Различные миры моей души
Том 1. Сборник повестей
Карина Василь

© Карина Василь, 2023

ISBN 978-5-4474-4999-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

В джунглях

Есть наслажденье в бездорожных чащах,

Отрада есть на горной крутизне

Мелодия – в прибое волн кипящих,

И голоса – в пустынной тишине.

Людей люблю – природа ближе мне.

И то, что был, и то, к чему иду я,

Я забываю с ней наедине.

В своей душе весь мир огромный чуя,

Ни выразить, ни скрыть то чувство не могу я.

Байрон «Чайлд Гарольд»

Арджун Сидх медленно крался по джунглям. Он не знал, что заставляло его пригибаться ниже к земле и втягивать носом весенний влажный воздух. После недавних ливней земля под ногами была вязкой и скользкой, а на листьях и траве блестели капли воды. Уже который год ближе к весне, летом и осенью Арджун чувствовал необъяснимое томление в груди. Воспитанный старой пантерой Шрикант, он привык прятать свои эмоции. Когда среди ночи он просыпался от того, что влага холодила его ягодицы, он знал из объяснений Шрикант, что он уже вошёл в тот период, когда самец ищет свою самку для продолжения рода. Хоть он был воспитан животными, но попал он к ним не с рождения, как воспитанный гориллами Тарзан, чью историю написал Эдвард Берроуз, или Маугли, воспитанный волками, чьи приключения описал Редьярд Киплинг. Арджун попал в джунгли, когда ему было лет шесть. Он помнил высокую смуглую женщину с прямыми, собранными сзади в огромный пук волосами, чья одежда переливалась всеми цветами радуги, а на солнце ещё и искрилась. Он помнил высокого смуглого мужчину в тюрбане на голове. Лицо его было подобно камню, которые спустя много лет Арджун видел в самой густой части леса среди пышной зелени, поглотившей руины – статуи, постройки и фонтаны. Когда он спросил Шрикант, что это, она ответила, что много солнц и лун назад здесь был богатый город, в котором жили люди. Слово «город» тогда показалось Арджуну непонятным, но он не решился расспрашивать Шрикант, когда увидел, с какой ненавистью и удовлетворением она смотрела, когда рассказывала ему эту историю.

– Всё, что люди строят, они разрушают. Даже то, что построили не они. Когда-нибудь люди уничтожат самих себя, и всё вернётся к тем временам, когда людей не было вообще.

– А что тогда было? – спрашивал Арджун. Он любил слушать истории Шрикант, особенно после полного обучения дня с её сыном Вирендрой. Тот не щадил Арджуна и не принимал отговорок, что тот человек.

– Если ты живёшь в джунглях, живи по их законам, – рычал он, когда выдыхавшийся мальчик срывался с ветки. – А тем более, что ты человек. Что ты можешь против зубов тигра, когтей медведя, яда гадюки, глаз сокола и хобота слона? Что ты можешь против иголок дикобраза и хитрости крокодила? Духи джунглей наделили каждого тем, что им нужнее. И дело каждого, как этим даром воспользоваться. Ты человек. Тебя духи обделили всем. Поэтому учись у всех.

И лишь однажды, когда Вирендра напоролся на пулю из ружья белого человека, он начал уважать Арджуна. Тот не только вынул пулю пальцами, но и забил рану какими-то листьями, от чего она зажила гораздо быстрее, чем говорила Шрикант. А ещё он ставил силки и копал ямы-ловушки, чтобы накормить Вирендру, пока тот выздоравливал. Именно тогда Шрикант рассказывала ему свои истории, которые раньше слышал только Вирендра.

– Когда в джунглях не было людей, тогда не было злобы, – рассказывала Шрикант. Арджун перевязывал лианами свежие листья на боку Вирендры. – Волки ловили зайцев для еды, а не потому, что завтра уже не смогут найти другого и этого надо сожрать сегодня. Газели паслись на лугах и не боялись, что появятся белые люди со стреляющими палками и перебьют их просто так, потому что им скучно. Джунгли были богаты сладкими побегами и сочной травой, которые перестали быть нужными, потому что люди вместо них строили свои душные норы. Когда пришёл первый человек, он поклонялся духам джунглей, и те посылали ему еду и кров. Но потом пришли другие. Распахали джунгли буйволами и засеяли своей невкусной травой. После них пришли белые люди со стреляющими палками. Они выгоняли сеятелей из их нор. Многие звери возрадовались. Они считали их духами джунглей. Но белые люди взяли тех, кого они выгоняли, себе в услужение. И стало только хуже.

– Почему?

– Потому что белые люди всё время что-то искали: уголь, золото, алмазы, нефть, – Эти слова ничего не говорили Арджуну, но он не хотел перебивать. Иначе Шрикант обидится, и он ничего не услышит. – Но и этого им было мало. Они ловили наших животных, сажали в клетки и увозили туда, откуда ещё никто не возвращался. Они убивали наших волков и газелей, слонов и леопардов, потому что им было скучно, потому что они вырывали им бивни и сдирали с них шкуры. Они украшали свои норы и свои тела, забывая, что, если уничтожать дом, в котором живешь, останешься жить в пустыне.

– А разве им не надо охотиться, растить детей?

– Охотятся за них другие. Они и приносят им еду и воспитывают их детей. Они строят им большие норы, как та, которая находится за большой поляной, и ухаживают за животными, которые им тоже служат.

– Животные им служат? – возмутился Арджун. Он воспитывался в семье пантер, которые даже перед тигром и леопардом не падали на спину.

– Да, Арджун. Люди слабые. Им нужны лошади, чтобы возить их, собаки, чтобы выслеживать им дичь и стеречь ночью их норы, коровы, чтобы давать им молоко, овцы, чтобы отдавать свою шерсть для их одежды, свиньи, чтобы они ели их мясо.

– Как так может быть? – спрашивал Арджун. – В своих больших норах живёт немного людей. А животные, которых гораздо больше, им служат? Они не пытались напасть, убежать? Освободиться?

– А зачем? – Шрикант прикрывала жёлтые глаза и улыбалась в усы. – Эти животные забыли, как жить на воле. Забыли, кто друг, кто враг. Забыли, как добывать пищу и спасаться от ливней. Их кормят люди с рождения первого такого животного. А напасть… Ты забыл про стреляющие палки? Ты забыл про железные челюсти, в которые не раз попадали волки и тигры? Ты забыл про огненную стену? Люди слабы, но умны. Именно поэтому животные им служат.

– Но ты сказала, что одни люди служат другим? Значит, не так уж они и умны?

– И среди леопардов попадается заяц. И среди умных – глупцы.

Арджун поражался мудрости Шрикант. Но одного она всё же не могла ему объяснить.

Когда Арджуну исполнилось лет десять, он решил посмотреть на людей вблизи. Он хотел понять, кто он такой – ведь он всё-таки человек. Он пришёл в ближайшую деревню рано утром, когда крестьяне гнали своих волов на пашню, а коров и овец на пастбище. Вид мальчика, вышедшего из густой чащи, вызвал ужас у людей деревни. Они запирали окна и двери и возжигали перед своими домашними идолами благовония, умоляя забрать злого духа туда, откуда он пришёл. Весть о нём разнеслась по всей округе. И, когда через несколько дней он пришёл снова, его встречала толпа вооружённых палками крестьян под предводительством седого человека в форменной одежде и с белым тюрбаном на голове. Арджуну его лицо показалось смутно знакомым, как сон, который не можешь вспомнить. А мужчина в форме долго разглядывал его, пока наконец не спросил:

– Кто ты? Если ты злой дух, то что тебе надо от этой деревни?

Мальчик удивился. Он слышал от Шрикант про духов джунглей, но она никогда не считала духом его.

– Я Арджун, сын пантеры Шрикант. Мой брат её сын Вирендра. Я не дух, я человек джунглей. Я не злой.

Человек в форме снова пристально посмотрел на Арджуна. Затем он медленно подошёл к нему, не обращая внимания на испуганные и предостерегающие вопли толпы за ним. Подойдя почти вплотную, он протянул к Арджуну руку. Тот отпрыгнул и оскалил зубы. Толпа снова зашумела.

– Я не причиню тебе зла, – тихо сказал человек в форме. – Я просто хочу посмотреть.

Он снова протянул руку к Арджуну. Тот не отскочил на этот раз, но скалить зубы не перестал. Глаза его настороженно следили за протянутой к нему рукой. Человек в форме медленно убрал прядь волос с правой части лба Арджуна и увидел давно заживший белёсый шрам. Затем он также медленно взял его за руку и осмотрел его пальцы. На косточке большого пальца правой руки помещалась аккуратная родинка. Потом, присев около его ног, он по очереди осмотрел каждую. Под правым коленом между двух маленьких родинок он увидел ещё один старый шрам. Человек в форме выпрямился.

– Почему ты зовёшь себя Арджун? – спросил он. Арджун перевёл взгляд с его рук на лицо. Глаза человека как-то странно блестели.

– Так меня звали до того, как я попал в джунгли.

– Когда это было?

– Давно. Шрикант сказала – в этот год родился Вирендра. Теперь ему четыре зимы уже исполнилось.

– Четыре года назад! – Голос человека дрогнул. – Четыре года назад пропал в джунглях мой сын Арджун. Мой младший брат пошёл его искать и не нашёл. У него тоже были родинки, как у тебя. Шрам на лбу он получил, когда гонялся по двору за курицей в нашей деревне. Он только научился ходить. А шрам на ноге он получил…

– Когда залез на высокое дерево, – договорил Арджун.

– Да. Мой брат хотел его наказать за что-то, но Арджун забирался всё выше…

– Пока не обломилась ветка. Он упал на камень, – докончил Арджун., не сводя взгляда с лица человека в форме. – Я помню твое лицо. Я помню лицо женщины…

– Она умерла, – глухо сказал человек в форме и опустил голову. – Когда пропал наш сын, она ещё долго надеялась, что он вернётся. Но через некоторое время мой брат принёс его разорванную одежду. На ней была кровь. И мы поняли, что нашего сына сожрали дикие звери…

– Это ложь! – Арджун отпрыгнул назад и выставил руки, как будто хотел разорвать человека в форме. – Дикие звери не едят людей. Только старый и больной зверь съест человеческое мясо! Только тот, кто не может охотиться сам, съест человеческое мясо! Шрикант говорила, от мяса людей крошатся зубы. Ни один уважающий себя зверь джунглей не нападёт на человека!

– А как же слоны, которые недавно вытоптали соседнюю деревню и убили нескольких людей? – невольно воскликнул человек в форме.

– А зачем много лун назад надо было убивать их отцов? – закричал Арджун. – Я видел – вы вырывали их бивни и оставляли их умирать! Их дети отомстили вам!

Мужчина в форме смотрел на взъерошенного мальчика, а Арджуну вдруг стало стыдно, что он позволил показать свой гнев человеку. Ещё никто не смел клеветать на его семью. Ведь джунгли – это была его семья уже много лет.

– Ты совсем как мой отец, Арджун Сидх. Ты мой сын, а я твой отец Рудра.

Арджун замер. В его голове постепенно стали всплывать картинки. Этот человек, но с чёрными волосами и чёрными бровями показывает ему огромный железный кинжал, на конце которого горит красный глаз. Вот он даёт ему огненную палку и объясняет, что она может убить. Поэтому ею нельзя грозить животным и людям, только тем, у которых такие же палки. Вот он со смуглой женщиной плескается в ручье, а этот человек машет им с берега. Вот этот человек бьёт розгами какого-то большого мальчишку, а смуглая женщина смазывает Арджуну колено какой-то едкой и пахучей мазью.

– Отец? – недоверчиво спросил Арджун.

– Сын, – произнёс Рудра Сидх, и раскрыл объятия.

– А смуглая женщина?

На секунду Рудра Сидх нахмурился, пытаясь понять, что имел в виду Арджун. Потом вздохнул:

– Твоя мать. Она умерла.

Рудра Сидх крикнул жителям деревни, что боги вернули ему сына. Некоторые палки опустились.

– А вдруг злой дух принял облик твоего сына? – выкрикнул кто-то. – Мы все слышали историю твоего брата, что он нашел только окровавленную одежду Арджуна. Что твоего сына съели дикие звери. А вдруг это колдун! И он пришёл, чтобы уничтожить нас?

В толпе заволновались, некоторые палки снова начали подниматься. Но Рудра только рукой махнул.

– В таком случае, беда падёт на меня и мой дом. Потому что я и мой сын идём домой.

Рудра Сидх обнял Арджуна за плечи и они прошли через расступившихся людей, которые продолжали держать палки наготове, как если бы от колдовства могла помочь сила.

Долгую неделю провёл Арджун в доме своего отца после того, как они столь неожиданно встретились. Он так и не привык носить одежду и обувь и спать в комнате на кровати. Он спрашивал Рудру, почему тот не взял себе другую самку после смерти первой, чтобы у него были другие дети. На что Рудра грустно отвечал: «Я слишком любил твою мать тогда и люблю сейчас. Для меня нет других женщин». Этого Шрикант не могла объяснить Арджуну, когда он всё же вернулся. По прошествии нескольких лет он встречал женщин в поле и у ручья, где они набирали воду в высокие кувшины. Его тело отвечало, но после того, как он убегал от них, а они от него, он не мог вспомнить их лиц.

Со временем жители деревни привыкли к нему, хотя продолжали относиться настороженно, как будто ждали, когда злой дух, заключённый в нём, проявит себя.

Он снова, как уже который год, крался по лесу, принюхиваясь к влажной траве. Непонятные люди деревни стали бояться его и ненавидеть. Когда он появлялся в поле их зрения, они швыряли в него камни и убегали. Снова, как уже стало для него привычкой, он разговаривал со своим обретённым отцом. Отец тоже не мог понять такого поведения своих соплеменников.

Однажды он услышал, как его родной брат рассказывает небылицы про то, что Арджун ест маленьких детей, которых ловит безлунными ночами. В гневе Рудра Сидх исхлестал своего брата, который, корчась на земле, кричал, что сами белые люди, которые много учёнее и умнее, говорят о том же. На слова Рудры Сидха, кто именно из белых людей рассказал ему эту небылицу, брат, жалобно скуля, принялся причитать, что это солдат, который живёт в поместье. И что он убьёт его, если он про него кому-то расскажет. Арджун слышал этот разговор, но не стал выяснять ничего у отца или его брата. Зато он решил проследить за ним. И однажды он увидел, как тот беседует с темноволосым офицером с неприятным хищным лицом. Чтобы не подводить отца, Арджун не решился больше приходить в его деревню. Они встречались в джунглях. Арджун хотел его познакомить со Шрикант, но сама Шрикант сказала, что приводить белого человека, даже самого хорошего, в нору, где они живут, это всё равно, что запереть себя в душном доме и поджечь его. Нехотя Арджун с ней согласился.

Сегодня осторожность и заботы, ставшие ему привычными за последнее время, сменились непонятными ощущениями. Как уже несколько лет подряд, в его груди от чего-то сладко ныло сердце. Но сейчас к этому примешивалась неясная тревога. Словно что-то должно случиться. Что-то новое, непонятное, приятное и грустное одновременно. Арджун на минуту остановился, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Но что-то неясное гнало его вперед.

Выбираясь из джунглей, Арджун вышел к утёсу, под которым весело сбегал с камней водопад. Ручей, который по камням спокойно тёк дальше, впадал в речку, которая негласно разделяла владения животных и белых людей, джунгли и большую поляну. Вдалеке виднелся огромный белый дом и другие постройки. Из рассказов Шрикант Арджун знал, что там живут белые люди со своими смуглыми слугами, подстрелившие Вирендру. Арджун ещё никогда не подходил близко к этому дому. Эти люди не любят джунглей, говорила Шрикант, и не любят жителей деревни, потому что у них смуглая кожа. Вот этого Арджун никак не мог понять. Джунгли велики, а отец, когда Арджун приходил к нему, рассказывал, что сама земля ещё больше. В ней много рек и морей, где плавает много рыбы, много лесов, где живут разные звери и птицы, много полей, где люди могут построить свои огромные жилища. И всё-таки белые люди не любили никого, кроме себя и своих богатств.

Иногда, спрятавшись за камнями, он наблюдал, как из ручья, смеясь, набирали воду в кувшины смуглые черноволосые девушки в цветастой одежде. На их руках, шее, волосах позвякивали какие-то побрякушки. Девушки плескались друг в друга, а после, всё так же смеясь, ставили кувшины на голову и уходили, весело болтая. Несколько раз он хотел заговорить с ними, но они испуганно убегали с криками про злого духа джунглей.

Сегодня Арджун с утёса рассматривал большой дом и не мог понять, что же его так настойчиво сюда влекло. Почему сегодня он сам не свой.

Наконец до его слуха донёсся чей-то весёлый смех. Спустившись пониже и по привычке спрятавшись, он увидел у грота, который образовали нависшие сверху камни, двух белых женщин в сопровождении мужчин в форме. Они сидели на камнях, одна темноволосая женщина в кресле, и переговаривались. Раньше он заставал одну темноволосую женщину в кресле, рядом с которой сейчас сидел смуглый мужчина в тюрбане. Тогда Арджун не пытался показываться, помня, как его появление пугало женщин с кувшинами. Он ещё никогда так близко не видел белых женщин, за исключением тех раз, когда подглядывал за темноволосой незнакомкой. А серые камни грота, создававшие естественную тень, делали белизну их кожи ещё загадочнее. Женщина, чей смех он слышал, была светловолоса в белом легком платье. На её голове колыхалась шляпка в такт шагам, которыми она кружила вокруг стула. Её нежное личико и большие голубые глаза, казалось, превратили в камень светловолосого молодого человека, вставшего за спинкой её стула, с которого она легко соскользнула, чтобы пробежаться по камням. Девушка грациозно присела и сложила ручки на коленях. Арджун посмотрел на вторую женщину. Она сидела в кресле, вместо ножек которого Арджун уже не раз замечал колёса. Её волосы были тёмного цвета. Но не чёрного, как у знакомых ему жительниц деревни, а цвета спелых лесных орехов. Когда на них падало солнце, вспыхивали миллионы искорок, как от потрескивавшего полена в костре. Её лицо не было так гармонично вылеплено, как у первой женщины, но Арджун почему-то по-прежнему продолжал рассматривать его дальше. Высокий лоб, прямой нос и главное, светлые глаза, вспыхивавшие зелёной искрой, когда женщина говорила. Она сидела в своём кресле ровно, не опуская головы, как её подруга. Слова произносила чётко, и смех её не был похож на перезвон колокольчиков, как легкий смешок её собеседницы. Он вообще не был ни на что похож. Она смеялась громко и заразительно так, что Арджун невольно улыбнулся. И вдруг ему пришло в голову: «Вот моя самка». Это было так неожиданно, что Арджун сам себе удивился. Ведь он уже видел эту женщину не раз. Но только сегодня он услышал её голос, услышал смех. И всё его сегодняшнее беспокойство и непонятное томление в груди пришло в гармонию, когда он понял – это действительно его самка. Он нашёл её. Именно такая нужна ему – гордая, смелая, как Шрикант. Но тут подал голос ещё один мужчина, про которого Арджун забыл. Чёрные волосы, светлые сверкавшие гневом глаза, когда он смотрел на темноволосую женщину, правильные черты лица, в котором было что-то хищное, всё это не понравилось Арджуну. Он вспомнил, что именно этого человека видел с братом своего отца. Тот говорил именно про него, когда утверждал, что он его убьёт, если про него узнают. Темноволосой женщине было явно неприятно близкое присутствие этого мужчины. Но, видимо, нравилось светловолосой красавице. Она лукаво улыбалась, поглядывая то на одного мужчину, то на другого.

– Вы зря расточаете на меня своё внимание, Яго, – произнесла на его реплику, которую Арджун пропустил мимо ушей, в это время темноволосая женщина. – Дядюшка лишил моего отца наследства за его пристрастие к археологии. Обратите ваше внимание на Элис. А то Джон Элиот уведёт её у вас из-под носа.

Светловолосая женщина зарделась и опустила голову к ручкам, в которых теребила цветок, сорванный светловолосым кавалером.

– При чём тут ваше состояние, Джулия? – с плохо скрываемым раздражением произнёс темноволосый мужчина. – Ваш дядюшка поручил мне заботу о вас, хотя, признаюсь, это и нелёгкая работа.

– Не вас, а своего делового партнёра, чьим сыном вы являетесь. И не заботу, а опёку моего несуществующего состояния. Я могу позаботиться о себе сама.

– И как, интересно? Может, вы принесёте мне письмо, в котором это указано, и прочтёте мне?

По лицу темноволосой женщины пробежала тень.

– О, Герберт, это жестоко – напоминать о недуге Джулии! – воскликнула светловолосая красавица.

– Тогда пусть она прекратит называть меня Яго. Я ничем это не заслужил.

– Ничего, Элис. Мелкие людишки, слабые духом, всегда найдут повод вспомнить о недостатках других. А вам, Яго, я дала такое прозвище ещё в Лондоне, когда вы выпытывали у моего дядюшки, кому из двух братьев он оставит своё состояние – моему отцу или отцу Элис. Плохо вяжется с бескорыстными чувствами к нам обеим, о которых вы непрестанно говорите.

– Я не выпытывал, – резко ответил мужчина. – Просто мой отец хотел знать о состоянии финансов вашего дядюшки. Ведь наша компания зависит и от них тоже.

Под ногой Арджуна хрустнула ветка. Все четыре головы мгновенно повернулись в его сторону. Глаза светловолосой женщины округлились от ужаса, она зажала рот ладошками и с воплем бросилась через поляну к белому дому. Поколебавшись, за ней кинулся светловолосый мужчина. Темноволосый сделал было движение, но, увидев, что его опередили, раздражённо вернулся к креслу темноволосой женщины. Она с интересом разглядывала Арджуна. Его это удивило. Он привык уже, что все, кто впервые видел его, выходца из джунглей, обычно пугались и убегали или наставляли на него оружие. Вот и сейчас темноволосый мужчина достал откуда-то длинный и тонкий кинжал.

– Уберите вашу гадюку, Яго, – холодно произнесла темноволосая женщина, даже не обернувшись. – Ничего плохого он нам не сделает. Верно? – Она улыбнулась Арджуну и у него почему-то стало тепло на сердце.

– Вам виднее, конечно, но от туземцев, тем более живущих в лесу, всего можно ожидать, – презрительно сказал мужчина. – А эта гадюка, как вы его назвали, – Он нежно провёл пальцем по лезвию кинжала, – не раз меня выручала.

– Не сомневаюсь, – бросила женщина. Она внимательно оглядела Арджуна и снова улыбнулась. – Меня зовут Джулия. Это Герберт. Но я зову его Яго. За двуличность. Ты понимаешь меня?

– Ничего он не понимает. Это же дикарь. Я слышал, слуги болтали, в деревне давно пропал мальчик. Потом он вернулся. Но дикарь дикарём. Даже спит на крыльце.

– Можно жить среди животных и оставаться человеком, – невозмутимо сказала женщина. – А можно и среди людей быть двуличной змеёй.

Мужчина крепче сжал свой кинжал. В глазах его полыхнул огонь. Арджун быстро подошёл к ним. В его руках ничего не было, но он не боялся железного жала в руках разъярённого мужчины. Он столько раз встречался с противниками поопаснее.

– Я Арджун, – произнёс он, глядя на женщину.

Женщина взялась за колёса своего кресла и подъехала к нему. Она ещё раз его оглядела и протянула руку:

– Пожалуйста, проходи, садись.

Мужчина фыркнул. Арджун был удивлён – женщина так и не встала с кресла, а каталась на нём.

– Почему ты не встаёшь? – спросил он, указав на кресло. Женщина помрачнела.

– А и правда, Джулия? Почему бы тебе не встать? – издевательски спросил мужчина. – Она не может ходить, дурак, – обратился он к Арджуну с нескрываемым презрением. – Её ноги не ходят. Поэтому она катается.

На лице Арджуна проступило разочарование. Ему не нужна больная самка.

Увидев выражение его лица, в глазах женщины зажглись искорки ярости.

– Больные не должны жить? – прошипела она. – А я вот живу. И буду жить. И ни ты, ни Яго мне не помешают.

Она круто развернула своё кресло так, что чуть не опрокинулась вместе с ним, и как могла быстро поехала к по траве к дому. Герберт не сделал попытки помочь или догнать её. Глядя ей вслед, он тихо сказал:

– Как жена эта женщина пустое место. Но её ещё можно приручить.

Он повернулся к Арджуну:

– Она умеет нравиться, да? На твоём лице написано, что ты бы схватил её и утащил в лес, если бы она была здорова. Но она бы ни за что не ушла бы с тобой в джунгли, даже, если бы могла ходить. Она слишком любит независимость и книги, что для женщины совершенно лишнее. А теперь – иди, откуда пришёл, пока я не проучил тебя.

Арджун смотрел вслед женщины, которая медленно ехала в своём кресле. Почему она разозлилась? Ведь больные действительно не должны мешать жить другим – больных зайцев ловят волки, слабых антилоп догоняют тигры. Выживает сильный, здоровый и ловкий. Зачем тратить силы и бесценную еду на того, кто не приносит пользы? И всё же… Хоть эта женщина и оказалась беспомощнее червя, она не испугалась его. Более того, она предложила ему дружбу. Что-то в ней задело Арджуна. Вспоминая её лицо, оказывается вблизи моложе и привлекательнее, её улыбку и странные зелёные глаза, на душе у Арджуна становилось теплее. Не глядя на Герберта, Арджун повернулся и пошёл обратно вдоль ручья.

– Ещё один Ромео, чёрт бы побрал этих индусов, – прошипел Герберт, когда Арджун достаточно удалился. – Почему они не знают своего места?

Он спрятал кинжал и быстро нагнал кресло Джулии. Несмотря на её яростные протесты, он взялся сзади за ручки и быстро покатил его к дому.

На другой день Арджун снова пошёл к пещере. Белые люди называли это нагромождение камней гротом. На этот раз Джулия была одна. Она читала в том же кресле какую-то толстую книгу. На плетёном столике рядом с ней лежал карандаш и пачка исписанных листов. Время от времени она отрывалась от чтения, чтобы что-то записать.

Заметив Арджуна, она не прервала своего занятия. Скользнув по нему холодным взглядом, она вернулась к книге.

– Что ты делаешь? – спросил Арджун.

– Читаю книгу, – не поднимая головы, ответила Джулия.

– Зачем?

– Чтобы знать самой и поделиться знаниями с другими.

Арджун подошёл ближе. Непонятные значки на белой бумаге были похожи на рой мух.

– Ты много прочитала?

Джулия подняла голову и внимательно посмотрела на Арджуна.

– Что ты имеешь в виду? Сегодня или вообще?

– Сегодня. И вообще, – Арджун сел у ног Джулии.

Она задумчиво посмотрела на него и произнесла:

– Мужчины считают, что я читаю слишком много. А я думаю – очень мало. В мире так много интересного.

– Расскажи.

Джулия удивилась:

– А что ты хочешь знать?

– В прошлый раз ты говорила, что твой отец занимается ар… хи… логи… ей…

– Археологией.

– Да. Что это?

Джулия задумалась. Как дикому человеку природы объяснить, что есть история человечества, которая скрыта от человеческих глаз? Как объяснить свою тягу к знаниям тому, у кого других дел, кроме как поймать добычу, поесть, поспать, продолжить род, нет? Как ему объяснить, что в человеческом мире ум и хитрость, изворотливость и лукавство значат не меньше, чем сила и ловкость? Она попыталась. Она объясняла, что люди жили давным-давно, и есть те, которым интересно знать, как это было. Но по глазам Арджуна она проняла – для него это неясно. Зачем копаться в земле, чтобы узнать прошлое тех, кто уже умер? И умер давно? Джулия замолчала.

– Почему тебя не бросили? – вдруг спросил Арджун. – Почему о тебе заботится светловолосая женщина? Ты же не можешь ходить, не можешь ничем никому помочь.

При первых же его словах Джулия подняла голову. Едва сдерживаясь, она дослушала до конца и в гневе ударила кулачками по поручням кресла.

– И ещё людей называют жестокими! Да, я не могу бегать охотиться или лазить по деревьям за диким мёдом. Но я могу поделиться своими знаниями с другими. Голова у меня работает. Да, даже, если бы не работала, я жила бы в доме умалишённых, а не на кладбище. Это называется милосердием. Люди уничтожают то, что их окружает, потому что в глубине души они всё ещё животные, несмотря на паровозы, телеграф и пушки. Но не все одинаковы. Некоторые ищут лекарства от недугов, как мой.

Она внимательно посмотрела на Арджуна.

– Ты индус. В вашей религии столько богов, что никто не знает по именам всех. А ты ещё и вырос в джунглях, веришь в духов и прародительницу слониху. Или в кого там ты веришь? Но, разреши, я тебе расскажу одну историю о человеке, который за всю свою жизнь не сделал зла никому. Более того, он умер за то, что делал только добро.

Арджун удивился. Он не слышал ещё историй про добрых людей. Его обретённый отец был к нему добр, но он видел, как тот относится к солдатам, находившимся у него в подчинении, и некоторым жителям деревни, про которых он говорил непонятные слова о касте. Когда он жил в деревне, он видел, с какой любовью матери обнимали своих детей, жены мужей, а погонщики разговаривали со слонами. Но ещё он видел, как забрасывали камнями на ступенях небольшого святилища человека, который приносил жертвы какой-то тёмной богине. Он слышал рассказы о человеческих жертвоприношениях и о том, что вдова обязана сгорать на погребальном костре умершего мужа. Он впервые столкнулся с тем, что эта странная молодая женщина, не старше его самого, назвала милосердием. А Джулия тем временем, задумчиво глядя на свой большой дом, начала рассказывать историю Иисуса Христа. Её повествование так увлекло Арджуна, что он помимо своей воли прилёг у её ног как тогда, когда сказки рассказывала ему Шрикант. Он слушал, и перед его глазами вставала река, которую он никогда не видел, и страна, где он ни разу не был. Джулии долго пришлось объяснять Арджуну, почему распятие – мучительная и позорная казнь. Когда весь ужас дошел до ума Арджуна, на его глазах блеснули слёзы ярости. Рассказывая о воскрешении, лицо Джулии озарилось, словно внутри него зажглось солнце. Она продолжила повествование деяниями апостолов и становлением первой христианской церкви. Наконец её голос смолк, и Арджун ещё долго молчал.

– Этому учит твой бог? – наконец спросил он.

– Да. Но он не мой. Он просто есть. Люди все разные – злые и добрые, жестокие и милосердные, справедливые и подлые. Просто человек решил, что если он умеет писать и складывать два и два, то он владыка животных, их царь и бог. Поэтому и уничтожает природу. Но не все такие.

– Научи меня читать, – неожиданно произнёс Арджун.

– Зачем? – удивилась Джулия.

– Звери говорят о людях – и я знаю что. Теперь я хочу узнать, что люди думают о себе.

– Это сложно.

– А ты начни с простого. Ты же можешь делиться тем, что знаешь. Это твои слова.

– Ладно, – улыбнулась Джулия. – Сейчас уже поздно, приходи завтра к десяти часам.

– Как? Куда? – поднявшийся Арджун замер.

– Извини. Я всё время забываю, что ты из джунглей. Приходи, когда солнце поднимется к крыше этого большого дома. Я думаю, что смогу в это время быть здесь. Если нет – подожди.

– Я буду, – серьёзно сказал Арджун и повернулся, чтобы уйти.

– Подожди! – окликнула его Джулия. – Неужели тебе неинтересно ещё что-то узнать?

Арджун повернулся.

– Ты сказала, сейчас поздно.

– Поздно начинать обучение. Но я могу рассказать тебе много интересного.

Арджун снова сел у её ног. Джулия откинулась на спинку кресла и начала пересказывать Арджуну книги, которые она недавно читала.

Вечерело. Но ни Джулия, ни Арджун этого не заметили. Их идиллию прервал Герберт, неслышно подошедший со стороны дома.

– Я так и знал, что найду тебя здесь, – недовольно произнёс он. – Твой дядя беспокоится о тебе. Ты не пришла к обеду.

Он не слишком аккуратно развернул кресло и, не обращая внимания на Арджуна, повёз Джулию к дому.

– До свидания, Арджун! – успела крикнуть Джулия.

Арджун поднялся. Он пошёл вдоль ручья к своей пещере. По дороге он вспоминал, что ничего сегодня не поймал, а значит ляжет спать голодным. Он вздохнул и подумал, что если он начнёт приходить к Джулии, то может остаться голодным на много дней. Значит, перед тем, как идти к ней, он должен обеспечить едой себя и ставшей не такой ловкой Шрикант. Скоро придёт её время, когда она не сможет вообще ничего поймать. Тогда она должна уйти в Долину смерти, туда, куда уходит всякое старое животное, когда понимает, что становится обузой своим детям. Тут он вспомнил про новое незнакомое слово – милосердие. И вдруг в первый раз с тех пор, когда он стал человеком джунглей, он понял, что ему очень не хочется отпускать Шрикант в эту Долину. Что он бы всю оставшуюся её жизнь заботился о ней, чего бы ему этого не стоило. Значит, удовлетворённо улыбнулся Арджун, начинать учение было не поздно. Ведь он уже чему-то научился. А потом у него возникла другая мысль – зачем ему это надо? Но он вспомнил глаза Джулии, как они горели, когда она рассказывала ему свои истории. Что-то кольнуло его в сердце, и он решил, что приходить к ней будет столько, сколько сможет.

На следующий день, запрятав мясо от волков, шакалов, обезьян и соколов, Арджун отправился к ручью. Солнце давно встало, и Джулия уже ждала его в гроте у плетёного столика. На нём он увидел пачку белых листов и тонкие палочки. Ещё там лежало много книг, но гораздо тоньше тех, что в прошлый раз читала Джулия.

Когда он подошёл, она подняла голову от маленькой книжечки. Она тепло улыбнулась ему и сказала:

– Я принесла книги. Если хочешь, я почитаю тебе.

Арджун кивнул. Джулия перелистнула несколько страниц и нараспев прочитала:

Ни ангелы неба, ни духи пучин
Разлучить никогда б не смогли,
Не смогли б разлучить мою душу с душой
Обольстительной Анабель-Ли.¹

– Что это? – спросил Арджун, серьёзно выслушав её.

– Это стихи. Человек писал о своей любви к женщине, любви, которую не смогла уничтожить в нём смерть.

Затем она закрыла книгу и взяла другую.

– Это Петрарка. Он тоже писал о любви к соседской девочке, девушке, а потом и женщине, с которой даже словом не перемолвился. Она умерла молодой, но он продолжал её любить до своей смерти.

Арджун слушал строки о непонятной тоске, щемящей грудь, о печали расставаний, о сладости любви и трепете чувств, и не понимал, почему люди, относящиеся к одним с такой нежностью и любовью, так жестоко уничтожают других. И ещё. Животные, рассказывая о людях, говорили не всё. То ли не знали, то ли не хотели знать.

Наконец Джулия закончила.

– Ты хочешь сам это читать? – спросила она, пристально глядя на него.

– Да.

– А зачем? Вряд ли ты захочешь променять свободу джунглей на четыре стены дома?

– Я хочу быть как ты, – прямо сказал он. – Много из того, что ты говоришь, мне непонятно.

Джулия рассмеялась.

– У меня было слишком много времени, чтобы учиться.

Она посерьёзнела.

– Я попробую научить тебя читать и писать. Ты потом сам решишь, какую жизнь тебе выбрать. Только знай, чем больше ты знаешь, тем несчастнее становишься.

Арджун кивнул. Он не понял, что хотела сказать Джулия. Может, она не хотела с ним заниматься? Но она не ушла, а осталась с ним. Может, она боялась, что он станет умнее неё? Тогда почему всё же осталась его учить? Он решил, что поймёт это позже. Пока надо просто запомнить.

Они начали занятия. Чтение Арджуну давалось легко. Только его иногда путали сочетания букв – в одном случае они означали один звук, в другом другой. Писать ему было труднее. Он быстро овладел ножом в джунглях, но карандаш в его крупных руках часто ломался, пока недели через две он не приноровился его держать.

Дни шли за днями. Джулия учила Арджуна самым простым вещам – объясняла, зачем людям слуги и прочему нужны паровозы и телеграф. Иногда к их урокам присоединялась Элис. Она не понимала, зачем её кузина тратит время на дикаря, которого она ещё побаивалась, но видела, с каким воодушевлением рассказывала ему Джулия о мире людей. Иногда её сопровождал Джон Элиот. И Арджун видел, с каким немым обожанием он смотрит на эту светловолосую красавицу. Арджун не понимал, что привлекает этого гиганта в такой женщине. Элис только и умела, что надувать губки, хихикать не к месту, краснеть и опускать глазки. Прохладный ветерок вызывал у неё дрожь, как льды Гренландии. Маленькая мошка на платье – приступ паники. А уж, забравшийся на юбку – такой ужас, что она часто падала в обморок, который Джулия считала больше показным. Да, она была красива – небольшого роста, тоненькая и изящная, но совсем не во вкусе Арджуна. Зато на фоне своей не столь красивой и решительной кузины она выглядела как роза на фоне солнца. Красива, но не грела душу. Однако, Джон Элиот, видимо, считал иначе. Даже Джулия, изредка подтрунивая над ней, смотрела на неё с нежностью и часто прощала глупые смешки, потому что Элис была добра. Когда Джулия с Арджуном задерживались, она приносила им то сэндвичи, то кусок холодной курицы, то тарелку каши. Сначала, когда она боязливо уговаривала его попробовать человеческой пищи, он отказывался. Но потом любопытство взяло верх. Еда была непривычна. Но со временем ему понравилась. Он даже тайком прятал кусочки, чтобы побаловать старую Шрикант, которая уже не могла так зорко видеть и быстро бегать, как раньше. Вирендра нашёл себе пару, и у него уже было пятеро маленьких котят. Он не мог кормить семью и слабевшую мать. Когда Элис узнала об этом, она принесла целую сумку жареной курицы, и вручила её Арджуну. Тот отказывался. Джулия остановила его слова движением руки:

– Считай это платой за то, что ты и твоя семья охраняете нас от диких зверей джунглей. Это помощь от нас. Это наш подарок. Если ты не возьмёшь, я здесь больше не появлюсь.

И тут Арджун испугался. За полгода он так привязался к этой женщине, что вопрос идти или нет к гроту у него не возникал. Он быстро схватил сумку с едой, заметив одобрительные улыбки девушек.

Когда Шрикант вечером учуяла полную сумку с лакомствами, она сердито сказала Арджуну:

– Не бери у людей многого. Они потребуют взамен большего.

– Эти женщины добры, – возразил Арджун. – Они дают, не требуя взамен.

Шрикант покачала уставшей головой:

– Всё это плохо кончится.

Арджун успокаивающе похлопал её по спине.

Прошёл сезон дождей. Джунгли снова начали одеваться к весне. Некоторое время Арджун не видел Джулию, потому что в ливни ей было трудно самой катить кресло. А просить помощи у других она не хотела.

– Не все поймут мои занятия с тобой, – говорила она Арджуну.

– Но ведь Элис и Джон поняли.

– Для Элис это была игра. Ей здесь скучно, вот она и развлекалась, играя в тайны и секреты. А Джон в неё влюблён – ты же сам видел. Он сделает всё, что она захочет.

Но однажды и этому пришёл конец. Через некоторое время после того, как Элис и Джон объявили о своей помолвке, появился Герберт. Своё долгое отсутствие счастливой паре он объяснил длинным путешествием в Англию по делам. Появился он внезапно, никого не предупредив, с известием, что в их краях появился лев-людоед. Его словам не очень поверили – человек отсутствовал больше полугода, чем занимался неизвестно, а о делах, которые происходят здесь знает лучше, чем те, кто никуда не уезжал. Хотя Джулия и подозревала его в кознях против обучения Арджуна, но она не могла теперь больше появляться у ручья. Дядюшка, подстрекаемый Гербертом, вообще запретил ей какие-либо поездки вне собственного поместья. Только многодневные уговоры и частые слезы и упрёки Элис сломили его настолько, что он позволил Джулии в сопровождении слуг выбираться в деревню, где проживал отец Арджуна. Там, около его дома она продолжала его обучение. Скоро вокруг неё собрался постоянный кружок из четырёх-пяти ребятишек, которые тоже слушали её. Чтобы их учить Джулия даже и не задумывалась – в деревне к ней и её дядюшке относились настороженно, как ко всем англичанам на территории Индии. Вдобавок, когда приходил Арджун, в него нередко летели камни и крики о злом духе леса.

Однажды, когда Джулия со своими телохранителями подъезжала к деревне, навстречу ей выбежал староста с серым от ужаса лицом.

– Умоляю, госпожа! Уходите! Лев-людоед, про которого говорил ваш офицер, появился в нашей деревне! Он сегодня напал на женщину, которая шла набирать воду. Он разорвал её как тряпку и сожрал почти всю! Родным даже нечего было сжигать на поминальном костре, кроме её одежды!

Джулия хотела было запротестовать, но староста бросился на колени:

– Не погуби, госпожа! Если лев убьёт тебя, твой дядя распорет мне живот! – Он размазывал по лицу грязь и слёзы.

– Госпожа, этот человек прав. Не стоит рисковать, – произнёс один из слуг в военной форме.

– Хорошо, – нехотя произнесла Джулия. – Мы возвращаемся. – И она стала поворачивать кресло.

Внезапно справа, ближе к деревне они услышали дикие крики. Джулия обернулась: метрах в пятидесяти, почти около самой деревни сидел годовалый ребёнок и плакал. А недалеко от него стоял, готовясь к прыжку, старый лев со свалявшейся гривой. Джулия отчётливо видела его маленькие глазки, оскал редких зубов и паршу на шкуре. Из деревни доносились истошные крики женщин и истерический плач матери, которая от испуга бежала, не глядя куда, забыв про ребёнка. Все оцепенели. Староста так и остался стоять на коленях, уткнув голову в дорожную пыль. Слуги, забыв про ружья и кинжалы, замерли, боясь пошевелиться. Секунда – и Джулию что-то словно подбросило в воздух. Она, не чувствуя ничего вокруг, молнией кинулась к ребёнку и стала перед ним, загородив собой от льва.

– Вон от сюда! – заорала она. Волосы, рассыпавшиеся из-под шляпки, взметнулись вверх, словно крылья большой птицы. – Убирайся! – Она быстро схватила с земли первое, что ей попало под руку. Это оказался ком земли, ещё влажный и мягкий, разваливающийся в руках. Она со всей силы швырнула его в морду льва. Ком, не долетев, упал перед ним, обдав пылью и каплями грязи. Лев зарычал. Тут очнулись слуги. Прогремело несколько выстрелов. Лев разъярённо обернулся, помотал головой, издал душераздирающий рык и, пройдя несколько шагов, упал. Джулия, постояв ещё некоторое время, опустилась на землю. Её тело сотрясала дрожь, из глаз полились слёзы. Она обернулась к перепуганному малышу.

– Льва нет, – хрипло сказала она и попыталась улыбнуться. – Льва больше нет. – Ребёнок заревел в голос. Джулия села, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками. Она не могла успокоиться. – Не надо кричать, – тихо говорила она. – Всё уже хорошо. – Она гладила малыша по голове и плечам.

На мгновение наступившая гнетущая тишина была быстро прервана. Из деревни с криком выскочила мать ребёнка, молодая девушка, сама ещё ребёнок, и, причитая, упала перед малышом, ощупывая, лаская, целуя и успокаивая его. К Джулии подбежали слуги. За ними семенил староста с выражением священного ужаса на лице.

– Госпожа, лев вам ничего не сделал? – озабоченно спросил седой мужчина, закидывая ружьё за спину. Прежде, чем проведать госпожу, он подошёл ко льву убедиться, что тот мёртв и не вскочит, чтобы в ярости растерзать первого попавшегося. Джулия слабо кивнула. Она подняла голову и увидела пустое кресло перед собой.

– Как это? – нервно спросила она и попыталась усмехнуться.

– Это чудо! – повторял староста, семеня кругами вокруг них. – Это чудо!

Наконец он бросил взгляд на мать и спасённого ребёнка.

– Вам не следовало спасать его. Это пария, – брезгливо произнёс он и отошёл подальше.

Джулия подскочила. Она стояла, покачиваясь на недавно обретённых ногах, ухватившись за седого слугу:

– Всякая жизнь священна! – крикнула она. От её полыхавших гневом глаз староста как будто уменьшился. – Ты не бог, чтобы решать, кто должен умереть! Я спасла ребёнка, а ребёнок вернул мне ноги! Недостоин жизни тот, кто считает, что знает волю бога лучше самого бога!

Воцарилось молчание. Где-то слышались выстрелы. Жители деревни, собравшиеся вокруг, когда опасность миновала, сурово смотрели на Джулию и её слуг. Молодая мать прижимала к себе ребёнка и со страхом смотрела на окружавших её людей.

– Ананд, – обратилась Джулия к старому слуге. – Спроси её, хочет ли она перейти в мой дом и служить мне?

Старый слуга с изумлением посмотрел на Джулию.

– Госпожа, это же пария! Мои соплеменники и так считают вас низшей кастой за то, что вы общаетесь с разными людьми. Да и меня и моих солдат воспринимают как грязь под ногами. Но если вы возьмёте в дом эту женщину, то деревня может взбунтоваться. Посмотрите на них, – Он указал на недовольные и суровые лица людей, стоящие вокруг них на расстоянии, чтобы не запачкать свои священные обычаи. – Ещё немного, и мы вообще от сюда не выйдем.

– Спроси её, не хочет ли она уйти из деревни в мой дом, Ананд, – повторила Джулия. – Я знаю обычаи этих варваров. Я знаю, что в вашей стране какое-то странное деление людей. Но оставить здесь эту несчастную женщину я не могу. Посмотри на её одежду, посмотри на её ребенка – они не выживут тут. Тем более, что когда мы уйдём, в деревне будут считать, что бог, воплотившись в льва, выбрал себе жертву, которую я отняла, и гнев бога падёт на деревню. Они же тогда сами её убьют вместе с ребенком!

Старый слуга с удивлением смотрел на эту женщину, которую он знал уже несколько лет, с тех пор, когда она и её дядюшка с дочерью приплыли из далёкой Англии. Её светловолосая кузина показалась ему глупой дурочкой, у которой на уме одни украшения и кавалеры. Что до этой женщины – он не воспринимал всерьёз её обучение деревенских детишек и её стремление к знаниям. Баловство, не имеющее практической ценности в жизни женщины. А оказывается, она изучила взгляды его народа. Хоть и оскорбительное «варвар» слетело с её уст, но она явно отделяла его от толпы сурово настроенных деревенских фанатиков. Её храбрость или безрассудство сегодня показали ему, что не такая уж она и никчёмная обуза для дядюшки. Она многое понимает, да и с головой у неё всё в порядке – вон как быстро поняла намерения деревенских жителей.

Он с видимой неохотой обратился к молодой испуганной женщине. Та перевела взгляд на Джулию. Джулия кивнула. Молодая женщина испуганно смотрела на неё, когда слуга повторил свой вопрос, а Джулия снова кивнула. Женщина робко улыбнулась и принялась так энергично кивать, что, казалось, у неё оторвётся голова. Джулия улыбнулась.

– Помогите мне, – обратилась Джулия к слугам, неодобрительно взиравшим на эту сцену, и попыталась сделать несколько шагов к креслу. Ананд, не отпуская, хотел перенести её, но Джулия его отстранила. – У меня теперь есть ноги. Я должна научиться ими пользоваться, – и, держась за Ананда, она попыталась обойти кресло. Ноги её, непривычные к такой работе, дрожали и подкашивались.

Наконец она села в кресло, тяжело дыша.

– Теперь домой. И, Ананд, – Джулия повернулась к седому индусу. – Как её зовут?

– Её в деревне называли просто «пария», – отозвался Ананд, не глядя на испуганную женщину.

– И всё же, спроси её.

Ананд нехотя повернулся.

– Моё имя Мадхури, – вдруг сказала женщина вставая.

– Ты понимаешь английский? – удивилась Джулия.

– Мой уши слышит, ты говоришь. Ты идешь в деревня учить. Я тебя вижу и слышу.

– Очень хорошо, Мадхури. Значит нам не понадобится переводчик, – улыбнулась Джулия.

Она посмотрела на черноволосую молодую женщину, державшую затихшего ребёнка на руках. Его внимательные серые глаза изучали лицо Джулии, в то время как руки теребили грязное и разорванное местами сари матери.

– У тебя есть муж? Он отпустит тебя к нам? – спросила Джулия, слегка удивившись светлым глазам ребёнка.

Мадхури опустила голову.

– У неё нет мужа. Её ребёнок рождён вне брака от английского солдата, – резко ответил вместо неё Ананд. – Она и так из касты низших, а после того, что она сделала – она вообще изгой. Чудо, что её не забили до сих пор камнями.

– Английский солдат? – Джулия порывисто схватила руку Мадхури. Та отшатнулась, но руки не отняла. – Ты знаешь его имя? Если он так поступил, он обязан жениться и содержать ребёнка.

Плечи Мадхури поникли ещё ниже.

– Он говорит, он имеет жену, – тихо сказала она. – Я его любила. Я верю ему. Он сделал обман.

Лицо Джулии помрачнело.

– Всё равно, он обязан позаботиться о ребёнке.

Джулия одной рукой тронула колесо кресла, не выпуская из другой руку Мадхури. Невдалеке раздавались приглушённые выстрелы. Ананд приказал своим людям снять ружья с плеч и быть готовыми.

Маленькая кавалькада медленно направилась по дороге к дому дядюшки Джулии. Слуги старались идти в стороне от Мадхури, а Джулия продолжала держать её за руку.

Подходя к ручью, они услышали лёгкий топот, и из-за грота показался запыхавшийся Арджун. В его плече зияла чёрная рана, а по руке текла кровь. Он резко остановился, увидев нацеленные на него ружья.

– Всё в порядке, – произнесла Джулия. – Это друг.

Мадхури с воплем спряталась за спинкой кресла Джулии. Арджун переводил взгляд с неё на Джулию и слуг.

– В деревне говорят, ты убила льва и забрала двух людей в жертву, – недоумённо произнёс он.

– Что за чушь! – возмутилась Джулия. – Я просто не дала льву съесть ребёнка, – она указала на Мадхури с малышом. – А убили его мои люди. И жертв никаких я не требую и приносить не буду. У тебя рана в плече. Тебя надо перевязать.

– Тебя считают воплощением Кали, – не обращая внимания на последние слова Джулии, сказал Арджун. – Говорят, ты убила льва, чтобы ночью принести Кали жертву из ребёнка и его матери.

– Бессмыслица. Зачем приносить жертву самой себе? И кто такая Кали?

– Злая богиня, – ответил Ананд. – Богиня тьмы, хаоса, войн и болезней. Её изображают чёрной. И поклоняющихся ей не любят. Это жестокие люди. Теперь тебе небезопасно ходить в деревню.

Он с видимой неохотой снял с пояса сумку и достал из неё бинты и лекарства. Затем, с недовольным лицом он подошёл к Арджуну. Тот молча подставил ему плечо, внимательно наблюдая за его манипуляциями.

– Странно, меня там так все любили, – задумчиво произнесла Джулия, глядя на них. – Прямо заговор какой-то. То лев, то Кали. А я не могу сидеть в доме – на голову стены давят. Я должна помогать людям, приносить пользу. Иначе, зачем я здесь?

Она осмотрела своих спутников. Никто не нашёлся ничего сказать. Ананд нахмурил брови. Странные речи для женщины. Впрочем, она англичанка. Что с них взять, они все ненормальные.

– Арджун, ты для этого так торопился? Спасибо за предупреждение. Я немного устала от потрясения. Поэтому мы едем домой. Можешь нас проводить. Тебе всё равно надо промыть рану. Кто в тебя стрелял?

Арджун не ответил.

Когда Ананд закончил перевязку, Арджун подошёл к креслу Джулии и наклонился к её лицу.

– Когда я узнал про льва, я боялся, что ты умерла, – произнёс он.

– А какое тебе дело до меня? – спросила Джулия, пристально глядя на Арджуна.

Все ещё не отдышавшийся Арджун присел у её ног.

– Если бы ты умерла, – твёрдо произнёс он. – Я бы разорвал льва голыми руками. Ты должна жить. Без тебя мне тоскливо. Ты мне нужна. Только не пойму почему.

Джулия внимательно смотрела на него. Легкая улыбка пробежала по её губам. Она догадывалась, что творится в душе Арджуна. Но не спешила верить. Ведь Герберт тоже говорил, что любит её. А сам уезжал в Лондон, чтобы заниматься какими-то махинациями со своим отцом по поводу наследства старшего брата её дядюшки. Её отец иногда писал ей. Но очень редко, что было на него не похоже. И Джулия начала подозревать, что её корреспонденцию вскрывают, чтобы отобрать наиболее нейтральные письма. Это весьма походило на правду, поскольку некоторые слова отца не имели связи с предыдущими письмами. Но это Джулия решила оставить на потом, когда она приедет в поместье. Сейчас же до него надо добраться, а то Арджун ещё потеряет сознание от потери крови. Нести же его никто не будет – среди индусов он считался чем-то вроде парии, поскольку сам не соблюдал кастовых обычаев и общался со всеми подряд.

– Ребёнок Мадхури помог мне встать на ноги, – весело произнесла Джулия. – А ты можешь помочь мне заставить их двигаться.

Арджун непонимающе посмотрел на Джулию, Мадхури и Ананда.

– Пойдём, я всё расскажу.

Арджун тяжело встал. Какалькада снова двинулась в путь.

У ворот поместья их встретил Герберт верхом на лошади.

– А, так ты жива, – произнёс он, криво улыбаясь. – Элис, едва услышала про твои приключения, упала в обморок. В этот раз похоже, что непритворный. Джон хлопочет возле неё, как наседка. А дядюшка снаряжает людей прочёсывать деревни, чтобы тебя разыскать. Умеешь ты заставить крутиться весь мир вокруг себя. Как бы мне научиться?

– Поисками руководить, конечно, он поставил тебя, – прервала его Джулия, неприязненно поглядывая на него.

– Конечно.

– Тогда хорошо, что со мной был Ананд и остальные, а то ты непременно принёс бы дядюшке только мой труп.

Герберт стиснул кулаки и рывком спрыгнул с лошади. Мадхури тихо ахнула за спиной Джулии.

– Что такое? – резко спросил Герберт, повернувшись к ней. Он секунду смотрел на её лицо, затем приблизил своё лицо к Джулии: – Когда-нибудь я заставлю проглотить тебя свои слова, надменная кукла, – Он отстранился и громко сказал: – Вижу, ты не оставила привычку собирать отребье со всей округи, – Он мотнул головой в сторону Арджуна.

– К сожалению, у меня нет этой привычки, – парировала Джулия. – Иначе ты был бы моим лучшим другом. А по поводу моих слов, то если не хочешь, чтобы тебе в лицо неслись оскорбления, не затевай ссору, – Она бросила взгляд на Мадхури, всё ещё потрясённо смотревшую на Герберта и зажимавшей рукой рот. Потом коротко кивнула Ананду и поехала вперёд, со всей силы крутя колёса кресла.

Отъехав, она сказала Арджуну:

– Моё предложение остаётся в силе. Я поговорю с дядей, чтобы он разрешил тебе приходить к нам. Мне нужно разрабатывать ноги. А ты мне поможешь.

Она поехала дальше, махнув Ананду и Мадхури.

Едва они удалились на достаточное расстояние, как Герберт, резко схвативший Арджуна за раненую руку, злобно прошипел ему в лицо:

– Что за предложение? Что она затеяла?

– Ты же слышал, что она сказала, – поморщившись, ответил Арджун. – А вообще это не твоё дело, Яго, – Джулия уже читала ему пьесу Шекспира про ревнивого мавра, чью ревность разжигал злобный друг Яго. Он понял, почему она так звала этого неприятного человека.

– Что ты сказал? – Герберт схватил его за горло, но тут же почувствовал у своего живота что-то острое. Опустив взгляд, он увидел тонкий кинжал – свою гадюку, который ему всегда верно служил. Как бы быстро он ни схватил Арджуна, тот был ещё быстрее и сумел не только незаметно вытащить его кинжал, но и приставить к его животу. Он отпустил горло Арджуна. – Ты слишком дерзок, щенок из джунглей, – презрительно сказал он, похлопывая хлыстом по руке. – Эта фурия – моя женщина, понял? И всё, что касается неё, касается меня. Так говори, недоносок, что она затеяла?

– Она не считает, что принадлежит тебе. Она поняла, что это ты обманул Мадхури, и никогда тебе этого не простит.

Герберт замахнулся, намереваясь стегнуть Арджуна, но его рука оказалась в железных тисках, а у горла, больно покалывая его, очутился его собственный кинжал, который он так непредусмотрительно оставил в руках Арджуна.

– Я знаю, кто надоумил брата моего отца стрелять в меня в джунглях, – тихо произнёс он, глядя в глаза Герберту. Их лица почти соприкасались. – Я знаю, кто надоумил его распустить про меня слухи о том, что я злой дух леса. Я знаю, почему крестьяне в деревне стали бояться и ненавидеть меня. Брат моего отца глуп. Но он знает, если наследник умрёт, мой отец сделает наследником его. Я не очень это понимаю, но знаю, что ради этого наследства вы, люди, готовы убить родных. Я предупредил брата моего отца, что не потерплю с собой такого обращения. Он же решил покончить со мной сразу, одним ударом. Я никогда не убивал людей, – помолчав, добавил он. – И не заставляй меня пробовать.

Он посмотрел в глаза Герберту и медленно отпустил его. Потеря крови не слишком сказалась на силе его рук. Задыхаясь от ярости, Герберт сделал шаг назад, потирая шею.

– Ты убил своего дядю? – спросил он, злобно улыбаясь.

– Нет. Его убил мой отец. Он слышал наш разговор. Когда я повернулся, чтобы уйти, брат моего отца выстрелил мне в спину. Он хотел убить меня. Но отец помешал ему. Когда брат моего отца умирал, он признался, что это он отвёл меня в джунгли. Так что он умер со спокойной совестью. А вот ты… – Арджун пристально посмотрел на Герберта. – Не пытайся сделать зло мне или Джулии. Тебя я убью без сожаления. Ты даже этого не заметишь.

– Мы ещё с тобой встретимся, щенок, – прошипел Герберт. Он вскочил на лошадь. – Я ещё разберусь с тобой и этой сучкой, которая посмела мной пренебрегать. Мы ещё увидимся. Надеюсь, обстоятельства будут более благоприятны для меня.

Он пришпорил лошадь и поскакал к дому.

Мадхури в доме приняли настороженно. Слуги-индусы, зная её касту и её историю, откровенно игнорировали её. А английская прислуга относилась недоверчиво к чужачке.

В первый же день Джулия выпытала из плачущей женщины правду о ней и Герберте. Джулия и Элис, которой она вкратце рассказала, были возмущены. Но если Элис в конце концов примирилась с этим фактом: «Это мужчины. Они могут поступать, как хотят», то Джулия откровенно презирала Герберта и отказывалась с ним общаться. Когда он приходил к ним в поместье, она всегда оставалась у себя вместе с Мадхури, которую не отпускала ни на шаг. Она боялась, как бы Герберт, впавший в ярость от того, что его проделки стали известны, не убил Мадхури или её ребёнка. Отмытая и накормленная женщина готова была на коленях сутками благодарить Джулию за ту малость, что она для неё сделала. Но Джулия ей пригрозила, что раболепство – это не для неё, и, если Мадхури хочет остаться с ней, то должна забыть прежнюю жизнь. Успокоившись, она сказала Мадхури:

– Я знаю, что тебя здесь ничего не держит. Когда у дядюшки закончатся тут дела, мы поедем в Англию. Хочешь поехать со мной?

– Уехать от сюда? Навсегда?

– Да. Далеко. Сначала мы будем плыть по огромному морю, которому нет конца и края. Затем поедем на лошадях по зеленой траве. В Англии выпадает снег и бывает очень холодно. Но так не всегда. Подумай, я могу упросить дядюшку взять тебя с собой.

И Мадхури думала. Что её здесь ждёт, в этой её родной стране? Постоянные унижения из-за касты и внебрачного ребёнка? Сон на улице, еда из помойки, вода из лужи? Нет. Если Джулия действительно уговорит своего дядю, то Мадхури поедет с ней. По крайней мере, у неё будет защитница. И она согласилась.

А у Джулии теперь стало ещё меньше времени на праздность. После того, как она убедилась, что Арджун вне опасности, что рана несмертельна, она стала учить Мадхури и её сына вместе с Арджуном. Занятия проходили в саду перед домом под присмотром Ананда и ещё нескольких слуг. Когда умственные упражнения начинали утомлять, она с помощью Арджуна утомляла физически мышцы ног, заставляя их работать. Из них двоих было неясно, кто больше уставал. Приглашённый доктор разработал специальные упражнения, которые должны были поднять Джулию на ноги в течение года. Но она изнуряла себя гораздо больше предписанного врачом, поскольку хотела как можно быстрее приблизить тот срок, когда она могла бы сама без помощи ходить, как обычные люди. По велению дяди Джулии при уроках должны были присутствовать ещё Элис и её служанка. Но близкая свадьба сделала Элис рассеянной, и частенько она не обращала на Джулию и её учеников внимания, занятая только Джоном Элиотом. А её служанка, глядя на госпожу, в это время улаживала свою жизнь с одним из конюхов. Так что приличия были вроде бы соблюдены. По крайней мере внешне.

Странные визиты Герберта и его таинственная возня в Англии заставили Джулию задуматься о своей судьбе. Ведь несмотря на пренебрежение и откровенную ненависть, он не оставил свои преследования. Значит он знает о её финансовых делах больше, чем знает она сама. Джулия просто не могла поверить в любовь Герберта. Она его слишком хорошо знала ещё с тех пор, когда они познакомились в Англии.

Однажды, никого не предупредив, она вместе с Анандом поехала в город к нотариусу и составила завещание. Хоть завещать ей особо было нечего, однако она не хотела, чтобы у родных были проблемы с её последней волей. Подобная эскапада немало удивила Элис и Джона, особенно, когда они узнали о его содержании: всё своё имущество Джулия оставляла Элис с ежемесячной выплатой определённой суммы для Арджуна и Мадхури и её ребёнка. После, посоветовавшись с Анандом, она зашла в оружейную лавку и купила маленький дамский пистолет, который так хорошо прятать в складках юбок женского платья. По поводу пистолета Джулия просила Ананда никому не говорить. Элис перепугается, а Джон просто не поймёт. Что до дяди, то он решит, что она спятила и просто запрёт её в доме. А учебный год только начался. Ананд, привычный, что английские леди не держат в руках пистолетов, а только пяльцы или спицы для вязания, был удивлён таким поведением Джулии. Но ещё более его удивила просьба научить её пользоваться пистолетом.

– Зачем, госпожа? – удивился он.

– Мы живём в вашей стране, Ананд, – объясняла Джулия. – Мало того, что здесь полно диких животных и змей, так ещё твои соплеменники не испытывают к нам никакого почтения и радости. Я их могу понять. Но стать их жертвой мне не хочется. Тем более, что поведение Герберта меня начинает тревожить. Не хочу тебе говорить всего, чтобы ты не решил, что у меня с головой не в порядке, но по мне – лучше иметь при себе пистолет, когда он рядом.

– Вам виднее, госпожа. Я сделаю всё, чтобы вы были в безопасности.

– Спасибо Ананд. И не сообщай родным эту новость. Не хочу, чтобы все переполошились и стали считать меня клеветницей или паникёршей. Вдруг я всё же не права, и на меня влияет моя предубеждённость против Герберта.

– Как вам угодно, госпожа.

– Когда она приехала домой, то сообщила Элис и Джону о своём решении по поводу завещания.

– Но зачем, Джулия? – спрашивал Джон, недоумевая. Он поглаживал рыдающую Элис, пока Джулия объясняла им свою последнюю волю.

– Это нужно, – твёрдо сказала Джулия. – Не говорите ни дяде, ни Герберту.

– Ты несправедлива к нему, – мягко сквозь слёзы говорила Элис. – Он такой, потому что тебя любит.

– Странный способ доказывать свою любовь – показывать свою власть когда надо и когда нет, хотя он не имеет на это никакого права.

– У него просто такой характер.

– Оставим это. Вы способны сохранить мое завещание втайне или мне поехать переписать его?

– Бог с тобой, Джулия. Поездки небезопасны. На железных дорогах так и рыскают банды грабителей. Почтовые дилижансы захватываются каждый день – совсем как на Диком Западе. Мы сделаем то, что ты захочешь, – произнесла Элис, мягко взяв Джулию за руку.

Но Джулия не могла успокоиться. Поэтому она сообщила своему дядюшке о том, что после её смерти всё, чем она владеет, перейдёт в его собственность. А если он умрёт раньше неё, то на восстановление церковного прихода в их английском поместье. Резонно рассудив, что неожиданная смерть престарелого дядюшки никого не удивит, даже, если она будет как нельзя вовремя для Герберта. Тягаться же с церковью Герберт не станет, поскольку это не та организация, которая бы упустила случай заиметь кругленькую сумму, если дядюшка проговорится о завещании.

Ложась спать, Джулия теперь клала под подушку приобретённый пистолет. Что до Мадхури, то она была готова спать у дверей в комнату своей новой госпожи, только бы с ней ничего не случилось. На что Джулия резонно говорила, что, если Мадхури умрёт, то заботиться о её ребёнке будет некому. Смежная комната была вполне удобна для Мадхурии к тому же из неё был только один выход – в комнату Джулии. Так что, скрепя сердце, Мадхури согласилась на эту замену.

Через несколько дней состоялась свадьба Элис и Джона. И именно этот день дядюшка выбрал для того, чтобы передать Джулии предложение Герберта.

– Вы мой опекун, – ответила на это Джулия. – Отец обязал вас опекать меня до моих двадцати пяти лет. Двадцать пять мне исполнилось в этом году, и я не обязана больше повиноваться вам. Вы ждёте поверенного из Англии, чтобы из первых рук узнать, как наши финансы и обговорить с ними ваши собственные дела. Через пять месяцев он приедет. Я его тоже хочу послушать. Если средства позволят, я вернусь в Англию, если нет – останусь тут. Но никакой Герберт не будет моим мужем. Вы прекрасно знаете, что я его ненавижу.

– Ты слишком импульсивна, дитя моё, – разочарованно произнёс дядюшка. – Подумаешь, мелкие грешки юности! Кто из нас этим не страдал!

– Воровать деньги у своего благодетеля, обрюхатить и так несчастную девушку – это мелкие грешки? – вскричала Джулия. Дядюшка поморщился от резкого словца, которое не должно срываться с девичьих уст. – Ну нет. Если вы считаете так, то для меня это непреодолимое препятствие для брака с ним.

– Воровство его не доказано. А что до девушки – она сама виновата. Она должна была знать своё место, – недовольно сказал дядюшка. Он не привык к вульгарным словам и неповиновению женщин. – Ладно. Оставим это. Тогда скажи, что ты будешь делать? Я же не могу вечно содержать тебя – ты сама сказала, что не обязана мне. Значит, и я не обязан тебе.

– Элис и Джон будут венчаться в миссии, которая расположена не так далеко от нас. При ней находится церковная школа. Там наслышаны о моих успехах в обучении Арджуна и Мадхури. Они предложили мне место. Я согласилась.

– Ты учительница? Как вульгарно! И к тому же это далеко.

– Не менее вульгарно, чем быть женой вора. К тому же со мной будут Ананд, Мадхури и Арджун и двое-трое слуг, которые тоже хотят учиться.

– Вот это совсем ни к чему! – возразил дядюшка, вскочив и забегав по кабинету. – У слуг есть хозяева. Они и должны смотреть за тем, чтобы их дети получали образование. А учить слуг – для чего? Чтобы породить второго Кромвеля? Хороший слуга знает своё место и дело, ему порученное. Хороший преданный слуга от своего хозяина не уйдёт.

– Это я так, к слову сказала, – Джулии были неприятны эти высказывания. Но переделать дядюшку она не могла. А его разрешение ей было нужно, иначе она вообще не смогла бы никуда выехать. – Учить я буду детей из миссии и окружающих поместий. Ты представь, когда-нибудь у Элис и Джона будет ребёнок. Но Джон не настолько богат, чтобы выписывать из Англии гувернантку, а ему служить здесь ещё долго. У Элис же и без того забот по хозяйству будет хватать. Имея же меня учителем, она и женщины в её положении сэкономят кучу денег.

Слово «экономия» произвело магическое действие на мнение дядюшки. Он представил, во что может вылиться предприятие его племянницы и какое облегчение можно испытать, не потворствуя прихотям Элис в обучении будущих детей, которая чуть ли не с рождения хотела засадить их за мольберт, пианино и парту. Он, ворча, согласился. Протестовал только против Арджуна, чему способствовали постоянные нашёптывания Герберта, но согласился на Ананда. Он обязал его выбрать сильных и толковых людей, чтобы они в определённые дни сопровождали Джулию.

Уроки начались, как только собрали маленький класс из семи человек. Пользуясь небольшой дядюшкиной библиотекой и редкими поездками в Калькутту и Дели, Джулия собирала материал для учёбы, выписывала некоторые учебники и тетради.

Во время одной из поездок в Калькутту она решила на почте захватить корреспонденцию для дядюшки. А заодно проверить, не пришло ли писем от отца, вестей от которого она давно не получала. Зная его взбалмошный и нетерпеливый характер, она особенно не тревожилась. Однако, потоки писем, которыми он обычно заваливал её, как-то странно иссякали, когда у них стал появляться Герберт. Тем более, что такое продолжительное молчание, как в этот раз, озадачивало её. В этой не столь важной поездке на этот раз её сопровождал только Ананд и один из слуг. Джулия не собиралась задерживаться.

На почте её ждало несколько писем для Элис, Джона, пухлые конверты для дяди и два письма – ей и Герберту. Присев в уголке – она хоть и научилась заново ходить, но долгие переходы ещё утомляли её ноги, – она раскрыла письмо, адресованное ей. С первых же слов её лицо вспыхнуло.

«Дорогая дочь!

Я, конечно, рад, что ты выходишь замуж. Но, по-моему, я к тебе тоже имею некоторое отношение. Так почему о твоём замужестве я узнаю от посторонних? Теперь понятно, почему ты не ответила ни на одно моё письмо. Но, может, среди свадебных хлопот ты найдёшь время и всё же ответишь мне. Ещё я не пойму, какого чёрта тебе выходить за Герберта? Ты его никогда не любила, а он любит только деньги твоего дяди и мои. Знай, дорогая моя, если ты настолько ослеплена им и не соображаешь сама, его отец разорён. Он ввязался в авантюру с баллонами и летающими машинами – аэропланами, и потерял всё. Я писал тебе ранее, как всё хорошо у него начиналось. Но постоянные катастрофы и смерти пилотов истощили его кошелёк. Он должен всем столько, что всех моих денег, которые я заработал на угле и нефти, не хватит покрыть его расходов. Ты выйдешь замуж за должника. Я не знаю, чем ты думала, соглашаясь на такое, но выплачивать долги вам придётся за него очень долго. Надеюсь, это письмо придёт раньше, чем состоится твоя свадьба.

Твой любимый отец».

Джулия уронила письмо на колени. Вот, значит, как! Слухами о женитьбе на богатой наследнице папаша Герберта хотел остановить кредиторов. Обделывая свои делишки за её счёт! Папаша плетёт интриги в Лондоне, а его сынок старается здесь. Элис от него ускользнула, так он решил заполучить её, Джулию, во что бы то ни стало. Даже с помощью скандала. Ну ладно!

Джулия вытащила из холщовой сумки бумагу для записей и карандаш. Не задумываясь, она быстро начала писать.

«Отец!

Только сегодня, когда я сама пришла на почту (да, я умею ходить, но об этом после), я прочла твоё письмо. До этого ни единой твоей строчки я в глаза не видела. Спешу успокоить. Я не собираюсь замуж за Герберта. Я не вышла бы за него даже, если бы он остался единственным мужчиной на земле. Я никогда не выйду за него замуж. Более того. Он распускает слухи о своём богатстве и о твоём разорении. Дядюшка считает лишним его поправлять. Но, когда я вернусь домой, я поговорю с ним. Это всё-таки моя жизнь. И я должна знать, какими деньгами располагаю.

Теперь о себе. Нервное потрясение, когда я увидела, что лев хочет съесть ребёнка, заставило мои ноги двигаться. А физические упражнения укрепили их. Я хожу недолго и недалеко, но сама. Среди индусов у меня два верных друга – Арджун, который детство провёл в лесу, и Мадхури, которую соблазнил Герберт. Арджун очень толковый. Именно он был моим первым учеником. Мне кажется, он в меня влюблён. Что до Мадхури, то я хочу забрать её с собой в Англию. Здесь она принадлежит к низшей касте, и её ничего хорошего не ждёт. Мы говорили с ней, она согласна».

Прибавив ещё несколько общих строк о свадьбе Элис и Джона, Джулия направилась за конвертом. Переговариваясь со служащим о быстрой доставке её письма, она краем глаза заметила человека, который зашёл, но быстро вышел. Ей показалось, что это был Герберт.

Решив это выяснить, она уже направилась было к выходу, но вспомнила о письме к нему. Без сожаления и трепета она вскрыла его. Письмо было от отца Герберта.

«Сынок,

я понимаю, что ты очень занят, пытаясь приручить эту убогую гордячку, но дела наши совсем плохи. Отец Джулии скоро отдаст богу душу, и она будет сказочно богата. Я не хочу, чтобы эти деньги она подарила церкви или грязным туземцам. Её кузине тоже не обязательно иметь много денег. Своей красотой она может заработать столько, сколько захочет. Кто бы мог подумать, что этот придурок Томас со своими копаниями в чужих костях так угадает с углем! Не знаю, зачем ему сдалась нефть – эта чёрная, вязкая и дурнопахнущая жидкость, но уголь теперь нужен всем. На нём ездят паровозы и пароходы. А вот с воздушными шарами и аэропланами я прогорел. Так что поторопись. Наш дом уже ушёл с молотка. Я теперь живу в дешёвой квартире. Почти всю мебель тоже изъяли кредиторы. Торопись, иначе я окажусь в долговой тюрьме. А там, как ты знаешь моё слабое здоровье, я долго не протяну. И долги выплачивать придётся тебе. С Томасом я постараюсь что-то предпринять, чтобы он не заживался на этом свете. Но тебе нужно действовать. Если нужно, действуй силой. Но действуй, чёрт тебя возьми!

Отец»

Джулия аккуратно сложила письмо. Итак, мало того, что отец считает её дурой, он при смерти. Мало этого, вокруг него вьётся папаша Герберта, чтобы помочь ему быстрее уйти на тот свет. Почему же отец не писал? Возможно, он писал раньше, но эти письма перехватывались. Джулия даже была уверена кем. Она медленно встала. Письмо отца и письмо Герберту она сложила насколько могла меньше. Выйдя из дверей почты, она подозвала Ананда.

– Ананд, я доверяю только тебе, – серьёзно начала она. – Здесь, – Она показала на свёрнутую бумагу. – письмо моего отца. Он не понимает, почему я молчу. А я не получала от него писем довольно давно, сама же писала часто. Кто-то не хочет моего общения с отцом. А ведь он болен и может умереть. Словом, сохрани это письмо, пока оно мне не понадобится. Эти же письма, – Она указала на стопку конвертов для дяди, Элис и Джона, – нужно передать адресатам по возвращении.

– За почтой всегда ездил мистер Герберт, – мрачно сказал Ананд. – Я ему предложил посылать слугу или ездить самому. Но он отказался. Говорил, у него всё равно тут дела и ему по дороге.

– С этим мы разберёмся, – пообещала Джулия. – На сегодня нам тут делать нечего. Поехали домой.

Джулия села в коляску. Ананд пристроился верхом рядом с ней. Кучер хлестнул лошадь и они медленно покатили по дороге.

Город сменился пригородными лачугами, потом постройками, в которых с трудом можно было узнать дома, и помойными ямами.

– Это жилища париев, – произнёс Ананд. – Обычно им и этого не достаётся. Калькутта город большой. Поэтому и париям тут живётся не так плохо, как везде.

Джулия в гневе стиснула руки.

– У вас эти люди хуже скота.

– Да, госпожа. Такова их каста. Такова их доля. Возможно, в другой жизни они родятся раджами, – он невесело усмехнулся.

Джулия откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза. Она никогда не поймёт такого дикого разграничения людей. В Англии, как и везде, конечно есть сословия. Слуга никогда не станет есть за столом с господином, старьёвщик не постучит в дом крестьянина без веских причин. Но там люди относятся друг к другу как люди. Там не брезгуют разговаривать друг с другом, сидеть на одной скамье в зале ожидания вокзала или ехать в кэбе, в котором до тебя ехал небогатый человек. Хотя, снобы есть везде и всегда. Джулия помнила, как её американская подруга разорялась по поводу английской чопорности и чванства. Но всё же это несравнимо с кастами Индии.

Через некоторое время город с его помойными ямами закончился, мимо побежали поля. Когда они въехали в редкие заросли деревьев, предупреждавшие о том, что скоро они доберутся до дома, миновав плотный участок джунглей, Ананд нахмурился. Он крепче сжал в одной руке повод, а другой рукой достал пистолет.

– В чём дело, Анад? – спросила Джулия, заметив его движение.

– Впереди джунгли сгущаются, как вы помните, госпожа. Хорошее место для нападения.

– Нападения? – Джулия нахмурилась. – Почему ты так решил?

– С тех пор, как мы въехали в заросли, я чувствую, что за нами следят, – произнёс Ананд, крепче сжав пистолет.

Кучер беспокойно оглянулся на Джулию. Та, успокаивающе улыбнувшись, пересела к нему.

Въехав в густую растительность, коляска пошла медленнее. Джулии всегда нравились эти поездки в город. Проезжая мимо переплетения лиан и толстых стволов деревьев, она всегда изумлялась причудливости природы. В такт лошади Джулия и кучер медленно покачивались.

Вдруг резкий звук разорвал тишину. Джулия оглянулась – Ананд, схватившись рукой за грудь, медленно сползал с лошади, которая порывалась встать на дыбы от страха. Кучер, дёрнувшись, заставил свою лошадь взбрыкнуть, от чего коляска чуть не опрокинулась.

– Не тормози! – крикнула Джулия, перехватив повод. – Держи поводья!

Кучер вцепился в поводья и хлестнул лошадь. Она побежала быстрее, испуганная выстрелом и подгоняемая вожжами. Однако, хоть тропа и была достаточно широкой – лошади и телеги миссии протоптали дорогу к городу, однако кочки и ямки заставляли лошадь спотыкаться. Несмотря не то, что кучер её отчаянно хлестал, быстро, как хотела Джулия, она бежать не могла. Лошадь Ананда отстала, когда он вывалился из седла. Джулия оглянулась: Ананд не двигался, зажав в руке повод.

Тут раздался ещё один выстрел, и кучер упал на поводья, заставив лошадь встать на дыбы и остановиться. Джулия попыталась столкнуть его на землю, но кучер был тяжёл для неё и вдобавок мёртвой хваткой держал поводья. Джулия соскочила с места и стала распрягать лошадь, пытаясь одновременно её успокоить. В это время из-за деревьев показался Герберт. В его правой руке дымился пистолет, на плече висело ружьё, за поясом поблёскивал его любимый тонкий кинжал.

– Так-так, наша маленькая Джулия осталась одна, – ухмыляясь, произнёс он, подходя.

Джулия оглянулась. Мельком оглядев Герберта, она снова занялась лошадью.

– Что, Яго, ты настолько трус, что убиваешь в спину из-за угла? – презрительно спросила она, даже не повернувшись.

– А язычок у тебя всё так же остёр. Ничем тебя не проймёшь, – Он подошёл ближе и приставил кинжал к её спине. – А теперь, милая, прогуляемся.

– Зачем? – Джулия повернулась. В её лице не было страха, одно презрение. – Замуж за тебя я не пойду, с кинжалом ты или без. А больше я тебе ни для чего не нужна. Так что, если хочешь убить – убивай тут.

– Нет, дорогая. Хоть это не Елисейские поля, но и тут люди ездят. Я не хочу, чтобы нам мешали. Вперёд.

Он подтолкнул её кинжалом к просвету между деревьями. Джулия пожала плечами и медленно пошла вперёд.

– А я и не знал, какая у тебя красивая фигурка, – злорадно сказал Герберт. – Жаль такую красоту уничтожать.

Джулия никак не отреагировала. Руководимая Гербертом и его кинжалом, она пришла на небольшую поляну, которая с одной стороны обрывалась в никуда и была ограничена валунами. Подойдя к ним, Герберт приказал остановиться.

– Теперь подождём, – ухмыльнулся он.

– Чего? – не поняла Джулия. Её раздражал глумливый тон Герберта и бессмысленное ожидание неизвестно чего.

– Не чего, а кого. Твоего любовника.

– У меня нет любовников, – с холодной яростью произнесла Джулия.

– Это ты так говоришь, – Герберт уселся на валун, поигрывая кинжалом. – Но я никогда не поверю, что вы с этим дикарём занимались только грамматикой и поэзией.

– Дело твоё. Ты и у ангела найдёшь чёрное перо.

– Ты же не ангел. Ты лицемерная шлюха.

– Что ж ты так рвёшься меня окольцевать? Так сильно нужны деньги?

– Вот в этом ты права. После свадьбы ты мне не будешь нужна. Дядюшка в два счёта откажется от твоего наследства – я ему такую сказку про долги твоего батюшки расписал, что он и не подумает принять на себя подобное бремя. Что до церкви… Когда дядюшка официально откажется от своей доли и потребует от тебя изменить завещание, ты это сделаешь. Иначе странный несчастный случай или какой-нибудь фанатик-индус умертвят твоего дядюшку и Элис вместе с ним. Дикие звери в джунглях тоже не редкость. Как и озлобленные индусы. На поезда нападают грабители и, случается, кого-нибудь убивают. В дома заползают змеи. А уж они-то не разбирают кого жалить. Когда ты напишешь завещание, ты случайно оступишься на камнях или лошадь понесёт. Все только скажут, что ты ещё плохо научилась ходить. Вот ноги и не выдержали. Ничего криминального.

– Так вот что ты задумал? Ради завещания держать в заложниках мою семью, а после его изменения – убить меня? А где гарантия, что ты не убьёшь остальных после моей смерти?

– А зачем? Они на твои деньги претендовать уже не будут. К чему они мне нужны?

– Спешу тебя разочаровать. Даже, если я умру твоей женой, тебе ничего не достанется.

– Это почему?

– Я обманула дядюшку, потому что знала, он обязательно проговорится тебе. Я написала завещание в пользу церкви. Видишь ли, они очень нуждаются в деньгах. И всякий несчастный случай не спустят на тормозах, как здешняя полиция, которая не хочет трений между индусами и англичанами. Я предупредила епископов о том, что в любом случае я делю своё имущество между церковными приходами. А то, что я смогу получить в наследство от отца, я планирую отдать Ватикану. Ты понимаешь, что это значит? Ватикан не деревенская церковь. Уж он, если вцепится, то своего не упустит. Я заранее всех предупредила. И они в курсе, что если я попробую изменить завещание, то это не от большой любви к родне.

– Чёрт! – Герберт в ярости стукнул по камню кулаком. – И где оно?

– А зачем тебе оно? Мы же неженаты. Да даже, если бы и были, Ватикан уже предупреждён. Всё же католическая церковь в этом вопросе надёжнее, чем англиканская. По крайней мере, она древнее, а значит, более опытна.

Герберт вскочил и шагнул к Джулии, сжимая кулаки.

– И всё же, я думаю, мы договоримся, – прошипел он ей в лицо. – Как ты будешь улаживать с церковниками эти вопросы, меня не волнует.

– Не думаю, – твёрдо сказала Джулия.

– Отпусти её! – раздался голос из-за деревьев.

– Арджун, – без эмоций произнесла Джулия.

– Именно, – Герберт широко улыбнулся и повернулся к Арджуну, раскинув руки в стороны.

– Ты, как видно, получил всё же мою записку. Быстро же ты.

– Записку? – удивилась Джулия.

– Именно. Ты с твоей обезьяной занимались только печатными буквами. И то, что у разных людей разный почерк, этот дикарь от тебя ещё не узнал. Было легко нацарапать записку с просьбой Мадхури передать ему срочно придти к гроту, где вы встретились в первый раз, и попросить любого солдата вручить её твоей собачке. Эта дура так и сделала – передала или прочитала её Арджуну, раз он здесь. Нет, Арджун, не стоит подходить ближе, – Герберт поднялся с камней и приставил кинжал к горлу Джулии. Затем, не отводя руки с кинжалом, он зашёл ей за спину и вытащил ещё один пистолет. – С такого расстояния я точно не промахнусь, – Из-под Локтя Джулии он направил пистолет на Арджуна. – А ты не дёргайся. Мой палец на курке.

– Так что тебе надо? – со злобой спросила Джулия. – К чему этот цирк? – она осторожно начала шарить в складках своего платья, надеясь на свой пистолет.

– Цирк? – Герберт посильнее надавил кинжалом на горло Джулии. На её шее показалась капля крови в том месте, где был приставлен кинжал. – А вот к чему. Ты выходишь за меня замуж, меняешь завещание, а я оставляю Арджуну жизнь, – Он снова ухмыльнулся.

– А что тебе мешает нарушить слово после венчания? – спросила Джулия. Кровь потекла по шее. Джулия поморщилась, нетерпеливо сжимавший кулаки Арджун замер. – Даже сейчас? У тебя в руке пистолет. Ты волен убить его, даже, если я сама поведу тебя к алтарю.

Краем глаза она заметила движение внизу у валунов. Герберт, поглощённый своей жертвой и близкой развязкой, похоже, ничего не видел.

– Тут ты права. Я волен убить его. Но я надеялся, ты попытаешься спасти своего любовника. Любая женщина уцепилась бы за такую возможность.

– Он мне не любовник. А тебя я знаю. Договариваться с тобой всё равно, что с сатаной. Ты не сдержишь слова.

– Точно. Я и не собирался. Какой же нормальный муж потерпит рядом со своей женой её бывшего любовника. Я надеялся на твоё благоразумие, – Герберт широко улыбнулся и нажал на курок. Грохнул выстрел и Арджун упал. Герберт резко развернул Джулию лицом к себе, отбросив ставший ненужным пистолет.

С-начала я хотел жениться на богатой наследнице, чтобы поправить дела, – яростно начал он. – Ведь ни ты, ни твой дядюшка, ни его безмозглая дочка ничего не смыслите в финансовых делах. Когда я привозил вам бумаги и сказочки, вы мне верили. Я мог сколько угодно врать, вы всё равно бы продолжали мне верить. Но потом я потерял от тебя голову, мерзкая дрянь. А ты на мою любовь отвечала презрением. Ты улыбалась Джону Элиоту – безмозглому болвану, под стать своей тупоумной кукле-жёнушке. А должна была улыбаться мне. Ты должна была принадлежать мне, а не этой обезьяне из джунглей. Теперь ты за это заплатишь.

Он слегка отвёл руку в сторону, чтобы всадить в неё кинжал. Джулия, не вынимая руки из складок платья, нажала на курок своего дамского пистолета. Пуля угодила Герберту в живот. Тот схватился за рану левой рукой.

– Ах ты, дрянь, – прошипел он и, прежде, чем Джулия смогла вытащить пистолет и прицелиться ему в голову, он всадил в неё кинжал. Затем, резко вынув его, он оттолкнул Джулию, которая упала на колени.

– Подыхай, гадина. Нормальная женщина давно бы уже валялась в обмороке или молила пощадить её. Но только не ты. Ты всегда поступала так, как хотела ты, а не я, гадкая стерва.

Он тяжело опёрся на валун и сел на него, выронив кинжал.

– Как же я тебя ненавижу, – прошептал он.

– А я тебя презираю, – побелевшими губами произнесла Джулия, заваливаясь на бок. Кровавое пятно быстро расплывалось под ней.

Тут из-за валунов поднялась фигура в развевающемся сари. Мадхури, держа в одной руке нож, безумными глазами оглядела поляну. Увидев умирающую Джулию, она с криком обрушилась на Герберта. Не ожидавший нападения, он развернулся и, когда Мадхури подняла руку для следующего удара, перехватил её.

– Ах ты, мерзкая обезьяна! – заорал он. Джулия улыбнулась и закрыла глаза.

Некоторое время Герберт и Мадхури, схватившись, покачивались на валунах. Затем, Мадхури, поняв, что слабеет, с криком опрокинулась на спину, увлекая за собой Герберта. Не ожидавший подобного, он пытался упереться сапогами в валуны, но скользил по своей же крови. Валуны с грохотом обрушивались в ручей внизу. Герберт хотел оттолкнуть Мадхури, но она вцепилась в его руку. Из последних сил она дёрнула его на себя и вместе с ним рухнула на камни внизу, подняв небольшой фонтан брызг.

– Спасибо, Мадхури, – открыв глаза, прошептала Джулия. Её взгляд остановился.

– Арджун очнулся и мутным взглядом обвёл поляну. Его глаза наткнулись на тело Джулии. Он попытался встать, но потеря крови не дала ему сделать этого. Он встал на четвереньки и, покачиваясь и припадая на руки, пополз к Джулии, оставляя кровавый след за собой. Силы его таяли и, добравшись до тела Джулии, он тяжело упал рядом с ней. Его рука медленно гладила её лицо и волосы, его губы тихо шептали её имя. Но Джулия не отвечала – она была уже мертва. Когда Арджун понял это, дикий крик сорвался с его губ, перепугав обитателей джунглей и заставив стаи птиц взмыть в воздух. Взвыв, словно зверь, Арджун поднял к небу лицо и закрыл глаза. Его вой продолжался ещё несколько минут и наконец стих – Арджун умер, обнимая одной рукой ту, которую, он только перед смертью это понял, любил. Любил как человек, а не как самец самку.

Когда уже начало темнеть, на краю поляны показался пошатывающийся Ананд. Он внимательно осмотрел пятно крови и кровавый след, который оставил Арджун, следы крови и борьбы на валунах и тела Арджуна и Джулии. Усевшись на землю, он покачал головой. Если он понял и не всё, то об основном догадался. Внезапно на краю поляны появилась пантера. Оскалившись, она глухо зарычала. Ананд хотел было встать, но пантера зарычала ещё яростнее. Затем пантера обнюхала кровавое пятно на краю поляны, не отрывая глаз от Ананда, прошла по кровавому следу Арджуна, обнюхала его и Джулию и приблизилась к окровавленным валунам. Здесь ещё раз рыкнув на Ананда, она вернулась к Арджуну. Потом, улёгшись около него и положив голову на передние лапы, пантера тихонько завыла. Ананд не спускал с неё глаз. Потом пантера встала и, аккуратно схватив зубами руку Арджуна, медленно потащила его в джунгли.

– Стой! Куда? – возмущённо закричал Ананд и попытался вскочить. Пантера, отпустив руку Арджуна, обернулась и, грозно оскалив зубы, тихо зарычала. Затем в два прыжка оказалась около Ананда и, не переставая рычать, смотрела в его лицо. Затем повернулась и пошла к своей ноше, нервно дёргая хвостом. Затем, так же аккуратно взяв руку Арджуна, пантера скрылась в джунглях со своей ношей. Ананд изумлённо смотрел ей вслед. Пантеры не таскают еду с места на место. Они пируют там, где загнали добычу. Пантеры не питаются падалью, пантеры не питаются людьми. Ананд не знал, что и думать.

Ближе к ночи его, ослабевшего от потери крови и теряющего сознание, нашёл Джон Элиот с отрядом, который послал дядюшка Джулии, так и не дождавшийся её из города. Ананду оказали первую помощь и доставили в поместье, где он рассказал о том, чему был свидетелем, не забыв про завещание и пистолет Джулии. В доказательство своих слов он предъявил письма, которые дала ему Джулия перед отъездом, свернув их в небольшой пакет. Дядюшка долго не мог поверить в вероломство своего друга и его сына. Через несколько дней, прочёсывая реку, Джон Элиот наткнулся на разбитые тела Герберта и Мадхури. Последняя так и не выпустила из рук ни ножа, ни отца своего ребёнка, так вероломно её обманувшего.

Джулию похоронили на территории миссии под простым серым камнем. Теперь, когда Арджун тоже был мёртв, согласно завещанию Джулии всё наследство переходило Элис с ежемесячной выплатой пособия ребёнку Мадхури и наказом позаботиться о нём. Посоветовавшись с Джоном, Элис усыновила мальчика, оставшегося совсем одиноким.

Когда опустилась ночь, Вирендра дотащил тело Арджуна до самой высокой скалы в джунглях и уложил его на вершине. Он просидел с ним всю ночь, веря, что его друг и названный брат станет духом джунглей и будет помогать ему в охотах так же, как помогал, будучи живым. Недавно он таким образом проводил Шрикант к духам и теперь он был единственным главой семьи. Перед телом Арджуна Вирендра поклялся, что больше ни один человек не посмеет зайти в джунгли и убить кого бы то ни было. Давая такую клятву, Вирендра рыкнул на полную луну и скрылся в джунглях.

С тех пор эти джунгли стали для людей запретным местом. Прошло много лет. История, предшествовавшая злобе пантер, охранявших джунгли от людей, забылась. Но ещё долгое время разгневанные пантеры убивали людей, случайно зашедших в лес. Только останков маленьких детей никто не находил. И суеверные люди считали, что они просто превращались в духов джунглей и помогали диким зверям охранять свой дом.

С приходом мощных машин и жажды быстрого обогащения красивые легенды канули в небытие. Осталась только история, похожая на сказку, которую мы вам рассказали. Кто знает, было ли всё так на самом деле? Да и было ли вообще? Только шелест травы у серого камня, наполовину засыпанного землёй, рассказывает эту историю вновь и вновь тем, у кого есть уши, чтобы слышать голос природы.

Quis es tu?
Кто ты?

Сказали ему: кто же ты? чтобы давать нам ответ

пославшим нас: что ты скажешь о себе самом?

Иоан. 1:22

Он сказал: кто Ты, Господи?

Деян. 9:5

Разве вы не знаете, братия, – ибо говорю

знающим закон, – что закон имеет власть над

человеком, пока он жив?

Рим. 7:1

Чего вы хотите? с жезлом придти к вам или с

Любовью и духом кротости?

1 Кор. 4:21

Ещё один день клонился к концу. Скучный, глупый, никчёмный день. Собственно, префекту можно было и не просыпаться, не вставать с ложа, не омывать лицо душистой водой, не смазывать руки и волосы благовониями. Сегодня всё было так же, как всегда. Снова холодное утро, жаркое солнце днём с удушающим воздухом и смердящая прохлада вечером. Эти иудеи, боги знают почему, предпочитают выбрасывать содержимое ночных сосудов, да и просто домашнюю грязь прямо на улицы. Как было хорошо в Риме! Пилат Понтийский расположился на мраморной скамье в большом зале дворца Ирода Великого, предоставленного ему, наместнику Рима, нынешним хозяином Иудеи, взбалмошным царём Иродом, сыном великого правителя. Темнота постепенно окутывала его, отступая только перед яркими пятнами светильников, которые тихо и незаметно зажгли рабы. Подперев голову рукой, он предался полудрёме, полувоспоминаниям.

Родившийся в семье учёного-астролога, жреца одного из мелких богов Рима, потомка всадников, от неизвестной наложницы с севера, он был единственным сыном у отца, от которого рождались только дочери. Увидев такое чудо, отец решил его отдать в храм Аполлона в Дельфах. Однако, мать, рождённая свободной воинственная дочь варваров, не отдала его, заявив, что в венах сына, несмотря на греческую водицу отца, течёт и её кровь, кровь воинов. И потребовала от отца ребёнка, – о, благодаря рождению сына она могла требовать! – нанять ему лучших учителей военного дела. Она была права, его мать. Эта женщина, не знавшая жалости и слабостей, но до безумия любившая его, своего единственного сына, воспитывала его жёстко, пока он был маленький, но никогда не отказывала ему в ласке. Отец признал его родным и наследником, и отправил подросшего юнца ко двору тогдашнего кесаря. Изысканность и бесстыдство Рима устраивали жадного ко всему новому молодого человека. Гигантский водопровод и термы, поражавшие воображение, заставляли его следить не только за формами своего тела, но и за мнением окружающих. Подозрительного и взбалмошного кесаря мог вывести из себя любой пустяк, а стать объектом насмешек из-за своей нечистоплотности было самым постыдным. Ощущать себя равным скотине, рабу, было для гордого юноши невыносимым. Друзья с веселыми попойками, женщины разных оттенков кожи и характеров, вельможные дамы, сами вельможи сменяли друг друга каждый день. Интриги под крышами помпезных дворцов, тайные убийства и явные самоубийства, признания отцовства, усыновления и инцесты, обсуждаемые с навязчивыми подробностями и болезненным любопытством в казармах училищ среди юных солдат и в термах среди лукавых и хитрых горожан, возбуждало его, будило воображение. Сейчас, вспоминая всё это, жизнь кажется ему прожитой зря. Суета и бессмысленные хлопоты. Всю свою жизнь он воевал. Всадническое сословие в которое смог ввести его отец, обязывало его быть военным. Сначала командовали им, потом командовал он. За всю жизнь в походах он осчастливил не одну женщину, будь то свободная или рабыня, своими бастардами. Но лишь одной он предложил разделить супружеское ложе и свой дом. Худенькая и скромная, с кожей цвета зрелых оливок, с копной чёрных прямых волос и влажными миндалевидными глазами она принесла в его жизнь покой и радость. Своей полуулыбкой и негромким ласковым голосом она гасила нередкие вспышки ярости своего супруга, а прохладные её ладони всегда приносили облегчение его голове, которая из-за копья, пущенного в него в своё время нубийцем, временами болела так, что он готов был броситься в Тибр, чтобы прекратить мучения, или испить настой цикуты. Той цветущей весной кесарь отпустил его со службы, чтобы он мог поехать и повидаться с женой, с которой он уже не виделся больше года. Они поехали на её родину, к берегам Нила, где провели всю пьянящую весну. Потом он вернулся на службу, и летом узнал, что скоро станет отцом мальчика, его наследника. Египтяне как-то умели предсказывать пол ещё до рождения ребенка. И дочь жреца владела этими знаниями. На время родов он снова попросил кесаря отпустить его домой. Странно, но подозрительный и всюду подозревающий измену – признаться, среди интриг приближённых к его престолу у него были для этого основания – кесарь отнёсся к нему с человеческим пониманием, столь непривычным для римлян вообще и совершенно редким для кесаря в частности. Однако всё прошло не так, как надо. Сначала ребёнок не хотел появляться на свет, и Пилат боялся, что должен будет уехать, не дождавшись его. И вот, в последний день перед его отъездом, роды начались. Он слышал, как страшно кричала его жена на женской половине. Он видел, как бегали мимо слуги с озабоченными лицами, как перешёптывались в тёмном углу рабы, пытаясь угадать свою дальнейшую судьбу. Наконец, к вечеру этого утомительного дня наступило затишье. Задремавший Пилат вдруг осознал мёртвую тишину и давящий сумрак. Никто не зажигал факелов, никто не выкатил рабам бочку вина. Терзаемый беспокойством, он почти бегом кинулся к жене. В жарко натопленной комнате среди кучки непонятных амулетов и группки женщин, отворачивавших от него лица, на высоком ложе лежала его жена. Её чёрные волосы разметались вокруг головы, образуя чёрное облако, смуглые худые руки плетьми лежали вдоль тела, глаза, ещё так недавно смотревшие на него с кроткой любовью – всё говорило о том, что её жизнь ушла от него. Не веря своим глазам, он подбежал и стал трясти и звать её, пытаясь вернуть. Но она его не слышала. Вторая новость едва не убила его: ребёнок тоже был мёртв. Он так не хотел в этот мир, что умер, едва в него попав. Ощущая в себе пустоту, Пилат стоял и смотрел, не видя. Потом, резко развернувшись, он вышел. Никому ничего не сказав, он тотчас же отбыл к кесарю. Его больше ничего не интересовало в этой жизни. Всё, что он любил и ради чего считал нужным жить, покинуло его. Ему стали безразличны войны, в которых он обязан был участвовать, женщины и друзья, пытавшиеся его отвлечь, дворцовые интриги и ужасы правления кесаря. Ему стало безразличным назначение префектом на задворки Римской империи, в Иудею, благодаря помощи своего «заклятого друга» Сеяна, любимого фаворита кесаря Тиберия. Надеясь на воинский талант Пилата Понтийского, кесарь Тиберий рассчитывал привести, наконец, к повиновению и покорности неспокойный народ. Обеспокоенный ещё слухами о пришествии царя Иудейского, которые породили новые слухи о том, что правитель, царь Ирод, один из сыновей Ирода Великого, поубивал из-за этого в своё время всех младенцев в Вифлееме, где этот новоявленный царь должен был, вроде бы, родиться, кесарь хотел знать всё об этом новом царе, вне зависимости от того, хочет он править Иудеей или вообще всем Римом. Признаться, слухи об избиениях выглядели совершенно неправдоподобно – Ирод имел власть, неохотно одобренную его народом и санкционированную Римом. И никакие фанатичные притязания не могли её поколебать, пока властитель угоден империи и кесарю. Как бы ни возмущались иудеи, какие бы смуты не устраивали, но свергать ставленника Рима они пока не решались. Потому устраивать побоище, да ещё детей, у него не было причин. Однако фанатики в Иудее были готовы на всё, чтобы добиться своего, устраивая мелкие пакости, сея сплетни и разжигая нехорошие настроения на всей территории. Рим же думал иначе – решением проблем он считал силу и покорность. И покорным позволял верить в своих богов и соблюдать свои обычаи, при условии соблюдения обычаев и поклонения богам Рима. Но о своей власти Рим не позволял забыть. Ибо, если одна провинция проявит неповиновение, почуяв слабину, тут же взбунтуются и другие покорённые народы, которым римляне давно уже навязывают свои порядки и обычаи. Не видя больше разницы между Римом и Иерусалимом, Пилат Понтийский с безразличием принял новое назначение, и стал пятым префектом, то есть, фактически хозяином Иудеи наравне с её царём Иродом. Потянулась череда серых дней, в которые изредка вливались стычки с местными первосвященниками, пытавшимися отвоевать у римского суда преступников для своего собственного, бунты непокорного народа, считавшего богоизбранным себя, а римских оккупантов-язычников нечистой низшей расой. Незнакомые обычаи, незнакомые язык и лица больше не возбуждали его любопытства и жажду познаний. Понтий Пилат больше не жил. Он существовал. И никак не мог дождаться своего конца, когда его голова, наконец, взорвётся от боли, и всё поглотит тьма. Он с безразличием убрал знаки орлов и щиты с символами императорской власти, которые при своем прибытии повелел установить в губернаторском дворце как знак подчинения провинции Риму. Его легаты, возмущённые и охваченные гневом на подобное унижение, проходя через Иудею, всё же не решались войти в Иерусалим с армейскими штандартами, чтобы не возбуждать и без того роптавший народ, смевший на подобное в его понимании святотатство жаловаться самому кесарю. Безобидные статуи кесаря тоже пришлись не по нраву иудеям, считавшими их идолами, а идолы в их понимании грех перед их невидимым богом. Павшие ниц, они пять дней и ночей стояли под окнами резиденции Пилата. Как безразлично Пилат поставил статуи, так же и с безразличием он их и убрал, получив повеление самого кесаря Тиберия. Решив сделать хоть что-то полезное для города и не в силах больше выносить его вонь, он однажды решил построить водопровод из Соломоновых прудов, для чего ему понадобились деньги. Решение кесарь одобрил, но с выдачей денег тянул. Пилат воспользовался Храмовой сокровищницей, что вызвало такой бунт среди не только священников, но и простых горожан, что Пилат решил эту деятельность свернуть. В Риме храмовые деньги тоже шли на нужды храма и его служителей. Но там ни один храм не отказывался помочь городу. Это было чревато гневом кесаря. Никто не знал, во что этот гнев выльется. Тем более после его долгого пребывания на Капри, где он предавался разгулу и лени, проводя свои дни, скорее, как полубог, чем как правитель империи, переложив свои обязанности на сенаторов и Сеяна, которому доверял, хотя и не избавлял от подозрений, повинуясь своей природе. А тут первосвященники, даже не выслушав префекта, завопили своё про то, что это величайший грех пускать на мирские цели священные сикли. Разозлённый Пилат тогда здорово отделал их с помощью своих воинов. И теперь, только несколько недель назад до него стали доходить сведения о некоем чародее, которого некоторые иудеи называли Мешиах – Помазанник, Спаситель, а некоторые – царём Иудеи, обещанным им пророками древности. Он не знал, тот ли это бунтовщик, про которого говорил Тиберий в Риме, или все-таки нет. Говорили, будто бы он прикосновением рук исцеляет недужных, благочестивым словом и простыми речами ставит в тупик умудрённых священников, называет Закон, установленный ещё Моисеем, костным и застывшим, чем возбуждает глухой ропот и негодование у фарисеев, считавших, что только они в праве толковать его, призывает любить одного бога и друг друга и после смерти обещает рай для всех, кто только поверит в него. Волнения, связанные с ним, на некоторое время отвлекли Пилата от скорбных мыслей. Но ненадолго. Сколько их было, этих пророков, прорицателей, колдунов и волшебников? Тот же Симон Маг, таскавшийся по городам вместе с проституткой Еленой,, которую называл воплощением божественной мудрости. Сколько ещё будет? Одно заставило задуматься грозного префекта. По словам этого Иисуса, после смерти человека ожидает вовсе не мрачный Харон, перевозящий через Стикс несчастную душу, обречённую вечно томиться во мраке, а золотые ворота рая, где её будет приветствовать Бог-творец, обрадованный воссоединением со своим творением. Если этот пророк Иисус прав, значит и Пилат, и его жена после смерти встретятся и будут счастливы всю вечность. Единобожие не трогало его. Это дело жрецов и священников. Однако надежда на рай вместе с женой заставила его сожалеть о том, что он не может сам поговорить с этим человеком. Хотя новая жена, Клавдия Прокула, на которой он женился ещё в Риме по настоянию кесаря, однажды проявившего к нему участие и пытавшегося его отвлечь от мыслей о смерти жены и ребёнка, а может и по сводничеству его друга-врага Сеяна, а может ещё и из-за маниакальной мысли унизить его, Пилата Понтийского, женитьбой на не слишком красивой и молодой женщине, только и говорила об этом. Она тоже хотела видеть этого нового пророка и говорить с ним. Не проходящие которую неделю кровотечения, тоска и меланхолия не поддавались знаменитым лекарям, и она почему-то была уверена, что этот чародей её вылечит.

Очнувшись от своих дум, Пилат тяжело поднялся и медленно направился в свои покои. Влажная прохлада на мгновение напомнила ему руки его первой жены. Боль в голове слегка утихла, уступив место щемящей тоски в душе. Постаравшись взять себя в руки, он взял один из свитков и улёгся на ложе. Вскоре свиток выпал из его руки, а самого префекта сморил сон.

Новый день принёс прокуратору новые сведения. Иисус, греческое произношение его еврейского имени Иешуа – не слишком приятное для уха римлянина, которого называли Мешиах – Мессия – Царь – Помазанник – Спаситель, смог накормить семью рыбинами и семью хлебами четыре тысячи человек, пришедших послушать его слова на близлежашей горе о любви к Богу, к ближнему, об истине, о рае. Некоторые умеющие писать, записывали его слова, обращённые к богу на хрупких листах пергамента: «Отче наш, сущий на небесах…», чтобы позже повторять их как молитву. Он призывает любить врагов и не отвечать ударом на удар. Он говорит, что вожделеющий взгляд уже есть прелюбодеяние, а гнев на брата подлежит Геенне огненной. И что просящему надо давать и не отвращаться от хотящего занять у тебя денег. Что никогда не надо клясться ни небом, ни землёй, ни Иерусалимом, ни своей головой. Он говорит, что разводящийся с женой, не имеющей вины прелюбодеяния, подаёт ей повод прелюбодействовать. Что если соблазняет тебя глаз – его надо вырвать, а если рука – отсечь. Что относиться к людям надо так, как хочешь, чтобы относились к тебе. Что один Бог может судить и карать. Он может ходить по воде, что показал своим ученикам. Один из них тоже хотел пройти по воде, но от недостатка веры не удержался на водной глади. Он может превращать воду в вино, что показал на одной свадьбе в Кане в Галилее (правда, втихую поговаривали, что это была его собственная свадьба – свадьба потомка царской крови иудеев с женщиной царской крови египтян, женщиной, которая была главной жрицей храма Исиды, чье прошлое не могло не шокировать добропорядочных иудеев), усмирять бури, изгонять бесов словом и болезнь прикосновением. Наконец, не так давно он воскресил умершего незадолго до этого иудея Лазаря, которого родные не только запечатали в гроб, но уже и оплакали. Слухи о нём множились и были всё фантастичнее и нереальнее. Иисуса встречали как спасителя Иудейской земли и, как шёпотом передавали шпионы друг другу, не решаясь высказать грозному префекту, как царя Иудейского. Ибо всем римлянам, находившимся здесь, были известны предсказания пророков о рождении и воцарении царя Иудейского. Предсказания, многократно повторяемые самими иудеями, в экзальтации ждавших избавления от гнёта Рима и наступления Золотого века. Все римляне были в курсе, что иудейские первосвященники, да и сами иудеи с нетерпением и надеждой ждут царя, который бы избавил их от власти Рима и принёс мир на землю Иудеи, возродил могущество и богатство, каковое было при легендарном царе Соломоне. Пилат собирал эти сведения, отбрасывал самые фантастические и неподтверждённые доносы и отсылал царю Ироду и в Рим кесарю Тиберию. Как говорил этот Иисус – кесарю кесарево, усмехался Пилат. В последние дни сведения о нём поступали всё чаще и чаще и были всё более фантастичными. Удивительно было то, что Иисус направлялся в Иерусалим, а не в Рим – заявить кесарю о своих правах. Пилат стал чаще задаваться вопросом, кто же все-таки был этот сын плотника? Да и плотника ли? Ведь это еврейское слово имело и второе значение – посвящённый. Действительно ли он был сыном Бога, посланным его матери непорочным зачатием, авантюристом с небывалым даром удачи и актёрства или иудейским царём? В непорочное зачатие Пилат не верил. Воспитанный на легендах и мифах о непорочно зачатых Юпитером, Аполлоном и другими богами детей, подвигах полубога Геракла и других греко-римских сказаниях, ничего подобного он в жизни не встречал. На авантюриста Иисус тоже не походил: за три года, что он слышал о нём, слишком много свидетелей подтверждали его чудеса, и ни один не говорил о том, что чудо не удалось. Были, правда, слухи, что он обыкновенный маг, обучившийся в Египте разным фокусам, заклинаниям и молитвам. Но веру простых людей нельзя купить просто демонстрацией ловкости рук. Требуется еще что-то – чудо, чтобы тебя ждали, на тебя надеялись и в тебя верили. Хотя трудно было отделить правду от вымысла, а фантастические измышления от реальности. Однако этот сын Человеческий, как он себя называл, имел учеников, которые тоже творили чудеса силой веры. Правда, не в таком масштабе. Значит, остаётся царь Иудейский, которого ждали как избавителя от римского владычества. Ну, что ж. Одно нелестное слово о кесаре, одна попытка поднять бунт против власти, и Пилат схватит его и заставит говорить, кто он есть такой.

Волнения, вызванные дошедшими слухами о беспутстве во дворцах кесаря и самого кесаря, поражением в очередной стычке между царскими стражниками и фанатиками-сикариями, пришествием спасителя-царя приводили к стихийным бунтам на улицах Иерусалима. Во время очередного столкновения некий торговец-зелот Иешуа бар-Рабба, непутёвый сын учителя-фарисея, изредка промышлявший разбоем среди римлян, за что часто был ловим римской стражей, пытался подговорить торговцев не платить налоги сборщикам. Его слова о том, что некий сборщик податей, мытарь Матвей, прозываемый Левием, бросил деньги от налогов на дорогу и пошёл за Иисусом, и слушал его проповеди, разжигали в соотечественниках бунтарский дух. Демонстрация силы в этот раз не помогла. Пришлось её применить. В результате столкновения на центральном рынке Иешуа бар-Рабба с криками: «Смерть римлянам!» убил одного из воинов. Однако крик центуриона о том, что сюда пригонят конницу и перебьют всех, кого достанет меч, возымели действие. Торговцы не воины, и они предпочли разбежаться. В руках римлян остался Иешуа бар-Рабба с окровавленным ножом-сикой и несколько других бунтовщиков.

В затенённой комнате рядом со святая святых иудейского Храма Иосиф Каиафа нервно ходил из угла в угол, сжимая и разжимая руки за спиной и что-то бормоча себе под нос. Сидевший недалеко седой старик в ритуальной одежде с квадратной золочёной табличкой на груди с символами 12 колен Израиля бесстрастно смотрел за его движениями. На его лицо иногда набегало облако и хмурились густые брови, а полные губы жёстко сжимались в одну тонкую линию и пропадали в густой седой бороде.

– Что я должен делать? – восклицал Иосиф Каиафа, нервно прохаживаясь по сумрачной комнате. – Со времён последнего восстания наша вера подвергается всё большим нападкам, нас всё больше ненавидят и всё больше преследуют. Кончились благословенные дни Юлия Цезаря, этого недостойного язычника, что благоволил к нам! Однако, как будто этого мало, появляются всякие нищие проповедники, что болтают о конце времён, великих последних битвах и снисхождении к нам нашего давно ожидаемого Мешиаха. Некоторые кощунственно уверяют, что видели его. Они смущают толпу фокусами, обманом и речами. Единого народа уже нет. Только здесь, в Ершалаиме, сикарии воюют с зелотами, а саддукеи грызутся с фарисеями, а за границей Ершлаима назореи спорят с ессеями о догматах веры. Наличие или отсутствие ангелов и ада становится причиной непримиримой вражды и взаимных обвинений в отступничестве. Рим своей роскошью совращает молодых, а вольностью в обращении с их мерзкими языческими богами отвращает их от почитания и поклонения Истинному богу и повиновения нам как его служителям. Но и этого мало! Появился безумец, утверждающий, что он пришёл от нашего Бога дать нам новый Завет! И его слушают! Он якшается с преступниками, падшими женщинами, мытарями, язычниками – и всем говорит о том, что они все достойны любви Бога, достойны жизни вечной в небесном Царстве! Его сладкие речи по душе отребью. Но хуже, что и состоятельные люди его слушают! Не все с радостью, ибо его слова о тлене богатства в земной жизни и нужде избавиться от него, не всем по душе. Но ведь есть глупцы, что за фантазию о мифическом Царстве раздают свои земли и драгоценности кому ни попадя! И как мы будем почитать нашего Бога и приносить жертвы всесожжения, если никто не будет приносить шекели, голубей, овнов и быков? Гнев Божий может запаздывать, но он всегда неотвратим и суров. И я со страхом жду, чем на этот раз он нас поразит. Хрупкий мир с коварным Римом грозит обрушиться, если хотя бы одного из этих смутьянов прилюдно не разоблачат и не уничтожат. Но в наших законах не указана такая ситуация! Забить камням, как блудницу или бродягу – да сколько их, таких, вдоль дорог и на улицах городов лежит! Но их становится всё больше, этих бродячих проповедников! А тут ещё этот сын блудницы, вор, жулик и бродяга дерзает говорить от имени нашего Бога! Что, что мне делать?

Иосиф Каиафа нервно ходил из угла в угол, вздымая руки и рвя на себе волосы.

– Не ставленник ли этот галилеянин Рима или хотя бы Пилата? – раздался спокойный голос из сумрака.

Каиафа остановился и обернулся. Благообразный седой старик, белый как снег, с тёмным морщинистым лицом задумчиво смотрел в пространство.

– Ему давно поперёк горла наши законы и обычаи, он не приемлет нашу веру и обряды и зарится на нашу сокровищницу. Не задумал ли он своей игры, чтобы нас изничтожить?

– Не думаю, отец. – Иосиф Каиафа медленно сел рядом с ним. – Для своих неизвестных целей он бы выбрал человека, более заслуживающего доверия, чем рождённый от блудницы в пещере бродяга.

– Однако его красноречие…

– Одной болтовни мало, – нетерпеливо перебил Каиафа. – Он должен иметь имя среди нас, чтобы ему поверили. Недостаточно просто заплатить вору и жулику, чтобы он кричал о том, что мы погрязли в роскоши. Таких крикунов и без него много. Их крики выливаются в стихийные погромы торговцев, и на этом всё заканчивается. Нет, тут идёт более тонкая игра. Только я не знаю игроков.

– Может кто-то в Сангедрине?

– И сам роет себе могилу? Не безумцы же они!

Двое мужчин помолчали.

– Эльханан, – начал Иосиф Каиафа после долгой паузы. – Ты мудр и знаешь римлян. Что нам делать?

Седой старик, по-прежнему глядя в пространство, медленно произнёс:

– Нам надо разделаться с главной проблемой, а потом просто вымести мусор из всяких фанатиков.

– То есть?

– Если галилеянин – ставленник Рима, надо принудить его сделать ошибку. А потом осудить. Прилюдно, с шумом. При участии этого нечестивого Пилата. Нужно, чтобы он сам дал приказ о его казни, не мы. Чтобы казнь была как можно более мерзкой и жестокой, чтобы внушить отвращение к казнённому. А через него – к его словам и идеям. И как можно больше шума, обвинений и благородного негодования. Кто станет слушать отверженного? Кому будут по душе его идеи, если за них ждёт даже не побитие камнями, а ещё более мерзкое наказание – долгое и мучительное умирание нагим на кресте под взглядами соотечественников, их плевками и поношением.

– Ты говоришь о распятии? – с ужасом отшатнулся Каиафа. Но в глазах его зажёгся интерес.

– Именно. Истинно римское наказание. Это будет жестокая ирония, если римская власть покарает за нарушение иудейских законов. Это будет наше торжество. И никто не посмеет оспорить, что наша власть от Бога!

Иосиф Каиафа встал. Заложив руки за спину, он отошёл от лавки, где они сидели вдвоём.

– Но захочет ли римский временщик казнить своего человека?

– Надо сделать так, чтобы у него не было другого выхода.

Каиафа медленно повернулся и долгим взглядом посмотрел на своего тестя.

– Иеханан Хаматвил…

– Забудь этого полоумного фанатика! Его горячечные бредни ещё будут повторять, но в конце концов забудут. А если бы его удавили тихо и без шума, как я советовал, не надо было бы сейчас разбираться с галилеянином. Ныне же не до расчётов и тайн. Сейчас нужно как можно больше шума и лжи. Многократно повторенная ложь уже становится правдой сама по себе. Даже, если это не так. Главное, не что есть на самом деле, а как это выглядит. Ты ведь слышал о его «чудесах»?

– Да, много раз.

– Неужели ты веришь, что человек может укрощать бури, ходить по воде и лишь одним прикосновением лечить проказу и паралич? Ну, а его кощунственный обряд, во время которого он «вернул к жизни» того, кого мы отвергли и признали «трупом»? Весь Сангедрин проголосовал за этот обряд, а он его извратил! Ты знаешь, что уже ходят слухи о том, что он воскрешает мертвецов из могил? Это насмешка над нашими обычаями, ритуалами и традициями! Это пора заканчивать.

– Надо найти близкого ему человека, чтобы докладывал о каждом его шаге, каждой мысли.

Эльханан неожиданно заинтересованно посмотрел на Иосифа Каиафу.

– Хорошая идея. Найди. Но не тяни. Сейчас вся наша страна похожа на бурлящий котёл. Когда он выплеснется, я не хочу, чтобы его содержимое залило меня.

– Ты мудрейший из мудрых, Эльханан. Я всё сделаю.

Иосиф Каиафа встал и низко склонился к сидящему старику. Затем развернулся и решительно вышел из комнаты. Эльханан, задумчиво улыбаясь, смотрел ему вслед.

Серое течение дня, прерываемое только сообщениями о Спасителе, сегодня снова было прервано. И довольно грубо. Запыхавшийся шпион ворвался прямо на колоннаду, где Пилат имел обыкновение заниматься делами: читать и диктовать бумаги или допрашивать заинтересовавших его преступников. Вот и сейчас он диктовал очередное послание кесарю в Рим, когда его так неожиданно прервали. Безразличие к жизни не победило впитанные чуть ли не с детства муштру и привычку к порядку. Выполнению долга не препятствовали ни болезнь, ни смены настроения, связанные с ней. Железной рукой он правил в Иудее, за что его ненавидели и боялись все, кто тут проживал. Прервав диктовку писцу, он грозно взглянул на нарушителя. Шпион, знавший, как и все во дворце, о переменчивом характере Пилата и о вспышках его ярости, тут же бросился на колени.

– Выслушай, великий префект, – с мольбой протянул он руки к встающему Пилату. – Это о Иешуа Галилеянине, – сказал он тише, опустив голову.

Пилат сел. Взмахом руки он отпустил писца, слуг и рабов, оставив у дверей только стражу.

– Что ещё сотворил этот сумасшедший, что ты пришёл сам, а не доставил отчёт, как всегда?

– Это очень необычно и серьёзно, – не поднимая головы и не вставая с колен, проговорил шпион. – Иешуа Галилеянин выгнал всех торговцев из Храма Давида. Он бил их столы и кричал, что это дом его отца – Бога, а они превратили его в рынок, хлев и меняльную лавку. Он кричал, что в храме надлежит молиться, говорить с Богом, а не торговать и держать животных. Жертвенные голуби разлетелись как песок во время песчаной бури, а монеты валялись под ногами и втаптывались в грязь. Не только варварские медяки и наши священные шекели, но и римское серебро. Префект, ты бы видел, что он творил! Все эти толстобрюхие торговцы как семечки высыпали из дверей! Шум стоял, что и тебе, наверно, было слышно.

– Да, волнения я слышал. Но не думал, что ваш Иисус может быть его причиной. Он всегда был кроток, судя по твоим отчётам. Даже фарисеев он не лупил по спине. Даже саддукеев. Хотя уж кого бы я отделал, так этих лицемеров.

– То было раньше. Сегодня он говорил о том, что этот Храм, Давидов, он может разрушить и отстроить в три дня.

– Вот это да! Если он такой чудесный мастер, почему бы ему не придти ко мне? У меня много зданий и дорог нуждается в ремонте.

– Он объяснял это нематериальным.

– То есть?

– Он говорил об истине Храма Давида. О Храме Истины.

Пилат задумался. Что-то всё же в этом Иисусе из Гаилеи есть. Простой сын плотника не может быть философом. Может, всё же, посвящённый? Он снова пожалел, что не может с ним встретиться.

– Донесение из Галилеи, префект.

Высокий светловолосый воин атлетического сложения от дверей прямиком направился к префекту. Не обращая внимания на стоящего на коленях шпиона, он подал префекту, преклонив колено, свиток с печатью царя Ирода на верёвке. Префект развернул донесение. Писал ему его знакомый ещё по учёбе в военной школе, а теперь ставший вельможей при дворе кесаря. Находясь в данное время по делам при дворе Ирода, он предупреждал Пилата о новой беде Иудейского царства: набирают силу последователи Иисуса, называющие себя галилеянами. А после того, по слухам, как дочь царицы Иродиады, Саломея, подговорённая своей матерью, потребовала за свой танец на пиру Ирода голову Иоанна Окунателя на блюде, возмущённого женитьбой Ирода на бывшей жене его брата, разведённой по римским, но не по иудейским законам, царь впал в помрачение ума. Поскольку первая жена Ирода была не абы кто, а дочерью царя сопредельной державы, и развод с ней грозил нешуточной войной итак обескровленному Риму, царь, на которого заботы сыпались как из рога Фортуны, стал говорить, что Иисус – это Иоанн, который воскрес и пришёл за ним, чтобы покарать его. Он заперся в своих покоях, и даже свою новую жену Иродиаду не подпускал к себе. Он очень зол на Пилата за то, что тот не поставил его в известность о том, насколько могущественно влияние Иисуса на толпу. Друг советовал Пилату быть осторожнее. Сейчас царь вроде бы пришёл в себя. Даже собирается почтить своим присутствием в Иерусалиме иудейский праздник Пейсах, который скоро наступит. По Иерусалиму ходят слухи, что царь тайно сговаривается с иудейскими первосвященниками о том, как бы незаметно убрать этого Иисуса. Но те на незаметно не согласны. Иисус переиначил их верования, не оправдал надежд на восстание и уничтожение власти Рима, а, значит, должен быть казнён. И казнён публично, с шумом, поруганием и самым постыдным образом – на кресте с прочим сбродом: ворами и убийцами. Пилат закончил чтение и задумался. Кто же, всё-таки, этот человек, никому не причинивший зла, кроме как побил – и побил ли? – недавно торговцев в Храме? Но они того заслужили. Даже в развращённом Риме в храмах торговля была запрещена, а животные присутствовали только в качестве жертвоприношения. Здесь же первосвященники жили не хуже самого императора, имея виллы, золота в изобилии на столе и в одежде, слуг и наложниц, которых прятали в тёмных комнатах подальше от глаз обычных людей. Кто же он, которого так ненавидят фарисеи, сами далеко небогатые люди, которого в каждом городе преследуют саддукеи, надменные аристократы и пренебрежительные разбогатевшие торговцы, которого так любит народ, и боятся первосвященники?

Взмахом руки Пилат отпустил воина.

– Что ещё делается в городе? Как идёт подготовка к вашему празднику? – не глядя на шпиона, Пилат встал и, заложив руки за спину, прошёлся по колоннаде.

– В городе волнения, префект. Не всем нравится, что Иешуа исцеляет в шаббат и прощает падших женщин, ест за одним столом с язычниками, – Он бросил быстрый взгляд на префекта. – и не соблюдает постов. Что не омывает руки после прикосновения к любой нечистой вещи, – Префект ухмыльнулся, – и говорит о себе как о божьем сыне. Что проповедует непротивление злу насилием и запрещает разводы. Это против заповедей, данных Моше на горе Синай. Не всем понятны его слова, его притчи. Он говорит богатым людям, что для спасения их душ надо продать всё своё имущество и раздать его бедным и жить в скромности.

– Хорошая теория. Если раздать своё имущество, то бедные станут богатыми, а ты – бедным. В чём тогда будет разница?

– Бедных всегда больше, префект. Нищих на века хватит, как с этим ни бороться.

– А что он говорит о кесаре? И всё ещё называет себя иудейским царём?

– Он называет себя божьим сыном и человеческим. Исцеляет и отпускает грехи именем Бога.

– И как к этому священники относятся?

– Очень недовольны, префект. Для них он человек, не Бог. Шарлатан, смущающий народ своими фокусами и речами.

– А люди?

– Им всё равно, с какими словами им облегчают боль или успокаивают сердце. Но знаешь, префект, его слова, его чудеса заставляют ему верить. Многие считают его святым. Однако, много и завистников. Человеческая доброта всегда вызывает подозрение.

– Это ты сам понял или тебе подсказал кто? – Префект резко повернулся к шпиону.

– Я это вижу, префект, – шпион опустил голову. – Мне жаль его. Я не знаю, Бог он или нет, но он очень необычный человек. Я был бы рад ему служить, – шпион вдруг поднял голову и взглянул в лицо префекту.

– Ты последователь Иисуса? – Брови префекта сошлись в одну линию.

– Нет, префект. Я недостоин этого, – шпион снова опустил голову.

– Как? – Лицо префекта потемнело. – Как я слышал, это непотребная секта фанатиков-детоубийц! И ты себя считаешь недостойным её? Люди, которые едят детей и сжигают по ночам живьём стариков? Совокупляются с животными и приносят кровавые жертвы живыми людьми? Пьют кровь и проповедуют при этом чистоту души? Ты безумен, раб!

– Выслушай, префект, – Шпион удивлялся сам себе – в первый раз он осмелился говорить с префектом в таком тоне. В первый раз он высказывал ему своё мнение и пытался убедить его. Он понимал, к чему этот разговор может привести – префект просто его убьёт. Сам. Без суда. Но он уже не мог остановиться. Он видел Иешуа, видел его чудеса, слышал его слова. Он не знал об истине верований Иешуа толком ничего, но как шпион он знал многих, кто считали себя последователем Иешуа Галилеянина. Он знал некоторых из тех, кого тот сам называл своими учениками. Эти люди вовсе не были кровожадными дикарями, питавшимися по ночам мясом младенцев. Да, один из его учеников, Кифа, не любил Мариам Магдалу, сопровождавшую их, из-за её прошлой жизни, одержимой бесами истерии и служением главной жрицей в храме Исиды в Египте, где она пользовалась своим телом как сосудом знаний для посвящения мужчин в мудрость богини-матери. Видно, слишком многим мужчинам открыла она тайные знания, и это помрачило её ум до того времени, пока не повстречался ей Иешуа. Но ведь сам Иешуа простил ей грехи, и Кифа не выражал желания побить её камнями или выпить её кровь. Всё это шпион говорил Пилату, смело глядя ему в лицо. Настроение Пилата понять было сложно. Он ходил по колоннаде из конца в конец, сжимая и разжимая кулаки за спиной. Лицо его меняло цвет с той же быстротой, с которой проносятся облака по небу в ветреную погоду. Он от своих шпионов слышал всякое про поверивших Иисусу. И хорошее, и плохое. Часто всё сводилось к тайным собраниям и песнопениям. Но сегодня этот трусливый обычно раб разговаривал с ним как ни один из них до него. Наконец, шпион замолчал. Пилат резко обернулся к нему.

– Префект, к тебе Иосиф Каиафа, – сказал раб, робко просунув голову в дверь. – Он очень настаивает.

– Хорошо, – Пилат взмахнул рукой. Дверь тут же закрылась.

– С тобой мы ещё не договорили, – обратился Пилат к шпиону. – Сейчас ты пойдёшь выполнять свою работу, а вечером придёшь с отчётом. Тогда я тебе и объявлю, чего стоит твоя нынешняя дерзость.

Шпион встал с колен и, не разгибая спины и не поднимая головы, пятясь, вышел.

Префект сел на скамью. Тут его взгляд упал на писца, притаившегося в тени одной из колонн.

– Ты всё записал? – спросил он.

– Да, – пролепетал писец. Ведь, несмотря на приказ, он остался из любопытства. А записал по привычке.

– Теперь иди. С этим священником ты мне не нужен.

Писец направился к дверям.

– Постой. Дай то, что ты записал.

Писец настороженно приблизился к Пилату и робко подал свитки.

– Убирайся. И позови Каиафу.

Писец бегом кинулся к двери.

Иосиф Каиафа вошёл и остановился в дверях. Пилат просматривал свитки. Наконец, он поднял голову.

– Чего ты хотел от меня?

Иосиф Каиафа медленно приблизился к Пилату, не скрывая недовольства тем, что он, правоверный иудей, должен входить в жилище язычника. Теперь ему придётся долго сидеть в купели, чтобы смыть с себя нечистоту языческого жилища.

– Я бы хотел, чтобы ты подумал, префект.

– О чём?

– Скоро ты отдашь приказ арестовать Иешуа из Галилеи. А затем распять его.

– И ты говоришь это мне? – вспылил Пилат, в гневе хлопнув рукой по скамье. – Иудейский первосвященник диктует римскому префекту как поступать?

– Да, я тебе диктую, – спокойно сказал Иосиф Каиафа. – Ибо вижу, что ты склоняешься к этому Иешуа.

– Твои шпионы не зря получают деньги, – усмехнулся Пилат.

– Как и твои. Но не в этом дело. Слишком много людей стало верить ему.

– И это подрывает веру в вас?

– Это вызывает беспорядки. Иешуа бар-Рабба не просто так убил твоего воина. Да и царю Ироду не понравится, если он узнает, что самозванец ещё жив.

– Ты угрожаешь мне?

– Нет, что ты. Просто, если волнение не уляжется, а наоборот, будет возрастать, царь Ирод повелит арестовать не только его причину, но и того, кто ему не препятствует. Я не говорю о кесаре. Боюсь, он тоже будет недоволен, что в подвластной ему провинции никак не установится порядок, нужный для спокойного взимания налогов и бесперебойного пополнения кесарской казны.

– Иными словами, если я не арестую вашего Иисуса сегодня, завтра арестуют меня вместе с ним?

Иосиф Каиафа промолчал. Пилат прошёлся по колоннаде.

– Почему бы вашему Синедриону не арестовать и не казнить его? Зачем вам благословение римского прокуратора, которого вы и без того ненавидите?

– Самоуправство никогда не поощрялось, разве нет? – тонко улыбнулся Иосиф Каиафа.

– Собирайте свой Синедрион, заседайте и к концу недели можете его казнить, – Префект, не отводя глаз, смотрел на первосвященника.

– В субботу праздник Пейсаха. В этот день нам нельзя работать. Нельзя осуждать, нельзя казнить. А он должен быть казнён по римским законам: через распятие, как вор. Иначе из него сделают мученика.

– А-а, так именем твоего невидимого бога ты хочешь прикрыть то, что хочешь казнить этого сумасшедшего чужими руками?

– Сумасшедшего? Разве сумасшедший собирает толпы последователей, ходящих с ним из города в город? Разве сумасшедший навлекает на себя неминуемую смерть за то, что смеет богохульствовать прилюдно? Наконец, разве сумасшедшего встречают как царя, когда он въезжает через Сузские ворота на осле?

– Даже так? Твой народ считает его царем, на худой конец спасителем. А что будет, если я отдам приказ его арестовать, не говоря уж о распятии?

– Народ поймёт меня. Народ будет на моей стороне. Я смогу убедить эти заблудшие души и направить на путь истинный их сердца. Главное, чтобы мне не мешали. А этот самозванец мне очень мешает. Тебе не приходило в голову, почему его поддерживает толпа? Ведь сколько подобных ему безумцев бродит по стране, чародействует, пророчествует и смущает народ – почему он? Пусть даже и царских кровей – мне о том не ведомо. Но до меня доходили слухи, что его семья из Парфии. Что его мать служила ткачихой в тамошнем храме, пока не вышла замуж. И что же? Парфянский царь на троне Иудеи! Кому это выгодно? Кому выгодны его призывы к смирению, эти «кесарю кесарево», эти «если вы без греха – судите»? Уж не Риму ли? Не тебе, префект? Разве не проще иметь покорных подданных, да ещё если эта покорность освящена богом этих подданных?

– Ты обвиняешь Рим в заговоре?

– Не Рим. А вот ты вполне мог бы сыграть с нами такую жестокую шутку. Ведь и тебе ведомы наши пророчества. Хотя бы часть. Почему нет?

– Я воин, а не политик. Мне нет нужды играть в эти глупые игры.

– Ты префект. А значит обязан быть политиком. Что до игр – не всякая политическая игра глупа, если она поначалу непонятна.

– О боги! Что за проклятый город! Что за проклятая страна! – Префект прошёлся по колоннаде.

Иосиф Каиафа молчал. На его бесстрастном лице живы были только глаза, горевшие мрачным фанатизмом и ненавистью к прокуратору.

– Вера скрепляет народы, – наконец произнёс он. – А раскол ведёт к войне. Ты этого хочешь? Я знаю, тебе и всем римлянам наплевать на иудеев и их веру. Вам нужны территории и рабы. Но не играй на национальных чувствах, префект. Не подсовывай чужеземцев в наши вожди.

– Я тоже знаю, что чаще всего мои неприятности связаны с тем, какие доносы, кляузы и сплетни ты посылаешь своему царю Ироду, которого презираешь, и самому кесарю Тиберию, которого ненавидишь. Я знаю, что благодаря тебе и твоим воинственным речам я снял щиты кесаря, за что меня презирает легат Сирии и чуть ли не прилюдно называет трусом и твоим рабом. Что благодаря тебе я убрал статуи кесаря и не построил водопровод, без которого вы задохнётесь в своих нечистотах. Я тоже это всё знаю. Я знаю, что твой Храм набит золотом, как дворовая собака блохами, что ты и твои священники купаетесь в нем, не зная, куда его девать. В то время как твой народ нередко голодает на улицах твоего Города Мира. Ты не за религию ратуешь, а за власть свою. Ты не веры этого нищего проповедника боишься, кто бы он ни был, а боишься, что твой народ восстанет, но не против Рима, а против тебя. И да, мне наплевать на вашу страну и ваш самонадеянный народ. За гордыню ваш бог вас карал столько раз, но вы до сих пор не учли его уроки и не услышали его голоса.

Первосвященник, сжав губы, помолчал.

– Что ты, язычник, имеющий легион богов и ни в одного всерьёз не верящий, можешь знать про мою веру и моего Бога? – наконец сказал он. – Что ты можешь знать о том, как нас Бог любит, испытывает или карает? Что ты вообще знаешь об истории моего народа? О том, как он появился и как любил своего Бога? И всё же наш Бог, хоть и наказывает нас как суровый отец, но он и защищает нас от врагов наших, – Голос Каиафы гремел под сводами колонн, набирая силу. – Что случилось с Помпеем, посмевшим пройти за завесу храма, наше святое место? Его голова была принесена в дар Цезарю. Голову и правую руку Красса, посмевшего забрать храмовую казну для войны с парфянами, кинули как кость собаке перед пиршественным столом парфянского царя. Легат Сабин, покусившийся на казну святилища, был обезглавлен. Ирод, прозванный глупцами Великим, ограбивший сокровищницу царя Давида, был ещё при жизни изъеден червями, что, очевидно, так повлияло на его мозги, что в помрачении ума он убил любимую жену, трёх сыновей и половину родственников, и скончался в страшных муках, моля окружающих ускорить его смерть. Сокровища Храма и его служители неприкосновенны. Мы служим Богу, как можем. И не наша вина, если это у нас получается лучше, чем у тебя императору или у твоего императора народу, как он любит говорить. Да, я богат. Но это не моё богатство, а Храма. Этого же новоявленного пророка, посмевшего говорить от имени Бога, ждёт та же участь, что и всех врагов иудеев. И ты мне в этом поможешь, префект. Иначе тебя ждёт восстание. А это может совершенно не понравиться Риму.

Внимательно слушавший Пилат содрогнулся, глядя в горящие фанатичным блеском глаза первосвященника. Во имя веры и иудейского народа, во имя спасения своего статуса и собственной власти этот человек не остановится перед поголовным уничтожением тех, кого посчитает препятствием. Может, стоит пожертвовать только одним?

– Но боги! Он постоянно ходит с места на место, проповедуя свои идеи. Я не знаю, где он, – Пилат остановился перед ним. Он не хотел подчиняться столь грубой силе и столь изворотливому разуму. Имея сведения, он хотел оттянуть как можно дальше неумолимый конец. Хотя и не понимал, что же такого этот конец принесёт лично ему.

– Завтра он будет праздновать вечер Пейсах за потоком Кедрон в саду Гефсимании.

– Откуда ты знаешь?

– Как ты сказал, мои шпионы не зря получают деньги. К тому же об этом мне донёс один из его учеников.

– Кто же этот предатель?

– Почему же он предатель? У каждого на этой земле своя миссия. Не только у этого Иешуа.

– И у тебя?

– И у меня. Думаешь, я не знаю, как ты и твои солдаты ненавидите Иудею? С какой радостью вы выбили бы из моего народа все до последнего гроша и выбросили в пустыню? Думаешь, слова этого Иешуа о Боге, истине и любви к ближнему не нашли отклика в моём сердце? Но представь, если он будет жить, толпы людей будут ходить за ним стадом. А кто будет работать, и отдавать вам налоги, которых кесарь вовсе не отменял? Кто будет приносить жертвы в нашем Храме, чтобы Бог не прогневался на нас ещё больше? Я не хочу видеть резню на улицах Ершалаима, я не хочу, чтобы Рим поглотил Иудею, как он это сделал с другими покорёнными странами. Смерть Иешуа объединит иудеев…

– Против нас? – вставил Пилат, грозно хмуря брови. – Я понимаю твою мысль, и мне она не нравится.

– Нет, не против вас, а вместе с вами. Иудея будет Иудеей в составе Рима, а не его служанкой, рабой. Ты же докажешь, что этот Иешуа – не есть твоя марионетка, что его появление – не есть твой коварный план.

– Хоть твои слова и противны моей душе, но ты прав. Однако, если я буду вынужден, я поступлю так, как скажут жители Иерусалима. Закон есть закон. И, согласно римскому праву, этот человек ничего противозаконного не сделал. Пока не стал возмущать народ против Рима и посягать на трон императора. Это ваши дела. И решать их вам, вашему народу.

Иосиф Каиафа наклонил голову и повернулся, чтобы уходить.

– Так всё же, кто тот человек, который сказал тебе, где завтра следует искать Иисуса? И что он получил за это?

– Ты хочешь это знать?

– Да, я хочу знать имя того, кого будут проклинать больше меня.

– Что ж. Это любимый ученик Иешуа, самый пылкий и верный его последователь. Зовут его Иегуда Симеон Ушгуриуд. Получил он тридцать тетрадрахм, чтобы помочь жене своей, Мариам, и сестре её, Марфе. А также чтобы раздать милостыню от имени Иешуа. По крайней мере, это его слова. И он вовсе не предатель. Он разделяет мои мысли и радеет желанием спасти свою страну.

– Ты хорошо промыл ему мозги.

– Он патриот. Мне это было без надобности.

Пилат помолчал, потирая лоб.

– Иуда… Да, жаль мне его. С завтрашнего дня он будет проклят не только на земле, но и на небе. И это всё из-за тридцати серебряных монет? Паршивый раб стоит пятьдесят.

– Как я сказал, у каждого на этой земле своя миссия.

Он поклонился и медленно и с достоинством вышел.

Пилат походил ещё некоторое время по колоннаде. Наконец, он обратился к стоящему у дверей воину:

– Позови мне начальника стражи.

Солдат стукнул копьём в пол и вышел передать распоряжение префекта.

Когда начальник стражи пришёл, префект сидел на своём месте и просматривал свитки с записями своего разговора со шпионом.

– Сегодня ты получишь приказ об аресте Иисуса из Галилеи, называемого Спасителем. Завтра вечером ты пойдёшь к Иуде Сикариоту. Адрес тебе даст Иосиф Каиафа или его тесть, Ана. Оба едины в своей ненависти, – пробормотал он. – Иуда тебе покажет, куда следовать, чтобы произвести арест.

– Сколько для этого ареста взять людей и куда после поместить арестованного? – безразлично спросил начальник стражи.

– Вместе с Иисусом будет человек десять. Возьми один отряд. Если Каиафа захочет тебя сопровождать и сам произвести арест, не препятствуй ему. Приведёшь арестованного потом туда, куда тебе скажет Каиафа. Нет. Приведёшь его ко мне. Дело об оскорблении кесаря должно рассматриваться римским судом. Если это оскорбление было. Ведь так просто перетолковать слова к своей пользе. А я должен знать правду. Иди.

Начальник стражи вышел.

Новый день не принёс облегчения от жары, стоявшей уже около месяца. Духота делала людей злыми и лишала способности трезво мыслить. Ожесточение заставляло искать виновных в их бедах. Тайные нашёптывания шпионов священников и вовсе сбивали с толку. Пришествие, как считалось, царя Иудейского, не принесло облегчения иудеям. Римский префект никуда не делся, а римская власть всё ещё требовала отдавать себе налоги. Науськанные саддукеями люди роптали. И когда ближе к вечеру стало известно, что Иуда привёл стражников к Иисусу, и его арестовали, город заволновался. Ещё недавно встречавший своего, как казалось спасителя, триумфом и выстилавший перед его ослом дорогу пальмовыми ветвями, теперь город насупился, насторожился и, похоже, сожалел о своей поспешной радости: ведь если он так велик и могуществен, почему он не призвал своего отца – Бога, – чтобы ареста не случилось? Почему не освободил Иудею, народ Израиля от римского владычества? Почему не сел на престол Ирода?

Несмотря на приказ Пилата, Иосиф Каиафа настоял, чтобы Иисуса отвели сначала к Эльханану, его тестю. Эльханан ни во что вмешиваться не хотел. Он единственно хотел окончания всего этого, поскольку с появлением Иисуса почтения к священникам стало меньше, недовольных больше, а в храмовую сокровищницу поступало все меньше и меньше сиклей. Созванные в спешном порядке люди должны были присутствовать при его разговоре с Иисусом, чтобы видеть триумф священников и жалкое поражение бывшего кумира, чтобы стройный крик о приговоре дошёл до префекта, и он принял решение о казни мешавшего им выскочки, какими бы словами этот выскочка ни прикрывался.

Увидев Иисуса, некоторые члены Синедриона, столь поспешно вызванные на закате дня, начали роптать и возмущаться.

– Почему мы созваны после захода солнца? Почему среди нас этот человек? Мы должны судить его? Но это не суд, а судилище! Как мы сможем смотреть в глаза нашему народу, если будем выносить приговор сейчас и здесь, словно воры в ночи? Ведь сейчас тут даже не все собрались! Этот суд незаконен!

– Наш народ на улицах нашего великого города выражает сейчас совсем иные желания. Он требует казни мошенника и самозванца! – сказал второй.

– Пусть он мошенник, пусть самозванец, но он имеет право на честный суд, при свете дня и полном собрании всего Сангедрина! Потомки осудят нас за это! Мы будем прокляты в их глазах!

– Прекратите перепалку! – встрял третий. – Сейчас и здесь мы собрались не для того, чтобы рассуждать о нашем месте в истории! А для того, чтобы произвести суд и вынести приговор тому, кто посмел издеваться над нашими обычаями, нарушал правила, данные нам нашим великим предком Моше, которые подтвердили мудрый Соломон и великий Давид! Мы здесь, чтобы осудить того, кто посмел оскорбить нашего Бога! Кто посмел называть себя богом себя! Да и велика ли разница, наступил ли заход солнца уже или нет? Вездесущий Бог наш видит и при тьме ночи в наших сердцах! И Он знает, что мы действуем во имя Его!

Мало помалу пылкие речи сторонников Иосифа Каиафы утихомирили кричавших и заставили замолчать совестливых.

– Ответь мне, – обратился Эльханан к Иисусу. – Чему ты учишь людей? Чему учат твои ученики? Почему ты называешь себя Богом и Божьим сыном? Ты разве не знаешь, что Бог у нас один, и мы следуем тем писаниям, которые дал нам праотец наш, Моше, получив их от Него? Это мы учим людей соблюдать божьи заповеди, а не ты – сын простого плотника, нигде и ни чему не учёный!

– Если бы вы были дети Божьи, то делали бы Божьи дела, – отвечал Иисус. – А не искали причин очернить и убить меня. Если бы вы были дети Божьи, вы бы услышали мои слова, приняли бы и полюбили меня. Вы соблюдаете закон Моше, забыв его дух. Вы следуете букве в любой его мелочи, забывая, что Богу нужны не обряды, а душа ваша. Не я пришёл к вам. Бог, отец мой, меня направил. Вы не понимаете моих слов, потому что не хотите их слышать. Сейчас в вас говорит не Бог, а бес. Если бы вы раскрыли сердца ваши моим словам, то вам и смерть была бы не страшна. Поскольку смерти нет. Есть только вечная жизнь.

– Ты хочешь сказать, – вскричал Эльханан. – что и Авраам, и Давид, и Илия, и прочие пророки не умерли? Что они живы? И после этого ты говоришь, что бес в нас? Да ты сам Мастема! «Кто уверует в меня, тот спасётся», – это твои слова! Кем ты себя возомнил? Может, ты скажешь, что ты и есть сам Бог?

– Нет, Эльханан, я сын Божий и сын Человеческий. И я сам ничего не говорю. Бог говорит с вами через меня. Я никогда не таился, я всегда говорил с людьми открыто, как сейчас с вами. И почему вы спрашиваете меня? Спросите людей, с которыми я говорил. Их открытые души приняли мои слова. Они поняли, что я им говорил.

Тут один из священников, стоявших ближе всех прочих к Иисусу, с размаху ударил его по лицу.

– Как смеешь ты, плотников сын, так разговаривать с первосвященником? Смири свою гордыню перед служителями Господа!

Иисус кротко улыбнулся, приложив к покрасневшей щеке руку.

– Загляни в свое сердце и скажи, что я не прав, – произнес он. – Если я не прав, докажи мне. А если я прав, то почему ты меня ударил?

Священники заволновались, заговорили все разом. Эльханан поднял руку, призывая к тишине.

– Ведите его к Иосифу Каиафе, – приказал он. – Только сначала его надлежит связать. Пусть наш народ видит, что мы стоим на страже нашего Бога! Что ни один лжец не уйдёт от нашего суда!

Слуги кинулись к Иисусу с верёвками и вывели его, связанного.

– Ведите его в Сангедрин! Туда же приведите свидетелей его вины. Он слишком ловок, его слова слишком запутанны. Тут нужны мудрые священники, которые поймут его лукавство.

Стража, подхватив Иисуса, вместе с толпой направилась к Сангедрину, на Храмовую гору. Слуги были посланы за остальными членами Синедриона, чтобы те присутствовали на суде. Перед зданием толпа собралась ещё больше, чем та, что сопровождала Иисуса на всём протяжении его пути к Эльханану. Внутри помещения собирались все священники Иерусалима, настроенные приговорить его, чего бы это ни стоило. Подговорённые лжесвидетели находились тут же, скрываясь за спинами соплеменников.

– Вот, уважаемые, перед вами стоит Иешуа, называемый многими заблудшими душами Мешиахом, – обратился Каиафа к священникам, стоявшим вокруг Иисуса. – Мы все знаем его вину. Однако требуется для вынесения приговора озвучить обвинения, предъявляемые ему, вызвать свидетелей и вынести приговор. Призовите свидетелей его слов.

Слуги священников вышли и ввели за собой двух мужчин.

– Скажите нам всем, что говорил Иешуа про Храм Давида?

Один мужчина замялся, теребя край своей одежды. Другой, не глядя на Иисуса, тихо сказал:

– Он говорил, что может разрушить Храм и отстроить его в три дня заново, – и, глядя в пол, тихо добавил. – Он сказал, что он Бог и Божий сын. Что вершит чудеса силой Бога нашего. Что Бог не делает разницы в днях недели, если ты помогаешь страждущему и болящему.

– Он так сказал?

– Да, – ответил первый, не переставая мять свою одежду.

– Вы все слышали? – обратился Каиафа к священникам. – Что же ты скажешь? – Он повернулся к Иисусу. Но тот молчал.

– Почему ты молчишь? Они говорят правду?

Но Иисус продолжал молчать. Тогда вперёд вышел священник с белой от возраста головой и, простирая к Иисусу руки, сказал:

– Богом единым прошу, ответь, ты ли Мешиах, сын Божий? Ты ли царь Иудейский, обещанный нам пророками?

Иисус поднял на него глаза и ответил:

– Ты сам дал ответ на свой вопрос. А вам я теперь вот что скажу: отныне вы увидите меня, сына человеческого, сидящего рядом с Богом и идущего к вам через века по небу. Милостию Божией я вас прощаю, как простит вас Бог.

Услышав последнюю фразу, Каиафа вскочил и, разорвав на себе одежду, закричал:

– Это ли не богохульство? Что ещё нам надо? Все мы слышали его слова! Каково ваше решение?

Священники заговорили все разом. Наконец, престарелый священник, спрашивавший, не Мешиах ли Иисус, ответил:

– Никто не вправе приписывать себе Божий замысел и говорить от имени Бога. Даже пророки так не поступали. Этот человек богохульник. Он смущает народ своими речами, он лечит в шаббат, когда каждый правоверный иудей должен отдыхать и посвящать этот день только мыслям Богу нашему. Он не почитает наши обычаи, установленные предками нашими и освящённые прародителем нашим Авраамом, хотя сам он и называет себя иудеем. Он прощает падших женщин и общается с ними и с язычниками как с равными. Он не соблюдает постов. Наш приговор – пусть исполнятся его слова. Он должен быть казнён. И казнён немедленно.

– Мы не можем казнить в праздник, – сказал Каиафа. – Этот человек нарушил не только наши обычаи, но и посягнул на власть царя и кесаря, когда стал называться царём Иудейским, говорить от имени и власти Бога. Поэтому судить и казнить его должен римский суд. Я призываю вести его в преторию, к Пилату.

Под одобрительный гул Каиафа, связанный Иисус, священники и толпа направились к Пилату. Пилат встретил их на ступенях претории, поскольку в честь праздника правоверные иудеи не захотели осквернить себя нахождением в доме язычника. Увидев связанного Иисуса, Пилат вспомнил слова его учителя философии в военной школе: будьте осторожны с вашими желаниями, они имеют свойство исполняться. Тогда он не понимал смысла этих слов. Но теперь, когда его желание исполняется, он захотел, чтобы этого никогда не было. Он хотел говорить с Иисусом и вот, теперь у него есть такая возможность. Ревущая толпа, настроенная растерзать арестованного, непреклонный Иосиф Каиафа, который пойдёт на всё, лишь бы добиться своего, лишь бы не запятнать всесилия своего священства, лишь бы не отдать и пяди его могущества, власти и богатств, права толковать Закон Моисея к своей выгоде, и Иисус, покорно стоящий, как овца, ведомая на заклание. Иисус, который ни слова не говорил в свою защиту, который не обличал ложь и лжесвидетельства первосвященников и нанятых свидетелей, который не призывал толпу поверить ему – всё это казалось кошмаром после триумфального шествия этого человека всего три дня назад. Он должен проснуться. Пилат тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли и внезапно нахлынувшую боль.

– Чего вы хотите? – обратился он к священникам. – В чём вы обвиняете этого человека и чего хотите от меня?

Вперёд вышел один из священников и сказал:

– Ты префект в Иудее. Ты закон в Ершалаиме. Если бы этот человек был безвинен, мы бы не привели его к тебе. Суди его и поступи по закону.

– Что он совершил? Почему вы не хотите судить его сами?

– Он нарушил не только наши законы. Он посягнул на престол кесаря! Суди его!

Пилат велел страже привести Иисуса к себе и позвать писца.

Когда двери за Иисусом закрылись, отгородив его от возмущённых священников и толпы, Пилат как будто забыл о нём. Он медленно прохаживался по залу, думая о своём. Надменные первосвященники не захотели пройти в дом, где находился он, язычник. Сейчас наверняка они побежали совершать омовения, так как их ноги коснулись нечистого места. Проклятые гордецы. Их Бог столько раз их наказывал, а они всё равно считают себя превыше всех остальных людей. Пилат не знал священных текстов, но, живя в Иудее, ему приходилось вопреки своему безразличию вникать в сказания и мифы народа, которым он управлял. Хотя, знал он обычаи или не знал, иудеи всё равно бунтовали, на какие бы уступки по повелению кесаря он ни шёл.

Вдруг он остановился прямо перед Иисусом.

– Так значит это ты царь Иудейский? – спросил он, пытливо глядя ему в глаза.

Иисус промолчал, не отводя глаз.

– Ты Иудейский царь? – снова спросил Пилат после недолгого молчания.

– Это ты сам решил или тебе кто-то сказал? – спросил в ответ Иисус.

Удивлённый его смелостью, Пилат приподнял брови.

– Тебя привели ко мне твои соплеменники. Они требуют от меня решения казнить тебя. Я тебя спрашиваю, за что я должен тебя казнить? В чём твоя вина?

– Моя вина в том, что я не сумел помочь открыть людям сердце Богу. Что вместо восстания и войны с Римом я призывал к любви ко всем людям. Со времён наших прародителей Авраама, Соломона, Давида прошло столько времени, что вера в Бога единого стала верой в исполнение обрядов перед Его лицом. Сама вера ушла. Остались только здание Храма, сикли, храмовые жертвы и первосвященники, цитирующие Слово Божье, забыв его смысл. От того Рим и смог завоевать Иудею, принудить народ израильский платить себе дань. От того иудеи и хотят выбраться из-под власти Рима. Все забыли смысл, оставив только мертвые слова и тексты. Ты спрашиваешь, царь ли я? Но мое царство не здесь. Оно от Бога. Если бы моё царство было земным, никто меня бы не предал и не привёл бы к тебе – я бы мог запугать, завлечь, купить своих врагов. Более того, на руках моих соплеменников я вошёл бы в твою преторию и именем иудейских предков лишил тебя и кесаря власти над Иудеей. Я же пришёл в этот мир говорить людям истину, заставить их открыть ей свои души и сердца.

– Что же, по-твоему, истина?

– Истина одна. Она исходит с Неба.

– Значит, здесь, на земле, нет истины?

– Ты же сам видишь, как говорящих истину предают на суд люди, имеющие власть на земле. В суете мира они забыли, кто они и для чего. Их надо жалеть и любить.

– И чего стоят твои слова о любви к ближнему, если эти ближние хотят твоей смерти? Неужели ты не зол на них за это?

– Нет. Эти люди ещё не поняли, что они сотворили. Их сердца очерствели и души закрыты. Они слепцы, и не видят света. Разве можно злиться на ребёнка, отрывающего крыло у бабочки? Дитя неразумное ещё не знает, что такое боль, наказание, раскаянье. Оно бездумно, потому что ещё глупо. Придёт время, и эти люди раскаются в том, что желали и делали.

– И тебя не страшит смерть? Не страшат мучения? Ты знаешь, что в моей власти как казнить тебя, так и помиловать? Как обречь тебя на муки, так и избежать их?

– Ты в этом не властен. Не ты дал мне жизнь, не ты её и отнимешь.

– Да понимаешь ли ты, что твоя жизнь в моих руках? Ты можешь осознать, что она сейчас висит на волоске? – вспылил Пилат.

Иисус улыбнулся.

– Я всё это осознаю и понимаю, – медленно и спокойно, как душевнобольному, объяснял он. – Но ты не можешь понять простой истины. Если не ты послал меня и ввёл меня в этот мир, то, как ты можешь меня из него удалить? Если не ты подвесил волосок моей жизни, то не тебе его обрезать. Ты такое же орудие Божье, как и Каиафа, и Иуда.

– И ты не проклинаешь Иуду, предавшего тебя в руки моей стражи?

– Нет, префект. Иуду я не проклинаю. Без него я бы не стал тем, кем скоро буду. Я принимаю на себя все грехи, а Иуда – все пороки человеческие.

– А есть разница?

– Да, префект. Грех – это то, что человек осознаёт и в чём может раскаяться, о чём сожалеет и мучается, что может искупить и получить прощение. А пороки искупить нельзя. Порок – это часть человека, как его рука или нога. Это фанатичная уверенность в своей правоте. Это слепая гордыня, это осуждение и проклятие Иуды. Хотя один Бог может судить и казнить. Иуде же ещё никто не дал слова оправдаться.

– И ты не боишься мук и смерти?

– Я всё же сын человеческий, и муки меня страшат. Но смерти я не боюсь. Смерти нет. Есть только вечная жизнь.

Пилат снова прошёлся по залу. Всё, что говорил этот странный человек, было необычно и заставляло задуматься. Смутно Пилат понимал, что некоторые слова находят отклик в его душе, других он принять не может. Но равнодушным не оставляют, это точно. Это слова идеалиста, решившего переделать мир, наподобие Великого Александра, только вместо меча он решил действовать словом. Опасное заблуждение, ведь слова могут переврать. Нет, это не преступник, это просто блаженный мечтатель, вся вина которого, что он ухитрился родиться не в просвещённом Риме среди философов и мудрецов, а в грязной Иудее, среди жестоких и завистливых людей, которые понимают только язык денег и силу. Как он сам говорил? Пилат вспомнил одно из донесений шпионов: нет пророка в своём отечестве. Нет, он не преступник, не пророк, он просто новоявленный философ со своей новой философией о том, что нет плохих людей. Он достоин не казни, а хорошей плётки, чтобы его мозги встали на место и чтобы усмирённая зрелищем толпа оставила его в покое. Пилат коротко взглянул на Иисуса и широкими шагами подошёл к дверям. Рывком распахнул их и вышел к первосвященникам.

– Я не вижу никакой вины. Я не знаю, за что вы хотите его казнить. Однако, как я знаю, он галилеянин. Это область царя Ирода. Я направляю его к нему. Ваш царь должен рассмотреть дело своего подданного. И если он повелит его казнить, я выполню приказ. Но не ранее.

Он приказал вывести Иисуса. Как только он и стража переступили порог, толпа, как волна, нахлынула на него.

– Смотрите! Идёт царь Иудейский! – бесновались в толпе. – Где же твой венец? Если ты спаситель, почему не спасёшь себя? Сотвори чудо, сын плотника!

Крики раздавались с разных сторон. Вдруг какой-то чернобородый человек с бойкими глазами, прорвавшись к Иисусу, смачно плюнул ему в лицо.

– Это твоё помазание на царство!

Вокруг раздался гогот, и в Иисуса полетели камни.

Помрачение ума, о котором Пилату писал его друг, длилось у царя Ирода недолго. Суеверный как все люди, он боялся знамений и примет. Но не наблюдая ничего необычного или страшного для своей сумрачной души, царь вновь обрёл былое бесстыдство, бесшабашность и жестокость. Находясь в Риме, он присутствовал при новом развлечении кесаря: разысканные по всем уголкам империи люди, называвшие себя последователями Иисуса из Галилеи, предавались на растерзание и съедение львам, тиграм, диким кабанам, быкам в Колизее Рима и цирках других городов, затаптывались слонами и табунами дикий лошадей. Сначала его забавляло зрелище безропотной, покорной смерти людей, которая проходила то в молчании, то под пение гимнов. Но и это ему скоро наскучило. Поэтому он решил ненадолго уехать из Рима. Выбор его пал на Иерусалим. Хотелось самому посмотреть на самозванца, расспросить его, увидеть его чудеса, о которых ему доносили не только шпионы, но и говорили, почти не скрываясь, люди в городе. Поэтому, предупреждённый с вечера, он с нетерпением ждал стражу с арестованным.

Когда Иисуса ввели, Ирод поразился его виду: он ожидал увидеть типичного мошенника, с ловкими пальцами, бегающими глазами, заискивающей улыбкой и трусившего перед всесильным Иродом, которого должен был терпеть даже кесарь Тиберий. Но он увидел высокого стройного человека, лет тридцати, прямые каштановые волосы которого так не были похожи на чёрные курчавые жёсткие волосы иудеев; его ясные глаза с мягким взглядом не выражали ни страха, ни подобострастия.

– Так это ты царь Иудейский? – спросил Ирод, обходя вокруг Иисуса. Ему не очень нравилось беседовать с людьми, рост которых был выше его собственного. А тут еще какая-то спокойная уверенность, к которой царь не привык видеть ни у придворных, ни у солдат. Даже жрецы и священники при нём опускали глаза и склоняли спины. Пилат в последнее время тоже не выказывал особой вежливости, особенно, после того как по совету друга-врага Сеяна, в котором кесарь души не чаял, последний повелел ему жениться и сам выбрал для него жену. Но тут дело другое. Пилат – человек кесаря, и не обязан склоняться перед царем одной из его провинций. А во-вторых, Пилат всё ещё не мог забыть смерть своей первой жены и ребёнка, и хоть Клавдия Прокула и любила его, ему эта любовь была не нужна. Хотя… Судя по донесениям шпионов, Пилат, если и не любил жену, то и безразличия не испытывал. В конце концов, он же мужчина. Да и на её общение с некоторыми видевшими Иисуса смотрел сквозь пальцы, даже изредка прислушивался к её просьбам о смягчении наказания осуждённым. Кстати, об Иисусе. Он до сих пор не ответил на его вопрос.

– Так это ты Иудейский царь? – повторил Ирод. Иисус молчал. – Это тебя грязный нищий Иеханан, которого я поначалу считал пророком и почитал как святого, помазал на царство? – Иисус молчал. Ирод подошёл к возвышению и сел. Теперь, возвышаясь над этим молчуном, он чувствовал себя увереннее. – Позволь спросить тебя: а я тогда кто? Я Ирод, царь Иудеи. Я сын Великого Ирода. Властитель Галилеи и Переи наравне с моим братом Филиппом, властителем Паниаса, Гавландиды и Батанеи. Это признал и кесарь Рима Тиберий. Я избран по праву – праву рождения и праву крови, которую я пролил, оберегая трон от всяких врунов, чужаков и глупцов! Кто ты такой? Откуда пришёл? Где твоё царство? – Иисус молчал. – Тебя и всех тех, кого ты сбил с толку, обвиняют в том, что вы поклоняетесь тёмным силам, едите людей, а беременных женщин заставляете совокупляться с козлами. Что вы пьёте кровь невинных младенцев, а стариков вынуждаете бросаться со скал. Что ты на это скажешь? – Иисус молчал. Ирод вскочил со своего возвышения и снова подошёл к Иисусу. – Ты знаешь, что я твоему Иеханану приказал отрубить голову? – спросил он, заглядывая Иисусу в лицо. – Ты знаешь, что твоих последователей я скармливаю львам на арене цирка? Ты знаешь, что самое моё большое желание – это переловить их всех, сбросить в ров и сжечь? – Иисус молчал. – Ты знаешь, что я хочу сделать с твоей матерью, когда найду её? – Иисус молчал, только серебристая слеза покатилась по его запачканной щеке, оставляя светлую дорожку, и пропала в густой бороде. – Плачь! – взревел Ирод, и ударил Иисуса по щеке. – Ты не царь Иудеи! – кричал он, нанося новые удары по лицу. – Ты вообще не царь! Никогда не был и не будешь царём! Ты даже не собака! Та хоть кусается, когда её бьешь! Ты грязь под моими ногами! Пошёл прочь! – он с силой оттолкнул Иисуса и повернулся к нему спиной.

– Эй, кто-нибудь! Уведите этого… этого раба обратно к Пилату. Пусть поступит с ним, как захочет. Мне всё равно, что он сделает с этой грязью. Пусть высечет его как следует и выкинет из города. Мне это не интересно.

Начальник стражи Ирода стукнул копьём и, подойдя к Иисусу, потянул его за верёвку, которой он был связан. Иисус, всё так же молча, вышел вслед за ним.

– Развели панику! «Иисус! Царь Иудеи! Новый учитель! Мессия! Спаситель!» Самый обыкновенный юродивый, возомнивший себя посланцем богов. Хотя, бог у них, иудеев, один. Ну, да мне какое дело? Пусть жрецы с ним разбираются. Мне не интересно.

Ирод снова уселся на возвышение, и некоторое время рассматривал перстни на своих руках. Потом он вздохнул и протянул руку. Бесшумно возник слуга с кубком вина и протянул ему. Ирод снова вздохнул и поднёс его к губам.

Между тем стража вела Иисуса обратно в преторию, к Пилату. На всём протяжении пути Иисуса встречали озлобленные лица, яростно кричавшие ему ругательства и жестокие руки, рвавшие на нём одежду и швырявшие в него камни. Ещё недавно встречавший его ликованием, Иерусалим готов был сегодня разорвать его на части. В окне одного из сумрачных домов, стоявших в глубине переулка, Иисус мельком увидел напряжённое лицо Симона Петра. В этом доме у сочувствующего Иисусу не так давно находили приют и Иисус, и Иуда. Теперь там находились Симон Пётр и Мария, которая со своей сестрой Марфой недавно сами принимали Иисуса в своём доме под Иерусалимом. Мария тогда заинтересовалась словами Иисуса, всё свободное время проводила у его ног, слушая его рассказы и притчи. А Марфа всё время ворчала, что ей и так никто по хозяйству не помогает, а теперь Мария совсем обленилась. По сути Марфа просто выставила Иисуса и Андрея, который был с ним. Мария решила следовать за ними. Уж очень её заинтересовал этот человек. Да и чего греха таить, влюбилась она в него. Однако, когда по дороге в Иерусалим к ним присоединилась Мария Магдала, Мария разозлилась. Эта падшая женщина, швырявшаяся деньгами и мирром, смела прикасаться своими грязными руками к человеку, на которого Мария лишний раз боялась поднять глаза! Хуже того, с ней разговаривали и другие, примкнувшие к ним. Они ей давали деньги, которые могли собрать, она покупала продукты и готовила для них, она раздавала милостыню нищим и из своих собственных средств. Иисус говорил с ней как с равной, посвящённой в им одним ведомые тайны, что неимоверно возмущало Симона Петра, считавшего, что женщины не имеют права постигать тайны и учить наравне с мужчинами. Сколько раз в присутствии Иисуса они ругались, сколько раз их мирил юный Иоанн и сам Иисус! А её, Марии, как будто не было рядом. Иисус не замечал, как тщательно она стелила ему постель, как чисто стирала его одежду. Да и она сама… Иуда ей уже некоторое время говорил о любви. И, наконец, она решилась. Если не Иисус, которого любила она, так Иуда, который любил её. К тому же, он любимый ученик Иисуса. А значит, Мария тоже будет чаще его видеть. И они стали мужем и женой ещё до прихода Иисуса в Иерусалим, в очередное посещение его и учеников её дома в Вифании. А потом Иуда предал Иисуса суду первосвященников. Теперь, видя, как идёт связанный Иисус среди стражников в преторию, как кричит и беснуется толпа вокруг него, на глаза Марии выступили слёзы ярости.

– Это Иегуда во всём виноват. Ненавижу его, – негромко сказала она Петру. – Ему мало было денег, что вы собрали? Ему мало было богатств этой египетской твари? Богатств, неизвестно как нажитых? Я отрекаюсь от него. Я его проклинаю.

– Но ведь он твой муж, – Пётр всё никак не мог оправиться: этой ночью он трижды отрёкся от Иисуса, хотя ранее яростно отрицал даже саму мысль об этом.

– И что? Иегуда совершил тяжкий грех. Его грех тяжелее, чем грехи язычников, верящих в многобожие, приносящих человеческие жертвы и имеющих бесчисленное множество жён и мужей и любящих жениться между собой. Он очень плохой человек.

– Чем же он настолько плох?

– Тебе мало того, что он предал учителя? Что отправил его на поругание и смерть? Мало того, что он общался с этой тварью Магдалой? Давал ей деньги, уж не знаю за что? Её место на ложе, её дело ублажать мужчин. Она очень хорошо делала это в Египте. И какими бы словами она это ни прикрывала – блуд есть блуд. Она не смеет показываться днём среди честных людей! Она не смеет прикасаться к святому! Она не смеет утверждать, что он открыл ей тайны, которые не открывал вам! Её ложь губительный яд для неокрепших умов!

– Марию Магдалу даже Иешуа простил. Простил настолько, что тайно женился на ней.

Мария резко повернулась к нему.

– Не может быть! Этого не должно быть! Кто тебе сказал? Иешуа?

– Нет, просто слышал.

– Невероятно! Но это же бросает тень на него! Этот святой человек женился на шлюхе – да все наши последователи отвернутся от нас! Саддукеи ухватятся за это событие и переиначат его на свой лад. Ведь это бросает тень на всё, во что мы верим!

Мария ушла в глубь небольшой комнаты. В задумчивости она сделала несколько шагов.

– Ведь это ты первый заговорил о том, что Мариам ублажает мужчин, – вдруг сказала она. – Ты её так ненавидишь? – Симон Пётр внимательно глядел на неё. – За какие грехи её простил учитель? – Пётр молчал. – Ладно. Как бы то ни было, эти два грешника должны умереть, – решительно сказала она. – Я убью Мариам Магдалу, а ты, Кифа, Иегуду.

Симон Пётр тяжело вздохнул.

– Утром Иегуда повесился. Ночью он вернул деньги священникам, а на заре повесился.

Мария недоверчиво смотрела на него. Пётр не смог выдержать её испытующего взгляда и отвернулся.

– Да ты права, – раздражённо произнёс он. – Это я его повесил. Повесил, а потом сбросил его труп со скалы так, что внутренности его разлетелись, на землю одного горшечника собакам, чтобы не было его душе успокоения ни на этом свете, ни на том. Я знаю, он должен был нести свою судьбу – жить долго жизнью презираемого всеми предателя, и умереть под всеобщие проклятия. Но я не смог, не сдержался. Как подумал, что он будет жить, а учитель нет…

– Потому, что ты сам отрёкся? – ехидно спросила Мария.

– Да, – Симон Пётр снова тяжело вздохнул. – Так я должен был искупить свою вину.

Он склонил голову.

– Но Магдалу я убивать не буду. Я грешен. Но не настолько. А ты, Мариам, не лучше своей сестры Марфы, – Пётр надолго замолчал. Мария вернулась к окну.

Тем временем процессия приближалась к претории.

Пилат сидел на своём обычном месте и разбирал бумаги. Рядом, как всегда, находился писец, вокруг стояла стража. Отличие было одно: вместо криков торговцев, менял, псевдонищих и мошенников, вместо обычного гула большого города теперь слышны были крики ярости, проклятия, хвалы кесарю, изредка звон мечей. Неспокойно стало в и так неспокойном Иерусалиме, и Пилат прекрасно это осознавал.

В дверях показался начальник стражи. Пилат поднял голову.

– Говори, – приказал он.

Начальник стражи стукнул копьём.

– От Ирода пришли священники с арестованным самозванцем Иисусом.

– Что сказал царь?

– Что ты можешь поступать так, как хочешь. Высеки его и выкини из города.

Пилат задумался. Но тут вошёл Иосиф Каиафа и стал на пороге.

– Я слышал, что сказал царь, – обратился он к Пилату. – Но ты не можешь так поступить.

Пилат поднял голову и прищурился.

– Это почему?

– Ты видишь, какое волнение в городе? Ты слышишь эти крики? Они не утихнут, если Иешуа будет жить. Они усилятся. Хуже того, его последователи могут восстать, чтобы посадить на престол своего кумира. Он должен умереть в позоре.

– Я говорил с ним. Он не помышляет о престоле.

– И это говоришь ты, Пилат Понтийский? С каких пор ты стал верить людям на слово? Если Иешуа и не помышляет о троне, то его последователи помышляют. Ты разве забыл пророчества, которыми они прикрываются, когда утверждают, что Машиах – это он? Он не хочет царствовать, но говорит о себе как о царе. А это что-то значит. Народ не успокоится, если ты не накажешь его прилюдно. Или он царь вместо кесаря Тиберия, или войска Тиберия в Ершалаиме.

– Тебе-то что до всего этого? Так трясёшься за своё золото?

– Если иудеи восстанут, они погибнут, – словно не слыша издёвок, говорил Иосиф Каиафа. – Я не хочу крови, даже, если ты так и подумал со времени нашего последнего разговора. – Он проницательно смотрел на префекта. – Иудеи хорошие торговцы, проповедники, рыбаки, менялы. Но со времени Иисуса Навина, Саула Виньяминьяна и Иуды Маккавея прошло слишком много времени и слишком велика вера в свою богоизбранность и милость Адонаи, чтобы быть хорошим воином. Египетское рабство не то, что римское правление. Воинское искусство забыто. Теперь осталась только ярость, вызванная появлением этого Иешуа. Не будет его, не будет и бунта. Не будет его, не будет и обманутых надежд.

Пилат встал.

– Я не хочу его убивать. Достаточно будет максимального числа плетей.

– Но…

– Так пожелал ваш царь. Я решение принял, – взмахнул рукой Пилат, словно отгоняя Каиафу. – Пусть его высекут. Это достаточное наказание за нелепые бредни и наивную философию. Если я буду распинать каждого горлопана и болтуна в твоей стране, останутся только старики, от которых нет проку, глупые женщины, да неразумные дети. Это был бы хороший выход – мир и покой бы наступил на твоей земле. Но выгоды не было бы ни мне, ни кесарю. А это наказание покажет всем суровость и в то же время милосердие Рима. Тем более, что таково было пожелание Ирода. После него этот сумасшедший долго не будет называть себя царём – отсутствие сил отобьёт охоту.

Пилат кивнул начальнику стражи. Тот, стукнув копьём, развернулся и ушёл.

– Ты совершаешь ошибку, Пилат, – прошипел Иосиф Каиафа.

– Думаю, мои боги и твой Адонаи простят мне её. Я сохраню жизнь невиновному.

– Кровь сотен иудеев будет на тебе. Берегись, Пилат Понтийский. Я могу и ошибаться в своих соотечественниках. Они могут быть и не такими плохими воинами, как я думаю. Особенно разозлённые зелоты и сикарии.

В это время стража ввела Иисуса. От хождения по жаре его одежда, некогда белая, основательно запылилась, волосы слиплись от пота, на руках появились ссадины от верёвок. Местами одежда была порвана, а тело в синяках, но взгляд его по-прежнему был кроток и покорен, словно он знал, что его ждет, и был готов к этому. Вместе с ним и стражей прошли и несколько священников, возмущённо потрясая кулаками. В ярости они даже забыли, что в праздник коснулись ногами крова язычника.

– Что я слышу, префект! – воскликнул один из них. – Ты собираешься помиловать этого человека?

– Царь ваш распорядился высечь его. По-моему, этого достаточно.

– Ты не иудей! – вскричал другой, подходя ближе к Пилату. – Твою веру не оскорблял проходимец! Над твоим богом не издевался какой-то мошенник! Твои надежды не растоптал самозванец и обманщик! По нашим законам этот Иешуа Галилеянин должен умереть!

Пилат посмотрел на Иисуса. Тот молчал. Весь его вид говорил о том, что он не здесь, что не о его судьбе сейчас спорят два непримиримых лагеря – завоёванных и завоевателей.

– Я решил, – сказал Пилат. – Максимум плетей у позорного столба.

Он махнул рукой, и конвой увёл Иисуса. Следом за ним, недовольно переговариваясь, вышли и священники. Пилат огляделся: Иосифа Каиафы не было, очевидно, он скрылся раньше.

Пилат вернулся к своим бумагам. Но мысли его всё время возвращались к Иисусу. Почему этот человек не борется, не защищается? Почему не доказывает свою правоту? Он смирился, а Пилат, которому, по большому счёту, нет дела до религиозных распрей завоёванного народа, всё ещё хочет его спасти. Что значат его слова о том, что смерти нет? Пилат потёр лоб. От духоты, шума и хлопот нынешнего дня голова его снова разболелась. О, как он хотел в полумрак своей опочивальни, где под журчание фонтанчиков он мог бы побеседовать с Иисусом! Тихо вошла Клавдия Прокула. Пилат рассеянно посмотрел на неё. Крепкая фигура, тёмные курчавые волосы, собранные в высокую причёску, и решительный характер – она так не походила на его первую жену, нежную, хрупкую, кроткую, которую хотелось уберечь от всего на свете. Клавдия Прокула в этом не нуждалась. Как истинная римлянка, она сама могла защитить и себя, и кого угодно. Но сейчас она в нерешительности остановилась в дверях.

– Пилат, ты занят? – с непривычной для себя робостью спросила она.

– Не особенно. Что ты хотела?

– Не убивай его, Пилат. Я прошу тебя. Он никому не сделал зла. Не убивай его.

Пилат посмотрел на жену.

– Ему дадут максимум плетей и выкинут из города, – раздельно сказал он, внимательно глядя на жену.

– Максимум! – в ужасе Клавдия прикрыла руками щёки. – По их законам, значит, тридцать девять. Всё равно, это очень много. Ты ничего не знаешь, – после паузы сказала она. – Выйди на улицу. Они хотят, чтобы он умер.

– Кто хочет?

– Все, люди. Они кричат, ругаются, дерутся, но все хотят, чтобы он умер.

– Но почему?

– Он называл себя Иудейским царём и обещал хорошую жизнь. Но Иудея всё ещё под властью Рима, Ирод на троне, а жизнь лучше не становится. Они обмануты. Они хотят распять его.

– Распять? Распинают рабов и разбойников. Это слишком жестоко для простого обманщика.

– Но слишком мало для посягнувшего на их бога.

– Откуда ты это знаешь?

– Моя служанка иудейка. Она говорит, что всё это внушают шпионы Каиафы.

– И не без успеха. Если так пойдёт дальше…

– Не убивай его! – теперь Клавдия была больше похожа на обычную женщину – слабую, молящую, нуждавшуюся в защитнике.

– Почему ты его так защищаешь? – Пилат резко повернулся к ней. Свободный римлянин, он ничего не имел против любовников или любовниц жены, или и тех и других вместе. Но тут его что-то задело. Сама мысль о том, что его жена и Иисус могли быть любовниками, была ему неприятна. И это удивило его. – Ты с ним?..

– О нет, – Клавдия села на скамью, нервно сжимая и разжимая руки. – Как ты мог подумать? Он сын Бога, он не для этого послан на землю. Он самый чистый и невинный человек. Сплетни о его женитьбе на Марии Магдале, несчастной дочери богатого купца-священника, проданной в Египет и дослужившейся до главной посвящённой жрицы храма Исиды – это просто выдумки Каиафы, чтобы его опорочить. Она была так талантливо преподнесена, что даже некоторые ученики Иисуса в неё поверили.

– Ученики? У него есть ученики?

– Да. Он был с ними в ночь Пейсах, когда его арестовали.

– И что же они не заступились за него?

– Заступились. Симон Пётр, Кифа, как они его называют, даже отсёк стражнику ухо мечом. Но Иисус сказал, чтобы они не вмешивались.

– Отсёк? Мечом? – Казалось, Пилат был поражён. – Но ведь носить меч имеет право только римский гражданин. В пределах города это запрещено. – Он помолчал, хмуря брови. – Не знал этого. Впрочем, я не успел прочитать ещё все отчёты, – Он повернулся к столу.

– Не убивай его! – воскликнула она. – Знал бы ты, на что его обрекаешь, – Она помолчала, затем тихо добавила: – Я это знаю. Несколько ночей мне это снилось. Это были нечеловеческие муки. Я чувствовала их. Я видела, как он страдает. Я была им. То, на что ты его обрекаешь, это больше, чем смерть.

Она помолчала.

– Когда я услышала про него в первый раз, я молилась ему. Я исступлённо молилась ему как богу, молилась так, как не молилась нашим богам. И знаешь, ты можешь мне не верить, но он сам однажды коснулся меня рукой во сне, и моя болезнь прекратилась. Мои кровотечения остановились. Уже несколько недель я здорова. Даже более того… – Она быстро взглянула на него. – Умоляю тебя, не убивай того, кто одним явлением в мой сон смог вылечить меня, когда толпы лекарей со своими снадобьями бились над этим долгие недели!

Пилат повернулся к ней. Её молящий взгляд, простёртые руки и серебристые слёзы, катившиеся по мраморным щекам, заставили что-то шевельнуться в его душе. Возможно, Иисус был прав, и смерти нет? Что жизнь – это не только смерть, ненависть, алчность – а любовь? Иначе, почему Пилату захотелось обнять нелюбимую жену, крепко прижать к себе, гладить по волосам и говорить, что всё будет хорошо, вернуть улыбку на эти трепетные губы?

– Я сделаю все, что смогу, – сказал он и отвернулся. Прежде, чем осуществить пробежавшую мысль, он должен был её осознать. И закончить с делом Иисуса.

Новому посетителю Пилат был удивлён не меньше, чем приходу своей жены. Жестокая улыбка появилась на его губах.

– Зачем почтенный член Синедриона пожаловал ко мне, недостойному его благословенных глаз? – с издевкой спросил Пилат. – Неужели одного первосвященника мало, чтобы склонить меня к нечестивому приговору? Что ты хочешь сказать мне из того, чего я не знаю, благородный Иосиф Аримафейский?

Вошедший посетитель, мужчина средних лет в богатой одежде, склонив голову, слушал слова Пилата. Его смиренный облик не напоминал высокомерное поведение Иосифа Каиафы.

– Прости, префект, я не тебя пришёл обсуждать и осуждать. То, что ты сделал или сделаешь – на всё воля Бога. Если бы Он не захотел, Он бы не допустил. Я пришёл к тебе как проситель.

– Вот как? – Удивлённый Пилат сел в своё кресло. Иосиф из Аримафеи, всё так же смиренно, подошёл к нему. – И о чём ты хочешь просить меня, ты, влиятельный и богатый человек?

Не обращая внимания на иронию, Иосиф поднял на Пилата спокойный взгляд.

– Ты ведь не считаешь, что Галилеянин достоин смерти? Твоя совесть восстаёт против приговора, который должна подписать твоя рука?

Пилат хмуро посмотрел на него.

– Ты пришёл просить меня отменить приговор? В вашем Синедрионе все впали в безумие? У вас правая рука не ведает, что делает левая?

– Нет. Я пришел просить тебя о снисхождении. Чтобы я и те, кто любит его, могли проводить его в последний путь и облегчить его страдания.

– Облегчить страдания? – Пилат пристально посмотрел в безмятежные глаза просителя. – Облегчить? Или помочь?

– Я думаю, ты понял меня, префект. – спокойно выдержав тяжёлый взгляд Пилата, произнёс Иосиф.

– И много вас будет? – Пилат откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы на животе.

– Две-три женщины, я и один-два его ученика.

– Женщины? Ты хочешь оповестить весь свет?

– Женщина, если она преданна, вернее собаки и молчаливее могилы. Язык ей развязывают праздность, глупость и равнодушие. За этих женщин я могу поручиться. Одной из них будет его мать.

– Мать? – Пилат задумался. Он не сводил глаз со спокойного лица просителя. Вдруг лицо его озарилось злобной улыбкой. – Дело твоё. Если он будет осуждён на крест – его казнят. А что будешь делать ты в это время – меня не касается.

– Префект… – начал Иосиф, но Пилат взмахнул рукой, не желая слушать объяснений. – Еще одна просьба. – Иосиф слегка улыбнулся.

– А ты уверен, что на эту я уже дал своё согласие? – усмехнулся Пилат.

– Вместо имени и вины казнённого, напиши «Иисус Галилеянин, царь иудейский». Если казнь состоится.

– Что? – Пилат, хлопнув себя по колену, оглушительно рассмеялся. – Ты меня о том просишь?

– Да, префект. – Иосиф слегка улыбался, глядя на Пилата.

– Это я сделаю с большим удовольствием. Очень хочу увидеть, как вытянется лицо вашего святоши, когда он это прочитает.

Иосиф скромно поклонился, пряча улыбку.

Пилат сидел и думал, морща брови и пощипывая губу. Вдруг его лицо просветлело.

– Ладно. Я даю тебе свободу действий. Мне самому интересно, что из этого выйдет.

Он снова взмахнул рукой, отпуская просителя, и тот, скромно поклонившись, вышел.

– Я уже сделал одну глупость, за что не могу уважать себя. Надеюсь, я не сделал второй, из-за которой я буду ещё и посмешищем.

Он вышел на балкон, оглядывая окружавшие его дома и деревья, небо и облака на нём. На что он сейчас дал согласие? Чему он положил начало? Или чему приблизил конец? Боги не открывают своих планов людям. Только время может всё прояснить, всё расставить по своим местам. Но есть ли у него это время?

Тридцать девять плетей Иисус вынес, несмотря на то, что стражник очень старался причинить ему боль. Несмотря на шапку из тёрна, который ему водрузил на голову один из грязных торговцев, когда его вели к столбу, с криком: «Это твой венец, царь Иудейский!». Несмотря на плевки, камни, крики и яростную ненависть, сопровождавшую его во время экзекуции. Пилат видел всё это с балкона. Он утешал себя тем, что это лучше, чем смерть. Что этого хватит, чтобы унять толпу. Непонятное волнение, овладевшее им, когда он решил заняться всерьёз делом Иисуса, усиливалось при виде иссечённой спины, окровавленной головы и почерневших о крови рук. Ни слова не сорвалось с губ Иисуса, ни проклятия. Только мучительные стоны сопровождали звуки ударов. Стоны, которые рвали душу ему, Пилату Понтийскому, закалённому в боях и в жестокости. Но которые, видно, не трогали соплеменников наказываемого.

Когда последний удар опустился на окровавленную спину, толпа на секунду смолкла. Пилат ясно ощутил её набиравшую мощь ярость. Потом она заголосила снова. Крики: «Смерть! Распни его!» раздавались всё громче и яростнее, заглушая редкие вскрики, всхлипы и слёзные мольбы. Метко брошенный камень выбил Иисусу правый глаз. Крик его боли на мгновение заглушил радостный вопль толпы. Стражник с сожалением отвязал его от столба.

– Была бы моя воля, ты бы сдох здесь, – прошипел он в залитое кровью лицо Иисуса.

– Не ты волен распоряжаться судьбой, – хрипло и еле слышно произнёс Иисус, прикладывая к месту, где раньше был его глаз, пыльный конец красной робы, в которую его обрядили стражники после бичевания, называя её багряницей царя. – Только Бог волен посылать испытание и счастье, жизнь и смерть. Придёт время, и ты раскаешься в своих словах. Тогда Бог возрадуется и простит тебя, как сейчас я тебя прощаю. Ты не знаешь, что говоришь и что творишь.

Стражник махнул рукой и копьём подтолкнул Иисуса в спину.

Пилат отвернулся от этого зрелища. Он не слышал, что сказал Иисус, но видел, с каким пренебрежением сплюнул стражник ему на ноги, и как сильно ткнулось ему в спину копьё, когда стражник выводил его с площадки. Его расчёт успокоить толпу показом мучений не оправдался: он прекрасно слышал проклятия и крики с призывами смерти. Шпионы Каиафы на совесть отрабатывают свои деньги.

Дверь отворилась. Начальник стражи стукнул копьём.

– К тебе первосвященник Каиафа, префект.

Пилат потёр лоб. Он проиграл. Он уже ничего не может сделать. Толпа только пригубила кровь. Теперь она хочет выпить её всю до дна. Одиннадцать лет он подавляет бунты в этой богами проклятой стране. Если он не осудит этого человека, Каиафа поднимет новый. Опять прольётся кровь. Тиберий пришлёт войска, и его, префекта, отстранят от должности, и ещё хуже – заточат в каком-нибудь подземелье Колизея или вынудят выпить яд. Хотя он сам недавно этого хотел, но то была мимолётная мысль. Сейчас Каиафа потребует смертный приговор, и Пилат его утвердит. Прав Иисус, не Пилат владеет его судьбой. Пилат только солдат в этой божественной войне человеческих армий. Скорее бы закончился этот день! Голова его болела всё сильнее. Виски ломило от духоты. Глаза болели от непривычного грязно-жёлтого солнца. Сумрак надвигался на него или у него в глазах темнеет?

– Ладно. Покончим с этим. Введи Каиафу.

Начальник стражи стукнул копьём и вышел.

Вид Иосифа Каиафы, когда он вошёл, было трудно описать. С одной стороны, он был рад, что его шпионы так растревожили народ, что Пилату придётся пойти ему навстречу. Он победил. Но с другой стороны, сомнения стали посещать его. Что если Иешуа и есть тот Мешиах, тот Мессия, о котором предсказывали пророки? Что, если он пришёл в этот мир покарать грешников? А свои грехи Иосиф Каиафа прекрасно знал, хоть и пытался оправдаться перед собой и перед Пилатом. Что до Иешуа… Так сносить выпавшее на его долю может только богоизбранный человек, которому бог даёт веру, силы и твёрдость духа. Иосиф Каиафа не знал чему верить. В это неспокойное время, когда так сильна вера в чудо, что придёт кто-то, взмахнёт рукой и наступит рай на земле, не будет римлян, не будет бремени налогов. Будет только Иудея как раньше, во времена пророков. Он слышал про многих, которые объявляли себя Божьими сынами, творили чудеса перед глупой и восторженной толпой и которых потом распинали, с которых сдирали кожу, травили львами. Их было много для одного его, первосвященника Храма Давида, Иосифа Каиафы. Кто же ты, Иешуа, сын Мариам, как презрительно именовали тебя священники? Сын ли ты падшей женщины, которую обманутый муж не смог или не захотел прогнать или побить камнями или Божий сын, явленный непорочной деве и объявленный ангелом её мужу? Иностранец ли, не знающий обычаев иудеев, египетский чародей, смущающий народ на улицах великого Ершалаима, иудей так вольно трактующий законы, данные Моше на горе Синай, хитроумная интрига Пилата, чтобы запутать иудеев вообще и его, Каиафу, в частности игрой на иудейских пророчествах или боговдохновлённое избавление для иудейского народа? Почему, омытый в Иордане пророком Иехананом Хаматвилом, он позже тобою же спрошен был в темнице Ирода, не ты ли обещанный сын Божий, царь и наследник трона Давида? Почему он поначалу признал в тебе Мешиаха а потом стал сомневаться в этом? Наказание ты за грехи иудейского народа или милость Адонаи к детям своим? Может, обещанный пророк – это Иешуа бар-Рабба, который силою своей сики хочет свергнуть власть Рима? Пророки обещали избавление пришествием воина и царя. Бар-Рабба – воин, а ты – тот царь? А может, ты, который отказывался творить чудеса, чтобы доказать своё божественное происхождение со словами «не искушайте господа вашего», всё-таки, настоящий? Но нет. Это Мастема смущает меня сомнениями. Я не должен поддаваться. Всё должно закончиться. Сегодня, в пятницу, четырнадцатого числа жаркого весеннего месяца нисана. Дня, в который так странно светит тусклое солнце и удушающая духота сводит с ума. Иешуа должен быть казнён на виду у всех позорной и мучительной казнью раба и вора – на кресте, чтобы ни у кого больше не возникало желания потрясать основы иудейской религии, называть себя Богом и глумиться над обычаями иудеев.

– Надеюсь, объяснять ничего не надо? – спросил Иосиф Каиафа, подходя к Пилату.

– Нет, не надо. Я утверждаю приговор, вынесенный Синедрионом.

– Так подпиши его.

– Погоди. Я хочу быть уверен до конца.

– Чего же тебе ещё надо?

– Чтобы это сказал твой народ.

– Тебе этого мало? – Иосиф Каиафа указал рукой на балкон, за которым, как растревоженный улей, шумел Иерусалим.

– Я должен быть убеждён, – твёрдо сказал Пилат.

Он вышел на балкон. Солдат под руки вывел Иисуса и поставил его рядом. Его кротость и умиротворение, несмотря на то, что он еле стоял на ногах, привели в восхищение Пилата и он громко сказал:

– Вот это человек! Смотрите на него! Не все воины способны выдержать подобное.

Иосиф Каиафа за его спиной пожал плечами и презрительно улыбнулся. Пилат нахмурился. Бесновавшаяся толпа на мгновение притихла. Потом раздался чей-то крик: «Пилат! Распни его! Распни!», который подхватил рёв возбуждённых людей.

Пилат поднял руку. Толпа снова притихла.

– Я не знаю, в чём вы обвиняете этого человека, чтобы он был достоин распятия. По римским законам он уже понёс наказание.

– По нашим законам он должен умереть! Никто не вправе объявлять себя Богом и смеяться над нашей верой! А он исцелял в шаббат, хотя Бог дал этот день для отдыха и повелел не работать, а посвятить Ему! Он обманул наши надежды! Он не исполнил своего призвания! – кричали люди. – Распни его! Распни!

Пилат велел вывести Иисуса вперёд. Стражники вывели его, больше похожего на свою тень, чем на человека.

– Вы видите его? Он уже понёс наказание и теперь достоин жалости. Хотите, я всё же отпущу его?

– Нет! Распни его! Распни! Распни!

Пилат посмотрел на Иисуса. Даже ему, закалённому в боях, стало жаль этого человека. Неужели эти люди ничего не видят?

– Что же вы хотите, чтобы я сделал с тем, кого вы называете царём Иудейским?

– Распни его! У нас нет царя, кроме кесаря! Распни! Распни!

– Раньше вы не считали кесаря своим царём. Быстро же вы поменяли своё мнение, – пробормотал Пилат, опустив голову.

– Чего же тебе ещё надо? – тихо спросил Иосиф Каиафа, стоявший сзади.

Пилат не ответил.

– По вашим обычаям, в праздник Пейсах отпускается один осуждённый на смерть, – снова обратился Пилат к толпе. Иосиф Каиафа хотел было что-то сказать и уже подался вперёд, но внезапно остановился и закрыл рот, хмуро глядя на Пилата. – Сейчас у нас таких осуждённых двое: Иисус из Галилеи, помешанный, считающий себя богом, и Иисус бар-Рабба, недостойный сын своего отца и убийца. Кого из них вы хотите освободить?

– Освободи бар-Раббу! Распни Иешуа!

Пилат повернулся к Каиафе. Первосвященник увидел посеревшее лицо усталого человека, но не смог сдержать триумфальной улыбки.

– Принесите воду для рук, – распорядился Пилат.

Слуга принёс медный таз с водой. Пилат приказал ему встать рядом с собой.

– Царя ли вашего я распну? – спросил он.

– Нет! – закричали в толпе. У нас нет царя, кроме Ирода! У нас нет повелителя, кроме кесаря! Распни его! Распни!

– Раньше вы так не любили кесаря и не считали его своим повелителем.

– Распни! Распни! Распни!

Пилат погрузил руки в воду.

– Это решили вы, а не я. На моих руках нет крови, – он поднял мокрые руки, вода стекала по ним и капала в таз. – Я их умываю.

– Кровь будет на нас! Кровь будет на наших детях! Распни его!

– Воля ваша. Иисус бар-Рабба свободен. Пусть Иисус Галилеянин несёт свой крест на гору для распятия.

Пилат вытер руки о холстину и ушёл с балкона. Ликующий Иосиф Каиафа вышел. Пилат велел привести Иисуса.

Когда его привели, Пилат отослал всех – и писцов, и стражу, и слуг, и рабов. Некоторое время он ходил в задумчивости, заложив руки за спину. Наконец, словно очнувшись, он смочил холст в тазу, оставленном слугой, и подал его Иисусу. Тот приложил его к лицу.

– Ты был прав, – сказал Пилат. – Я не волен распоряжаться твоей судьбой. Я только орудие богов. Никогда об этом не задумывался, но теперь мне неприятно это осознавать.

– Прими это. Бог посылает нам те испытания, которые мы в силах вынести. Пройди их безропотно, и ты Его порадуешь, – Голос Иисуса прерывался, мука звучала в голосе, но слова он произносил уверенно.

– Мне нет дела до твоего Бога. У меня хватает своих.

– Бог един. И Ему есть дело до каждого своего творения, даже если оно и неразумное, даже если оно отвергает Его.

– Сейчас не время вести споры о вере. Лучше скажи, чем я могу облегчить свои страдания?

– Чтобы Божий замысел удался до конца, впусти Его в свою душу, отрекись от зла, прости себя, полюби людей – всех, даже ненавидящих тебя. В каждом есть хорошее. Внутри они все добры. Это только надо увидеть. Если я буду знать, что ещё одна душа покаялась в прегрешениях прошлого, впустила моего Отца в себя – мне будет легче, а моему Отцу отраднее.

Пилат изумился. Даже перед лицом скорой смерти этот человек просил не за себя. А за него. Он просит его простить себя. За что? Внутренняя тревога вдруг обрела чёткую мысль: да, он зол на себя, он винит себя, что не смог помочь ему, этому обыкновенному мечтателю, человеку не от мира сего, сумасшедшему, одержимому мыслью спасти всех, весь мир. Он винит себя за то, что не смог спасти жену, что она забеременела от него и умерла родами. Если бы не он, она была бы жива. Он зол на себя за то, что стыдится новых чувств к своей второй жене. Он зол на себя ещё и за то, что, испытывая эти чувства, он вроде как предаёт память первой жены, что Клавдия опять-таки по его вине не могла унять кровь несколько недель. Он зол на себя за то, что его, римского префекта, напугал какой-то первосвященник и толпа грязных оборванцев. Он, привыкший встречать врага на поле боя, лицом к лицу с армией противника, испугался ревущей толпы. Толпы, кровь народа которой он столько раз уже проливал. Толпы, которая роптала на римское владычество, а сегодня в экстазе звала римского кесаря своим повелителем. Толпы, так недавно приветствовавшей этого человека, которого теперь яростно хочет убить. Человека, который никому не сделал зла. И этого безобидного человека, уже претерпевшего муки, он должен убить. Да, он зол. Да, он винит себя. Иисус прав.

– Я прикажу стражникам нести твой крест, – не глядя на Иисуса, сказал Пилат.

– Нет. Это мой крест. Мне его и нести.

Пилат помолчал.

– Прости меня. – Он протянул к нему руку. Иисус взял её двумя руками и ласково посмотрел ему в глаза.

– Тебя простит Бог, когда ты сам себя простишь. – Он какое-то время держал в своих окровавленных ладонях грубую ладонь Пилата. Тот пожал его руки и отвернулся.

Иисуса увели. Пилат остался один. Он запер дверь и вышел на балкон. Тяжёлые тучи надвигались со Средиземного моря. Сумрак подбирался всё ближе. Духота сильнее давила на виски. «Будет гроза», – подумал Пилат. Он попытался сосредоточиться на бумагах. Но мысли его возвращались к обречённому им на смерть. Вот он идёт по улицам Иерусалима, неся свой крест – тяжёлую горизонтальную перекладину, привязанную к его рукам, чтобы не свалилась раньше времени. Вот, спотыкается и падает от усталости. Солдаты плетьми поднимают его… Вот они пришли на гору, называемую Голгофа. Боги знают, как это переводится – то ли Лобное место, то ли Лысая гора. Оба названия подходят. Вот солдаты укладывают Иисуса на крест, забивают гвозди, ставят крест… О чём он думает в этот момент? Пилат не находил себе места, всё ходил и ходил по балкону.

…Когда тучи совсем скрыли солнце, Пилат остановился. Сверкнула молния, и тут же грянул оглушительный раскат. Земля затряслась, деревья и здания зашатались, словно детские игрушки. Сильнейший ливень обрушился на балкон претории. «Свершилось. Он умер», – подумал Пилат, и опустился в кресло. Ушли тревоги, волнения, надежды уходящего дня. Он ощутил спокойствие, впервые с того момента, когда решил заниматься делом этого плотника, и грусть, что больше не сможет поговорить с этим странным и необычным человеком. Однако Пилат уже не станет прежним. Как после смерти жены и ребёнка, в нём что-то изменилось. Что-то заронил в нём Иисус. Что-то забрал. Что-то изменил. Пилат подумает об этом завтра, когда после грозы его голова успокоится, и после сна мысли придут в порядок. Ему не было дела, если бы крыша дворца рухнула ему на голову. Им овладело странное спокойствие. Шум грозы убаюкал его растревоженные мысли и, не замечая землетрясения, покачивавшего колоннады, шума рушащихся зданий в городе и криков толп людей, он провалился в густой и тяжёлый сон без сновидений.

Его разбудил звук открывавшейся двери.

– Что ещё? – раздражённо спросил Пилат.

– Шпион Каиафы, префект.

– Ко мне? А что же первосвященник?

– Этот человек сказал, что был у него.

– И что же?

– И решил прийти к тебе.

– Ага, получить плату из двух рук. Ладно, пусть войдёт.

Начальник стражи вышел и ввёл уже знакомого префекту шпиона. С грязного хитона стекала вода, лицо было в разводах то ли от слёз, то ли от дождя.

– Ты не испугался моих угроз наказать тебя. И хотя твоя дерзость достойна наказания, я помилую тебя. Однако я ничего тебе платить не буду. Ты служишь Каиафе, пусть он тебе платит.

– Я не за деньгами пришёл, префект. И Каиафе я больше не служу.

– Что так?

– Ты распял Бога. Я теперь уверен в этом. И я не могу служить убийцам.

– Его распял не я, – усмехнулся префект. – А твой народ. Ты же слышал? Это всё, что ты хотел сказать мне?

– Нет. Я хотел рассказать тебе о его последних минутах.

– Ты думаешь, мне это будет интересно?

– Уверен.

– Ты самоуверен и дерзок. – Пилат встал и беспокойно заходил по колоннаде. Потом резко остановился прямо перед лицом у недрогнувшего шпиона. – Однако не трать моё время и рассказывай.

Рассказ шпиона мало чем отличался от того, что представлял себе Пилат. Иисус сам нёс тяжёлую перекладину креста, падал и вставал, солдаты поднимали его плетьми. Одна сердобольная молодая женщина, Серафина, жена Сираха, члена Сангедрина, прозванная позже Вероникой, подала ему свой платок – утереть лицо. Римский стражник копьём чуть не проткнул её, когда отгонял. Когда женщины однажды зарыдали очень сильно, видя как он в очередной раз упал и не мог подняться под плетьми воинов, он им сказал, чтобы они плакали не о нём, а о себе. Ибо скоро настанет такая жизнь, что живые будут сами смерть призывать и нынешние кровавые волнения покажутся начинающимся штормом перед надвигающейся бурей. На выходе из города Иисус обессилел настолько, что, упав, сразу подняться не смог, несмотря на сыпавшиеся удары. Центурион схватил какого-то крестьянина, Симона Киринеянина, которому не повезло стоять в первых рядах, и заставил его тащить крест за Иисусом. На горе его раздели донага, одежду поделили солдаты, продолжая над ним насмехаться. Когда его привязывали к кресту, один солдат со злости хватил мечом по левой его руке, которая уже была прибита к перекладине, и почти отрубил её. Он кричал: «Твой Пётр отсёк мне ухо, а я отсекаю руку, которая его направляла!» и плевал Иисусу в лицо, пока, наконец, центурион не оттащил его. Крест его поставили посередине между двумя ворами, из которых один тут же начал его поносить и требовать чуда или спасения. Второй вор устыдил его словами: «Ты не боишься Бога нашего? Ты сам уже осуждён, и скоро умрёшь. Но мы с тобой осуждены по совести и по закону, а он страдает безвинно» и попросил у Иисуса прощения за себя и своего собрата. Слабевший Иисус тогда сказал еле слышно, что он сегодня будет с ним в раю.

– С вором? – усмехнувшись, прервал рассказчика Пилат.

– С раскаявшимся грешником, – возразил шпион, и продолжал.

Иосиф Каиафа, как чёрный ворон, который клевал в это время глаза поносившего вора, всё кружил вокруг Иисуса. Он тоже требовал чуда, требовал, чтобы Иисус сошёл с креста, если он бог. Однако на все его слова Иисус отвечал: «Боже, прости им. Ибо не ведают, что творят». После того, как в очередной раз Иисусу дали испить уксуса, он что-то прокричал и испустил дух. Тут же сверкнула молния, и ударил гром.

– Умер? Так быстро? Странно. – про себя сказал Пилат. – Что он кричал? – спросил он громко.

– Что-то вроде: «Или, или! Лама савахфани!». А, может, и не «или», а «элои». Я спрашивал, но никто толком не знал: то ли Илию зовёт, то ли «Господь мой, почему Ты меня оставил!», то ли «Боже, Тебе предаю дух мой».

– Так это не иудейский язык?

– Не знаю. Может, египетский. Иисус знал много языков. А в Египте скрывался вместе от преследований Ирода с матерью и отцом Иосифом после рождения, и жил там долгое время.

– Что было потом?

– Потом началась гроза. Один солдат, по просьбе иудеев, решил снять всех с крестов, чтобы не оставлять их висеть в субботу, поскольку в субботу будет праздник. Он перебил колени ворам, чтобы они быстрее умерли, а, увидев, что Иисус уже мёртв, пронзил его рёбра, чтобы убедиться. Коленей ему бить он не стал.

– А что священники?

– Они негодовали из-за того, что на кресте ты приказал написать: «Иисус Помазанник, царь Иудейский», да ещё на трёх языках. Они требуют, чтобы ты изменил её.

– Что я написал, то написал. Я итак долго шёл на поводу у этих сумасшедших лицемеров, – усмехнулся Пилат. Это была его маленькая месть этим святошам. – Этот богами проклятый народ так его сам называл, пока любил. Менять я ничего не собирался и не буду сейчас. Что ещё?

– В Храме завеса разорвалась сама собой надвое.

– И что это значит?

– Каиафа бил себя в грудь и говорил, что воистину Иисус был сын Божий.

– Теперь он может это говорить. Теперь говорить можно всё, что угодно. Не сомневаюсь, что дальше разговоры будут интереснее.

Вошёл начальник стражи.

– Что там?

– Иосиф из Аримафеи к тебе, префект.

– Чего он хочет?

– Говорить о погребении Иисуса.

– Хорошо. Я поговорю с ним. Ты закончил? – обратился он к шпиону.

– Да, префект.

– И чего же ты от меня хочешь? Ведь не просто для моего удовольствия ты всё это мне рассказывал?

– Защиты, префект.

– От кого?

– Я скажу тебе правду. Служить шпионом мне всегда нравилось – я удовлетворял своё любопытство и тягу к опасности, да ещё получал за это деньги. Но не все шпионы доживают до старости. Некоторые, как говорят, уходят в пустыню и не возвращаются, ибо слишком много тайн они знают, слишком многое могут рассказать. А меня, как только я выйду от тебя, уже никто не увидит. Даже до городских ворот не дойду. Защити меня от Каиафы.

– И это всё?

– Да. Я хочу уехать. Скрыться ото всех. Посвятить себя Богу.

– Стать священником?

– Нет. У нас священниками просто так не становятся. Они рождаются в избранном Богом роду. Я же простой еврей. И хочу просто служить Богу, как смогу.

– Странные дела творятся в старом городе Иерусалиме! Бывший шпион хочет стать отшельником. Богач из Аримафеи и член Синедриона устраивает какую-то возню, чтобы облегчить страдания преступнику хочет похоронить какого-то самозванца, которого этот же Синедрион и приговорил к смерти. Моя жена, чистокровная римлянка, просит за него, как обычная служанка. А как только умирает самозванец, гремит гром, сверкают молнии и трясётся земля. Воистину он был необычным человеком. Хорошо, я огражу тебя от мести Каиафы. Сегодня ты переночуешь в темнице, а завтра рано утром тебя выведут за городские ворота.

– Спасибо, префект. – Шпион поднялся с колен.

– Молись обо мне, – произнёс префект. – Я знаю, ты поверил Иисусу. Может, он услышит твои слова. Молись обо мне.

– Благослови тебя Бог, префект.

Шпион вышел через заднюю дверь. Дверь снова открылась, и вошёл немолодой человек в неброской простой одежде.

– Снова ты, Иосиф из Аримафеи? – спросил Пилат.

– Да, префект.

– Зачем тебе ещё и хоронить Иисуса? Кто он был тебе?

– Он был моим учителем.

– И ты не боишься говорить мне об этом вот так, прямо?

– На всё воля Божья, – спокойно сказал Иосиф.

Пилат помолчал, пристально разглядывая посетителя.

– Хорошо. Я прикажу отдать тело тебе. Хорони его так, как вы это делаете.

Иосиф поклонился и повернулся уходить.

– Ты ненавидишь меня? – спросил вдруг Пилат.

– Нет, префект. Я благодарен тебе за помощь. И у меня к тебе нет ненависти. Нельзя ненавидеть секущую тебя плеть. Ненавидишь того, кто её держит.

– Ты ненавидишь своего Бога?

– Тоже нет. Я не знаю, почему это случилось. Я не знаю, к чему это приведёт. Я не знаю, хорошо это или плохо. Случилось то, что должно было случиться. Если бы Иешуа не претерпел ради нас, Бог бы нас не простил. Иешуа должен был пострадать за нас. Разве можно ненавидеть отца и мать? Даже, если они наказывают тебя? Осознание правоты наказания придёт со временем, если это неясно сразу. Нет, префект. Я только скорблю о смерти учителя, – Иосиф повернулся и вышел.

Пилат снова остался один. Воистину мир изменился. Стоит посмотреть с балкона на беснующийся Иерусалим – потоки воды реками бежали вдоль улиц, оглушительный гром грохотал как будто у тебя в голове. Местами земля всё ещё тряслась. Перепуганные люди метались по городу, крича и плача. Сами боги восстали против несправедливости людей. «Кто бы ты ни был, бог или человек, ты не должен был терпеть такие муки», – думал Пилат. Ещё он думал о яде. Как хорошо было бы выпить сейчас чашу горького напитка, забыться и не просыпаться. Уйдут все заботы и тревоги. Будет полное забытьё и покой. Голова его ещё больше раскалывалась от боли. Он схватился за неё руками и застонал.

– Боль уйдёт, всё будет хорошо, – тихо сказал голос у него над ухом. Прохладные ладони легли на его лоб. Пилат дёрнулся, и увидел Клавдию: она неслышно подошла облегчить его страдания. – Бог тебя простит. Но важнее, чтобы ты сам простил себя.

Пилат больше не мог сдерживаться. Эти же слова говорил ему Иисус. Пилат со стоном зарылся в пышные волосы жены, вопреки римским обычаям рассыпанные сейчас по плечам. Она гладила его по голове и нежно улыбалась.

Вдруг Пилат поднял голову.

– Я хочу уехать.

– Из Иерусалима?

– Из Иудеи. Я поеду в поместье своего отца. Я устал. Слишком долго я на службе. Мне нужен отдых. Ты поедешь со мной?

– Мы поедем с тобой, – лукаво сказала Клавдия.

– Мы? – недоумённо переспросил Пилат.

– К следующей весне ты станешь отцом. Теперь я в этом уверена.

Пилат посмотрел на небо. Что несёт ему новый день – новую жизнь или новую смерть? Сможет ли Клавдия родить после того, как столько времени мучилась, или они с ребёнком умрут, как уже умерли перед этим его первая жена и ребёнок? Сменили ли боги свой гнев на милость или опять накажут его? Он должен быть наказан – он поступил как трус, он, никогда не боявшийся смерти. Пилат считал, что достоин наказания, но, глядя в просветлевшие глаза жены, он почему-то поверил, что всё будет хорошо, что Бог его простит и одарит если не милостью, то хотя бы расположением своим. Вдруг он поймал себя на мысли – Бог? Неужели он поверил Иисусу? Похоже, что так. Иисус был прав – смерти нет. Есть жизнь и любовь. И он не умер. Он есть. Он живёт. И Пилат будет жить. И его жена, и их ребёнок. И всё у них будет хорошо. И кем бы ни был Иисус, его будут помнить. И он, наверно, ещё преподнесёт ему сюрпризы. Более того. Сюрприз Иисуса или его учеников ждал префекта не далее, как через три дня. И этот сюрприз заставит его улыбнуться ловкости Иосифа из Аримафеи, поломать голову и с изумлением поверить в учение сына Бога и человека. Ещё долго будут мучить людей таинственные события, случившиеся после праздника Пейсаха, обвиняя друг друга во лжи и инсценировках, фальши и подтасовках. Ещё долго будут разные последователи разных учений утверждать свою правду, так и не доказав, что есть истина. Пилат не знал, но его имя теперь навечно будет рядом с именем сына простого плотника, почитаемого как сына Божьего. Когда будут поминать одного, непременно вспомнят и другого. Бесславный конец самого префекта тоже ему не был известен – суровые воды Ренуса ещё сомкнутся над ним, когда он, отставленный от должности и лишённый почестей за то, что правдиво доложил в Рим о непонятных вещах в Иерусалиме и, по словам Тиберия, создал нового бога из секты сумасшедших оборванцев, бога рабов для тайного торжества иудеев с их невидимым Богом властителей мира Адонаи Саваофом, будет сослан на север, в Галлию, где поселится в местечке Виенна. А после окажется в Швейцарии, где и прыгнет со скалы, не в силах понять, почему его, честного служаку, выставили бунтовщиком и глупцом. Но будет ли, случится ли это? Или жизнь Пилата закончится скромной старостью и тихой смертью в окружении детей и внуков, когда его, полуслепого старика, начнут пытать вёрткие и ловкие придворные юнцы из окружения нового царя о событиях далёких времён, а он, силясь вспомнить, будет злиться на свою старческую немощь, злиться на то, что самое знаковое событие в его жизни уже стирается из его памяти, как и прочие маловажные и ненужные? Или всё закончится совершенно иначе? Сейчас начиналась его новая жизнь. И в ней он надеялся и верил только в лучшее. Слишком долго он страдал. Слишком много раз боги испытывали и наказывали его. Может, этот новый и незнакомый Бог будет милостивее? Ведь Его сын простил его. Простил и подал надежду.

И, подставив своё лицо под холодные капли дождя, льющего из чёрных туч, в которых вдруг блеснуло солнце, он засмеялся, вызывая недоумение на лицах стражи и страх на лицах рабов, испуганно прячущихся за колоннами. Засмеялся так искренне, как давно этого не делал. Смеялся, как беззаботный ребёнок, суровый и надменный, вспыльчивый и жестокий пятый префект Иудеи, всесильный наместник Рима, Пилат Понтийский, из всаднического сословия со знаменитым прозвищем, добытом в бою и не раз покрывавшимся славой, Золотое Копьё.

Иной мир чужой души

Предисловие

Прежде всего хочу сказать, что, не являясь химиком, я представляю, как получается вещество, упомянутое в повести. Возможно, я слишком смело и вольно обращалась с некоторыми научными терминами и медицинскими фактами. Однако упор я делала не на науку, а на характеры людей. Поэтому приношу извинения сведущим людям и прошу читать эту повесть как мою фантазию, как выдумку, а не как научный трактат. Представьте, что в действительности подобное вещество можно было создать самому, что достать или произвести его было не очень сложно и что оно действовало так, как я упомянула. Всего знать невозможно. И я не претендую.

Автор

Чужая душа не потёмки, а совершенно другой мир.

(афоризм)

Я родилась более шестидесяти лет назад в трущобах Лондона у рыбного рынка. Возможно именно из-за того, что первые десять лет своей жизни я прожила в тесноте и вони рабочих кварталов, куда полиция заглядывала только чтобы собрать дань с проституток и мелких жуликов, я всю остальную жизнь стремилась выбрать места, если выбор был, подальше от городов и поближе к поместьям, расположенным среди лесов и полей.

Я очень рано научилась перевязывать раны, слышать дыхание и мерить температуру, поскольку врачи и медицинские инструменты вместе с ними, были нечаянными гостями в нашем убогом жилище. Тогда как подвижность и неуёмная жажда знаний четверых моих братьев разорили бы и более богатого эсквайра. Самым бесшабашным был старший, Том. Ему было всё равно, с какого дерева падать, в какой луже тонуть и какие порошки поджигать. Как старшему ему больше всех влетало от отца, когда он бывал относительно трезв. Мать же, вечно занятая стиркой и штопкой, пытаясь этим заработать на пропитание семье, вообще редко когда отвлекалась на нас. Второй брат, Джон, был полной противоположностью старшему. У него никогда не было идей, планов и своего мнения. Но он охотно принимал участие в проделках своего брата. Теперь, когда дни мои подходят к концу, мне уже нечего стыдиться моих братьев, умерших на каторге почти в одно время. Их жизнь была коротка, не чета моей. Отсутствие в злосчастный момент ума третьего брата, Джереми, который заранее просчитывал каверзы и возможность наказания за них, а так же непомерное самомнение старшего брата, считавшего оскорблением каждый раз прислушиваться к здравому смыслу своего младшего брата, привели его и Джона в суд, а потом и в могилу в возрасте двадцати трёх и двадцати одного года. Что же до Джереми, то он стал первоклассным аферистом. И, благодаря своему изощрённому уму, попадался весьма редко и отделывался весьма легко. Лет двадцать пять назад до меня дошли слухи, что он умудрился затесаться в высший свет и каким-то образом доказал одинокому баронету, что он его племянник. А поскольку баронет был одинок и богат, то по смерти своё состояние и титул он передал Джереми. Не бог весть что по меркам высшего света, но с тех пор Джереми стал вести приличествующий титулу образ жизни, ибо баронет, оправдывая надежды, не заставил долго ждать своей смерти.

Что же до четвёртого брата, Джека, который был младше меня на три года, то с детства он составлял мне компанию в обучении. Мы вместе учились читать по рваным газетам, вместе учились считать по редким грошам, перепадавшим матери. Когда же при разгрузке очередного яла с рыбой здоровый ящик упал отцу на ногу и сломал её так неудачно, что полупьяный костоправ-мясник решил её вообще отрезать, мы вместе учились философии жизни. Благодаря вечно детской наивной физиономии Джека и всегдашним его распахнутым глазам он милостыней зарабатывал больше, чем мать своим тяжким трудом. А когда настоятель какой-то католической церкви услышал на улице его голос, его взяли петь в церковный хор, против чего активно восставал отец, считая католичество религией дьявола, а монахов – развращёнными слугами сатаны. В конце концов, устав от пьяных скандалов, Джек ушёл жить в сторожку при церкви. Через некоторое время он упросил взять меня сиделкой в лазарет при церкви. По прошествии трёх лет он выразил желание стать монахом ордена, к которому принадлежала церковь. Теперь он настоятель небольшого монастыря на юге Англии.

Что же до меня, Ненси Рест, то я стала образцовой сиделкой. Мои медицинские познания и полное отсутствие любопытства и страсти к сплетням снискали мне славу сурового и непреклонного человека, однако, знатока своего дела. Что ж, возможно люди и правы. Однако, я считала, и до сих пор считаю, что вмешиваться в чужую жизнь с советами, любопытством и сочувствием тогда, когда тебя никто не просил, это только давать повод считать себя глупым, недалёким и болтливым человеком. У каждого своя роль в этой жизни. И, как мне кажется, я свою сыграла достаточно хорошо, чтобы со спокойной совестью встретить свой конец.

Лишь один эпизод из моей жизни не даёт мне покоя. Возможно, в тот момент мне следовало отказаться от своей сдержанности. Но, несмотря на то, что, благодаря рассказам мистера Дойла, полиция стала восприниматься как сборище глупцов, я так не считала. И, думала, что, в конце концов, виновный будет найден. К сожалению, этого не произошло. Все действующие лица этой истории уже умерли, кроме меня и инспектора Питера Джонсона, который тогда вёл это дело. Но даже он не знает всего до конца. А я не могу заставить себя сказать правду до сих пор. И именно двойственность такого положения удерживает меня от принятия предложения инспектора Джонсона. Хотя, в нашем возрасте и в нынешнее время освященный церковью брак – это формальность, и может восприниматься как старомодный пережиток. Но инспектор, несмотря на профессию, верующий и весьма набожный человек. Тогда как я, повидавшая жестокие смерти детей, жуткие смерти продажных женщин, нелепые смерти умных людей и несправедливые смерти людей хороших, побывав на ужасах войны в Индии, где выявляются лучшие качества врагов, и в аду тыла, где вылезают на свет пороки соотечественников и друзей, я перестала верить в милосердие бога. Но я не хочу расстраивать инспектора, и поэтому за всё время нашего знакомства я никогда не смеялась и не критиковала его веру. Человеку нужна мечта, из которой он черпает силы жить в современном мире зла и пороков. Когда меня одолевает грязь современности, я беру отпуск и еду в свой маленький домик с садом, где растут яблони с самыми вкусными яблоками. А так же вишни, крыжовник, сливы и смородина. В этом моём раю я отдыхаю. И мне не нужен ладан церкви, чтобы получить умиротворение и спокойствие или понять свою близость к богу. Это мне заменяют розы и пейзаж вокруг. Я не считаю, что при общении с ним нужны посредники. Но, если другим они нужны – это их дело.

История, которая не даёт мне покоя, произошла незадолго до смерти королевы Виктории. Весь мир был охвачен мистикой и стремлением к познанию мира через науку. Электричество и аэропланы и вместе с тем столоверчение и духи. Меня это никогда не привлекало. Всю жизнь у меня было много других забот, более приземлённых и реалистичных. Но глупость человеческая – во что бы то ни стало подёргать бога за бороду – давала мне работу. Немногие знатные люди хотели шумихи с помещением своих дядюшек или кузин в сумасшедшие дома. Немногие сердобольные из отчаявшихся родственников лелеяли надежды, что при благожелательном уходе, свежем воздухе и здоровом питании рассудок их спиритически настроенных родственников придёт в норму. Я общалась со всеми видами душевнобольных или просто физически увечных. На основании своего опыта, а также, помня одну историю, вокруг которой я и веду рассказ, всё не решаясь приступить к нему, я могу уверенно сказать, что, как бы ни был здоров разум, но, если тело увечно, первый шаг на пути к безумию уже сделан.

Однако, я увлеклась вступлением. Сдержанному человеку моего возраста тоже хочется иногда облегчить душу, совесть и память. Со временем я, возможно, пожалею об этом. Но сейчас, раз начав, я должна закончить свои воспоминания.

После довольно хлопотного пациента, родственники которого устали от его излишне эксцентричных выходок, после ряда бессонных ночей и не менее суматошных дней, когда я и ещё две сиделки сменяли друг друга, я решила дать себе отдохнуть. Этому способствовало и то обстоятельство, что в поисках истины и ответов с того света бывший блестящий коммерсант настолько утратил человеческий облик, что лечащий врач семьи категорически рекомендовал его изолировать. Иначе, как сказал он, он не даст гарантий, что его подопечный не перережет сиделок и не подожжёт дом со всеми обитателями. Скрепя сердце и не торопясь развязывать кошелёк, семья всё же последовала совету врача. В результате я смогла позволить себе небольшой праздник. Я предупредила агентство, которое подыскивало мне недужных, за которыми я должна была ходить, и отправилась к морю. Тишина, покой, уединение и солёный воздух привели меня в равновесие, слегка утраченное бессонными ночами.

По возвращении меня ждал новый подопечный. На мои расспросы меня уверили, что юноша, за которым я должна ухаживать, в здравом рассудке. Однако его нельзя оставлять одного по причине его физического недуга. Отец очень переживает за его хрупкое здоровье. Лишний раз даже запрещает ему выходить из комнаты, чтобы сын, не дай бог, себе что-то не сломал или вывихнул. Я весьма была удивлена такой мнительностью отца. Однако мнение, что сиделка нужна скорее ему, чем его сыну, я оставила при себе. Мне было сказано, что поместье упомянутого беспокойного отца находится не слишком далеко от того места, где я недавно отдыхала. Ещё меня поставили в известность, что у этого отца есть младший сын, весьма здоровый и подвижный молодой человек. Мать старшего сына умерла много лет тому назад, а мать младшего предпочитает отдыхать на континенте – в Италии, Франции, Греции, Испании, словом, там, где есть солнце и цивилизация. Хотя, о Греции я бы так не сказала. При семье есть собственный врач, фамилию которого я неоднократно слышала ещё будучи юной девушкой. Единственное, что меня удивляло, зачем такому хорошему врачу с богатой в недавнем прошлом лондонской практикой понадобилось ехать в глушь всего-то к одному пациенту, поскольку, как мне сказали в агентстве, в семействе этом, а, равно как и среди слуг и соседей, все отличались исключительным здоровьем. Впрочем, определение «соседи» весьма условно – ближайшие из них жили в нескольких десятках миль. Подобные подробности меня интересовали мало. Что же до работы и оплаты, то подробности и детали первой мне расскажет врач на месте, а вторая была более чем щедра. Поэтому без лишних вопросов я собрала нужные мне вещи и тем же вечером выехала.

Характеристика заболевания, данная мне в агентстве со слов отца моего будущего пациента, мне показалась странной. Однако за неимением информации я не стала делать предположений и выводов. Хотя мысль о нездоровом рассудке папаши снова мелькнула у меня в мозгу. Но там был ещё младший сын, в опеке которого отец не принимал таких строгих мер. Решив оставить размышления на потом, я наслаждалась дорогой.

Через несколько дней пути я подъехала к владениям своего нынешнего работодателя. Однако, я не назвала его имени. Его звали сэр Томас Мейпл. Его сыновей Френсис и Стивен. Френсис являлся моим подопечным.

Владения сэра Томаса и впрямь были велики: обширные поля, ограниченные густым лесом, небольшой пруд невдалеке от дома и речка с пологими берегами, которая питала этот пруд. Перед фасадом здания была великолепная подъездная аллея, окаймлённая невысокими тщательно подстриженными кустами. Само здание производило впечатление красивого уютного и маленького дворца. Что огорчало, так это то, что его стены не были увиты плющом. Во-первых, плющ хранит в своих ветках и листьях тепло дождливыми и сырыми вечерами. Во-вторых, это красиво – создаётся впечатление, что ты живёшь в комфортабельном лесу. Ну, а в-третьих, плющ скрывает облупившуюся краску или потемневшее дерево. Очевидно, хозяин поместья был очень богат, поскольку стены дома сверкали первозданной белизной.

Я приехала днём в экипаже, который сэр Томас заблаговременно подал к моему поезду. Чему я была необычайно рада. Это избавляло меня нанимать пролётку самой или тащиться с вещами пешком по незнакомой местности. Я не преминула поблагодарить сэра Томаса за его любезность, едва он вышел меня встречать по приезде. Чем снова меня удивил: обычно к сиделкам относятся как к прислуге, нередко поручая им какие-то мелкие дела по дому. На мои сдержанные слова благодарности он лишь отмахнулся:

– Мисс Рест, вы войдёте в нашу семью, и скоро будете знать много больше, чем сами её члены. Так к чему церемонии? Вы и мисс Райт оказываете неоценимую услугу этому дому. Так стоит ли благодарить меня за мелочи, которые мне ничего не стоят?

Я умолчала о том, что не он сам ездил меня встречать, а его кучер. И поэтому ему действительно это ничего не стоило. Вместо этого я спросила:

– А кто такая мисс Райт, сэр?

Сэр Томас остановился посреди лестницы, по которой сопровождал меня наверх к моей комнате и, повернувшись, ответил:

– Мисс Райт – здешняя служанка. Она и миссис Стоун будут вам помогать. Миссис Стоун – кормилица Френсиса. Она будет наблюдать за ним по ночам, если понадобится.

Он повернулся продолжить подъем.

– Вы не могли бы мне объяснить характер заболевания мистера Френсиса, сэр? На что я должна обратить внимание?

Не снижая темпа, сэр Томас ответил:

– Вы должны обратить внимание на одно: чтобы он не перенапрягался, чтобы он не брал в руки что-то острое и тяжёлое, чтобы он не был в подавленном состоянии. О заболевании вам расскажет доктор Уильям Пити, когда придёт. А смотреть за Френсисом легко – он передвигается в кресле на колёсах.

– Он парализован? – спросила я, поскольку мы приближались к третьему этажу дома. А, насколько я могу судить, не являясь врачом, подавленного состояния трудно избежать, не находясь на свежем воздухе. Что в свою очередь трудно проделывать, постоянно спуская и поднимая кресло на третий этаж.

– Как вам сказать? – Сэр Томас смущённо сбавил темп. – Как такового сильного паралича у него нет. Но любое физическое перенапряжение ему противопоказано.

– А что до вашего запрета на тяжёлое и острое, сэр? Тяжёлое – я ещё могу понять. Вы опасаетесь перенапряжения. Но острое?

– У него очень слабые мышцы и часто бывают судороги, – не глядя на меня, произнёс сэр Томас, открывая передо мной дверь. – Я боюсь, что он просто себя покалечит.

Я вошла в комнату. Просторная, светлая, рядом гардеробная с принадлежностями для умывания – словом, больше похоже на комнату дочери, чем сиделки.

– Через ту дверь, мисс, – он показал на противоположную входной полускрытую дверь. – Вы можете выйти в коридор. Там есть ещё одна комнатка – проходная. Она выходит на винтовую лестницу для слуг. В этой комнате вы можете обедать, если не хотите разделить трапезу с нами.

– Вы очень любезны, сударь, – сдержанно ответила я. – Но мисс Райт и миссис Стоун, по всей вероятности, будут питаться со слугами…

– Конечно.

– …Поэтому я предпочла бы находиться там же, сэр.

– Об этом не может быть и речи. – Сэр Томас решительно взмахнул руками. – Видите ли, мисс Рест, я собираюсь платить вам жалование выше обычного в расчете, что вы будете компаньонкой моему сыну. О, ничего эдакого. – Он вскинул руки, защищаясь, увидев моё лицо. – Просто вы должны будете читать ему, рисовать, музицировать – в его комнате стоит инструмент. Вы можете спорить с ним, сочинять пьесы или памфлеты. Словом, попытаться стать ему, если не другом, то добрым соседом. Теперь пойдёмте, я познакомлю вас с обоими сыновьями. Стивен должен быть сейчас у Френсиса.

Прикрыв за мной дверь, он повёл меня по широкому коридору дальше. Следующая дверь вела в комнату кормилицы, как мне объяснил сэр Томас. Миссис Стоун служила ещё первой леди Мейпл, вместе с ней переехав из отчего дома последней. Вместе с ней пережила позор потери девственности с одним из слуг, и была безмерно благодарна хозяйке, когда та стала на её сторону, да ещё потребовала рассчитать соблазнителя. Сэра Томаса тогда эта ситуация позабавила и, наплевав на мнение соседей, он последовал совету жены, снабдив, однако, проштрафившегося юнца щедрым выходным пособием и лестными рекомендациями. Не выказывая желания жениться на забеременевшей от него служанке, тот предпочёл исчезнуть из этих мест. Через какое-то время беременной оказалась и сама леди. Теперь молодые женщины ещё более сблизились, переживая тяготы утренней тошноты, обмороков, отёкших ног и странностей аппетита. Запершись в комнате леди, они вместе собирали приданное для новорожденных, вместе строили планы и гадали о поле своих детей. Однако всё случилось не так лучезарно: первой от бремени разрешилась служанка – прибывший врач принял мёртвую девочку. Горю матери не было предела. Однако, через несколько дней схватки начались у госпожи, и после десятичасовых мучений родился бледный и хилый мальчик, отняв жизнь у своей матери: леди Мейпл прожила всего два часа после родов, метаясь в горячке по кровати.

Похоронив жену, сэр Томас окрестил сына, миссис Стоун стала его кормилицей. Через несколько лет вдовец женился на красивой, но пустоголовой девушке с небольшим приданным, а миссис Стоун вышла замуж за мистера Стоуна – старого камердинера хозяина. Даже, став замужней дамой, миссис Стоун не оставила дом сэра Томаса. Похоронив свою дочь и не мечтая больше стать матерью по причине медицинского характера, связанного с родами, миссис Стоун любила маленького Френсиса как сына. Он же относился к ней не совсем как к служанке.

Всё это я узнала гораздо позже из слов самой миссис Стоун и скупых фраз сэра Томаса. А тогда я ограничивалась наблюдениями и выводами, как делала всегда.

Следующая за моей дверью была, как я сказала, дверь в комнату миссис Стоун. Подойдя к ней, мы услышали смех и громкий мужской голос, что-то кому-то рассказывавший.

– Как я и сказал, Стивен в комнате Френсиса, – улыбнулся сэр Томас. Не оставалось сомнений в том, кто из сыновей являлся его любимцем. Он открыл передо мной дверь, и мы вошли.

Первое моё впечатление было, что в комнате немного сумрачно. Возможно это от того, что в ней было много антикварной мебели: столы, стулья, шкафы, комоды, кровать у дальней стены, большой рояль и даже рамы картин и зеркала были из потемневшего от времени дерева. Посреди всего этого в большом деревянном кресле на колёсах сидел бледный молодой человек с чёрной шевелюрой, которая падала ему на глаза, и несколько замкнутым выражением лица. Насколько я могла судить, он был худощав и невысок ростом. Хотя, в последнем я не уверена: трудно угадать рост, когда человек сидит. За его креслом на стуле с прямой спинкой сидела женщина и вязала. При нашем приходе она встала, и я увидела внушительную и монументальную фигуру крестьянки, которой, наверно, миссис Стоун была по сути. Её крупные руки ловко управлялись со спицами, а суровое и непреклонное выражение лица говорило об упрямстве характера. И в центре всего этого находился молодой человек крепкого телосложения, приятной, но простоватой наружности с короткими каштановыми волосами. Он что-то вдохновенно рассказывал брату и его кормилице, что явно не вызывало у них восторга, а на лице мистера Френсиса было написано откровенное недовольство. Открытая дверь, как будто, пробудила в нём надежду на избавление от неинтересного ему рассказа. Но, увидев своего отца вместе со мной, он снова замкнулся, не произнеся ни слова.

– Стивен, – ласково сказал сэр Томас сыну, прерванному на полуслове. – Разреши и другим вставить слово.

Вдохновенный рассказчик порывисто повернулся к отцу. На его лице попеременно сменялись выражения обиды, радости и любопытства. Для физиономиста это лицо было бы находкой: на нём отражались все мысли и чувства. Я перевела взгляд на его брата. Его лицо ничего не выражало. Миссис Стоун подошла к его креслу и вцепилась в спинку, гордо вскинув голову и неприязненно глядя на меня. Не надо быть умником, чтобы понять, что во мне она видит угрозу своему авторитету и положению в доме, но без боя не сдаст свои позиции.

– Стивен, Френсис, – начал сэр Томас. – Миссис Стоун, – добавил он. – Разрешите представить вам мисс Ненси Рест. Какое-то время она погостит у нас.

– В качестве кого? – подал голос мистер Френсис. Его вопрос несколько смутил сэра Томаса.

– Откровенно говоря, – начал он, – я не ожидал от тебя такой прямоты. Это, скорее, в стиле Стивена. Насколько я помню, ты предпочитаешь таиться и действовать втихомолку.

– Ты не ответил на вопрос, папа, – безжалостно сказал мистер Френсис.

– Я ваша сиделка, мистер Френсис, – сказала я. Прямой вопрос требует прямого ответа. Мне самой не по душе недомолвки и околичности. А словесная шелуха просто заставляет терять время и уводит от сути. – Правда, ваш отец надеется, что мы подружимся. «В чём я не уверена», – добавила я про себя.

– Сиделка, значит. – Он внимательно оглядел меня с ног до головы, остановившись на моём лице. Его глаза, как будто, ощупывали меня – неприятное впечатление. Однако меня пронзали глаза и попристальнее. Так что я не опустила взгляда. По его лицу я не смогла прочитать – доволен он этим или нет. Миссис Стоун за его креслом ещё более посуровела и сильнее вцепилась в спинку. Мне даже показалось, что я слышала, как скрипнули ее зубы.

Стивен же вскочил со стула, на который присел пару минут назад, и забегал по комнате, восклицая:

– Сиделка? Отец, зачем ему сиделка? Миссис Стоун сама неплохо справляется. А мисс Райт ей успешно помогает!

– Мисс Райт – служанка. А миссис Стоун, хоть и считается членом нашей семьи, но она давно не молода и не может находиться при Френсисе непрерывно. Ей тоже нужен отдых. Не спорьте, – поднял руку сэр Томас, заставляя замолчать возмущённо открывшую рот миссис Стоун. – Вам же будет проще. У вас будет время отдохнуть. Не вы ли жаловались кухаре на усталость недавно?

– Чёртова девка, – буркнула миссис Стоун. – Ну я ей задам!

– Вы никому и ничего не зададите, миссис Стоун, – сурово сказал сэр Томас. – Я уже всё решил. Мисс Рест останется у нас. Мне скоро уезжать в Лондон, Стивен едет учиться во Францию, и Френсис будет здесь совсем один. Вас одной на всё это может не хватить.

– Но раньше я справлялась! – упорствовала миссис Стоун.

– Раньше был жив мистер Стоун. И леди Мейпл была тут – приглашала гостей, устраивала пикники…

– На которых я чувствовал себя чужим, – вставил мистер Френсис. – Боже, почему вы не оставите меня в покое? – Он слегка стукнул по ручкам кресла.

– Думаю, вам лучше уйти,. – Монументальная фигура оторвалась от кресла и надвинулась на нас с сэром Томасом.

– Я думаю, она права, – произнесла я. – Мистера Френсиса нужно оставить одного, – Я особенно выделила последнее слово, метнув взгляд на миссис Стоун и посмотрев на мистера Френсиса. В его глазах, как будто, мелькнуло удивление. – Пойдёмте. Вы мне покажете другие части дома. Он у вас интересно построен.

Я направилась к двери. Я прямо спиной чувствовала его удивление моей решительностью – не в правилах сиделок диктовать хозяевам, что им делать и просить демонстрировать свой дом. За мной последовал сэр Томас. Через некоторое время за ним вышел мистер Стивен с видом незаслуженно обиженной собаки. Он всё бормотал и размахивал руками. При выходе из коридора, он направился по лестнице вниз.

– Чем занимается мистер Стивен, сэр? – расспрашивала я сэра Томаса, который показывал мне потемневшие портреты своих предков.

– Он любит рисовать, – улыбнулся сэр Томас. – А в Женеве он будет изучать медицину.

– Но вы же говорили, что он едет во Францию? – удивилась я, разглядывая тучного господина в брыжах и огромном парике.

– Франция ближе к Англии, чем Швейцария. Пусть он привыкнет, что уезжает из дома на континент.

– А вы, сэр?

– Что я?

– Зачем вы едете в Лондон? Почему не хотите остаться с сыном?

– Видите ли, мисс Рест, – Сэр Томас остановился посреди коридора рядом с портретом худощавого, затянутого во всё чёрное мужчины с непреклонным выражением лица. – Я не понимаю его. Он иногда говорит вещи, о которых я не смыслю. Его рассуждения так глубоки и запутанны, что я теряюсь. Про вас мне говорили, что вы довольно умны, неболтливы и вместе с тем прекрасная сиделка. Возможно, вы сможете понять душу моего сына и облегчить страдания его тела.

«А ещё тебя гнетёт чувство вины, что ты дал жизнь ребёнку, который страдает недугом. Интересно, каким же именно, в конце концов?» – подумала я, наблюдая за сэром Томасом.

– А ещё у меня в Лондоне дела, – с улыбкой добавил он. – Я деловой человек, заключаю договора на поставку своего леса и пеньки. Но вам это не может быть интересно. Если говорить коротко, меня в Лондоне ждут несколько коммерсантов и кораблей. И пока я не скажу своего слова, дело не пойдёт.

– Так вы коммерсант, сэр?

– Именно так. Хотя некоторые предпочитают называть меня торговцем. Конечно, коммерция – не дело для порядочного джентльмена. Однако мне нравится то, что я делаю. К тому же, это приносит доход. А болезнь Френсиса обходится недёшево.

– Кстати, о мистере Френсисе, – начала я. – Почему вы поселили его так высоко? Ему нужен свежий воздух, прогулки в саду. Пусть даже и в кресле. А спускать и поднимать мистера Френсиса вместе с креслом очень тяжело и хлопотно, как я понимаю.

– Френсис легко подхватывает простуду, – помрачнев, сказал сэр Томас. – Даже, когда мы проветриваем его комнату, мы туда позволяем ему заходить только через час-два, пока её протопят.

– А летом?

– Летом окна закрыты, – отрезал сэр Томас. – Однако комната проветривается чаще.

– Это вам посоветовал врач, сэр? – Я была безмерно удивлена такой мнительности. И мне ещё больше захотелось узнать, что же за недуг такой у мистера Френсиса.

– Я лучше всякого врача знаю, что нужно для выздоровления моего сына! – надменно сказал сэр Томас. – От врачей же требуется только поставить его на ноги, – несколько непоследовательно добавил он. – Но, увы, это невозможно.

– А что у него за болезнь? В агентстве на эту тему высказались очень невнятно.

– Это я там наговорил, – смущаясь, сказал сэр Томас. – Напустил туману, так сказать. Побоялся, что обычная сиделка не станет заниматься Френсисом.

– Итак, что с ним, сэр?

– У него гемофилия, – помрачнев, сказал сэр Томас. – И частичный паралич нижних конечностей. Он может умереть в любой момент.

– Он это знает?

– Да. Поэтому энтузиазма в его лечении не ждите.

– Как несправедливо.

– Это божья воля, мисс. Нам остаётся только смириться.

– И чем же провинился ребёнок, что его бог с рождения наказал? – саркастически спросила я.

– Не богохульствуйте, мисс, – серьёзно сказал сэр Томас.

– Как же врач советует его лечить, сэр? – Я решила оставить в стороне теологические споры – бесполезная трата времени.

– Охранять от перенапряжения и от всего, чем бы он мог случайно пораниться. В случае же, если такое произойдёт, не дай бог, он прописал специальную микстуру для промывания ран и примочки для свёртываемости крови. Потому я так тревожусь о его здоровье…

– Что посадили его в кресло и заточили в высокой башне без возможности выхода, как Рапунтцель?

– У неё не было гемофилии, – сурово сказал сэр Томас. – И вас я пригласил не критиковать лечение, назначенное уважаемым врачом, и не осуждать методов, к которым прибегает отец.

– Слушаюсь, сэр. – Я сделала книксен и смиренно сложила перед собой руки, опустив голову. Кто меня за язык тянул высказывать своё мнение? Моё дело – ходить за больными. А снисходительность, несвойственная по отношению к сиделкам, видимо, притупила мою всегдашнюю осторожность и нелюбопытство. Меня поставили на место. Что ж, постараюсь не забывать, где оно находится. Но ведь, в конце концов, чтобы эффективно ухаживать за больным, нужно знать его болезнь. А то можно, по незнанию, навредить.

– Если бы у вас были дети, вы бы меня поняли, – устало сказал сэр Томас. – Прошу вас, не обижайтесь на меня. Мой сын очень мне дорог. Оба моих сына, – добавил он.

Я постаралась не выказывать удивления, продолжая стоять всё в той же смиренной позе. Воистину, странный работодатель: джентльмен, а занимается торговлей; хозяин, а беспокоится, что бы его прислуга не обиделась; отец, а носится с сыном, как курица-наседка. Хорошо. Дело его. Мне вовсе не зачем ломать голову над странностями его характера. Мне надо расположить к себе своего подопечного и его цербера, не говоря об остальной прислуге в доме. По опыту знаю, что мелкие пакости служанок, распространяемые слухи и злоба могут осложнить и без того нелёгкую мою работу. Потому, первым делом, наутро я постараюсь наладить контакт на кухне, что, признаюсь, мне показалось делом нелёгким. Но, надеюсь, моё спокойствие и скромность, а также брошенный вскользь намёк о моей временной работе, успокоят, хотя бы отчасти, миссис Стоун. Что до мисс Райт, то с ней бы я была бы неизменно вежлива, догадываясь, что за слугами в этом доме приглядывает она.

Моя первая встреча наедине с моим подопечным произошла, как мне думается, вполне удовлетворительно. Поскольку я встала рано и уже успела наскоро перекусить, то направилась к нему в комнату в то время, как слуги собрались в людской, а сэр Томас и мистер Стивен – в столовой.

Войдя, я, к моему удивлению, застала мистера Френсиса в его кресле. Правда, одет он был в коричневую шёлковую пижаму и ночной колпак. Не выказывая эмоций, я поздоровалась и попросила разрешения раздвинуть шторы на его окнах. Он буркнул что-то вроде «будьте любезны». Я прошла через комнату, подняв по дороге потёртый томик Аристотеля, и раздвинула тяжёлые и, как оказалось, пыльные шторы.

– Вы читали Аристотеля? – вдруг спросил он, наблюдая за моими манипуляциями.

– Нет, сэр, – спокойно сказала я.

– Ну, ясно, – пробормотал он, как бы говоря, что от человека моего сословия и тем более от женщины нечего ожидать понимания философии древнего грека.

– Но я читала Геродота и Плиния, – спокойно добавила я, взбивая подушки. – А «Жизнь двенадцати цезарей» меня позабавила.

– Позабавила?

– Его описания несколько… поверхностны. И пристрастны, сэр.

– И где же такая женщина, как вы, находит время и место для столь странного времяпровождения? – язвительно спросил он, пока я снимала с него пижаму и катила его к ванной комнате. Я не сомневаюсь, он просто хотел вывести меня из себя намеренными оскорблениями. А может просто проверял меня. Признаться, книгу эту я прочитала не полностью, пока пациент, которому её принесли родственники, спал или был на процедурах.

– Такую женщину, как я, – спокойно отвечала я. – учит улица и сама жизнь. А время для удовольствий находится само. Если всё время жаловаться и стенать, то не хватит времени даже поспать или поесть.

Он насуплено замолчал. Я тоже не горела желанием разговаривать. Я молча обтирала его губкой, затем аккуратно расчесала. После этого помогла ему одеться.

– Ваш отец выказал надежду, что мы подружимся, – произнесла я, зашнуровывая ему ботинки. – Однако мне так не кажется. Дружба не возникает из одного повеления дружить. И деньги её не привлекают. Потому, для спокойствия вашей семьи, сэр, давайте будем вести себя вежливо. А вне её – как вам угодно.

Я встала, наблюдая недоверчивое выражение на его лице.

– Так вы не будете лезть ко мне с разговорами про моё здоровье и причитать по всякому поводу?

– За вашим здоровьем смотрит врач, сэр. А причитаний мисс Райт и миссис Стоун, пожалуй, будет достаточно. Если вам угодно, я могу вообще молчать – мне нетрудно.

Тут он впервые улыбнулся. Странная это была улыба: нижняя часть его лица словно озарилась светом, в то время как серьёзные глаза с нависшей надо лбом чёлкой как бы оставались в тени.

– И вы мне позволите заниматься, чем хочу?

– Если при этом вы себя не пораните.

– Тогда принесите из библиотеки мне гомеровскую «Трою».

– «Иллиаду», вы хотели сказать?

Он хмыкнул.

– Нет. Лучше германские мифы о Перуне.

– Перун был славянским языческим богом. Не германским сэр, – спокойно сказала я.

Он снова хмыкнул.

– Тогда жизнеописание Генриха Восьмого и девяти его жён.

– У Генриха Восьмого было шесть жён.

Он хмыкнул в третий раз.

– Ладно. Проверку вы прошли. Аристотеля мне пока хватает.

– Как вам угодно, сэр, – произнесла я, и направилась к столику у окна. Я не знала, как и когда завтракает мой подопечный. Миссис Стоун сама разрешила этот вопрос, внеся поднос с завтраком.

– А, мистер Френсис, вы уже встали, – удивлённо произнесла она, метнув на меня подозрительный взгляд.

– Конечно. И мисс Рест развлекла меня своими глубокими познаниями в греческой философии, – язвительно сказал мистер Френсис, ехидно поглядывая на меня.

Миссис Стоун непонимающе переводила взгляд с него на меня. Я же спокойно раскладывала книги и бумаги на столе. Если выпадет свободная минутка, я могу отдаться своей страсти рисовать. Я была неплохой художницей, могущей двумя-тремя штрихами изобразить человеческое лицо. Рисовала я только карандашом, потому как краски долго сохнут, масло пачкается, а с холстами одна морока.

– Мери, – обратился мистер Френсис к миссис Стоун. – Что ты думаешь о Ганнибале?

– Я не знаю этого господина, – сурово сказала миссис Стоун. – Когда познакомлюсь, тогда и выскажу своё мнение.

– Ты дура, Мери. Ганнибал уже больше двух тысяч лет сгорел на погребальном огне.

– Я принесу вам чай, сэр, – сказала миссис Стоун и вышла.

– Это было жестоко с вашей стороны, – безразлично сказала я.

– Переживёт. Её постоянное сюсюкание и навязчивая опёка мне надоели. Я не старик, одной ногой в могиле, чёрт подери! – Он сделал движение, словно хотел встать. Но снова откинулся на спинку кресла и стукнул по ручкам кулаками.

– Она просто вас любит, – сказала я, с тревогой наблюдая, как на глазах краснеют его ладони. – И, чтобы вы ни говорили, вы нездоровы, сэр.

– Об этом я давно догадался, – сказал он, потрясая ручками кресла.

– Потому не ведите себя как капризный ребёнок.

– Да что вы знаете? – прошипел он.

– Очень мало, – спокойно согласилась я. – Но и вы о моей жизни ничего не знаете.

– Что ваша жизнь? Вот сидеть в четырёх стенах, когда вокруг большой мир – вот мучение!

– Вы мало знаете о мире, сэр.

И я спокойно рассказала ему о своей работе в госпитале инвалидов, где молодой парень без обеих ног считал свою жизнь конченной и пытался выброситься из окна. Я рассказала о бессонных ночах наедине с сумасшедшим, готовым каждую минуту перерезать тебе горло. О женщинах, умиравших от последствий абортов, о стариках, умиравших от голода, о восьмилетних девочках с венерическими болезнями. Всё это я говорила отстранённо, скупыми словами и краткими фразами. Он смотрел на меня, насупившись.

– И всё же у вас есть ноги и свобода передвижения, – упрямо сказал он.

– Этого я не отрицаю и не спорю с вами, – сказала я и замолчала. Первый контакт получился слишком содержательным и эмоциональным. Больше я не выказывала желания рассказывать о своей жизни. Что до мистера Френсиса, то он вяло ковырял ложкой в яичнице с беконом.

По прошествии получаса он отодвинул развороченный завтрак и потребовал отвезти его в библиотеку. Насколько я помнила из вчерашней экскурсии, библиотека была большой и высокой. Но она находилась на первом этаже. Мы же – на третьем. Направляя меня, мы с мистером Френсисом дошли до одной из дверей, ведущей в маленькую каморку. Как я могла сообразить, это была кладовка для белья или что-то похожее. Там даже сохранился допотопный деревянный лифт. Перепоручив мистера Френсиса подоспевшей миссис Стоун, которая, однако, появилась без обещанного чая, я вышла из комнаты и спустилась вниз за книгами. Разнообразие выбранной литературы удивляло, но не шокировало.

Отправив книги на лифте наверх, я поднялась в каморку и увидела мистера Френсиса, что-то увлечённо пишущего за небольшим столом. Миссис Стоун выгружала книги из лифта и относила их на тумбочку у стола. Я со своим листом и карандашом пристроилась в уголке и начала набрасывать эту картину. Мистер Френсис был так увлечён, что не видел ничего вокруг.

Наконец он закончил и отложил перо, потягиваясь в кресле.

– Принеси мне чаю, – не оборачиваясь, сказал он миссис Стоун. Та сложила своё вязание и вышла, не поинтересовавшись, хочу ли чаю и я. Мистер Френсис потянулся за большим и тяжёлым томом, столкнув по пути стопку исписанных листов. Досадливо воскликнув, он попытался до них дотянуться, но безуспешно. Я встала и собрала листы с пола. Протягивая листы ему, я заметила недовольство на его лице. Без слов я положила бумагу на стол, подала ему книгу, за которой он тянулся, и вернулась к своему рисунку.

– Что вы делаете? – спросил мистер Френсис, теребя бумаги на своём столе.

– Рисую, сэр.

– Дайте посмотреть, – требовательно сказал он и протянул руку, уверенный, что я тут же исполню его приказ.

– Нет, сэр, – спокойно сказала я.

– Это ещё почему? – Он был явно недоволен.

– Не хочу.

– Зачем же вы тогда рисуете?

– Мне это нравится.

– А я хочу посмотреть.

– Что ж, сэр, а я не хочу показывать.

Он насуплено замолчал. Потом вдруг невесело усмехнулся.

– А если я скажу «пожалуйста» – дадите посмотреть?

– Я подумаю, – серьёзно сказала я.

– Хорошо. Мисс, пожалуйста, дайте мне посмотреть на ваши рисунки.

Я молча смотрела на него. Худое лицо, тонкие губы, чёрные глаза и чёрные длинные волосы, тонкая шея выглядывает из рубашки, длинные и тонкие пальцы пианиста, нервно сжимавшие и разжимавшие ручки кресла, напряжённая поза – обычный человек, только очень одинок. Несомненно умён, только проявить свои способности тут нет возможности. Я – новый человек в его ограниченной вселенной. И, естественно, он изучает меня, не зная, что от меня ждать. Ему неприятна зависимость от кого-то. Вся его грубость от того, что он сам не может делать простых вещей, и вынужден обращаться к посторонним. Ему невыносима мысль, что миссис Стоун нянчит его, как младенца. Что всё внимание отца отдано его недалёкому младшему брату, помешанному на лошадях, эполетах и оружии, который рисует какие-то дурацкие нелепые картинки, которые его отец считает искусством – сэр Томас показывал мне вчера эту мазню. Что отец не воспринимает его, Френсиса, всерьёз, считая обузой. И, возможно, его раздражает то, что он не может здесь найти себе собеседника по интеллекту. Я не обольщалась на свой счёт. Гомер, Перун и Генрих Восьмой – это знания для школьника. Если бы он заговорил со мной о философии Аристотеля или Софокла, он бы понял, что для меня это только имена. Как и Данте с Петраркой, про которых я знала только, что они писали талантливые стихи. Однако, в этом доме много книг. Возможно, у меня ещё будет время восполнить пробелы моего образования.

Это и многое другое я поняла уже гораздо позже. Пока же я только смотрела и слушала. И старалась не лезть не в своё дело.

– Вы подумали? – спросил мистер Френсис.

– Пожалуйста, сэр. – Я подала свой рисунок, который почти закончила. На нём я нарисовала мистера Френсиса в профиль за столом в кресле с пером в одной руке и листом бумаги в другой. Перед ним я нарисовала свечу в простом подсвечнике и двумя-тремя штрихами попыталась наложить тени. Рисунок, как я сказала, был незакончен. Поэтому лицо было слишком белым для предполагаемого света свечи.

– Неужели я так выгляжу? – пробормотал он, разглядывая суровую физиономию на моём рисунке. – Вы рисуете только портреты? – спросил он, оборачиваясь ко мне.

– Нет, сэр. Что придёт в голову.

– Пожалуйста, покажите.

– Хорошо. Только я дождусь для вас чая с миссис Стоун.

– Ах да, миссис Стоун. Конечно, вам она чаю не предложила?

– Нет, сэр. Но это и не обязательно.

– Как хотите.

Вошла миссис Стоун с подносом, на котором стояла всего одна чашка и всё, что требуется к чаю: сахарница, молочник, розетка с джемом, вазочка с печеньем и нарезанный хлеб. Всё это она несла с царственным достоинством, как королевские регалии, и столь же торжественно водрузила поднос на стол перед мистером Френсисом прямо поверх его бумаг.

– Убери это! – вскричал мистер Френсис, пытаясь вытащить свои бумаги из-под подноса.

Миссис Стоун испуганно схватила поднос.

– Ты не видишь, что ли, что я тут ещё и работаю!

Я встала и убрала бумаги из-под подноса в стопку в сторону. Миссис Стоун поставила поднос.

– Вы могли бы и сами убрать свои бумаги, сэр – руки же у вас не парализованы, – спокойно сказала я, убирая в стопку и книги.

– Не вам меня учить, мисс, – прошипел он. – Займитесь своим делом.

– Чем я и занимаюсь, сэр. В обязанности сиделки входит наблюдать за пациентом. Я за вами наблюдаю, сэр. И наблюдаю, что вы очень избалованный пациент.

– Наблюдайте молча. Я не нуждаюсь в ваших комментариях и советах.

Он демонстративно смахнул мною уложенную стопку бумаг. Я пожала плечами.

– Миссис Стоун, я ещё не завтракала. Поэтому я вас оставлю.

Я взяла из рук мистера Френсиса свой рисунок и вышла.

– Она не завтракала? – услышала я, закрывая дверь, вопрос мистера Френсиса.

– К нам она не спускалась, по крайней мере.

– Какого чёрта?

Я улыбнулась: что-то хорошее в душе этого капризного мальчишки сохранилось. Однако не стоит терять времени: завтрак уже закончен, и мне может вообще ничего не достаться. То яблоко с печеньем, что я успела съесть, не слишком насытили меня.

Пригладив волосы и оправив платье, я спустилась на кухню. Там я застала немногочисленную прислугу: кухарка что-то помешивала в большой кастрюле, а дворецкий (или кем он здесь служил) чистил серебро. Я вежливо поздоровалась, получив в ответ настороженные взгляды. Не дождавшись ответа, я столь же вежливо спросила, не осталось ли чего от завтрака.

– У нас принято есть в одно время, – неприязненно сказала кухарка, ставя на полку коробку со специями. – Здесь никого не ждут.

– Прошу прощения, но с утра мистер Френсис хотел поработать в комнате над библиотекой.

– Так миссис Стоун только ему завтрак и чай носила? – недоверчиво спросила кухарка.

– А будто ты не знаешь, – встрял дворецкий. – Помнишь, как она встретила здесь Райт? Тоже мне, хозяйка дома. Думает, если была личной служанкой первой миссис Мейпл, то имеет право всеми командовать?

– Она старшего сына вырастила, – буркнула кухарка.

– А что его растить? Посадила его в кресло и скачет вокруг него, как белка.

– Цыц, ты! – шикнула кухарка, стреляя в меня глазами. Я сделала вид, что ничего не заметила. Взяв буханку хлеба, я стала нарезать себе бутерброды. Затем сама налила себе чая, пока эти двое о чём-то яростно перешёптывались.

– Не будет ли вам трудно сварить мне яйцо? – спросила я.

Кухарка и дворецкий замолчали.

– Сэр Томас велел вам оставить завтрак, – нехотя сказала кухарка, раскрывая буфет. – Только разогревать вам я ничего не буду.

Она со стуком поставила тарелку на стол.

– Я и не смела вас просить об этом, – вежливо сказала я и спокойно села за стол.

Быстро съев холодный завтрак, я поблагодарила кухарку и вышла.

Вернувшись в комнату мистера Френсиса, я застала там миссис Стоун, убирающую постель.

– Мистер Френсис остался над библиотекой? – спросила я.

– Он называет этот чулан кабинетом, – буркнула миссис Стоун. – С ним сейчас Райт.

– Очень хорошо, – сказала я. Некоторое время я наблюдала за её яростными манипуляциями. – Миссис Стоун, я не знаю, зачем именно сэру Мейплу понадобилось нанимать меня, имея в доме вас и миссис Райт. Так же я не собираюсь оставаться здесь сверх срока, оговорённого контрактом. Равно как и не считаю себя мудрее или лучше вас. Прошу это запомнить и не видеть во мне врага.

Всю фразу я сказала неторопливо и спокойно, безо всякого желания понравиться. В конце концов, я в этом доме не для того.

Миссис Стоун замерла, подозрительно глядя на меня.

– Я тоже не знаю, зачем сэру Томасу пришла в голову блажь приглашать вас. Тем более, что для сидели вы слишком равнодушны, безжалостны, смелы и дерзки. Не знаю, как вас работодатели терпят? – Она критично оглядела меня. Я постаралась сохранить спокойное лицо при её выпаде. Худой мир лучше хорошей войны. А мне по контракту тут работать полгода. – Вижу, вы благоразумная женщина. – Миссис Стоун снизошла до комплимента. – Слушайтесь меня, и всё будет хорошо, – самоуверенно добавила она.

– Да, миссис Стоун. – Я не стала говорить о своём привилегированном положении, которое пожелал мне предоставить сэр Томас. К чему? Пусть тешит своё тщеславие. Мне же спокойнее будет.

Я ещё несколько минут постояла с миссис Стоун, обмениваясь общими, ничего не значащими фразами. Затем направилась в свою комнату за папкой со своими рисунками. Вспомнит ли о них мистер Френсис – другой вопрос.

Подойдя к «кабинету» мистера Френсиса, я услышала, как он монотонно отчитывает мисс Райт. Похоже, та что-то уронила или рассыпала. Вдруг дверь отворилась, и на пороге показалась сама мисс Райт, красная и всклокоченная.

– Невозможный человек, – со злостью сказала она. – капризный, как королевская мимоза, чтоб его… А, вы здесь, – сказала она, заметив меня. – Идите. Может, вам повезёт.

Она тряхнула головой так, что её чепец съехал на бок, и быстрым шагом удалилась. Я вошла.

Мистер Френсис сидел перед своим столом, на котором в беспорядке валялись книги, бумаги, перья и карандаши. Он кое-как пытался собрать всё это в стопки, но что-то постоянно падало на пол. На коленях у него, ко всему прочему, лежала шахматная доска и несколько фигурок. Доска норовила съехать на пол, мистер Френсис её ловил и упускал, при этом, вещи со стола. Хорошо было слышно его сопение и ругательства.

Наконец он ударил ладонью по ручке кресла и смахнул с коленей доску и фигурки. Я кашлянула. Он резко дёрнулся в кресле и обернулся ко мне.

– Что вы стоите? – рявкнул он. – Помогите же! Или вы ждёте, что я встану и приберу тут всё сам?

– У меня есть такое подозрение, сэр, – спокойно сказала я, и начала собирать его бумаги.

– Для сиделки вы слишком дерзки, – прошипел он, и наклонился ко мне, когда я подбирала бумаги у его кресла. Он схватил меня за плечо. Я подняла голову и спокойно подала ему бумаги.

– А вы слишком капризны для истинно больного, – сказала я. – Ваш отец уверен, что лечение назначил вам врач, а не он сам?

– Доктор Пити приедет через два дня. Спросите его сами.

– Непременно, – сказала я, поднимаясь. – Сиделка должна знать назначения врача, чтобы лучше выполнять свои обязанности.

– Вы считаете, миссис Стоун плохо выполняет свои обязанности?

– Она ваша кормилица. И она потакает вам. Что, на мой взгляд, не способствует вашему лечению и выздоровлению.

– Не ваше дело назначать лечение.

– Это вы верно заметили, сэр. – Я положила книги на стол.

– Мисс Рест – вы круглая дура, – зло улыбаясь, сказал он.

– Может и так. Но вы считаете, что можете судить о моих способностях?

– Я имею на это основания – я умнее вас.

– Что ж, может тогда вы знаете, что делать при лечении сифилиса, сэр?

Он удивлённо замолчал. Нервно сглотнул и не своим голосом спросил:

– Откуда вы знаете?

– Знаю. Знаю, как применять купорос или йод. Возможно, я не знаю подробностей философии Канта, но я знаю, как сделать, чтобы сломанные кости срослись более или менее ровно. – Я хотела добавить ещё про жгуты при кровотечениях, но прикусила язык.

Он заметно расслабился и насуплено замолчал.

– Однако вы имели в виду что-то другое, не так ли, сэр?

– Не ваше дело, – буркнул он.

Я пожала плечами, и в молчании продолжала собирать его вещи. Самым трудным было найти шахматные фигурки. Я не играла в шахматы и плохо представляла, какими именно они должны быть и сколько.

Наконец, оглядев пол и стол, я больше не увидела ничего лишнего. Мистер Френсис достал из кармана халата ещё две фигурки и положил их на стол.

– Вы играли когда-нибудь в шахматы? – внезапно спросил он.

– Не было возможности, сэр, – сказала я, затачивая карандаши. Интересно, кто точит ему карандаши и чинит перья?

– А хотите научиться?

– Сделайте одолжение, сэр – удивлённо сказала я.

Он разложил на столе доску и расставил фигурки. Следующий час он с упоением объяснял мне названия фигур и принцип игры. Признаться, мне было довольно сложно понять, почему одни фигуры ходят так или иначе. Однако, игра меня заинтересовала. Как я поняла, суть игры была в том, чтобы предугадывать ходы противника и не дать ему догадаться о своих собственных. Когда нас стала звать к обеду недовольная миссис Стоун, я была сильно захвачена игрой.

Отвезя мистера Френсиса к нему в комнату, где миссис Стоун суетилась с обедом для него, я спустилась на кухню. По дороге меня перехватил мистер Стивен и недовольно сказал, что меня ждут в столовой. Я вежливо поблагодарила и присоединилась к нему и сэру Томасу.

Следующие несколько дней были для меня как сиделки весьма странными в этом доме. Несмотря на убеждённость мистера Френсиса, доктор Пити не приехал через два дня. И противоречивый характер моего подопечного требовал от меня всех моих душевных сил, чтобы быть неизменно вежливой и спокойной и не дать ему по голове при очередной его грубости или унижении.

Впрочем, натыкаясь всегда на мою холодность к его колкостям, он вскоре оставил попытки вывести меня из себя. Чему я была чрезвычайно рада. Он вдруг ударился в другую крайность: во что бы то ни стало решил заняться моим образованием. Однако делал он этим в соответствии со своим характером: перескакивая с предмета на предмет, нетерпеливо требуя ответа недоразъяснённого урока. Так же он читал и книги: сегодня мы говорили об Аристотеле, а назавтра он требовал моего ответа о теориях доктора Фрейда, которого я знала только по скандальным публикациям в прессе. И если бы не моя крепкая память и умение сопоставлять и анализировать, у меня в голове была бы форменная каша. Больше хлопот, однако, мне доставляла шахматная игра. Мало знать, как ходит офицер или конь. Нужно уметь заставить их ходить так, чтобы противник, который тоже знает, как они ходят, был запутан и побеждён. Пока же каждый раз побеждённой оказывалась я. Хотя, возможно, это было от того, что раньше я никогда не играла в шахматы.

Однажды, омывая в ванной своего подопечного, я заметила покраснение кожи его ног и как он невольно сморщился, когда я плеснула на них немного перегретой водой.

– Вы, что ли, ошпарить меня хотите? – пробурчал он.

– Сэр, если вы можете чувствовать свои ноги, есть вероятность, что вы сможете ими пользоваться.

– Вы хотите сказать, что я смогу ходить? – он заинтересованно посмотрел на меня из-под насупленных бровей.

– Я не врач, сэр, – охладила я его пыл. – Но я уже сталкивалась с подобным. Благодаря ваннам и массажу можно вернуть чувствительность конечностям. При условии, что нервные окончания не повреждены. Но об этом вам подробнее скажет врач. Кстати, вы говорили, что он должен был приехать.

– Должен, чёрт его дери, – буркнул мистер Френсис. Перспектива обрести свободу передвижения сделала его ещё более нервным и нетерпеливым. Скоро темпераментом он сравняется с братом. Мистер Стивен, вроде бы, ничего эдакого не делал. Но вокруг него всегда была суета и кутерьма, которая утомляла всех, кроме него. Хотя сам он суетился не меньше. Правда, результатов это приносило до скудности мало по сравнению с затраченными усилиями.

– Ваш врач не говорил, когда он вас навестит, сэр?

– Этот старый козёл подхватил где-то простуду, – пробурчал мистер Френсис. – И пока не вылечится, к нам не заявится.

Я знала о докторе Уильяме Пити весьма мало. Мне не доводилось работать с ним. Но слышала я о нём весьма лестные слова. Это был энтузиаст своего дела, не оставлявший, впрочем, старых проверенных способов лечения. Он был талантливый химик, сам создававший пилюли и микстуры для своих больных. Чем приводил в отчаяние общество фармацевтов, которые из-за него теряли возможную прибыль. Доктор Пити не был специалистом в какой-то одной области, его интересовало всё. Злопыхатели говорили, что, если человек знает всё, то досконально он не знает ничего. Возможно, что это и так. Но доктор Пити ставил на ноги своих больных, не обращая внимания на слухи вокруг своего имени. Я была бы рада воочию увидеть этого врача, а так же посоветоваться с ним по поводу лечения мистера Френсиса. Я не собиралась спорить с доктором – у меня нет необходимой квалификации, я всего лишь сиделка. Но мне думалось, что мои наблюдения будут ему интересны как врачу.

Доктор Уильям Пити приехал через два месяца. Всё это время я делала лёгкий массаж ног мистеру Френсису, взяв на себя риск самоуправства. Я просила его делать несложные упражнения. Как то: шевелить пальцами ног и напрягать мышцы икр. Поначалу у мистера Френсиса получалось плохо, и это выводила его из себя. Он даже имел хамство запускать в меня мочалкой или шахматными фигурками, не говоря уже о непрекращающейся брани. Однажды я пригрозила ему, что вообще перестану с ним заниматься, ограничиваясь только рамками работы и обязанностями сиделки. Он надулся на довольно продолжительное время. Я же, со своей стороны, угрозу выполнила. Шахматные поединки, массаж и литературные чтения были мной безжалостно отринуты. Изнывая от безделья и возможности упражнять на мне свой интеллект, он сдался. Правда, ворчать и браниться он меньше не стал, но, по крайней мере, больше не смел запускать в меня первое, что попадало ему под руку.

Доктор Пити осмотрел мистера Френсиса, остался доволен увиденным и сказал, что здоровье больного удовлетворительно. На моё скромное замечание о массаже, ваннах и физических упражнениях он сказал, озабоченно покачивая головой:

– Я склонен думать, что, благодаря вам, паралич может со временем пройти. Но вставать с кресла и ходить… Вы знаете, что, учась ходить, дети набивают себе шишки и разбивают носы? Боюсь, что в случае с мистером Френсисом это будет смертельно. Я, конечно, поговорю с его отцом, предупрежу, что первые шаги мистер Френсис будет делать в моей клинике: там пол и стены специально обиты, чтобы люди не поранились.

– Это сумасшедший дом, сэр? – прямо спросила я.

– Я бы так не сказал, – поморщившись, ответил он. – Это клиника для нервнобольных.

«Сумасшедший дом, как его ни называй, остаётся сумасшедшим домом», – подумала я. Но вслух, разумеется, ничего не сказала.

– Правда, боюсь сэр Томас будет против.

– Почему? – Меня чрезвычайно удивило подобное предположение.

– Более мнительного человека я не встречал даже среди своих пациентов, – ответил доктор Пити. – Он боится за своего сына так, как будто раньше сам уже стал причиной какого-нибудь недуга.

Интересное предположение.

– Но вы же врач – вы можете настаивать.

– Боюсь, если я буду слишком сильно настаивать, сэр Томас откажется от моих услуг.

– Значит, нам надо всё сделать самим, а его поставить перед фактом.

– А вы авантюристка, – улыбнулся доктор Пити.

– Я просто хочу поставить больного на ноги, сэр, – серьёзно сказала я. – Конечно, это входит в ваши обязанности, не в мои. Но я не считаю, что мистер Френсис настолько болен, чтобы держать его в четырёх стенах. Я сиделка. А не нянька. Мои услуги нужны больным. А не мнительным родителям.

– Понимаю. – Улыбка врача погасла. – Что ж, я поговорю с сэром Томасом. Пока ограничимся вашим предложением массажа. Про остальное – только тогда, когда я буду видеть результаты.

– Вы врач. Я только выполняю ваши распоряжения, сэр.

Разговор доктора Пити с сэром Томасом состоялся вскоре после обеда. Подробностей я не знаю, однако озабоченное выражение лица его несколько разгладилось после краткого посещения мистера Френсиса. Сэр Томас вызвал меня, и долго с пристрастием расспрашивал о том, как мы с мистером Френсисом проводили время, как я делаю ему массаж и прочее. Однако он ни разу не спросил о том, каково его настроение, о чём он думает, что любит читать. Мне даже показалось, что он даже боится ближе узнать своего сына. Возможно, он сам боялся, что его сын обвинит его в своей болезни? Потому и расспрашивал меня вместо того, чтобы спросить его самого. Даже наша маленькая размолвка с мистером Френсисом не заинтересовала его, пока я сама не упомянула об этом. Но и тогда его интересовало только то, что я продолжала выполнять свои обязанности. Я заверила его, что мои эмоции не сказались на моём профессионализме. Он потребовал, чтобы я в дальнейшем придерживалась предписаний врача и его указаний. Подавив собственный протест, я обещала сделать всё так, как требуется.

Наши занятия с мистером Френсисом медленно, но верно стали давать результаты. Я не знаю, в чём была причина паралича, но он постепенно отступал. Полгода моей службы подходили к концу, и мистер Френсис потребовал от отца продлить мой контракт. Сэр Томас согласился, однако сначала посоветовался с врачом. Насколько я поняла, доктор Пити уверил его, что я не причиню вреда его сыну своей работой. Меня весьма удивила просьба мистера Френсиса. Конечно, мне и самой было интересно с этим странным молодым человеком. Но на свой счёт я не обольщалась. Скорее всего, он прекрасно знал, что мало кто будет мириться с его непростым характером. А ему ещё и доставляло удовольствие «образовывать низший класс». И как только он узнал, что мой новый контракт подписан, он тут же потребовал меня к себе продолжать делать ему массаж и ванны. Миссис Стоун была весьма недовольна нашими занятиями. Во-первых, получалось, что я заняла её место при мистере Френсисе, а во-вторых, как мне казалось, от этого она чувствовала себя ненужной и потому злилась.

Мистер Френсис становился всё более нетерпеливым, напоминая своего порывистого брата. Он всё чаще выказывал желание встать с кресла. Только сила моих убеждений и его собственные неудачи, когда он пытался владеть конечностями без моего наблюдения, оставляли его в прежнем положении. И всё же, я чувствовала, что моих сил может не хватить. И, если мистер Френсис встанет с кресла сам и набьёт себе шишек и поставит синяков, меня вообще могут рассчитать, а его привязать к креслу верёвками. Впрочем, не самая удачная моя фантазия: верёвки могут повредить больше, чем синяки и шишки. Наконец я поставила чёткую дату, когда мы вдвоём с мистером Френсисом встанем с кресла. Я видела, с каким нетерпением он ждал её, как изнурял гимнастикой свои плохо гнущиеся ноги.

В один из дней я застала миссис Стоун за рюмкой бренди на кухне. Наверное, в этот день ей нужно было выговориться, и я узнала, что, когда мистеру Френсису было лет семь-восемь, его отец, решив проявить отцовские чувства, затеял с ним игру, чему мистер Френсис противился. Уже тогда обычные мальчишеские забавы, игры и времяпровождение не нравились ему. Он отдавал предпочтение библиотеке. Признаться, я его прекрасно понимаю. Но мистер Томас был непреклонен, желая вырастить из своего первенца здорового и крепкого юнца, в будущем отличного солдата, что совершенно противоречило характеру мистера Френсиса. Результатом стала глупая игра на качелях, с которых мистер Френсис свалился так неудачно, что распорол себе ногу острым камнем и получил тяжелой седушкой по голове. Увидев море крови, которая всё никак не останавливалась, мистер Томас впал в панику. Доктор Пити, срочно вызванный впавшим в истерику отцом, в конце концов, остановил кровь. Но мальчик был очень слаб, так как потерял её слишком много. Отец две недели продержал его в кровати, а когда ребёнок встал, было видно, что ходит он с трудом. По мне – ничего удивительного. Иногда за два дня мышцы настолько расслабляются, что приходится вспоминать, как ходить. А тут – две недели. Но, впавший в мнительность отец решил, что от удара качелями по голове, он что-то повредил ребёнку, и тому грозит паралич ног. Тем более, что доктор Пити ничего определённого сказать не мог: он слишком мало наблюдал мальчика после того, как тому было позволено встать с постели. Видя колебания врача и истолковав их к своей выгоде, сэр Томас, вместо того, чтобы позволить ребёнку разрабатывать свои ноги, излишне отдыхавшие две недели, усадил его в кресло. Признаться, мне показалось, что он пошёл по более лёгкому пути: если бы мистер Френсис упражнял свои ноги, он бы неминуемо поранился. А видеть второй раз реки крови или гадать, не отсохнет ли от синяка конечность, было, видимо, выше душевных сил сэра Томаса. Потому он привязал ребёнка к креслу и поместил на самый верхний этаж, чтобы тому было труднее спускаться вниз. Мистер Френсис, как я поняла, поначалу был только рад, что его оставили в покое. Но потом положение инвалида стало его тяготить. Однако пойти против запрета отца он не посмел. Ну а позже атрофия мышц сделала невозможным самому вставать с кресла. И неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы не моя наблюдательность. Я не стала говорить миссис Стоун, что пытаюсь поставить её молочного сына на ноги. К чему? Она, как и сэр Томас, была бы в ужасе. И чего доброго начала бы винить себя в том, что не занялась тем же, чем я, раньше. В наши упражнения была посвящена только миссис Райт. Хотя, не исключено, что остальные слуги тоже были в курсе: в больших домах прислуга любит поболтать о хозяевах.

Получив, таким образом, подтверждение мимолётным мыслям доктора Пити, я начала понимать маниакальную мнительность сэра Томаса. Я пыталась всё это объяснить мистеру Френсису, но тот угрюмо отмалчивался.

Наконец наступила столь долго ожидаемая мистером Френсисом дата. Ещё с утра мы вместе с мисс Райт собрали подушки, какие можно было собрать, и матрасы и разложили их перед кроватью мистера Френсиса. Едва он проснулся и увидел всё это, его лицо озарилось такой радостью, которой я у него никогда не видела. Я помогла ему перекинуть ноги через край кровати, и мы с мисс Райт встали по обе стороны от него. Было видно, что, несмотря на радость, он очень боится. Но вот чего: потерпеть неудачу или сделать первый шаг – я бы затруднилась сказать. Наконец, после недолгих колебаний, или, как он сказал, собираясь с силами, мистер Френсис опёрся о наши плечи и встал.

– Чувствуете ли вы ваши ноги, сэр? – спросила я, поддерживая его. Не сказала бы, что он ощутимо надавил мне на плечо: мистер Френсис был слаб и худ. Однако мне приходилось таскать и перетаскивать тела и тяжелее.

– Мисс Рест, я стою! – восторженно прошептал он, попытавшись оттолкнуть наши руки. – Пустите меня, я хочу сам!

Я сделала знак мисс Райт, и мы отпустили мистера Френсиса, продолжая, однако, страховать его. Он резко покачнулся и медленно переволок одну ногу вперёд. Не удержался и упал на наши руки. Я и мисс Райт аккуратно усадили его на кровать.

– Чёрт! Чёрт! Чёрт! – Он начал стучать кулаками по одеялу. – Почему вы меня посадили? – Он гневно уставился на меня.

– Мистер Френсис, – улыбнулась я. – Вы слишком долго не пользовались своими ногами. Не исключено, что какой-то нерв или сосуд был когда-то повреждён. Неужели вы думаете, что, встав, вы сразу же и пойдёте в пляс? Для вас чудо, что вы вообще смогли сами стоять и попытались сделать первый шаг. Многие остаются парализованными до смерти. Не торопитесь. Раз вы начали – вы сможете ходить.

– Вы обещаете? – Он вцепился мне в плечо.

– Если не будете торопиться, я думаю, что да. Вы пока передохните, а после завтрака мы снова будем пытаться.

Он грустно улыбнулся.

– Если бы вместо этой дуры Мери у меня были вы, я бы вообще не сидел в кресле, – сказал он, пожимая мне руку.

– Кто знает, что было бы, – сказала я. Я подала знак, и мисс Райт накрыла его взмокшее от напряжение тело пледом. – А теперь не напрягайтесь. Сейчас у нас будет завтрак, потом ванна и массаж.

– А потом я опять встану? – настойчиво спросил мистер Френсис.

– Конечно. – Я похлопала его по руке.

Успокоенный мистер Френсис покорно позволил усадить себя в своё кресло. Мисс Райт занялась его кроватью, попутно покидав подушки в шкафы и комоды, я – его туалетом. Было весьма примечательно, что, несмотря на густую и чёрную шевелюру на голове, на лице его щетина не росла. Только лёгкий тёмный пушок. Потому брить его надобности не было. Что меня весьма радовало. Поскольку при всём моём опыте, брить ставшего столь непоседливым и порывистым человека, было бы опасно прежде всего для него. Хотя, как я заметила, его брат брился опасной бритвой каждое утро, а иногда и вечер, когда собирался по своим делам в деревню.

Наша эскапада с первым шагом осталась незаметна для сэра Томаса. Что было весьма удивительно, поскольку вездесущая миссис Стоун непременно хотела знать, когда мы сможем с мистером Френсисом ходить, чтобы указать на моё самоуправство и пренебрежение рекомендациями врача. Убедившись в моём профессионализме, сэр Томас стал всё чаще уезжать по делам, что вызывало недовольство миссис Стоун, вынужденной мириться с моими требованиями по отношению к мистеру Френсису. Я старалась не перегибать палку и не ссориться с этой дамой, что было нелегко: она весьма ревностно относилась к своему положению в этом доме. Поддержку мне оказывала мисс Райт, которую миссис Стоун в своё время тоже третировала и ревновала, в результате чего между ними возникла стойкая неприязнь.

В один из дней сэр Томас уехал и не сказал, когда вернётся. Мистер Стивен ушёл в деревню, и целый день там пропадал. Я подозреваю, что он искал себе приятелей и приключений. Поскольку самосозерцание и чтение не были его сильными сторонами. Тот день я, мисс Райт и мистер Френсис посвятили усиленным тренировкам. Результаты их приводили в отчаяние мистера Френсиса. Но я пыталась его успокоить, что было весьма трудно. Мистер Стивен явился под утро под хмельком и весьма помятый. Сэр Томас появился через неделю. Всё это время мистер Стивен изнывал от безделья: поездки в деревню он прекратил, развлекая себя прицельной стрельбой по собственноручно нарисованным мишеням и охотой на дроздов и белок. Мистер Френсис молчал, но я видела, что ему противно такое времяпровождение. Но он сосредоточился на своём скором самостоятельном хождении. Я тоже не говорила на эту тему. Отношения братьев – их личное дело.

Весьма скоро мистер Френсис стал делать успехи. Сначала он стоял по несколько раз в день с нашей помощью и без оной. Потом начал медленно ходить, тяжело опираясь на плечи мои и мисс Райт. Ну а ещё через несколько недель в один из своих выходных я съездила в Лондон и купила пару костылей и трость. Сэра Томаса как раз не было дома, а мистер Стивен был занят бутылкой виски. Потому никого не заинтересовала моя покупка, кроме слуг. Я не сомневалась, что мисс Райт рассказывает о наших успехах, и ожидала визита миссис Стоун с гневной тирадой. Она не замедлила явиться, полыхая красным лицом и праведным гневом.

– Мисс Рест, что вы себе позволяете? – в гневе вскричала она, ставя поднос с обедом на стол и указывая на костыли, которые я прислонила к кровати мистера Френсиса.

– Ничего из того, что противоречило бы предписанию врача, миссис Стоун.

– Когда доктор Пити приедет!..

– Когда доктор Пити приедет, он будет удовлетворён моей работой и удивлён тем шумом, что вы поднимаете вокруг неё.

– Вот именно – вашей работой! – Миссис Стоун выделила последнее слово. – Для вас это обычная рутинная работа! А для меня мистер Френсис…

– Не более чем живая игрушка, – сурово сказал мистер Френсис, въезжая на своём кресле в комнату. Сзади его толкала мисс Райт. На лице её было написано удовлетворение. Только с чем оно было связано, я не поняла: то ли она была довольна, присутствуя при скандале, то ли тем, что миссис Стоун получила прилюдную оплеуху от мистера Френсиса.

– Мистер Френсис, как вы можете! – вскричала миссис Стоун. Глаза её подозрительно заблестели.

– А разве не так? – Мистер Френсис подъехал к ней в упор. – И прекратите свои истерики! Если бы вы относились ко мне как к человеку, то знали бы, что ваши слёзы меня раздражают, что они противны мне. И ваш жалкий шантаж с помощью них уже давно вам не удаётся. Вы вытирали мне нос, кормили чуть не с ложки, хотя с руками у меня всё в порядке, постоянно торчали в моей комнате и у кресла, как будто я тяжело больной, – зачем? Я вас о том никогда не просил. Наоборот, я просил оставить меня в покое. Но вы настойчиво лезли со своей заботой, которая мне не нужна. А теперь смеете лить слёзы потому, что я вам прямо говорю то, на что всё время намекал, а вы предпочитали делать вид, что не понимаете. Теперь вы уже не отвертитесь, что недослышали или не поняли. Когда Стивен подхватил сифилис, вы игнорировали его. Почему? Тогда ему ваша забота была гораздо нужнее, чем мне.

– Это всё она! – Миссис Стоун с ненавистью посмотрела на меня. – Это из-за неё! Пока не было этой змеи, всё у нас было хорошо!

– Вы оглохли? – Мистер Френсис закричал и стукнул руками по подлокотникам кресла. – Это у вас было всё хорошо, – «У вас» он выделил, но миссис Стоун этого, похоже, не заметила. – Вам было хорошо. Вам удобно. Да, я нездоров. Но парализованным не был. Благодаря вам я сижу в этом кресле. Это вы виноваты, сделав из меня инвалида! Вы! Вы и отец! Мисс Рест делала же свою работу – ставит меня на ноги. И делает это очень хорошо. Если бы не вы, Мери, в приезде мисс Рест вообще не было бы надобности. Вы себе устроили лёгкую жизнь. За мой счёт. Вы успокаивали свою совесть тем, что своими ненужными хлопотами не давали мне жизни! Вы! Только вы!

Во время своей речи мистер Френсис начал подниматься в кресле. Я с тревогой следила за ним. Воодушевление и ярость, что придавали ему сил, могут закончиться весьма быстро. И тогда несколько дней работы пойдёт насмарку: вместо того, чтобы продолжать учиться ходить, надо будет давать ему время восстановить силы. Мисс Райт за креслом зорко следила за всеми телодвижениями мистера Френсиса, готовая подхватить его, если того оставят силы. В пылу перепалки миссис Стоун ничего не заметила. Она комкала в руках носовой платок, смахивая слёзы, и бросала на меня полные ненависти взгляды.

– Как вы можете, мистер Френсис, – причитала она. – Я же люблю вас как сына!

– Хорошо, что у вас нет сына, – прошипел мистер Френсис. – Иначе своей любовью вы и его усадили бы в инвалидное кресло. А теперь, – он тяжело опустился в кресло. – Пошли вон от сюда все! Я хочу быть один. Вон от сюда!

Я спокойно оглядела кресло, комнату, не нашла ничего, обо что мистер Френсис смог бы пораниться, и вышла вслед за мисс Райт. Прикрывая дверь, я слышала громкий крик мистера Френсиса:

– А ты что стоишь? Убирайся! – Затем о дверь ударилось что-то тяжёлое. Она тут же распахнулась, и миссис Стоун с красными пятнами на лице выскочила из неё. Пока она захлопывала дверь, я увидела тяжёлый том басен Эзопа, валявшийся на пороге.

– Это всё ваши козни, – прошипела мне в лицо миссис Стоун. – Я всё расскажу сэру Томасу. Завтра же он вышвырнет вас от сюда.

– Мистер Френсис не был парализован, – спокойно сказала я. – Доктор Пити неоднократно смотрел его. Если же вы хотите рассказать сэру Томасу всё, то не забудьте рассказать, как из физически здорового мальчика вы сделали «парализованного» юношу. И всё для того, чтобы вам было легче за ним ходить. Ведь он болен гемофилией. А с подвижным ребёнком гораздо больше хлопот при такой болезни. Не так ли?

По возмущённому виду и тому, что миссис Стоун не нашлась, что сказать, только открывала и закрывала рот, как рыба, вытащенная из воды, я поняла, что моя догадка верна. Вовсе не сэр Томас приковал мальчика к креслу. А эгоистичная и безжалостная любовь его кормилицы. Это она так хотела оградить его от всего плохого на свете, что оградила его и от хорошего. Учась ходить, дети набивают шишки и ранят коленки. Но, когда они научаются ходить, они могут обойти весь мир: и поля, и леса, и реки, и горы. Когда ребёнок учится читать, он спотыкается на словах, проглатывает буквы. Но, когда он научается читать, он может узнавать мысли древних и фантазии современников, открывать неведомые страны и качества человеческой души. Сейчас, когда появились аэропланы, сколько смелых людей и немыслимых конструкций ломалось, рушилось и сгорало. Но, если бы человек оставил эту идею из страха за собственную жизнь, он никогда бы не поднялся в воздух. Если бы Шлиман боялся за свою репутацию, он никогда бы не раскопал Трою. Всё это пронеслось в моей голове. Видимо, миссис Стоун это поняла. Она поджала губы, сверкнула на меня глазами и быстрым шагом ушла по коридору.

– Ух, будто ураган пронёсся, – сказала мисс Райт, провожая её глазами. – А если она нажалуется сэру Томасу? – тревожно спросила она.

– Пусть миссис Стоун делает, что хочет, – спокойно сказала я. – У меня есть пациент и есть работа. И пока я здесь, я должна её делать.

Я ещё несколько минут постояла около двери и решительно открыла её.

– Я же сказал, что никого не хочу… – злобно начал мистер Френсис. Но, увидев меня, устало сказал: – А, это вы, мисс Рест. Входите. Как вы думаете, сегодня мы можем продолжить наши занятия?

– Сначала вам надо подкрепиться, – произнесла я, ставя ему на колени поднос с холодным обедом. – Затем вы примете ванну. Потом я помассирую ваши мышцы. А уж дальше вы решите сами.

Он слабо улыбнулся.

– Если бы вместо Мери были вы… – начал он и вздохнул.

– Вы уже это говорили. Однако мы теряем время,. – Я взглянула на часы на камине. – Если хотите, я принесу вам другой поднос с обедом. Но его придётся подождать.

– Нет-нет. – Мистер Френсис схватил неизменную ложку и начал есть.

– Прошу вас, не торопитесь, – сказала я, наблюдая за ним. – Если вы поперхнётесь, у миссис Стоун будет ещё одна причина выставить меня от сюда.

Мистер Френсис, не удержавшись, фыркнул. Брызги полетели во все стороны.

– Пусть только попробует.

Я же была рада, что его душевное настроение приходит в норму. Меня слегка тревожили угрозы кормилицы, но вовсе не из-за моей репутации опытной сиделки – она была непоколебима. Мне было бы жаль, если бы после успехов, проделанных мистером Френсисом, его опять усадили бы в кресло. Насколько я поняла его характер, без поддержки со стороны, без человека, что ставил бы перед ним цель и заставлял к ней идти, мистер Френсис легко погружался в апатию и лень. В то же время, едва руководящий им покажет ему тень успеха, которого мистер Френсис может достичь, результаты его труда, как мистер Френсис требует всего и сразу. И на пути к успеху его уже следует тормозить. Весьма утомительное занятие – следить за настроением такого непонятного человека. И я не удивилась, что миссис Стоун выбрала одну крайность – его лень и апатию. И всё же, я не понимала, зачем пригласили меня, если так негативно воспринимается моя работа?

Сэр Томас приехал на следующий день и сразу же был извещён миссис Стоун о моём «самоуправстве». Он немедленно потребовал меня и мисс Райт к себе. Однако мистер Френсис настоял, чтобы разговор происходил в его комнате. Уже зная его эгоистичный характер, я не надеялась на его роль адвоката при этом разговоре. Но и не обольщалась на свой счёт: если он и выступит на моей стороне, то только до тех пор, как я его поставлю на ноги. После этого он вышвырнет меня из своей жизни, как миссис Стоун.

– Мисс Рест, – начал сэр Томас, сидя в одном из кресел. Мне как «осуждённой» не был предложен даже стул. – Миссис Стоун уведомила меня, что вы, вопреки моим распоряжениям, учите Френсиса ходить. Это так?

– Нет, сэр, – спокойно сказала я. Мисс Райт удивлённо посмотрела на меня, а мистер Френсис был явно заинтересован. Мистер Стивен потягивал шерри. Его опухшее лицо выражало смертельную скуку.

– Наглая ложь! – зарычала миссис Стоун, выступая из-за кресла сэра Томаса. – Я сама видела…

– Учить ходить, – продолжала я, как будто меня не прерывали, – можно только того, кто никогда не ходил раньше и ходить не умеет. Я же просто помогала мистеру Френсису вспомнить то, что его заставили забыть, – Я посмотрела на миссис Стоун. Её лицо пошло красными пятнами.

– Оставим игру слов, мисс, – сказал сэр Томас.

– Позвольте не согласиться сэр, – упрямо сказала я. – Это не игра слов. Я никогда не стала бы заставлять ходить человека, парализованного с рождения. Это дело врача. Мистер же Френсис с рождения парализован не был. Более того, ходил и бегал не год и не два. Он бы и сейчас ходил, если бы его не убедили в обратном.

Мистер Френсис улыбался. Сэр Томас задумчиво молчал. Миссис Стоун снова стала изображать выброшенную на сушу рыбу. Лицо мисс Райт было непроницаемо. Мистер Стивен вертел в пальцах стакан.

– Не убедили? – наконец спросил сэр Томас.

– Именно так. Доктор Пити осматривал мистера Френсиса и даже предложил свою клинику…

– Да, я помню. Он что-то говорил об этом…

– Так что никакого самоуправства с моей стороны тут нет.

– Вы уверены, что поставите моего сына на ноги?

– Даже лучший врач вам не даст никаких гарантий. Однако проделанная нами работа и её результаты говорят о том, что всё возможно.

– Теперь ты видишь, папа, что кормилица мне не нужна, – подал голос мистер Френсис. – Я уже давно вышел из детского возраста, а ты держишь рядом со мной няньку.

– Но миссис Стоун у нас столько лет. Я не могу просто взять и отказаться от её услуг.

– В её услугах уже лет десять никто не нуждался, – буркнул мистер Френсис.

– Сынок, она была верной служанкой твоей матери.

– Да моя матушка в гробу переворачивается от того, что её «верная» служанка творит с её сыном! – воскликнул мистер Френсис.

– Френсис! – прикрикнул сэр Томас.

– Если же тебе так дорога эта «служанка», пусть она нянчит бастардов Стивена. Тут, думаю, ей будет чем заняться, – прошипел мистер Френсис. – Главное, пусть следит хорошенько. А то пойдут по стопам папочки и тоже подхватят сифилис.

– Заткнись, – вяло протянул мистер Стивен.

Я внимательно посмотрела на мистера Френсиса. В проницательности ему не откажешь: человек, сидящий в четырёх стенах, знает, что делается снаружи. Только что это за история с сифилисом мистера Стивена, что мистер Френсис так часто поминает? Я улыбнулась. Мистер Стивен мутным взглядом посмотрел на мистера Френсиса, на отца и снова занялся своим стаканом.

– Или пусть нянчит самого Стивена: тот того и гляди сопьётся перед поездкой на континент.

А, надо сказать, чтобы любимый сын постепенно привыкал, что скоро уедет надолго, сэр Томас уже отсылал его на континент. Но тот не добрался даже до Парижа: его пристрастие к игре и выпивке весьма скоро потянули его домой. Я была удивлена: больше полугода назад сэр Томас говорил об учёбе в Женеве. Но особых приготовлений в этом направлении я не видела. Сам сэр Томас ездил по делам: то по окрестностям, то в Лондон, то ещё куда. Его же сын проводил время в праздности, нанося визиты деревенским девушкам и восстанавливая против себя их отцов и братьев. Ну и ещё визиты в окрестные города, после которых он возвращался пьяный, помятый и без денег. Всё это отец ему прощал и не заговаривал об учёбе.

– Френсис, не надо грубить, – устало сказал сэр Томас. – Осенью Стивен едет учиться. Так дай ему насладиться домашним уютом.

– Да осточертел ему уют, – произнёс мистер Френсис, указывая на невменяемого мистера Стивена.

– Замолчи! – Сэр Томас встал и отобрал стакан у мистера Стивена. Тот проводил его мутным взглядом и откинулся на подголовник кресла. – Я решил. Миссис Стоун, вы теперь будете наблюдать за слугами и следить за нашими расходами. То есть, будете нашей экономкой. Мисс Райт, мисс Рест, вы пока оставляете ваши занятия до тех пор, пока я не поговорю с доктором Пити. Стивен, тебе в самом деле пора заняться чем-то полезным.

Он встал и сделал знак миссис Стоун. Та помогла мистеру Стивену подняться.

– Сегодня говорить с тобой бесполезно, – произнёс сэр Томас шатающемуся мистеру Стивену. – А вот завтра мы поговорим. Я заодно приглашу мистера Стадтингтона. Может, это тебя отрезвит.

Сэр Томас и мистер Стивен, поддерживаемый миссис Стоун, вышли, оставив мистера Френсиса в мрачном настроении.

– Кто этот мистер Стадтингтон? – спросила я.

– Нотариус, – мрачно буркнул мистер Френсис. – Очевидно, папаша хочет переписать завещание.

– Дело хорошее. Но почему сейчас?

– Возможно, папочка решил лишить Стивена наследства за его разгульный образ жизни, – саркастично сказал мистер Френсис. – Хотя, я так не думаю. Стивен – его любимчик. Это, скорее меня лишат наследства, оставив один титул. Может, папочка хочет попугать Стивена? Я бы, если мог, дал ему хорошую взбучку и ведро холодной воды на голову.

– У вашего отца, кроме вас и мистера Стивена, есть ещё его жена, сэр, – рассудительно сказала мисс Райт.

– А в её жизни ничего не изменится, – легкомысленно сказал мистер Френсис. – Сейчас отец даёт ей деньги, а после своей смерти она будет получать определённую сумму. По крайней мере, по старому завещанию так выходило. Ещё у неё есть свой собственный капитал, доставшийся от какой-то родственницы. Небольшой, но бедствовать она не будет.

– А что по старому завещанию получали вы, сэр? – спросила я.

– Почти ничего, – невесело усмехнулся он. – Как старшему в роду ко мне перешёл бы титул. И это всё. Не считая пожизненной оплаченной сиделки и пожизненного проживания в этой комнате. Всё отходило Стивену. Все деньги и всё имущество.

– Но это несправедливо! – воскликнула мисс Райт.

– Это жизнь, – сказала я.

В тот день мы больше о завещании не заговаривали, занявшись дальнейшими попытками научить ходить мистера Френсиса и способами это скрыть от его отца.

На следующий день мистер Френсис потребовал перевезти его в свой «кабинет». Меня это слегка удивило: до этого дня он выражал непреодолимое желание встать на ноги. Но, возможно, он побоялся своего отца. Ведь тот ясно сказал, чтобы мы прекратили свои занятия. Но на мой вопрос мистер Френсис только сверкнул глазами и буркнул:

– Плевал я на его распоряжения. Просто в библиотеке меня ждут и другие дела. Незаконченные статьи и не отвеченные письма сами себя не напишут.

Я сделала вид, что так и должно быть. Но, уверена, мистер Френсис хотел заняться чем-то своим, без посторонних глаз. Проследив, чтобы он надел лёгкие перчатки, чтобы не порезаться о бумагу, я окинула взглядом стол и комнату. Пораниться мистеру Френсису было не обо что. И, сопровождаемая его насупленным видом, я вышла. Направляясь в свою комнату, я попросила мисс Райт заглядывать время от времени к мистеру Френсису. Мало ли что. Та равнодушно кивнула.

Вскоре после завтрака прибыл нотариус. Об этом я узнала по возбуждённому перешёптыванию прислуги на кухне. Сколько времени и что они обсуждали с сэром Томасом, я не знаю. И не пыталась узнать, не считая это моим делом. Однако часа через два в гостиную была вызвана кухарка и дворецкий. Вернувшись, дворецкий уткнулся в газету, а кухарка лопалась от гордости, но молчала, едва сдерживаясь, пока её не начали хором уговаривать служанки.

– Сэр Томас лишил мистера Стивена наследства! Он сказал, что тот может теперь хоть побираться!

– Не говорил он такого, – буркнул дворецкий из-за газеты.

– Но наследства-то он его лишил? – напустилась на него кухарка: ещё бы, у неё отняли лавры сплетницы.

– Ты само завещание, что ли, видела? – бурчал дворецкий. – Нас позвали засвидетельствовать его собственноручную подпись. Что мы и сделали. А кто кого и чего лишал – нам о том не сообщали.

Кухарка затеяла перебранку с дворецким и служанками, а я потихоньку выскользнула с кухни. Не люблю сплетен и свар между слугами.

Мистера Френсиса я нашла в его «кабинете», но он был странно возбуждён: его лицо заливал пот, глаза горели, а руки дрожали. Я заподозрила лихорадку, но он отмахнулся от меня:

– У меня упал карандаш. Я хотел поднять его сам. Но переоценил свои силы. В правы, мисс, нам надо ещё тренироваться.

Я заметила карандаш у ножки стола. Подъехать в кресле, нагнуться и поднять его мистеру Френсису не составило бы труда, если бы он устал от попыток дойти до карандаша самостоятельно. Однако я ничего не сказала. Мистер Френсис был чем-то озабочен и раздосадован. Но поскольку он сам ничего не говорил, я тоже не стала упоминать вчерашнего разговора о завещании и сегодняшнего визита нотариуса.

Тот задерживаться не стал: в окно я видела, как он уезжал, сжимая под мышкой чёрный портфель.

Обед прошёл без происшествий. Мистер Стивен, не пришедший в себя после вчерашних возлияний, вяло ковырялся в тарелке. Миссис Стоун, сидевшая напротив меня, бросала полные ненависти взгляды, видимо, стараясь отравить мне аппетит. Сэр Томас вёл себя как обычно. Только в конце обеда предложил мистеру Стивену следовать за собой. Едва они скрылись, миссис Стоун вознамерилась сорвать на мне свою досаду и плохое настроение. Но едва она открыла рот, я, извинившись, встала из-за стола и вышла. Покой покоем, но я не дам себя превращать в мишень для всяких обиженных дамочек. Пусть разбирается с мистером Френсисом или сэром Томасом. В конце концов, они хозяева в этом доме. Не я принимаю решения.

Через час после обеда приехал доктор Пити. Его настроение было самым восторженным, как будто он открыл способ лечения неизлечимой болезни. Поскольку сэр Томас был ещё занят разговором с мистером Стивеном, доктор Пити был препровождён к мистеру Френсису для осмотра. Осмотрев его, он спросил о его самочувствии, наших упражнениях, ни на минуту не теряя хорошего расположения духа.

Поговорив с нами, он был уведомлен, что мистер Стивен и сэр Томас закончили разговор. Извинившись, он спустился в библиотеку, где его ждал сэр Томас и бокал бренди. Мистер Френсис попросил оставить его одного, чтобы отдохнуть после визита врача. Меня это удивило, но я снова не стала задавать никаких вопросов, а просто вышла, оглядев предварительно комнату: пребывая в своей сдержанной эйфории, доктор мог по рассеянности оставить скальпель, к примеру. Мистер Френсис с затаённым нетерпением ждал, когда я уйду. Я внимательно посмотрела на него и вышла. Я попыталась углубиться в рисование в своей комнате, но только попыталась сосредоточиться, как через несколько минут услышала странные шелестящие звуки, как будто кто-то провёл рукой по стене. Но, поскольку они не повторились, я решила, что мне послышалось.

Сколько прошло времени – я не обратила внимания. Мне показалось, очень мало, когда мисс Райт пришла меня звать к сэру Томасу. Сложив свои вещи, я вышла. Закрывая дверь, я заметила, что дверь комнаты мистера Френсиса приоткрыта. Я слегка удивилась. Однако, причуды хозяев – это их личное дело.

Когда я спустилась и вошла в библиотеку, доктор Пити восторженно рассказывал, как он смог создать какое-то химическое вещество, размахивая при этом флаконом с зелёной массой.

– Несколько лет! – восклицал он. – Несколько лет, и столько трудов! И я смог произвести фтористый бериллий! Вы представляете, какая экономия средств в промышленности? А если я получу патент, я могу перестать пользовать всяких богатых дамочек, у которых одна болезнь – скука! Мне не нужно будет зарабатывать на жизнь, излечивая их сплин, дурное настроение и ипохондрию! Вы можете себе это представить? Я займусь чистой наукой!

– Хорошо, уважаемый доктор, – успокаивал его сэр Томас. – А насколько ваша смесь ядовита?

– Смесь! Это же химическое соединение! Конечно, как химическое соединение оно ядовито. Тем более, что хорошо растворяется в воде. Но я не собираюсь никого травить!

– Я не в этом смысле, дорогой Уильям. Просто вы так возбуждены, что можете невзначай перепутать склянки и отправить кого-нибудь на тот свет.

– Вы правы, Томас. – Доктор слегка пришёл в себя. – Я сейчас очень взволнован. Пожалуй, я пока поставлю флакон на стол, чтобы любоваться им. А, уходя, заберу.

– Как угодно, Уильям. Только не забудьте.

Доктор Пити поставил флакон на стол и повернулся ко мне.

– А вот и мисс Рест. – Он потёр руки. – Знаете, я довольно давно пользую эту семью. И более или менее изучил характеры и Стивена, и Френсиса. Мальчики весьма разные по характеру и состоянию здоровья. Стивен болел мало, вообще был здоров, как молодой бычок. Только несколько лет назад он, гм, перенёс некое заболевание, которое мне удалось вылечить без последствий. А вот Френсис… Словом, вы меня удивили. Не думал, что в связи с Френсисом меня что-то удивит…

– Что это значит? – спросил сэр Томас. Мне было тоже интересно, чем же я и мистер Френсис так удивили этого маститого доктора.

– Сэр Томас, я не знаю, что послужило причиной паралича Френсиса, – доктор Пити повернулся к сэру Томасу. – Но восстановление его идёт успешно. И быстро. Как вам удалось убедить его делать упражнения? – спросил доктор Пити, повернувшись ко мне.

– У него была цель, он видел результат. – Я пожала плечами. – Мне иногда приходилось его тормозить, чтобы он не перетрудился.

– Ещё раз повторю, я удивлён. – Доктор Пити заложил руки за спину и прошёлся по библиотеке. – Да, я плохо, оказывается, знал Френсиса. Я его лечил, а надо было воспитывать. Сэр Томас, я рекомендую продолжать работу мисс Рест и далее. Тем более, что у неё это получается лучше, чем у меня.

– Вы уверены, доктор Пити?

– Да, уверен. Конечно, надо всё это проводить с осторожностью, всё-таки гемофилию упражнениями вылечить невозможно. – Доктор Пити невесело усмехнулся. Он минуту постоял в задумчивости, затем хлопнул в ладоши и потёр руки. – Со своей стороны, я рекомендую полноценное питание и свежий воздух. Да, я помню, что Френсис быстро простужается. – Он поднял руки, заметив взгляд сэра Томаса. Тот попытался возразить, но доктор Пити взмахнул руками. – Ваш сын скоро станет полноценным человеком, и ему надо будет выходить на улицу, наносить визиты. Думаю, когда Френсис сможет ходить, мисс Рест сможет решить и эту проблему. Тем более, что по сравнению с первой, эту будет гораздо легче преодолеть. Не так ли, мисс? – Он снова повернулся ко мне.

– Я постараюсь оправдать ваши надежды, сэр. Но я всего лишь сиделка, а не волшебница. И выздоровление зависит от желания самого больного, так же, как от лекарств и компетентности врача. Знаю по опыту, если человек не желает выздоравливать, то на ноги он становится гораздо позже, чем человек, имеющий цель выздороветь.

– Право, мисс. Вы действительно профессионал.

– Просто я люблю свою работу, сэр, – сказала я и спросила позволения выйти. Разрешение мне было дано, я вышла. Закрывая дверь, я слышала, как сэр Томас начал спрашивать о перспективах выздоровления мистера Френсиса. Я подумала, что сэр Томас действительно слишком мнителен: мы ведь только что говорили об этом. Чего удивляться, что мистер Френсис полжизни посидел в кресле взаперти дома.

Возвращаясь к себе, я решила заглянуть в комнату к мистеру Френсису. Но его там не оказалось. Я встревожилась. Но мисс Райт, попавшаяся мне в коридоре, сказала, что мистер Френсис снова заперся у себя в «кабинете». Я чертыхнулась. Положительно, этот молодой человек непредсказуем. То он хочет уже завтра ходить, то игнорирует все возможные занятия. Ладно, его дело. Будем тренироваться дальше, когда у него снова проснётся желание. Главное, чтобы оно не пропало.

На следующий день всё вернулось в норму. Мистер Френсис с остервенением стал делать упражнения, я наливала ему ванну, делала массаж. Благодаря вмешательству врача, я составила диету для мистера Френсиса и через его фармаколога заказала витамины, мази и лекарства для укрепления мышц и костей. Мне перестало нравиться его настроение: оно стало каким-то мрачным, словно мистер Френсис узнал для себя что-то неприятное, и одержимыми занятиями пытался заглушить душевную боль. Я старалась не навязываться с сочувствием, тем более, что за меня этим чрезмерно увлекалась миссис Стоун. Она всеми силами пыталась отвратить его от занятий, за что постоянно слышала в ответ ругательства. Я не вмешивалась в их отношения. Мне хватало того, что я наблюдала в настроении своего подопечного. Он всё более нетерпим был с братом и отцом. Брата он просто игнорировал, а с отцом говорил сквозь зубы. Я предполагала, что это связано с тем, что отец его решил менять завещание. Переписать имущество в пользу старшего, чтобы напугать младшего, при том условии, что раньше старшего вообще за человека не считали – так, неприятное неудобство. Не слишком лестно о себе такое узнать. Хотя раньше он это предполагал и, похоже, смирился с этим. Однако в последнее время место смирению заняла одержимость встань на ноги. Неужели успехи в лечении так повлияли на него? Я не стала лезть с вопросами. Во-первых, это не моё дело, а во-вторых, я боялась ненужным любопытством усугубить мрачную одержимость мистера Френсиса. Когда мы заканчивали, он уходил в свой «кабинет», а миссис Стоун из библиотеки отправляла ему книги. Мистер Стивен пребывал тоже не в лучшем настроении: скоро ему предстояло уехать учиться на континент. И, насколько я слышала сплетни прислуги, сэр Томас поставил условие своему младшему сыну: он не будет менять снова завещание в его пользу до тех пор, пока мистер Стивен не прекратит пить, играть, волочиться за женщинами и швыряться деньгами. Пока его отец не получит сведений о его успехах в плане учёбы. Хоть каких. Возможно, мистер Френсис тоже это слышал. И я вполне понимаю его настроение теперь: несмотря на успехи в лечении, его отец всё равно видел в нём досадную помеху для своего любимого, младшего сына. Я не приставала с вопросами к нему, не перегружала его занятиями, была молчаливой тенью и незаметной поддержкой для него. Надеюсь, я ему не сильно надоедала. Случалось, он и на мне срывал своё раздражение. Но я молчала. Поскольку разговоры по душам у нас прекратились, я не стала больше показывать ему свои рисунки.

Несколько дней прошли в таком напряжении. Мне даже стало казаться, что кто-то чего-то ждёт. Как рациональный человек я списала это своё чувство на интенсивную работу, усталость и непредсказуемость своего подопечного.

Однако через неделю положение вещей изменилось: ночью у сэра Томаса поднялась температура, у него начался попеременно озноб и жар, его лихорадило. Конечно, поездки по различным районам Лондона, весенняя распутица и прогулки по сырой погоде вполне могли подточить организм сэра Томаса.

Ночь прошла в суете и хлопотах. Утром ни у кого не было аппетита, хотя сэр Томас стал чувствовать себя лучше. Приехавший доктор Пити был раздражён и недоволен: его оторвали от действительно простуженных пациентов ради мнительного паникёра. В придачу, он забыл, где оставил склянку со своим химическим соединением. Он объездил своих пациентов, про которых помнил, что он мог им её показывать. Однако никто не признался. А утверждать, что он оставил её у нас я не могла: я ушла до того, как ушёл доктор Пити. Поэтому я просто была не в курсе, вспомнил он про свою склянку и смог ли её забрать. Это бы мог сказать сэр Томас, но он не помнил. Доктор, ворча, выписал микстуры от кашля, прописал тёплое питьё и постельный режим на неделю. Сэр Томас был этим очень недоволен: он недавно приехал из очередной поездки и через два дня собирался ехать снова. Мистер Стивен тоже был недоволен: пока отца не было, он тайком ездил на вечерние попойки к своим друзьям. И в свете решений сэра Томаса вести прежний образ жизни он не мог, если не хотел лишиться будущего наследства. Хотя, о том, что это только пустые угрозы, и сэр Томас сегодня-завтра снова перепишет завещание в его пользу, знали почти все в доме, кроме него. Сидеть же дома ему было скучно. Вот и творилось в доме бог знает что. Миссис Стоун ухаживала за сэром Томасом, я занималась Френсисом.

Вскоре сэр Томас встал на ноги, и всё в доме успокоилось. Однако через какое-то время сэр Томас стал кашлять и жаловаться на боль в груди. Я стала подозревать чахотку. Доктор Пити был очень озабочен. Он прописывал мази, микстуры, заставлял кутаться в тёплые пледы и топить камин так, что от духоты можно было сойти с ума.

Через две недели боль в груди у сэра Томаса прошла. Однако кашлять он не перестал. Стал рассеян, малоподвижен, даже из дома выходил редко, пока вообще не перестал. Потом перестал спускаться к столу и жаловался на усталость. Температура его поднялась и уже не опускалась. Доктор Пити терялся в догадках. Он перепробовал все известные способы лечения, даже стал использовать народные средства, вроде горячих камней, отвара из трав, который надо вдыхать над кастрюлей, носки с горчицей и прочие странные вещи. Однако ничего не помогало. Сэр Томас слабел. Пока однажды через несколько месяцев такой странной вялотекущей болезни не умер тихо в своей постели. Для миссис Стоун и мистера Стивена это был шок. Они не сообразили даже предупредить жену сэра Томаса. Пришлось мне навестить нотариуса, чтобы он позаботился об извещении новоиспечённой вдовы, что её статус в обществе поменялся. Я же не была удивлена смертью сэра Томаса: я наблюдала целых три с лишним месяца течение его болезни. Возможно, у него была не долеченная чахотка, которая вдруг обострилась и дала осложнения. Возможно, перемена климата могла бы ему помочь. Но теперь этого уже никто не узнает. Мистер Пити был безутешен: его профессионализму был нанесён удар, его карьера врача была под вопросом. Однако не каждый врач вылечивает своих пациентов. У многих они умирают. И совесть врача у них при этом не страдает. Что до доктора Пити – он слишком серьёзно относился к каждому своему пациенту и его болезням. Именно потому он и не оставлял мистера Френсиса и так был рад, когда я своими действиями сделала то, что он не мог сделать своим авторитетам врача.

Мистер Стивен был просто выбит из колеи: его отец лишил его наследства бесповоротно, и теперь уже не сможет изменить завещание обратно безо всяких условий. Он впал в окончательное уныние и уже не хотел слышать ни о какой учёбе и поездках на континент. Он изредка запирался у себя в комнате и уничтожал запасы спиртного.

Мистер Френсис тоже был поражён: он так верил, что изменение завещания в его пользу это только трюк, и на самом деле он ничего не получит, что просто ликовал и повторял всё время с раздражающим пафосом «Бог существует!». Мне его восторги показались несколько наигранными, преувеличенными. Возможно, это чувство вины за то, что он рад тому, что отец умер. Не знаю. Меня интересовало только то, что совсем недавно я поставила его на костыли. Успехи его были впечатляющи. Но и утомлялся он быстро. Однако от недавнего гнетущего настроения не осталось и следа. В него как будто влили новые силы. Про своего брата он вообще не упоминал.

Через несколько дней после похорон, на которые вдова сэра Томаса так и не приехала, и оглашения завещания опухший и небритый мистер Стивен появился в комнате мистера Френсиса.

– Что ты намерен теперь делать? – спросил он, развалясь в кресле с очередным стаканом в руке.

– А что я могу? – спросил мистер Френсис. Я в это время трудилась над его левой ногой и не старалась вслушиваться в их разговор.

– Ты можешь всё, что угодно, – бормотал мистер Стивен, отпивая из стакана.

– Увы, нет. Я не могу заставить тебя прекратить пить.

– А зачем мне прекращать?

– Хотя бы затем, что тех денег, что отец выделил на твоё обучение и которые ты тратишь на выпивку, тебе такими темпами скоро будет не хватать. И это не ты, а я должен спросить: что ты будешь делать? Учиться, как я понимаю, тебе не хочется. В делах отца ты ничего не смыслишь. А платить тебе только за то, что ты мой брат, я не собираюсь.

– Вот значит как. Захапал денежки отца, и теперь отыгрываешься на мне?

– А за что мне отыгрываться? За то, что для вас двоих я был ненужным бременем, и вы этого даже не скрывали? – Мышцы мистера Френсиса напряглись, и я прекратила массаж. – Отец зарабатывал и преумножал капитал не для того, чтобы ты его растратил.

– А для чего, по-твоему? Чтобы копить, копить и копить, а потом помереть, так ни разу не познав радостей жизни?

– Ты их познал более, чем достаточно. И что? Ты стал счастливее?

– Я был счастлив. Мне есть что вспомнить.

– Ну а я ещё буду счастлив. И ты мне не помешаешь. Итак, я снова спрашиваю: что ты будешь делать?

– Я неплохой наездник и стрелок, я силён и смел – пойду в армию.

– Служить родине – весьма похвальное занятие. В банке я открою счёт на твоё имя. Сумма там будет вполне достаточная для безбедной жизни джентльмена. Эта сумма гораздо больше той, что по первому завещанию обещали мне вы.

– И потому ты теперь мне мстишь?

– Вовсе нет. А чего ты хотел? Чтобы я добровольно отказался от всего и продолжал жить в четырёх стенах? Разочарую, я скоро встану на ноги. И сидеть здесь я не собираюсь. Я продолжу дела моего отца, как сумею, и буду развлекаться, как смогу. Наверстаю всё то время, что вы заставили меня поверить, что я парализован. А ты можешь растранжирить то, что я даю тебе или катиться ко всем чертям. На раздумья я даю тебе месяц. Однако в течение этого месяца бар закрыт. Я предупрежу слуг, чтобы не давали тебе выпивки. Полагаю, расчёт без выходного пособия поохладит их стремление услужить тебе.

– А ты изменился. – Мистер Стивен встал, покачался с пятки на носок, засунув большие пальцы в проймы жилетки. – Неужели тебе жаль для родного брата стаканчика виски?

– Если бы ты ограничивался стаканчиком, мне не было бы жаль. Но ты напиваешься и ведёшь себя, как свинья. Вот этого мне жаль. Я слишком долго терпел пренебрежение твоё и отца. И не собираюсь продолжать терпеть ещё и свинство.

Они замолчали. Мистер Френсис, помогая себе руками, спустил ноги с кровати. Я встала, вытирая руки о передник.

– Думаю, мы всё обсудили? – Мистер Френсис стал растирать колено.

– Как ты жалок, – презрительно бросил мистер Стивен.

– Поговорим об этом через месяц, – усмехнулся мистер Френсис.

Мистер Стивен хмыкнул и вышел. Я подала мистеру Френсису костыли.

Через полчаса я спустилась в библиотеку. Около неё несколько рабочих выносили два кресла и лампу.

– Что это? – спросила я, весьма удивлённая.

– Мистер Френсис распорядился изменить курительную комнату.

– Какую комнату? – Я подошла ближе. Рядом с дверью библиотеки была полускрытая, но различимая дверь. Я вспомнила, что над ней на третьем этаже располагался «кабинет» мистера Френсиса. – И что же он хочет делать?

– Мистер Френсис распорядился снести стену и расширить библиотеку, – раздался голос миссис Стоун с лестницы. Она величественно спускалась, скользя рукой по перилам. Ни дать, ни взять – герцогиня Йоркская спускается к своим подданным. Я улыбнулась. Но тут же нахмурилась: все важные вопросы сэр Томас обсуждал в библиотеке. А рядом с ней была весьма удобная комнатка, в которой слышно всё, что говорится за стенкой. Это навело меня на некие мысли, которым я не могла поверить. Поскольку мои сомнения это мои сомнения, я не стала их озвучивать.

Угрозы мистера Френсиса отлучить мистера Стивена от выпивки начали приводиться в исполнение. Весь следующий день мистер Стивен маялся похмельем и бездельем. Он был угрюм и подавлен, поскольку запасы виски и бренди были для него закрыты. Срываясь на слугах, он добился только того, что они разбегались от него, и с вопросом о том, чем они могут ему быть полезны, никто не обращался.

Без выпивки и без кого бы то ни было, на ком можно было бы сорвать зло, мистер Стивен оделся и вышел из дома. Вернулся он только вечером угрюмый и по-прежнему злой. Он заперся у себя и вышел только к ужину.

Несколько дней он не менял этого распорядка, был молчалив, зол и сумрачен. Мистер Френсис мало обращал на это внимание, отмахиваясь от слов миссис Стоун. В перерывах между занятиями массажем и ваннами он читал и отвечал на письма. Несколько раз к нему приезжал человек, который, как я слышала, назвался поверенным его отца, и они подолгу разговаривали за закрытыми дверями. Поверенный привозил кипу бумаг и уезжал с ещё большей. Иногда к ним присоединялся и мистер Стадтингтон. Мистера Стивена на эти беседы не приглашали, что вызывало у него приступы очередных ругательств.

В один из дней мистер Стивен решил изменить свои свежеприобретённые привычки, и не вышел к завтраку. К обеду он тоже не появился, и никто из слуг не видел, чтобы он выходил из дома. А благодаря злобному, в последнее время, характеру слуги сами, по своей воле не хотели к нему заходить. После завтрака и мистер Френсис просил оставить его, чтобы заниматься письмами, что привёз вчера поверенный. Я осталась у себя и решила принять ванну в той проходной комнате, что в первый день показывал мне сэр Томас. Благодаря недавним событиям, я могла там только наскоро ополаскиваться или быстро помыться. Нежиться в ванне мне доводилось нечасто. Точнее, ещё ни разу. И пока было относительное затишье, я решила воспользоваться оказией. Ведь весьма скоро мои услуги тут вообще не понадобятся.

Собрав всё необходимое, я прошла в комнату и вошла в каморку, где находилась ванна. Разложив свои вещи, я спустилась вниз и попросила согреть воды.

– Сегодня все решили принимать ванну? – ворча, спросила кухарка, помешивая в большой кастрюле.

– Почему вы так решили? – спросила я.

– А я и не решала. Мистеру Стивену приспичило часа четыре назад. Теперь вам. Мистер Френсис не собирается принимать ванну?

– Он мне ничего на эту тему не говорил.

– А при чём тут он? Вы и так каждый день ему ноги греете. Пользы только не видно. Только слуг от дела отрываете.

– Ну почему не видно пользы? Он уже встал на костыли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эдгар Аллан По.

Вернуться