я приехал в Сокольники. Мне открыл дверь «лучший друг семьи». На руках Валерий держал сиамского котенка. У меня сразу все перепуталось в голове.

– Было большое совещание. В этом доме против тебя заговор! – шепнул мне Валерий. – Но не унывай, я – на твоей стороне.

– Тогда я спокоен, – усмехнулся я.

– Ого, целый консилиум, – воскликнул я, входя в комнату, где собралась вся семейка. – А кто же у нас больной?

– Сейчас мы это выясним, – пообещала маман.

– Взгляни, милый, – сухо сказала мне Лора, протягивая какой-то листок. – Эту записку я нашла в нашем почтовом ящике. Что скажешь?

Я взял листок и сразу узнал каллиграфический почерк Сэшеа. Вот что писал мне этот ненормальный:

«Предатель говно! Чтоб Жанка не стала спать с тобой, а плюнула бы на тебя и поехала ко мне, а ты бы побежал за мной и стал бы просить, чтоб я открыл тебе дверь и отдал Жанку, а я бы ни фига не отдал и не стал бы даже с тобой говорить, а когда бы ты вышел из моего подъезда, я бы плюнул на тебя сверху, и тебе бы пришлось ночевать на скамейке под моим балконом, а я бы завел очень громко «Love Me Do» и другие клевые вещи, чтоб ты плакал от зависти, а я бы плевал на тебя и бросал бы в тебя пустые бутылки, а потом позвонил бы в милицию и сказал, что у нас под балконом пьяный хулиган! Ну и дали бы они тебе! Вот тогда бы ты узнал, как предавать друзей!

Теперь твоя враг,

Я»

Я подумал, что если Валерий уже успел «внести определенность» в отношения с Лорой и со мной решено расстаться, то Сэшеа дал им для этого замечательный повод. Они обвинят меня во всех смертных грехах.

– Ну и что? – сказал я, складывая записку и засовывая ее в карман.

Я сел на диван рядом с Жанкой, которая, как пай-девочка, сидела скромно и чинно.

– Ты не прячь, не прячь улику! – сказала маман. – Жанна нам и та! всё рассказала. Знаешь, как твои действия можно квалифицировать?.. А вед ты и так у меня на волоске висишь после инцидента в ванной. Уже забыл?

– И это после всех твоих душевных слов о семье, о детях, о нормальной человеческой жизни! – усмехнулась Лора.

– А я не отказываюсь от своих слов, – сказал я.

– Девочка! Молоденькая, чистая девочка! – воскликнула маман. – Но тебя это не остановило!

– Мог бы по крайней мере подождать, когда она немного подрастет, – сказала Лора, – или весь интерес как раз в этом?

– Умел напакостить, умей ответ держать! – сказал Игорь Евгеньевич, едва сдерживая ярость. – И про «Некрасовку»! И про «занятия»! Давай, рассказывай!

Я вопросительно взглянул на Жанку.

– А я пошутила! – вдруг беспечно прощебетала она и засмеялась, хлопая в ладоши.

– Как – пошутила?! – изумился Игорь Евгеньевич.

– Такого нарассказывала! – изумилась маман.

– Подумаешь! Я просто хотела посмотреть, как он будет выкручиваться!

– Ну нет! – набросилась Лора на сестру. – Ты сама теперь выкручиваешься! Из записки все ясно!

– А, по-моему, из записки ясно только то, что приятель, ее писавший, сам имеет на Жанку определенные виды, – рассудительно заметил Валерий, поглаживая котенка.

– Ты не понимаешь! – сказала Лора. – Она очень даже способна на все, в чем признавалась, а теперь отказывается. Она делает из нас дураков! Но сама окажется в дурацком положении!

– Да, – согласилась Жанка, – я маленькая, глупенькая девочка… И потом, могла я тебе немножко позавидовать?

– Девочка, – строго сказала маман, – не нужно маме лгать! Скажи мне правду… Он ведь по крайней мере тебя домогался, да? Он ведь…

Жанка загадочно и мечтательно улыбнулась.

– Говори, дрянь! – закричала маман. Валерий поспешно сунул ей в руки котенка.

– Он… – начала Жанка томно, – он… замучил меня… законами электричества! Теперь мне снятся молнии, огненные стрелы, электрические дуги. Они пронзают меня насквозь! А иногда я сама превращаюсь в шаровую молнию!..

– Лучше помолчи про свои сны, – посоветовала Лора.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Игорь Евгеньевич, – в записке ясно сказано…

– Я уже просил Лору оказать автору записки психотерапевтическую помощь. У моего товарища весьма расстроены нервы, – объяснил я.

– Все друзья у тебя – идиоты! – сказала маман.

– Все это очень странно! – покачала головой Лора.

– Да ты посмотри, как он тебя любит! – сказала Жанка сестре. – Ты только вспомни, как вы были счастливы на «вашем свадебном» диване! Вспомни, как обожали запираться в ванной!

– Сейчас получишь по губам! – прикрикнула на Жанку маман.

– И все-таки я ей не верю! – сказала Лора. – Она могла шутить, могла выдумывать. Но про лифт она не выдумала! Она не могла такое выдумать!

– А мне это приснилось! – заявила Жанка.

– Она нам еще преподнесет сюрприз! – сказала Лора родителям.

– Ты такая проницательная! – кротко заметила Жанка.

– Как бы там ни было, – сказал мне Игорь Евгеньевич, – но общая ситуация твоих с Лорой отношений крайне неудовлетворительная! Я думаю, даже новый человек, – тут он взглянул на Валерия, – успел это разглядеть…

– А по-моему, – сказал Валерий, – время от времени в жизни случаются такие моменты, когда ситуация становится как бы безнадежной. В таких случаях нужны решительные действия. Промедление, как говорится, смерти подобно… Тут годится только одно средство…

Маман и Игорь Евгеньевич с надеждой посмотрели на него.

– … Нужно отправиться в путешествие! – вдруг заявил Валерий.

– Что?!

– Я говорю, Лоре следует переменить обстановку. Я – рекомендую путешествие. Лучше всего поехать на экскурсию за границу. Желательно в «кап». Впрочем, можно и в «соц».

– Спасибо за совет, – фыркнула Лора.

– А что, хорошая мысль! – сказал я.

– Я не это имел в виду… – разочарованно протянул Игорь Евгеньевич.

– Только за границу.

– Ей-богу, отличная мысль.

– Все ясно, – сказала Лора, – поговорили.

– Мы еще вернемся к этому разговору, – предупредила меня маман. Хотя было очевидно, что Валерий не спешит вносить определенность», я в то же время ясно почувствовал, что если Лора и будет для меня желанной, то все равно – отныне каждое наше объятие будет переплавлять любовь в ненависть, и я ничего не смогу с этим поделать.

Итак, подобие мира было восстановлено, но Лора осталась ночевать в Сокольниках, а мы с Валерием, вместе выйдя из квартиры, задержались на лестнице.

– Мужики должны доверять друг другу, – сказал Валерий и вытащил из своей спортивной сумки бутылку водки и аккуратно завернутые в папиросную бумагу бутерброды с балыком. – Надеюсь, – добавил он, – ты не станешь бить меня этой бутылкой по голове?

– Конечно, не стану.

– Правильно понимаешь.

– Не подвернись ты, нашелся бы кто-нибудь еще, – сказал я.

– Абсолютно справедливо… Хочу тебя, кстати, заверить: жены друзей для меня – святое, но не жены вообще, и если ты против, то я теперь с Лорой ни-ни!.. А что было – то было…

– Пусть сама решает, – махнул я рукой, – что уж теперь!..

– Да, будь спок! – заверил Валерий. – Теперь по крайней мере я с ней – пэссив!.. И вообще ты не думай, что она мне с разбегу отдалась… Не могу похвастать, не с разбегу…

Мы оставили пустую бутылку на подоконнике и, закурив, вошли в лифт. Кабина поползла вниз.

– А младшая-то, я вижу, тебя крепко зацепила! – сказал Валерий.

– С ума сошел, – возмутился я. – Ребенок.

– Ну ты сказал! Ей и в двенадцать лет, по-моему, не было противопоказано!.. И потом, разве тебе Лора не говорила, что Жанка уже не девочка?

Когда я услышал это, мне показалось, что у лифта оборвался трос и кабина ухнула вниз.

– Не бери в голову, – сказал Валерий, взглянув на меня, – может быть, Лора врет… Хотя зачем ей врать?

Мы вышли на улицу. На жестких буграх электрического света тяжело ворочалась ночь. Валерий пытался взять меня под руку. Мы шли к проспекту, где можно было поймать такси.

– Ты, старик, в отношении Жанки можешь на меня твердо рассчитывать, – бормотал Валерий. – Помогу, чем смогу. Родителей я нейтрализую, не сомневайся. Ты заметил, что я имею на них некоторое влияние. Главное, сам не теряйся!..

Я подумал, как это было бы просто и логично – врезать ему по пьяной роже. Но тут я увидел, что он пьян гак сильно, будто бы он еще до того, как мы пили в подъезде, основательно «зарядился».

– Ты лови на этой стороне, а я буду на той, – сказал я и перешел на другую сторону улицы.

Валерий первым остановил такси и радостно замахал мне своим рыжиком». А в машине напросился ко мне ночевать и расплатился с водителем, когда приехали.

– У меня бабок до фига! – кричал он, когда я попробовал возразить насчет платы.

Все та же облезлая елка торчала в сугробе у подъезда. Я поднял голову и вздрогнул, увидев свет в нашем окне. У меня совершенно вылетело из головы, что дома меня дожидается Ком. Я сказал об этом Валерию.

– А? Гроза котов? – поморщился тот. – Если б я знал, лучше бы в Сокольниках остался… Ну, теперь все равно. Спать хочу – падаю!..

– Грозе котов – комсомольский привет! – сказал он, когда мы вошли в квартиру, и добродушно рассмеялся.

Ком сидел за кухонным столом и не мигая смотрел на Валерия.

– Ты, старик, только покажи мне, где голову приклонить, – попросил меня Валерий. – И считай, что меня нет…

– Ладно, – пробурчал я, подталкивая его в комнату. – Сам устраивайся. Обстановка-то знакома!

– Будь спок, – не стал спорить он и тут же принялся укладываться. Ком в прихожей уже надевал шинель.

– Ну что ты, старик, – зашептал я, – он просто трепло. К тому же пьян в стельку. А что касается кота, то тут мы как раз тебя прекрасно понимаем…

– Какого еще кота? – спросил Ком, надевая панаму; у него на лице появилось подобие смущения или недоумения.

– Ну, черт с ним, с котом!.. Но, может быть, ты мне сейчас действительно нужен, а ты меня бросаешь! – сказал я наобум, притворившись обиженным, что он уходит.

Ком сразу остановился и внимательно посмотрел на меня.

– Да, – обрадовался я, – бросать друга не годится! Это предательство и свинство!

– Я тебя не брошу, – очень серьезно сказал Ком. – И не предам. Валерий в белых трусах вышел на кухню и, как сомнамбула, разыскав

на полках пустую бутылку, налил в нее воды и унес с собой в комнату. А еще через минуту – сладко похрапывал.

Я тоже был не прочь завалиться спать, но помня, что Кому, может быть, как раз сейчас необходима дружеская поддержка, занялся приготовлением кофе. Может быть, ему просто нужно выговориться. Или что-то в этом роде. Я поплотней прикрыл дверь в комнату, а также кухонную дверь. – Я тебя никогда не предам, – повторил Ком.

– Ну, – сказал я, – прекрасно. Я тебя тоже.

– Запомни, пожалуйста, – попросил он, – что ты сейчас сказал. – Что же запоминать, – удивился я, – я и так не забуду…

Я поставил на стол большой кофейник. Я хотел выложить на стол дефицитные продукты из Валериного «пайка», который обнаружил в холодильнике, но Ком отрицательно покачал головой.

Мы сидели друг против друга. Я взглянул Кому в глаза, которые были как бы продолжением черной февральской ночи за окном, и неожиданно для себя спросил:

– А что, Ком, интересно, как тебе понравилась наша семейка?

– Зачем спрашиваешь? – спокойно сказал Ком. – Ты и сам все хорошо понимаешь.

– Да, – пробормотал я. И знаешь, они ведь терпят меня только до того момента, пока Валерий не внесет «определенность». А я, как идиот, сижу, жду решения своей участи.

Ком пристально смотрел на меня. Я усмехнулся про себя, вспомнив о «гипнотических свойствах» черных глаз.

– Конечно, достаточно один раз пообщаться с ними, чтобы понять, что они из себя представляют, – продолжал я. – Ограниченные люди. Обыкновенные мещане… Ты спросишь: в чем тогда дело? Чего я жду? Зачем мне их мещанский мирок?

Ком кивнул утвердительно, и я рассмеялся.

– А знаешь ли ты, – воскликнул я, – с какой радостью, с каким удовольствием я в этот мещанский мирок окунулся?.. Налаженный быт, семейные обеды, поездки на дачу, своя квартира, красивая жена, уют… Это все, между прочим, замечательные вещи! Я не шучу!.. Да еще тесть обещает устроить на хорошую работу и вывести в люди. Ни о чем другом я и не мечтал… Ну, чем я лучше их? А?

– Ты лучше, – твердо сказал Ком.

– Нет, я, может быть, даже хуже! Я объективно себя оцениваю. У меня ведь нет никаких особых талантов. Я не способен на что-нибудь достойное… Что же мне делать? К чему стремиться?

– Очень хорошо, что ты задаешь себе такие вопросы.

– Я хочу нормальную семью. Дети, квартира, дача, машина… Ничего более глобального я не вижу. Есть в этом, конечно, какая-то обыденность… Но ведь я действительно не вижу для себя ничего другого!

– Главное, что ты чувствуешь обыденность, – сказал Ком.

– О, по этой части я не могу соперничать с Сэшеа!.. Кроме обыденности, он чувствует еще и ограниченность, и замкнутость!

– Нет, – пробормотал Ком, – у него другое… Я не придал значения этим словам.

– Так и живу, – усмехнулся я. – Видишь, каким бревном можно стать в двадцать пять лет… Кажется, единственный сохранившийся интерес – это женщины.

– Но ведь что-то тебя мучает! Что-то мешает успокоиться!

– То и мешает, что я слишком обыкновенный человек. Вот и Лориных родителей это не устраивает. Впрочем, это бы еще полбеды… Это не устраивает Лору… Я не знаю, что ей нужно. Что я должен ей дать? Она и сама, кажется, не знает. Но тихого семейного счастья ей мало.

– Ты же говорил, что сначала у вас все было хорошо? – заметил Ком.

– Да, черт возьми, мне даже не верится, что мы так хорошо могли с ней жить… – вздохнул я.

Я принялся рассказывать Кому о беременности Лоры, о нашей женитьбе и о том, как у нее случился выкидыш… Это было странно, потому что о том, что Лора была беременна не от меня, я не рассказывал ни матушке, ни лучшему другу Сэшеа, но с Комом решил поделиться. Мне даже захотелось рассказать ему и о той ужасной сцене в ванной, о которой я и сам старался лишний раз не вспоминать.

– Она была такая слабенькая после больницы, такая жалкая и в то же время такая любимая, что я с ног сбивался, стараясь как-то поухаживать за ней, чем-нибудь угодить. Я сам готовил ей еду, вникая в ее вкусы, кормил с ложечки, что ей очень нравилось. Когда мы въехали в эту квартиру, я со всем пылом взялся благоустраивать наш дом, скрупулезно следуя всем пожеланиям Лоры. Мне это не было в тягость, я сам получал огромное удовольствие. Отношения у нас были превосходные. Вообще все было прекрасно… Помню, Сэшеа, как всегда особо интересующийся интимными делами, пристал ко мне с вопросом, какова Лора в этом отношении. Он так надоел мне, что я ответил, что если он не хочет на всю оставшуюся жизнь потерять покой, то лучше ему не знать этих подробностей… Особенно Лора любила, чтобы я сам купал ее в ванной. Еще когда мы жили в Сокольниках, это вошло у нас в обычай… Извини, что я останавливаюсь на таком интимном моменте, но это необходимо, чтобы ты понял то, что случилось потом…

Ком слушал необычайно внимательно и серьезно. Мне это было очень приятно. Я не был избалован такой искренней участливостью, общаясь с Сэшеа, которого хоть и считал самым близким другом, но который обладал мерзкой чертой перебивать на полуслове и пренебрежительно кривить физиономию, как только видел, что я пробую рассказать самое для меня дорогое, по-настоящему меня волнующее. Так что в конце концов я вообще зарекся с ним откровенничать.

– В прошлом году мы были вынуждены провести отпуск врозь, так как для укрепления здоровья Лоре потребовалось отправиться в специальный санаторий по профилю женских болезней. Мы первый раз расстались так надолго, и я очень мучительно переносил разлуку. Я послал жене длинное и сумбурное любовное письмо. Не помню уж, что я там писал, помню только, что неоднократно восклицал, что, кроме нее, мне в этой жизни ничего не нужно… В ответ Лора прислала открытку с морским пейзажем и несколькими странными, торопливо набросанными словами, что ей, Лоре, в этой жизни не нужно ничего… кроме моря… Потом она вернулась…

Она вернулась загорелая, загадочная, прекрасная, с незнакомой хрипотцой в голосе. Когда после месяца одиночества вдруг получаешь такую женщину, становишься глубоко религиозным человеком.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.