Сергей Тимофеевич Аксаков

Записки ружейного охотника Оренбургской губернии

Я думал сначала говорить подробно в моих записках вообще о ружейной охоте, то есть не только о стрельбе, о дичи, о ее нравах и местах жительства в Оренбургской губернии, но также о легавых собаках, ружьях, о разных принадлежностях охоты и вообще о всей технической ее части. Теперь, принявшись за это дело, я увидел, что в продолжение того времени, как я оставил ружье, техническая часть ружейной охоты далеко ушла вперед и что я не знаю ее близко и подробно в настоящем, современном положении. К чему, например, говорить теперь о прежних славных породах собак, об уменье выдерживать и соблюдать их, когда самые породы уже не существуют? О дрессировке, которая уже изменилась, потому что изменились требования охотников? О знаменитых ружьях Моргенрота, Штарбуса, старика Кинленца и Лазарони, когда ружья их сохранились только как исторические памятники, в оружейнях старых охотников? Итак, обо всем этом я скажу кое-что в самом вступлении; скажу об основных началах, которые никогда не изменятся и не состареются, скажу и о том, что заметила моя долговременная опытность, страстная охота и наблюдательность. К тому же книжка моя может попасть в руки охотникам деревенским, далеко живущим от столиц и значительных городов, людям небогатым, не имеющим средств выписывать все охотничьи снаряды готовые, прилаженные к делу в современном, улучшенном их состоянии.

Признаюсь, именно им желал бы я быть хоть несколько полезным. Меня утешает мысль, что добрый совет по части технической может так же пригодиться им, как и наблюдения над нравами дичи или заметки и указания в самой стрельбе.

Для них собственно пишу я это вступление. Я не знаю, кого назвать настоящим охотником, – выражение, которое будет нередко употребляться мною: того ли, кто, преимущественно охотясь за болотною дичью и вальдшнепами, едва удостоивает своими выстрелами стрепетов, куропаток и молодых тетеревов и смотрит уже с презрением на всю остальную дичь, особенно на крупную, или того, кто, сообразно временам года, горячо гоняется за всеми породами дичи: за болотною, водяною, степною и лесною, пренебрегая всеми трудностями и даже находя наслаждение в преодолении этих трудностей? Я не беру на себя решение этого вопроса, но скажу, что всегда принадлежал ко второму разряду охотников, которых нет и быть не может между постоянными жителями столиц, ибо для отыскания многих пород дичи надобно ехать слишком далеко, надо подвергать себя многим лишениям и многим тяжелым трудам. Прежде число второго разряда охотников было несравненно значительнее; теперь же, напротив, решительное большинство на стороне первых. Требования этого большинства нынешних охотников относительно качества ружей весьма отличны от прежних; из сего непосредственно следует, что и ружейные лучшие мастера приготовляют ружья сообразно настоящим требованиям большинства, то есть приготовляя ружья предпочтительно для стрельбы мелкой дичи. Итак, к делу.

РУЖЬЕ. РУЖЕЙНЫЙ СТВОЛ

Для охотников, стреляющих влет мелкую, преимущественно болотную птицу, не нужно ружье, которое бы било дальше пятидесяти или, много, пятидесяти пяти шагов: это самая дальняя мера; по большей части в болоте приходится стрелять гораздо ближе; еще менее нужно, чтоб ружье било слишком кучно, что, впрочем, всегда соединяется с далекобойностью; ружье, несущее дробь кучею, даже невыгодно для мелкой дичи; из него гораздо скорее дашь промах, а если возьмешь очень верно на близком расстоянии, то непременно разорвешь птицу: надобно только, чтоб ружье ровно и не слишком широко рассевало во все стороны мелкую дробь, обыкновенно употребляемую в охоте такого рода, и чтоб заряд ложился, как говорится, решетом. Нельзя не заметить странного обстоятельства, что редко одно и то же ружье бьет одинаково хорошо и крупною и мелкою дробью.

Распространение двуствольных ружей, выгоду которых объяснять не нужно, изменило ширину и длину стволов, приведя и ту и другую почти в одинаковую, известную меру. Длинные стволы и толстые казны, при спайке двух стволин, очевидно неудобны по своей тяжести и неловкости, и потому нынче употребляют стволинки короткие и умеренно тонкостенные; но при всем этом даже самые легкие, нынешние, двуствольные ружья не так ловки и тяжеле прежних одноствольных ружей, назначенных собственно для стрельбы в болоте и в лесу.

Вообще надобно сказать, что, несмотря на новое устройство, впрочем давно уже появившееся, так называемых полуторных и двойных камер в казенном щурупе, несмотря на новейшее изобретение замков с пистонами, – старинные охотничьи ружья били кучнее, крепче и дальше нынешних ружей, изящных по отделке и очень удобных для стрельбы мелкою дробью мелкой дичи, но не для стрельбы крупной дробью крупной дичи. Если я ошибаюсь, то не по пристрастью к старине, а, может быть, по недостаточным или ошибочным опытам над нынешними ружьями. Впрочем, мое мнение разделяют многие охотники.

Отличный бой ружья – дело неопределенное, не приведенное в ясность.

Всем охотникам известно, что двуствольные ружья, при одинаковых условиях в отделке и в доброте стволин, почти всегда бьют неодинаково: один ствол лучше, другой хуже. Я никогда не мог разрешить себе этой задачи, да и ни один ружейный мастер мне не объяснил ее удовлетворительно. Лучшее доказательство, что мастера сами не знают причины, состоит в том, что ни один из них не возьмется сделать двух стволин одинакового боя, как бы они ни были сходны достоинством железа. Причины далекобойности ружей, по мнению охотников, заключаются в следующих качествах стволов: 1) в мягкости и ровности слоев железа; 2) в длине ствола и его узкости; 3) в толщине стенок казны и 4) в длине казенного щурупа и в числе нарезанных на нем винтов.

Первая причина мне кажется основательнее других, да и ружейные мастера всегда ею объясняют свои неудачи в приведении иных ружей в цель; они говорят, и с ними согласиться, что от мгновенного, ровного нагреванья ствола придается большая сила вылетающей дроби, для чего необходима ровность слоев железа. Защитники второй причины утверждают, будто в длинной стволине порох воспламеняется весь до вылета дроби, тогда как в короткой он не успевает весь вспыхнуть и уцелевшие зерна выкидываются и падают вниз, и что заряд дроби, долее идущий в стволе, в насильственно-стесненном положении, долее не разлетается в воздухе, чему содействует и узкость стволины. С этим согласиться нельзя. Неверность таких предположений всего лучше объясняется опытом: кто из охотников не видал ружей с чрезвычайно короткими стволами, которые бьют отлично хорошо: кучно, далеко и крепко? Что же касается до выкидыванья невоспламенившихся зерен пороха, то оно всегда бывает одинаково, длинна ли, коротка ли стволинка. Я делал многие опыты: подстилал полотно под ружейные дула разной длины – результат выходил один и тот же. Объяснение третьей причины состоит в следующем. Говорят, что толщина стен казны, у которой при выстреле нагреваются только первые, ближайшие слои, – от противодействия остальной, ненагретой массы железа усиливает бой заряда. Это мнение разделяют многие опытные охотники и очень уважают казнистые стволины.

Что касается до четвертой причины, то есть до глубины винтов и длины казенного щурупа, то, не умея объяснить физических законов, на которых основано его влияние на заряд, я скажу только, что многими опытами убедился в действительной зависимости ружейного боя от казенника: я потерял не одно славное ружье, переменив старый казенный шуруп на новый, по-видимому гораздо лучший. Итак, диковинный бой иных ружей остается необъяснимою загадкой. Могу только дать искренний совет охотникам: не переделывать даже и безделиц в тех ружьях, которые отлично бьют. Я испортил один раз необыкновенно далекобойное ружье только тем, что перепаял на нем цель, для чего надобно было слегка нагреть конец ствола.

Из всего сказанного мною следует, что в выборе ружья ничем нельзя руководствоваться, кроме опыта, то есть надобно пробовать, как бьет ружье в цель мелкою и крупною дробью, как рассевает дробь, глубоко ли входят дробины в доску и какая доска, мягкая или жесткая? Мера должна быть всегда средняя: сорок пять шагов для бекасиной и шестьдесят – для самой крупной, или гусиной, дроби. Не худо также попробовать предварительно ружье на птице, а потом уже его покупать. Едва ли нужно говорить о том, что в ружейном стволе не должно быть: расстрела, выпуклостей, внутренних раковин, еще менее трещин и что казенный щуруп должен привинчиваться всеми цельными винтами так плотно, чтоб дух не проходил.

ЛОЖА, ПРИКЛАД, ШОМПОЛ, ИЛИ ПРИБОЙНИК

Без сомнения, ловчее стрелять из ружей с кривыми ложами, то есть погнутыми несколько вниз: ибо, прицеливаясь, не нужно слишком вытягивать шею и слишком низко опускать голову на щеку приклада для скорейшего отыскания цели. Конечно, привыкнуть стрелять из ружей и с прямыми ложами. Эту привычку еще легче получить человеку, у которого шея коротка: последнее обстоятельство ясно указывает на то, что ружье, ловкое в прикладе одному, может быть неловко другому. Впрочем, под словом прямая ложа не должно разуметь совершенную прямизну: все ложи охотничьих ружей несколько кривы, и меньшую кривизну уже называют прямизною. Итак, попробовав несколько лож разной кривизны, охотник должен выбрать ту, которая придется ему ловчее других, снять с нее лекало (выкройку) и по нем заказывать себе ложи. По моему мнению, чем кривее ложа, тем лучше, разумеется до известной степени. С прямою ложей неизбежно неестественное стягиванье шеи; к чему же насиловать себя для получения дурной и безобразной привычки? Притом приклад кривой ложи будет приходиться прямо ложбиной, то есть углублением средины, в плечную кость, ляжет плотно и не станет двигаться с места или вертеться. Неминуемый толчок от выстрела только прижмет приклад к плечу, и скула охотника, следственно и голова не почувствуют никакого сотрясения, неприятного и даже болезненного, если стреляешь много. Я не один раз испытал, что ружье, которое несколько отдавало с прямою ложею, с кривою совершенно переставало отдавать.

О шомполе, или прибойнике, нечего распространяться. только посоветовать, чтоб к тонкому концу его никогда не привинчивать железного крейцера (двойной штопор), это может портить ружье, и чтоб косточка па противоположном конце его была как шире.

ЗАРЯД

Каждое ружье имеет свой собственный, особенный заряд, которым бьет лучше, чем зарядом несколько поменьше или побольше. Найти меру этого настоящего заряда довольно трудно и требует иногда много времени и хлопот.

попасть на него случайно, даже с первого раза, но это редкое исключение. Я, напротив, убедился, что иные охотники целый век стреляют не настоящими зарядами, особенно любители одной болотной дичи: ружье бьет мелкою дробью хорошо – о чем же тут хлопотать? Пословица, не всегда верная в приложении к жизни, говорит, что «от добра добра не ищут». Но охотник, стреляющий крупною дробью сторожкую и крепкую к ружью крупную дичь на далеком расстоянии, необходимо должен отыскать меру полного настоящего заряда для своего ружья. Положительных правил для такого отыскиванья нет.

Вычисление меры заряда по ширине ружейного дула неверно; обсыпанье со всех сторон калиберной пули порохом – также: ибо величина заряда зависит от толщины стен ружейного ствола и его длины, от толщины казны и от длины казенного щурупа, а всего больше – от качества железа, то есть от его хрупкости, мягкости, плотности, тягучести и упругости. Настоящий заряд как-то чувствуется. Звук его густ, полон и приклад ружья не толкнет, не отдаст, а только плотнее прижмется к плечу и щеке стрелка, тогда как большой заряд, не в меру, даст толчок и в плечо и в щеку, так что от нескольких выстрелов кожа на скуле щеки покраснеет и даже лопнет. Я не только видал это на других, но и сам ходил по нескольку месяцев с подбитою скулою, продолжая от жадности стрелять из ружья большими зарядами и всякий раз сбивая щеку.

Несправедливо говорят, что будто ружье отдает и малыми зарядами: малый заряд тогда только отдает, когда дроби будет положено больше, чем пороху; малый заряд слышен по жидкости звука выстрелов, похожих на хлопанье арапника или пастушьего кнута, по слабому действию дроби и по тому, что при стрельбе в цель дробь всегда обнизит, то есть ляжет ниже цели. Для отысканья полного настоящего заряда я предлагаю следующий способ: сделать мерку, которой внутренняя ширина равнялась бы внутренней ширине ружейного ствола, а глубина была бы в полтора раза против ширины; если ружье с кремнем, то надобно прибавить столько лишнего пороха, сколько может поместиться на полке, для чего достаточно насыпать мерку пороху верхом, а дроби в гребло; если же ружье с пистоном, то насыпать мерку в гребло поровну и пороха и дроби. Я разумею порох хороший; если же порох дурен, то его надобно класть несколько побольше, чем дроби. Еще должно заметить, что заряд мелкой дроби будет тяжеловеснее заряда крупной, хотя оба сделаны по одной мерке. В этом убедиться, взвесив оба заряда, вес которых должен быть всегда одинаков, какого бы сорта дробь ни была;[1] следовательно, крупной дроби надобно прибавлять от двух до четырех дробин сверх меры. Такой заряд, пригодный только для ружей небольшого малопульного калибра, бывает иногда с первого раза впору, по большей части несколько маловат, но никогда велик; для широкоствольного же ружья он будет чрезмерно велик, а для узенького – слишком мал; но по заряду в ружье среднего калибра уже сделать приблизительно заряд и для широкого и для узенького ствола. Таким зарядом надобно начать стрелять в цель; если звук выстрела не густ, не полон, приклад не плотно прижимается к плечу, дробь не глубоко входит даже в мягкое дерево и ложится пониже цели, то заряд мал: прибавляя понемногу пороху и дроби, вы, наконец, непременно найдете настоящий заряд.

У простых охотников есть ружья, которые отдают всегда, всякими зарядами; мне попадались такие ружья с подушечками на прикладах, чтоб не сбивать щеки. Они били отлично. Я имел терпение долго пробовать их и убедился, что они точно отдают всякими зарядами. Причину этого, по моему мнению, надобно искать в несоразмерности казенника с стенками ружейного ствола. – Для предохранения ружейных стволов от ржавчины не нужно вымазывать их на зиму деревянным маслом, а всего лучше: выстрелить раз из чистых стволин и, не продувая их, заткнуть суконными пробками и повесить в сухой комнате. Весной стоит только промыть стволы теплою водой. Замки смазывать деревянным маслом.

ПОРОХ

Порох приготовляется разного качества: винтовочный, полированный, мушкетный и пушечный. Первый, то есть винтовочный, лучше всех и предпочтительно употребляется охотниками: он должен быть мелок, не очень сер и не слишком черен; он должен не марать рук, вспыхивать мгновенно и не оставлять после себя угольной копоти или сажи. Для пробы насыпать маленькую щепотку пороха на лист белой бумаги и зажечь его: если не останется никакого следа, то порох хорош. В полированном порохе нет никакой надобности; по мнению моему и многих охотников, он слабее винтовочного и больше пачкает ружья, хотя на взгляд чище и глянцевитее. По нужде я употреблял мушкетный порох, но клал его одною хорошею щепоткою больше в каждый заряд.

ДРОБЬ, КАРТЕЧЬ, ПУЛЯ, ЖЕРЕБЬЯ

Дроби считается двенадцать нумеров. Сверх того, есть дробь крупнее 1-го нумера и называется «нуль», или «безымянка»; есть мельче 12-го нумера, носящая немецкое имя: «дунcт». Русские продавцы называют последнюю: «дунец», производя это слово от глагола дунуть, то есть дробь так мелка, что дунешь – и разлетится. Забавно, что это совпадает со смыслом немецкого слова. – Дробь 1-го нумера называется гусиною; 2-го нумера – крупною утиною; 3-го нумера – утиною; 4-го нумера – мелкою утиною; 5-й и 6-й нумера не имеют особых имен, происходящих от птицы; 7-й и 8-й нумера называются крупною и мелкою рябчиковою дробью, а 9-й нумер – бекасиною, или бекасинником. Остальные три сорта дроби называются по нумерам; 10-й нумер обыкновенно, а 11-й очень редко употребляются для гаршнепов и самых крошечных куличков; 12-й нумер решительно не употребителен, и я не знаю даже, приготовляют ли его теперь.

Дунста особо не льют, а отсевают из мелких сортов дроби, если кто закажет; да он совсем и не нужен: им бить птицу только в самом близком расстоянии. Из любопытства я пробовал стрелять дунстом: если заряд не разорвет птицу, то убивает ее, как будто палкой, не делая ран. Я застрелил однажды в августе дунстом молодого, но уже большого косача, сидевшего на низеньком дубке, шагах в пятнадцати от меня. Косач не пошевельнулся, умер на сучке и упал как сноп, только пух и перья полетели кругом. Когда я взял его за ноги и тряхнул, то весь бок, в который ударил заряд, дочиста облетел, как будто косач был ошпарен кипятком, и не только посинел, но даже почернел: раны – никакой, крови – ни капли.

Картечь есть не что иное, как маленькие пулечки или огромные дробины, несравненно крупнее безымянки; впрочем, величина их бывает различная, смотря по надобности; самую крупную картечь употребляют для зверей, как-то: медведей, волков, оленей и проч., а маленькую – для больших птиц, собравшихся в стаи, для лебедей, гусей, журавлей и дроф. Картечь может быть так крупна, что заряд в харчистое, то есть широкоствольное, ружье весь состоит из осьми пулечек; самой же мелкой картечи идет на заряд того же ружья от двадцати до двадцати пяти штук. Для того, чтоб картечь долее летела кучей, завертывают или завязывают ее в тряпку, даже заклеивают в бумажный патрон.

Пули известны всем. Надобно прибавить, что только теми пулями бить верно, которые совершенно приходятся по калибру ружья. Впрочем, из обыкновенных охотничьих ружей, дробовиков, как их прежде называли, редко стреляют пулями: для пуль есть штуцера и винтовки. Эта стрельба мне мало знакома, и потому я об ней говорить не буду.

Вместо пуль и картечи, большею частию за неименьем их, употребляют для стрелянья зверей жеребья, то есть нарубленные кусочки свинцового прута, даже меди и железа. Последние два металла неудобны. Во-первых, они легки и силою пороха относятся в сторону от цели, отчего могут быть употреблены с успехом только в близком расстоянии. Во-вторых, они жестки и царапают стенки ружейного ствола. Свинцовые жеребья старинные охотники предпочитают иногда пулям и картечи, основываясь на том, будто они сердитее бьют и будто раны, ими причиняемые, тяжеле. Moжет быть, последнее несколько справедливо, потому что угловатая фигура жеребья шире раздирает тело при своем вторжении и делает рану если не тяжеле, то болезненнее, но зато пуля и картечь, по своей круглоте, должны, кажется, идти глубже. Что же касается до того, что заряд картечи бьет вернее, кучнее в цель, чем заряд из жеребьев (разумеется, свинцовых), то это не подлежит сомнению.

ПЫЖИ

Пыжом называется то вещество или материал, которым сначала прибивается всыпанный в дуло ружья порох и которым отделяется этот порох от всыпаемой потом сверх него дроби; другим пыжом прибивается самая дробь. Первый пыж называется нижним, а второй – верхним. Пыжи делаются из льна, поскони, конопли и шерсти. С тех пор как ввелись в употребление ружья с пистонами, дробовики и пороховницы – патронташи и пыжи, о которых я сейчас говорил, уволены в отставку. Вместо них стали употреблять так называемые рубленые пыжи, но вернее сказать – вырубаемые кружки из старых шляп и тонких войлоков посредством особенной железной формы, края которой так остры, что если наставить ее на войлок и стукнуть сверху молотком, то она вырубит войлочный кружок, который, входя в дуло несколько натуге, весьма удобно и выгодно заменяет все другого рода пыжи. Разумеется, эта форма, всегда совершенно одинаковая с калибром дула, делается особенная для каждого ружья, что, конечно, довольно затруднительно. Таких легких и укладистых пыжей положить в один карман более сотни. Но как у многих деревенских охотников, особенно у охотников средней руки, нет форм и самого материала для вырубки пыжей, то они употребляют на пыжи какой-нибудь из числа тех материалов, о которых я упомянул сначала. Самые лучшие пыжи скатываются из льняных хлопков: они ложатся плотно, волокна их коротки и дробь в них не завертывается. За неименьем льняных употреблять хлопки посконные и конопляные, а за неименьем хлопков – самый лен, посконь и коноплю, предварительно изрубя, мерою в полвершка, длинные, волокнистые их пряди: в противном случае дробь иногда завертывается, и заряд будет неверен. Пыжи шерстяные употребительнее других у простых охотников; они имеют одно преимущество, что шерсть не горит, но зато заряд прибивается ими не плотно, часть дроби иногда завертывается в шерсти, и такие пыжи, по мнению всех охотников, скорее пачкают внутренние стены ствола. С пыжами из хлопков, весьма удобными в местах безопасных, надобно быть очень осторожну: они вспыхивают, вылетя из ствола, и могут произвести пожар; изрубленные же лен и конопля разлетаются врозь и, следовательно, не могут воспламеняться; очевидно, что для предупреждения опасности следует рубить и хлопки. Первый пыж, который кладется на порох, надобно прибивать довольно крепко, а второй, на дробь, только прижать поплотнее. Стреляющим с шерстяными пыжами должно принять в соображение то, что их пыжи могут отодвигаться тяжестию дроби, если дуло заряженного ружья будет обращено вниз, особенно на езде в тряском экипаже, что случается нередко; а потому должно всегда ружье, давно заряженное шерстяными пыжами, пробовать шомполом и снова прибить верхний пыж, ежели он отодвинулся; то же надобно наблюдать с вырубленными, войлочными и шляпными пыжами, особенно если они входят в дуло не натуге; с последними может случиться, что верхний пыж отодвинется, покосится и часть дроби сейчас высыплется, отчего последует неизбежный промах. Под словом давно я разумею ружье, заряженное несколько часов, потому что приносить его домой заряженным никогда не должно; многие не исполняют этого правила, и немало случается от того несчастных происшествий.

В случаях совершенной крайности в должность пыжей может быть употреблено все, что способно отделить порох от дроби и потом удержать ее в горизонтальном положении к пороху. Тут пойти могут в дело и тряпки, и бумага, особенно мягкая, употребляемая для печати, и трава, и листья древесные, не слишком сырые, и даже мох.

ПИСТОНЫ

Русские охотники называют их колпачками, потому что они надеваются на обращенную вверх затравку, как колпак на голову. Впрочем, пистоны фигурой своею больше похожи на шапки белорусских крестьян. Я не стану распространяться об устройстве пистонов и о тех переменах, которые произвели они в ружейных замках. Охотникам все это хорошо известно, а не охотникам будет непонятно и скучно; скажу только о тех выгодах, которые доставляет употребление пистонов. Во-первых, если пистоны хороши, то осечек не должно быть вовсе, хотя бы случилось стрелять в сильный дождь, потому что затравка совершенно плотно закрыта колпачком и порох не подмокнет, даже не отсыреет, от чего нет возможности уберечь ружье с прежним устройством полки и затравки. Притом осечки у ружья с кремнем могут происходить и от других многих причин, кроме сырости: а) ветер может отнесть искры в сторону; б) кремень притупиться или отколоться; в) огниво потерять твердость закалки и не дать крупных искр; г) наконец, когда все это в исправности, осечка может случиться без всяких, по-видимому, причин: искры брызнут во все стороны и расположатся так неудачно, что именно на полку с порохом не попадут. Между тем осечка может случиться на охоте за такою драгоценною добычей, потеря которой невознаградима; не говорю уже о том, что осечка при стрельбе хищных зверей подвергает охотника великой опасности. Во-вторых, ружье с пистонами стреляет скорее и бьет крепче, ибо воспламенение пороха производится быстрее и сила разреженного воздуха не улетает в затравку, которая остается плотно закрытою колпачком и курком. Все это вместе так дорого в охоте, что изобретение пистонов бесспорно имеет великую важность. Отдавая всю справедливость этому нововведению, я должен признаться в моем староверстве относительно дробовика и пороховницы. Мне кажется неудобным и неловким носить на плече две кожаные кишки с дробью, фляжку с порохом и особенную машинку с пистонами; еще неудобнее отмериванье зарядов на охоте, во время горячей, торопливой стрельбы, в дождливую погоду, а иногда и в стужу. Едва ли согласится со мною кто-нибудь из охотников нового поколения; но я, употребляя замок с пистонами, всегда предпочитал прежний патронташ с двадцатью пятью или тридцатью зарядами, заранее сделанными дома, спокойно и аккуратно. Мне всегда казалось и теперь кажется, что такие заряды приготовляются вернее. Притом в дробовике находятся только два сорта дроби, а в патронташе могут быть заряды начиная с безымянки до самой мелкой бекасиной дроби. Это обстоятельство в такой охоте, где попадается дичь разнородная, также имеет свою важность. В охотах больших, или отъезжих, иметь два патронташа с готовыми зарядами и даже запасный ящик с порохом и разными сортами дроби: зарядов наделать недолго.

ЛЕГАВАЯ СОБАКА

Всякий охотник знает необходимость легавой собаки: это жизнь, душа ружейной охоты, и предпочтительно охоты болотной, самой лучшей; охотник с ружьем без собаки что-то недостаточное, неполное! Очень мало родов стрельбы, где обойтись без нее, еще менее таких, в которых она могла бы мешать.

Я говорю о собаке, хорошо дрессированной, то есть выученной. Только в стрельбе с подъезда к птице крупной и сторожкой, сидящей на земле, а не на деревьях, собака мешает, потому что птица боится ее; но если собака вежлива,[2] то она во время самого подъезда будет идти под дрожками или под телегой, так что ее и не увидишь; сначала станет она это делать по приказанию охотника, а потом по собственной догадке. Вся дичь, таящаяся, укрывающаяся от человека в траве, лесу, кустах, камышах и кочках болот, без помощи собаки почти недоступна.

Если и поднимешь нечаянно, то редко убьешь, потому что не ожидаешь; с доброю собакой, напротив, охотник не только знает, что вот тут, около него, скрывается дичь, но знает, какая именно дичь; поиск собаки бывает так выразителен и ясен, что она точно говорит с охотником; а в ее страстной горячности, когда она добирается до птицы, и в мертвой стойке над нею – столько картинности и красоты, что все это вместе составляет одно из главных удовольствий ружейной охоты.

Тонкость обоняния, чутье – врожденное, наследственное качество легавых собак. Никакою дрессировкой и натаскиванием в поле, то есть практикой на охоте, нельзя дать его; но, конечно, несколько развить и сохранить приличным содержанием, равно как и наоборот, испортить доброе чутье собаки. Приличное содержание состоит в том, чтоб молодая собака не вешалась зря, чтоб ее не кормили мясом, пищей горячительною или пахучею и никогда – горячим кормом. Овсянка с молоком, молоко, простокваша и творог с хлебом в летнее, жаркое время и мясные, теплые щи с молоком и хлебом зимою – вот самая приличная пища легавой собаки. Последнюю пищу давать и летом, если собака слишком исхудала или нездорова. Крепких, больших костей, особенно разбитых, никогда давать не должно. Не должно также кормить собаку дичью. Многие собаки не едят ее, но приучить. Собака, которая ест дичь, будет ее мять на охоте. Топкость чутья может доходить до степени невероятной и всегда соединяется, в одной и той же собаке, с удивительным пониманием, почти умом. Обучение легавых собак или дрессирование посредством парфорса, то есть ошейника с острыми спицами, совсем не нужно, если не требовать от собаки разных штук, вовсе до охоты не касающихся, и если иметь терпение самому заняться ее ученьем. Всякий знает, как легко и охотно выучиваются щенки подавать поноску переднюю и заднюю и доставать брошенные на воду щепки или палки. Для приучения к подаванию поноски должно сначала употреблять мячики, потом куски дерева и всякие, даже железные, вещи,[3] которые может щенок схватить зубами и принести, наконец – мертвых птиц. Стойка над всякой птицей и зверем также врожденна собакам доброй породы; даже щенки стоят над курами и кошками очень крепко. Следовательно, приучив сначала молодую собаку к себе, к подаванью поноски, к твердой стойке даже над кормом, одним словом, к совершенному послушанию и исполнению своих приказаний, отдаваемых на каком угодно языке, для чего в России прежде ломали немецкий, а теперь коверкают французский язык, – охотник может идти с своею ученицей в поле или болото, и она, не дрессированная на парфорсе, будет находить дичь, стоять над ней, не гоняться за живою и бережно подавать убитую или раненую; все это будет делать она сначала неловко, непроворно, неискусно, но в течение года совершенно привыкнет. Разумеется, охотник на первых порах должен больше думать о собаке, чем об охоте. За всякое непослушание она должна быть наказана, но без запальчивости и самым легким образом; за точное же исполнение приказаний надобно собаку приласкать и даже чем-нибудь полакомить. Молодую собаку часто натаскивают (приучают) в поле или болоте вместе со старою. Но, по-моему, и это не нужно: у всякой, самой вежливой, старой собаки есть какие-нибудь свои привычки; молодая сейчас переймет их, да и две собаки вместе всегда больше горячатся и одна другую сбивают. Считаю за излишнее распространяться о том, что старая, невежливая собака в два-три поля погубит навсегда молодую. Для приобретения совершенного послушания обучаемой молодой собаки надобно сначала употреблять ласку так, чтоб она сильно привязалась к хозяину, и непременно самому ее кормить; но с возрастом собаки надобно оставлять ласковость, никогда не играть с нею и быть всегда серьезным и настойчивым. Кобеля не надобно употреблять в охоту ранее года, а суку – ранее девяти месяцев. Первое и важнейшее правило, чтоб у собаки был один хозяин и никто другой не заставлял ее повторять те уроки, которые она учит, а потому весьма недурно, если первый и даже второй год уже настоящей охоты она будет запираема или привязываема на цепочке или веревочке немедленно по возвращении с поля да и во все свободное время от охоты; впоследствии это сделается ненужным. У хорошей собаки есть бескорыстная природная страсть к приискиванью дичи, и она предается ей с самозабвением; хозяина также полюбит она горячо и без принуждения не будет расставаться с ним ни днем, ни ночью: остается только охотнику с уменьем пользоваться и тем и другим. Я имел двух таких собак, которые, пробыв со мной на охоте от зари до зари, пробежав около сотни верст и воротясь домой усталые, голодные, едва стоящие на ногах, никогда не ложились отдыхать, не ели и не спали без меня; даже заснув в моем присутствии, они сейчас просыпались, если я выходил в другую комнату, как бы я ни старался сделать это тихо. Обе эти собаки до того были страстны к отыскиванью дичи, что видимо скучали, если не всякий день бывали в поле или болоте. Если же мне случалось по нездоровью долго не ходить на охоту, то они, истощив все другие знаки нетерпенья, садились или ложились передо мною и принимались лаять и выть; потом бросались ко мне ласкаться, потом подбегали к ружьям и другим охотничьим снарядам и потом снова принимались визжать и лаять. Надобно было запирать их куда-нибудь в отдаленное место, чтоб они не надоели своим жалобным вытьем. Мало этого: по нескольку раз в день бегали они в сарай к моим охотничьим дрожкам, в конюшню к лошадям и кучеру, всех обнюхивая с печальным визгом и в то же время вертя хвостом в знак ласки. Наконец, потеряв терпение, они уходили одни в ближнее болото и проводили там по нескольку часов в приискивании и поднимании дичи.

Когда мне сказали об этом, я не хотел верить и один раз, полубольной, отправился сам в болото и, подкравшись из-за кустов, видел своими глазами, как мои собаки приискивали дупелей и бекасов, выдерживали долгую стойку, поднимали птицу, не гоняясь за ней, и, когда бекас или дупель пересаживался, опять начинали искать… одним словом: производили охоту, как будто в моем присутствии. Одна из этих собак была чистой французской породы, а другая – помесь французской с польскою, несколько псовою собакой: обе не знали парфорса, имели отличное чутье и были вежливы в поле, как только желать.

После тонкого чутья самое важное достоинство собаки – легкость, нестомчивость, особенно на Руси, где пространства так обширны и где собаке беспрестанно приходится пробегать «дистанции огромного размера». Собаку легкую, не скоро утомляющуюся, узнать с первого взгляда по сухости всего сложения, предпочтительно ног и головы. Старинные немецкие, толстоногие, брылястые собаки, а также испанские двуносые теперь совсем перевелись или переводятся, да и не для чего их иметь: последние были вовсе неудобны, потому что высокая трава, особенно осока, беспрестанно резала до крови их нежные, раздвоенные носы.

У собак вообще и у легавых в особенности есть расположение грезить во сне; чем лучше, чем горячее собака в поле, тем больше грезит и – грезит об охоте! Это видеть по движениям ее хвоста, ушей и всего тела.

Замечательно, что многие легавые собаки не могут сносить музыки, которая действует болезненно на их нервы: они визжат, воют и даже подвергаются судорогам, если им некуда уйти от раздражительных музыкальных звуков, предпочтительно высоких нот.

В этом же вступлении я считаю приличным бросить общий взгляд на охоту с ружьем и на уменье стрелять.

Все охоты хороши! Каждая имеет своих горячих поклонников, предпочитающих ее другим родам охоты; но ружью должно отдать преимущество перед всеми. Из множества доказательств я приведу только два. Во-первых, всякая другая охота более или менее исключительна, одностороння. С борзыми собаками травить одних зайцев, изредка добыть лису: с тенетами тоже; с ястребами и с соколами – тоже, то есть травить какую-нибудь одну породу птиц, сетьми, неводами и удочкой ловить одну рыбу, и так далее. Притом сколько условий и ограничений! Для получения добычи необходимо, чтоб зверь или птица находились в известном положении, например: надобно, чтоб заяц или лиса выбежали в чистое поле, потому что в лесу борзые собаки ловить не могут; надобно, чтоб зверь полез прямо в тенета, а без того охотник и в двадцати шагах ничего ему не сделает; надобно, чтоб птица поднялась с земли или воды, без чего нельзя травить ее ни ястребами, ни соколами. Ружье, напротив, добывает все: зверя, птицу, даже рыбу, и во всех положениях: сидящих, стоящих, бегущих и летящих. Никакая быстрота полета и бега не спасают от ружья. Без всяких преувеличений и фраз сказать, что ружье – молния и гром в руках охотника и на определенном расстоянии делает его владыкой жизни и смерти всех живущих тварей. Во-вторых, в охотах, о которых я сейчас говорил, охотник не главное действующее лицо, успех зависит от резвости и жадности собак или хищных птиц; в ружейной охоте успех зависит от искусства и неутомимости стрелка, а всякий знает, как приятно быть обязанным самому себе, как это увеличивает удовольствие охоты; без уменья стрелять – и с хорошим ружьем ничего не убьешь; даже сказать, что чем лучше, кучнее бьет ружье, тем хуже, тем больше будет промахов.

Многие думают, что выучиться хорошо стрелять очень трудно, а для иных не возможно: это совершенно несправедливо. Хотя нельзя оспоривать, что для уменья хорошо стрелять нужны острый, верный глаз, твердая рука и проворство в движениях, но эти качества необходимы только при стрельбе пулею из винтовки или штуцера; даже и это может быть поправлено, если стрелять с приклада, то есть положа ствол ружья на сошки, забор или сучок дерева; стрельба же из ружья дробью, особенно мелкою, требует только охоты и упражнения. Слабости зрения помогут очки, слабости и дрожанию руки – скорость прицела и выстрела. Стрелять постоянно, стрелять как больше – и будешь стрелять хорошо, то есть попадать в цель метко. Это истина, не подверженная сомнению; исключения чрезвычайно редки. Для скорейшего же усовершенствования в стрельбе собственно дичи сообщить молодым охотникам несколько практических наблюдений, до которых, разумеется, дойдет всякий собственным опытом, но потеряет много времени, а может быть, и охоту к ружью.

1) Никогда не думать о том, что дашь промах. Это опасение может войти в привычку, так укорениться, так овладеть мыслию охотника, что он беспрестанно будет пропускать благоприятную минуту для выстрела. Я видал охотников (даже испытал па себе), которым впоследствии стоило большого труда освободиться от панического страха дать пудель, то есть промахнуться. Тут главную роль играет самолюбие молодого охотника, особенно стреляющего при других охотниках; не хочется, чтоб сказали: «Он еще новичок, не умеет стрелять».

Неопытный стрелок, начинающий охотиться за дичью, должен непременно давать много пуделей уже потому, что не получил еще охотничьего глазомера и часто будет стрелять не в меру, то есть слишком далеко. Но смущаться этим не должно. Глазомер придет со временем, а покуда его нет, надо стрелять на всяком расстоянии, не считая зарядов. Одним словом: если прицелился, то спускай курок непременно.

2) Никогда не целить долго, не наводить на цель, не держать на цели, как выражаются охотники. Все это у начинающего стрелять может также обратиться в привычку и надолго помешать приобретению проворства и настоящего, полного уменья в стрельбе дичи. Надобно смотреть на птицу, а не на цель ружья, проворно приложиться и, как скоро цель коснется птицы, мгновенно спускать курок. Кроме того, что наведение на цель и держание на цели (разумеется, в сидящую птицу) производит мешкотность, оно уже не годится потому, что как скоро руки у охотника не тверды, то чем долее будет он целиться, тем более будут у него дрожать руки; мгновенный же прицел и выстрел совершенно вознаграждают этот недостаток. Я много знал отличных стрелков, у которых руки были так слабы, что они не могли держать полного стакана воды, не расплескав его. Само собою разумеется, что все это говорится о стрельбе дробью и преимущественно дробью мелкою.

3) Когда стреляешь в птицу, сидящую на воде или плотно присевшую на земле, то надобно целить под нее, то есть в ту черту, которою соединяется ее тело с водой или землей.

4) Если птица сидит на дереве, то надобно целить в ее середину.

5) Если птица летит мимо, то, смотря по быстроте, надобно брать на цель более или менее вперед летящей птицы. Например, в гуся или журавля и вообще в медленно летящую птицу метить в нос или голову, а в бекаса – на четверть и даже на полторы четверти вперед головы.

6) Птицу, летящую прямо от охотника довольно низко, надобно стрелять в шею так, чтобы дуло ружья закрывало все остальное ее тело.

7) Дичь, летящую прямо от стрелка в равной вышине от земли с головой охотника, надобно бить прямо в зад.

8) Всего труднее стрелять птицу, летящую прямо и низко на охотника, потому что необходимо совершенно закрыть ее дулом ружья и спускать курок в самое мгновение этого закрытия. Если местность позволяет, лучше пропустить птицу и ударить ее вдогонку.

9) В птицу, летящую высоко и прямо над головой охотника, так что ружье надобно поставить перпендикулярно, должно метить в голову.

Всякие другие наставления или советы, которых наговорить много, я считаю совершенно излишними. Прошу только всех молодых горячих охотников, начинающих стрелять, не приходить в отчаяние, если первые их опыты будут неудачны. Даю только еще один совет, с большою пользою испытанный мною на себе, даю его тем охотникам, горячность которых не проходит с годами: как скоро поле началось неудачно, то есть сряду дано пять, шесть и более промахов на близком расстоянии и охотник чувствует, что разгорячился, – отозвать собаку, перестать стрелять и по крайней мере на полчаса присесть, прилечь и отдохнуть.

Вот все, что я счел за нужное сказать о технической части ружейной охоты. Может быть, и этого не стоило бы говорить, особенно печатно, но читатель вправе пропустить эти страницы.

В заключение я должен отчасти повторить сказанное мною в предисловии к «Запискам об уженье»: книжка моя не трактат о ружейной охоте, не натуральная история всех родов дичи. Моя книжка ни больше ни меньше, как простые записки страстного охотника и наблюдателя: иногда довольно подробные и полные, иногда поверхностные и односторонние, но всегда добросовестные. Ружейных охотников много на Руси, и я не сомневаюсь в их сочувствии.[4] Ученые натуралисты могут смело полагаться на мои слова: никогда вероятных предположений не выдаю я за факты и чего не видел своими глазами, того не утверждаю.

ПРОЛЕТ И ПРИЛЕТ ДИЧИ

Самое дорогое, поэтическое время для ружейного охотника – весна: пролет и прилет птицы! Целую зиму поглядывал он с замирающим сердцем на висящие в покое ружья, особенно на любимое ружье. Не один раз, без всякой надобности, были вымыты стволы, перечищены и перемазаны замки. Наконец, проходит долгая, скучная, буранная зима. Февраль навалил сугробы снега: с утоптанной тропинки шагу нельзя ступить в сторону. Правда, рано утром, и то уже в исходе марта, и без лыж ходить по насту, который иногда бывает так крепок, что скачи куда угодно хоть на тройке; подкрасться как-нибудь из-за деревьев к начинающему глухо токовать краснобровому косачу; нечаянно наткнуться и взбудить чернохвостого русака с ремнем пестрой крымской мерлушки по спине или чисто белого как снег беляка: он еще не начал сереть, хотя уже волос лезет; на пищик[5] подозвать рябчика – и кусок свежей, неперемерзлой дичины может попасть к вам на стол…

Но ненадежны мартовские утренники, неверен путь по насту, особенно в красный день. Как скоро обогреет хорошенько солнце – снежная кора распустится, раскровеет, как говорит парод, начнет садиться с глухим гулом, похожим на отдаленный пушечный выстрел, и не поднимет ноги человека; с каждым шагом будет он вязнуть по пояс в снежную громаду.[6] Беда отойти далеко от дороги – измучаешься, на одной версте пробьешься не один час. Охотиться же на лыжах очень утомительно: надобно иметь много ловкости, даже уменья и большую привычку управлять лыжами по неровной местности.

Прибавились значительно дни. Ярче, прямее стали солнечные лучи и сильно пригревают в полдень. Потемнела полосами белая пелена снега, и почернели дороги. Вода показалась на улицах. Уже март на исходе и апрель на дворе. Для страстного охотника, каким был я смолоду и какие, вероятно, никогда не переведутся на Руси, уже наступило время тревоги и ожидания. Если весна не слишком поздняя, то прилетная птица начинает понемногу показываться. Грачи, губители высоких старых дерев, красоты садов и парков, прилетели первые и заняли свои обыкновенные летние квартиры, самые лучшие березовые и осиновые рощи, поблизости к селению лежащие, для удобного доставания хлебного корма.

Уже начали заботливые хозяева оправлять свои старые гнезда новым материалом, ломая для того крепкими беловатыми носами верхние побеги древесных ветвей.

Далеко слышен их громкий, докучный крик, когда ввечеру, после дневных трудов, рассядутся они всем собором, всегда попарно, и как будто начнут совещаться о будущем житье-бытье. Пора начинать ежедневные утренние и послеобеденные обходы гумен, овинов и прудов с посиневшими токами, обсеянными кругом желтою мякиной. Там прежде всего окажутся клинтухи, или собственно дикие голуби. Сначала они появляются в весьма малом количестве: пара, две, много три; их встретить в стае галок или русских голубей, подбирающих зерна по гуменным дорожкам. С последними с первого взгляда их не различишь: вся разница состоит в том, что дикий голубь поменьше, постатнее русского; весь чисто-сизый, и ножки у него не красные, а бледно-бланжевого цвета. Едва ли нужно объяснять, что название «русский», придаваемое птице, значит: дворовый, домашний. Но если вы увидите издали голубей, сидящих на гуменном заборе или дереве, – это, без сомнения, клинтухи, то есть дикие голуби; подойдя ближе, вы удостоверитесь в том. Голуби с прилета, как и вся птица, бывают чисты пером и жирны телом – обстоятельство, трудное для объяснения, ибо путь прилетной птицы длинен, а корм скуден. Впоследствии клинтухи потеряют ценность для охотника, застрелить же дикого голубя посреди зимы – дорогая добыча.

Но воздух становится теплее и влажнее. Апрель берет свое: везде лужи, везде бегут мутные ручьи, зачернели проталины, как грязные пятна на белой скатерти. Обтаяли кругом родники, паточины, свежие навозные кучи и удобренная ими мельничная плотина. Около первых надобно стеречь появление малых дроздов, больших дроздов-рябинников, а около последних – чибисов, или пигалиц, жаворонков, удотов и скворцов. Уже материк реки, мало замерзающий выше пруда и зимою, прошел до самых последних грив камыша. Холодно, неприязненно синеет глубина; но пора осматривать реку, как раз появятся нырки и крохали. Скоро все это будет презрено и забыто, но вначале все драгоценно… таков человек не в одной ружейной охоте!..

Наконец, наступает совершенная ростополь: юго-западный теплый ветер так и съедает снег, насыщенный дождем. Много оттаяло земли, особенно по высоким местам, на полдневном солнечном пригреве. Картина переменилась: уже на черной скатерти полей кое-где виднеются белые пятна и полосы снежных сувоев да лежит гребнем, с темною навозною верхушкой, крепко уезженная зимняя дорога. Посинели от воды, надулись овраги, взыграли и сошли. Переполнилась ими река, подняла в пруду лед, вышла из берегов и разлилась по низменным местам: наступила водополь, или водополье. Пар поднимается от земли: земля отходит, говорит крестьянин. На небе серо, в воздухе сыро и туманно. Именно в такое-то сумрачное время наступает валовой, повсеместный пролет и даже прилет птицы не только по ночам, зарям, утренним и вечерним, но и в продолжение целого дня. И прежде изредка, понемногу, показывались гуси и лебеди, больше по парочке, и высоко проносились в серых облаках: теперь они летят огромными вереницами. Журавли появляются позднее, плывя в небесах раздвинутыми тупыми треугольниками, как будто корабли, построенные к бою.

Все породы уток стаями, одна за другою, летят беспрестанно: в день особенно ясный высоко, но во дни ненастные и туманные, предпочтительно по зарям, летят низко, так что ночью, не видя их, по свисту крыльев различить многие из пород утиных. Нырки, чернь и свиязь чаще всех машут крыльями и быстрее рассекают воздух: шум от их полета сливается в один дребезжащий, пронзительный свист. За ними следуют: широконоски, чирки, шилохвости и другие; наконец, серые и кряковные, полет которых как-то нетороплив, хотя силен и спор. Стаи степных куликов (кроншнепов) и болотных (неттигелей), называемых в Оренбургской губернии веретенниками, и все разнообразные породы мелких куликов и курахтанов, каждая с своим особенным полетом, с своим писком и свистом, наполняют воздух разнородными, неопределенными и в другое время неслышными звуками. Надобно заметить, что пролетающая птица не кричит своим обыкновенным голосом, а прилетающая и занимающая места, хотя бы и временно, сейчас начинает свой природный, обычный крик и свист. Пролетная птица торопится без памяти, спешит без оглядки к своей цели, к местам обетованным, где надобно ей приняться за дело: вить гнезда и выводить детей; а прилетная летит ниже, медленнее, высматривает привольные места, как-будто переговаривается между собою на своем языке, и вдруг, словно по общему согласию, опускается на землю. Тут начинаются так называемые у охотников «высыпки» – слово весьма знаменательное, употребляемое только для выражения внезапного появления, во множестве, лучшей породы дичи: вальдшнепов, дупельшнепов, бекасов и гаршнепов. Вчера проходили вы по болоту, или по размокшему берегу пруда, или по лужам на прошлогодних ржанищах и яровищах, где насилу вытаскивали ноги из разбухшего чернозема, проходили с хорошею собакой и ничего не видали; но рано поутру, на другой день, находите и болота, и берега разливов, и полевые лужи, усыпанные дупелями, бекасами и гаршнепами; на лужах, в полях, бывает иногда соединение всех пород дичи – степной, болотной, водяной и даже лесной. Итак, слово «высыпка» вполне выражает дело.

В это же время на оттаявших хлебных полях, залежах и степях появляются дрофы, стрепета и кречетки, или степные пигалицы. Озимые куры, или сивки (они же и ржанки), огромными стаями начинают виться под облаками так высоко, что не всегда разглядишь их простыми глазами; но зато очень хорошо услышишь их беспрестанный писк, состоящий из двух коротких нот: одна повыше, другая пониже. Множество певцов делает этот крик беспрерывным и сливающимся в один однообразный мотив, усладительный для уха охотника. Навертевшись и наигравшись досыта на солнышке, в вышине, они с шумом опускаются на озими и проворно разбегаются по десятинам, отыскивая себе корм.

Степные кулики (кроншнепы) присоединяются к полевой птице несколько позднее и не такими большими стаями, в какие собираются при отлете. Они бродят по грязи, около луж, на вспаханных полях, где иногда вязнут по брюхо, несмотря на долгие свои ноги, и где длинными, кривыми носами, запуская их по самую голову, достают себе из размокшей земли хлебные зерна и всякого рода червей и козявок. – Вальдшнепы прилетели уже давно. Никто не видывал, как, когда, в каком количестве прилетают они; но при появлении первых проталин в мелком лесу, на опушках большого леса, в парках и садах, в малиннике, крыжовнике и других ягодных кустарниках, особенно в кустах болотных, около родников, немедленно появляются вальдшнепы, иногда поодиночке, иногда вдруг большими высыпками.

В тех местах, где болот мало или они бывают залиты полою водою и стоят сплошными лужами, как большие озера, – дупел и, бекасы и гаршнепы очень любят держаться большими высыпками на широко разлившихся весенних потоках с гор, которые, разбегаясь по отлогим долинам или ровным скатам, едва перебираются по траве, отчего луговина размокает, как болото. Это бывает несколько позднее первого появления трех пород благородной дичи и продолжается не долее четырех или пяти дней. Высыпки как появляются, так и пропадают внезапно. Мне случалось иногда попадать на них почти уже с расстрелянными зарядами. Съездив поспешно домой и наделав новых зарядов, возвращался я через несколько часов на высыпки – все пусто! Ни одной птички!

Ни пера, как говорят охотники!

Наконец, полая вода сливает, сохнут поля и луга, входят в берега реки, уменьшается птица. Уже нет больших стай: пролетная – пролетела, прилетная разбирается парами и держится предпочтительно около тех мест, где замышляет вить гнезда. Одна холостая птица шатается где ни попало. Жилые бекасы и дупели занимают свои прежние, а иногда и новые болота и сейчас начинают токовать. Заблеял дикий барашек,[7] кружась в голубой вышине весеннего воздуха, падая из-под небес крутыми дугами книзу и быстро поднимаясь вверх… весенняя стрельба с прилета кончилась!..

Обращаюсь назад, чтобы бросить общий взгляд на пролет и прилет дичи в Оренбургской губернии, верный только исторически, а теперь уже баснословный.

Птицы бывало такое множество, что все болота, разливы рек, берега прудов, долины и вражки с весенними ручьями, вспаханные поля бывали покрыты ею. Стон стоял в воздухе (как говорят крестьяне) от разнородного птичьего писка, свиста, крика и от шума их крыльев, во всех направлениях рассекающих воздух; даже ночью, сквозь оконные рамы, не давал он спать горячему охотнику. Птица была везде: в саду, в огородах, на гумнах, на улице… Это уж слишком, кажется; но я уверяю, что много раз, выезжая или выходя рано утром на охоту, находил я диких уток и голубей, сидевших на грязи и лужах среди улицы. Когда подъедешь, бывало, к болоту или весеннему разливу около реки, то совершенно потеряешься: по краям стоят, ходят и бегают различные породы куликов и куличков. Стаи разноцветных курахтанов снуют между ними во все стороны.

Утки, с пестрыми селезнями своими, от крупной, тяжеловесной кряквы до маленького, проворного чирка, бродят по грязи, плавают по воде, сидят на кочках. Из-под ног с криком, как бешеные, вырываются бекасы, вскакивают дупели и гаршнепы. В то же время, независимо от сидящих, новые стаи всего разноплеменного птичьего царства летают, кружатся над вашею головою, опускаются, поднимаются, перелетывают с места на место, сопровождая каждое свое движение радостным, веселым, особенным криком. В большое затруднение приходит молодой охотник – к кому подъезжать? к кому подходить? в кого стрелять? и от излишнего богатства происходила иногда бедность… Но немногие уже из охотников помнят такие прилеты птицы в Оренбургской губернии. Все переменилось! И в десятую долю нет прежнего бесчисленного множества дичи в плодоносном Оренбургском крае. Какие тому причины – не знаю. Но да не подумают охотники, читающие мою книжку, что это пристрастие старика, которому кажется, что в молодости его все было лучше и всего было больше. К сожалению, это всем известная истина. Я не разделяю мнения, что такое ужасное уменьшение дичи произошло от быстрого народонаселения и умножения числа охотников. Я не стану защищать себя и всех моих собратов того времени. Смолоду мы точно были не охотники, а истребители; по отчего дичь год от году переводится в таких местах, где совсем нет охотников? Да и число их всегда было ничтожно для такого обширного края. Очевидно, что этому должны быть другие, не известные нам причины. Постепенное уменьшение птицы в Оренбургской губернии началось весьма давно, а тогда было еще очень просторно и привольно в ней и человеку, и зверю, и птице, да и теперь не тесно.

РАЗДЕЛЕНИЕ ДИЧИ НА РАЗРЯДЫ

Упоминая несколько раз о дичи, я еще не определил этого слова: собственно дичью называется дикая птица и зверь, употребляемые в пищу человеком, добываемые разными родами ловли и преимущественно стрельбою из ружья. У нас речь идет о птицах. Слово «дикая», в смысле вольная, независимая, придается обыкновенно тем породам птиц, которые не покорены человеком и не сделались домашними, ручными. Покоренных пород немного: гуси, утки, голуби, куры, индейки. Три первые породы, в отличие от диких вольных братии их, народ называет русскими.

Всю дичь по месту ее жительства, хотя оно и изменяется временами года и необходимым добыванием корма, разделить на четыре разряда: I) болотную, II) водяную, III) степную, или полевую, и IV) лесную. Охотники любят стрелять дичь всех разрядов, дорожа иногда тою или другою, смотря по редкости, надобности и времени, но предпочитают всем остальным породам дичь болотную, и с нее начинаю я мои записки. Довольно сказать, что к ней принадлежат дупельшнепы, бекасы, гаршнепы. Это аристократия дичи, к которой причисляется только вальдшнеп из лесного разряда. Итак вот мое разделение дичи:

РАЗРЯД I Болотная дичь

1. Бекас

2. Дупельшнеп

3. Гаршнеп

4. Болотный кулик

5. Красноножка, щеголь

6. Сорока

7. Речной кулик

8. Травник

9. Поручейник

10. Черныш

11. Фифи

12. Поплавок

13. Чернозобик, или краснозобик

14. Морской куличок

15. Зуек

16. Песочник

17. Куличок-воробей

18. Болотный курахтан

19. Болотная курица

20. Погоныш, болотный коростель

21. Пигалица, чибис

РАЗРЯД II Водяная дичь

1. Лебедь

2. Гусь

3. Кряковная утка

4. Шилохвость

5. Серая утка

6. Свиязь

7. Широконоска

8. Чирок

9. Нырок

10. Чернь

11. Крохаль, или гагара

12. Гоголь

13. Водяная курица, лысуха

РАЗРЯД III Степная, или полевая, дичь

1. Дрофа, дудак, или тудак

2. Журавль

3. Стрепет

4. Кроншнеп, степной кулик

5. Кречетка, степная пигалица

6. Серая куропатка

Полевые курахтаны

{7. Озимая курица

8. Морская ласточка}

9. Коростель полевой, или луговой

10. Перепелка

РАЗРЯД IV Лесная дичь

1. Глухарь, глухой тетерев

2. Тетерев березовик

3. Рябчик

4. Белая куропатка

5. Вальдшнеп, лесной кулик

Дикие голуби

{6. Витютин

7. Клинтух

8. Горлица}

9. Дрозды

10. Зайцы

В строгом смысле нельзя назвать это разделение совершенно точным, потому что нельзя определить с точностью, на каком основании такие-то породы птиц называются болотною, водяною, степною или лесною дичью, ибо некоторые противоположные свойства мешают совершенно правильному разделению их на разряды: некоторые одни и те же породы дичи живут иногда в степи и полях, иногда в лесу, иногда в болоте. Если мы скажем, например, что болотною называется дичь, выводящаяся в болоте, то все породы уток, гуси, лебеди должны называться болотною дичью. Если скажем, что болотная птица та, которая не только выводится, но и живет постоянно в болоте, то, кроме болотных кур, погонышей, бекасов, дупелей и гаршнепов, все остальное многочисленное сословие куликов и куличков не живeт в болоте, а только выводит детей; некоторые из них даже и гнезда вьют на сухих берегах рек и речек. Точно так и тетерев, дичь лесная, половину года держится в полях, даже водится в местах почти безлесных; вальдшнеп, тоже лесная дичь, весной и особенно осенью долго держится в кустах довольно топких болот и только остальное время года – в лесу; коростель же, помещенный мною в разряд дичи степной, или полевой, равно живет в степи, хлебных полях, луговых болотах и лесных опушках. Такие же противоречия встретим мы в размещении и других пород дичи. Итак, надобно оставить притязания на совершенную точность: довольно, если распределение сделано приблизительно верно и на каком-нибудь положительном основании.

РАЗРЯД I
БОЛОТНАЯ ДИЧЬ

ПРИСТУП К ОПИСАНИЮ БОЛОТНОЙ ДИЧИ

Приступая к описанию дичи, я считаю за лучшее начать с лучшей, то есть с болотной, о чем я уже и говорил, и притом именно с бекаса, или, правильнее сказать, со всех трех видов этой благородной породы, резко отличающейся и первенствующей между всеми остальными. Я разумею бекаса, дупельшнепа и гаршнепа, сходных между собою перьями, складом, вообще наружным видом, нравами и особенным способом доставания пищи. К ним принадлежит и даже превосходит их вальдшнеп, но он займет свое место в разряде лесной дичи.

Досадно, что мы не имеем для этих куликов своих русских названий и употребляем одно французское и три немецкие. Впрочем, народ зовет бекаса диким барашком, о чем было сейчас сказано, а вальдшнепа лесным куликом и красным куликом. Печатно называют последнего – слука и говорят, что это название древнее и доныне живущее в народной речи на юге России. Я этого не знаю, но смело утверждаю, что в средней и восточной полосе России народ не знает слова слука. Дупельшнепа и гаршнепа народ никак не называет, а просто говорит: «Серые кулички, что по болотам в кочках живут». Лет сорок тому назад я читал в одной охотничьей книжке, что дупельшнепа по-русски называют лежанка; в другой, позднейшей книге напечатано, что дупельшнепа называют стучиком, а гаршнепа лежанкой; но все это неправда. Русский народ называет лежанкой какую-то мифическую перепелку, с красными ногами, столь жирную будто бы, что она и летать не может. Жиру этой перепелки приписывает он странное свойство: производить на несколько часов, или даже на сутки, ломоту и легкие судороги в руках, ногах и во всем теле того человека, который ее усердно покушал. Я затравил ястребами не одну тысячу перепелок, несчетное количество пересмотрел их затравленных и пойманных сетками, множество перестрелял, но баснословной лежанки с красными ногами не видал. Перепелки точно бывают так жирны осенью, что с трудом могут подняться, и многих брал я руками из-под ястреба; свежий жир таких перепелок, употребленных немедленно в пищу, точно производит ломоту в теле человеческом; я испытал это на себе и видал на других, но дело в том, что это были перепелки обыкновенные, только необыкновенно жирные. Дав им полежать суток двое на погребу или посоля, употреблять их в пищу безвредно. В той же старинной книжке гаршнепа называют волосяным куличком, но это перевод немецкого названия, которое на Руси никому не известно. догадаться, почему русский народ не удостоил особенным названием дупельшнепа и гаршнепа, а бекасу и вальдшнепу дал характерные имена. Первые два рода таятся в болотах и топях, по которым шататься без надобности крестьянин не охотник; а бекасы, иногда по нескольку вдруг, кружась во всякое время дня над болотом, где находятся их гнезда, и производя крыльями резкий, далеко слышный звук, необходимо должны были привлечь его внимание и получить имя. Вальдшнеп, по утрам и вечерам летая над лесом, во время тяги,[8] издавая известные звуки, похожие на хрюканье или хрипенье, часто вскакивая с большим шумом из-под ног крестьянина, приезжающего в лес за дровами, также был им замечен по своей величине и отличному от других птиц красноватому цвету и получил верное название.

БОЛОТА

Говоря о болотной дичи, я часто буду упоминать о месте ее жительства, то есть о болотах. Я стану придавать им разные названия: чистых, сухих, мокрых и проч., но людям, не знакомым с ними в действительности, такие эпитеты не объяснят дела, и потому я хочу поговорить предварительно о качествах болот, весьма разнообразных.

Болота бывают чистые луговые. Этим именем называются все влажные, потные места, не кочковатые, а поросшие чемерицей и небольшими редкими кустами, мокрые только весной и осенью или во время продолжительного ненастья. Покрытые сочною и густою травою, они представляют изобильные сенокосы и вообще называются лугами; они составляют иногда, так сказать, окрестность, опушку настоящих мокрых болот и почти всегда сопровождают течение рек по черноземной почве, особенно по низменным местам, заливаемым полою водою.

Сухими болотами называются места, носящие на себе все признаки некогда существовавших топких болот, как-то: кочки, достигающие иногда огромной величины, следы иссохших паточин, родниковых ям и разные породы болотных трав, уже перемешанных с полевыми. Такие места по большей части зарастают кустами и отбиваются от сенокоса. Весьма обыкновенное дело, что болота мокрые и топкие превращаются в сухие оттого, что поникают ключи или высыхают головы родников; но я видал на своем веку и противоположные примеры: болота сухие, в продолжение нескольких десятков лет всегда представлявшие какой-то печальный вид, превращались опять в мокрые и топкие. Это по большей части случается в такие годы, когда дождливая, продолжительная осень до того насытит землю, что она уже не принимает в себя влаги, когда внезапно последуют затем зимние морозы, выпадут необыкновенно глубокие снега, и все это повершится дождливою, дружною весною. Тогда-то вновь открываются давно иссякшие жилы родников, вся окрестность просачивается подступившею из-под земли влагою, и оживает мертвое болото; в один год пропадут полевые травы, и в несколько лет посохнут кусты и деревья. В такие мочливые года, как говорят крестьяне, не только иссякшие ключи получают прежнее течение, но нередко открываются родники и образуются около них болота там, где их никогда не бывало.

Болота мокрые и кочковатые, всегда поддерживаемые подземными ключами, изредка поросшие таловыми кустиками, постоянно сохраняя влажность почвы, уже не представляют богатых сенокосов, потому что изобилие болотных трав и излишняя мокрота мешают произрастанию обыкновенных луговых трав. Везде видно преобладание чемерики, или чемерицы, пупавок и трилистника. Мягкая поверхность земли, уступая ноге человека, не глубоко тонет под ней: сейчас слышен твердый грунт. Ходить по таким болотам не вязко, не топко и не тяжело. Это самые обширные и лучшие болота для охоты; они нередко пересекаются текучими, а не стоячими в ямках родниками.

Болота топкие с грязями, паточинами или ржавчинами и стоячими родниками имеют уже совсем другой характер: трав луговых там нет, да и болотная растительность скудна. Местами виднеются круглые пятна или длинные косы жидкой грязи и довольно большие лужи, иногда красноватые: в последнем случае болота называются ржавыми или просто ржавчинами. Красноватый цвет воды и грязи показывает несомненное присутствие железной руды. Кочек на них бывает мало, а на грязях и ржавчинах не растет почти и трава; зато нередко обрастают они кругом гривами густого, мелкого камыша, хвоща и необыкновенно высокой осоки. Поверхность воды на ржавых лужах подернута тонкою пленою, которая отражается на солнце железно-синеватым блеском. Водяные пауки любят бегать по ней взад и вперед на своих длинных, дугообразных ногах. Вода в родниковых ямках, которые иногда бывают довольно глубоки, хотя не имеет видимого течения, а только сочится, остается и летом свежею и холодною, особенно если зачерпнуть ее поглубже. Истомленный зноем охотник, распахнув насоренную поверхность воды кожаным картузом своим, может утолить жажду и прохладить раскаленную солнцем голову… беды никакой не будет: он пойдет опять ходить по болотам и разгорится пуще прежнего. Но ходьба эта очень труд-па, особенно около грязей и паточин: там иногда увязнуть по пояс и не скоро выбиться на более твердое место. Причина, отчего происходят в болотах топкие грязи и паточины, состоит в следующем: сквозь тину и верхний слой почвы протачивается, неприметно для человеческого глаза, топкая струйка родниковой воды. Струйка эта так мала, что не может составить никакого течения и только образует около себя маленькие лужицы мутной, иногда красноватой воды, от которой, однако, вымокают даже и болотные растения: торф обнажается и превращается в топкую, глубокую грязь. Она засыхает сверху, во время сильных жаров и засух даже трескается и может жестоко обмануть еще неопытного охотника: если он, обрадовавшись, по-видимому, сухому месту, прыгнет на него с кочки, то выкарабкается не скоро.

Хотя камыш и тростник растут иногда в обыкновенных мокрых болотах и даже в топких, на местах, которые потверже, как я уже говорил, но есть собственно камышистые, или тростниковые, болота, принадлежащие только по почве к роду болот мокрых. Они покрыты мелкими кочками и отдельными кустиками камыша, именно на них или около них растущими. Травы па таких болотах бывает очень мало, и хотя они грязноваты, по не топки и мелкий скот может бродить по ним без всякого затруднения и опасности завязнуть, что часто случается в болотах топких.

Вообще в болотах, больше или меньше, растут разные породы мхов, но есть собственно моховые болота, непременно поросшие лесом и преимущественно еловым; они же называются и глухими. На черноземной почве болота такого рода – редкость, почему и в Оренбургской губернии их очень мало, но зато Московская губерния, кроме южной стороны, изобилует ими. Они не топки, но мягки и пухлы. В дождливую погоду бывают очень мокры, а в засуху на полянах или там, где лес редок, иногда совершенно высыхают, ибо не поддерживаются ни подземными ключами, ни открытыми родниками, ни паточинами. Лесные, моховые болота обязаны своим происхождением близости глиняного грунта, не пропускающего сквозь себя дождевую воду: она стоит на нем, как на глиняном блюде, и верхний пласт земли, плотно лежащий на глине, постоянно размокая, разбухая, лишенный солнечных лучей от навеса древесных ветвей, производит мох. В таких болотах родится, иногда в великом изобилии, клюква и брусника; красивая зелень последней известна всем, ягоды же служат лакомою и питательною пищею для некоторых пород лесной дичи, равно как и для людей.

Наконец, есть болота зыбкие, которые народ не совсем верно называет трясинами, ибо они не трясутся, а зыблются, волнуются под ногами человека, ходенем ходят, как говорит тот же народ. Это не что иное, как целые озера, по большей части мелкие, но иногда и глубокие, покрытые толстою и очень крепкою пленою, сотканною из корней болотных растений, кустов и деревьев, растущих в торфяном грунте. Иногда посреди таких болот остаются незаросшие более глубокие места прежнего озера. Природа медленно производит эту работу, и я имел случай наблюдать ее: первоначальная основа составляется собственно из водяных растений, которые, как известно, растут на всякой глубине и расстилают свои листья и цветы на поверхности воды; ежегодно согнивая, они превращаются в какой-то кисель – начало черноземного торфа, который, слипаясь, соединяется в большие пласты; разумеется, все это может происходить только на водах стоячих и предпочтительно в тех местах, где мало берет ветер. Водяной цвет, называемый зеленью около Москвы и шмарою в Оренбургской губернии, которым ежегодно во время лета покрываются непроточные пруды, озера и болота, который появляется и на реках, по разбивается и уносится быстрым их течением, – водяной цвет, соединяясь с перегнивающими водяными растениями, древесными иглами и листьями, составляет уже довольно густую массу, плавающую на воде. Погоныши и даже болотные курочки бегают по ней не проваливаясь, оставляя только дорожки следов, которыми искрещивается вдоль и поперек разными узорами это зеленое покрывало. Прибиваемая ветром к берегу липкая масса пристает к нему плотно и осеменяется разными болотными, береговыми травами, которые охотно растут по ней и которые сейчас скрепляют ее длинными нитями своих корней. Год от году толстеет и твердеет эта пловучая почва, и год от году усиливается растительность трав, ежегодное согнивание которых производит торфяную землю.

Наконец, появляются на пей тальник, ива. даже ольха и береза: они окончательно скрепляют почву своими корнями, и скоро по наружности она сделается совершенно похожею на берега и будет казаться их продолжением.

Впоследствии времени порастает она даже кочками. Иногда большие куски этой плены отрываются от берега и пловучими островами, со всею зеленью, деревьями и живущею на них птицей, гуляют по озеру и пристают то к тому, то к другому берегу, повинуясь направлению ветра; иногда опять прирастают к берегам. Это случается только на озерах больших и глубоких; на водах же средней величины и мелких процесс зарастания обыкновенно оканчивается тем, что сплошной слой от края до края, во всех направлениях, заволочет поверхность воды, и через несколько лет наружность его представит вид обыкновенного болота, но обманчива эта наружность… Как только отойдешь несколько шагов от настоящего края, земля начнет в буквальном смысле волноваться, опускаться и подниматься под ногами человека и даже около пего, со всеми растущими по ее поверхности травами, цветами, кочками, кустиками и даже деревьями. С непривычки может закружиться голова и ходить покажется страшно, хотя и не опасно, если болота не имеют так называемых окошек, то есть мест, не заросших крепкими корнями трав и растений. Такие места очень верно называют крестьяне «прососами» и «просевами».

Окошки чистые, не малые, в которых стоит жидкая тина или вода, бросаются в глаза всякому, и никто не попадет в них; но есть прососы или окошки скрытные, так сказать потаенные, небольшие, наполненные зеленоватою, какою-то кисельною массою, засоренные сверху старою, сухою травою и прикрытые новыми, молодыми всходами и побегами мелких, некорнистых трав; такие окошки очень опасны; нередко охотники попадают в них по неосторожности и горячности, побежав к пересевшей или подстреленной птице, что делается обыкновенно уже не глядя себе под ноги и не спуская глаз с того места, где села или упала птица. Бывали примеры, что такая неосторожность стоила жизни охотнику. Жидкая, тинистая липкая масса, на дне которой стоит вода, засосет туда человека, если он не успеет или ему будет не за что схватиться. Во всяком случае без товарища по таким болотам ходить не должно. Утвердительно могу сказать, что зыбкие болота иногда превращаются в обыкновенные: вероятно, верхний пласт, год от году делаясь толще и тяжеле, наконец сядет на дно, а вода просочится наружу и испарится.

Таковы виды болот, мне известных. Самое лучшее из них – болото чистое, луговое, заливаемое весенними потоками, поросшее кустиками и редкими деревьями. Как хорошо оно в теплое весеннее утро! Вода сбыла, оставя кое-где мокрые следы и небольшие гривы наносной земли с черноземных полей. Нигде растительность не является с такой силой. Солнце палит влажную, тучную почву и тянет из нее травы и цветы: чуть не видишь, как растут они! Кусты и деревья только что распустились или распускаются, блестящим ароматным лаком покрыты их листья. Каждый куст и дерево окружено собственною, благоуханною атмосферой… Перехожу к описанию болотной дичи.

1. БЕКАС

Начинаю с бекаса, отдавая ему преимущество над дупельшнепом и гаршнепом по быстроте его полета и трудности добыванья. Всякий истинный охотник согласится признать за ним это первенство. Телом бекас невелик, с трехнедельного цыпленка, но имеет очень длинные нос и ноги. Спина, крылья и короткий хвостик покрыты пестрыми перьями, темно-коричневый, сероватый цвет которых определить трудно. Брюхо у него и часть зоба или груди – белые; глаза темные, немного навыкате, довольно большие и веселые, ножки темноватые, почти черненькие; три передних пальца очень длинны и снабжены острыми и довольно долгими ногтями. Подбой или изнанка крыльев сероватая или сизовато-пепельная, под плечными суставами – очень красивые серые пятнышки; на спине у бекаса перья коричневее и длиннее; каждое перо с одного бока имеет светло-желтую оторочку; конец носа как будто немного расплюснут, и обе носовые половинки покрыты мелкими поперечными рубчиками, похожими на терпужок. Вообще бекас, не отличаясь яркими цветами перьев, имеет вид красивый и живой. Нос его, относительно к величине тела, несоразмерно длинен; у крупного старого бекаса он бывает длиною вершок с четвертью; он запускает его в мягкую болотную почву или хотя не болотную, но случайно от воды размокшую и достает беловатые корешки трав и растений, что и составляет его преимущественную пищу: именно ей приписывают изящный вкус бекасиного мяса. Всегдашнее местопребывание бекаса – мокрые болота. Он плотно таится в них между кочками: исключения очень редки. В случае опасности бекас сейчас ляжет и вытянется по земле. Редко увидишь его и еще реже убьешь сидячего.

Обыкновенно бекасы прилетают в начале апреля, всегда ранее дупельшнепов и гаршнепов, и оказываются сначала по растаявшим болотам, около весенних луж: иногда вдруг в большом количестве, иногда понемногу. Случается, что после прилета бекасов наступают морозы, выпадает снег, лужи и болота замерзают; бекасы бросаются тогда к родникам, берегам ручьев и речек и даже к навозным кучам – лишь бы только найти талую землю. Если в болотах стоит слишком много воды или когда болот очень мало, бекасы высыпают на лужи, стоящие по жнивью хлебных полей, и на луговые весенние ручьи, о чем я уже и говорил. С прилета бекасы дики и далеко вскакивают, не подпуская в меру ни охотника, ни собаки, вероятно потому, что болота и берега луж очень голы и бекасам притаиться негде; на размокших же луговинах, где прошлогодняя отава больше и гуще, они гораздо смирнее. Я редко встречал охотников, которые бы видали пролетных бекасов, и я сам один раз только в жизни видел весною, рано поутру, бекасиную стаю, пролетевшую очень высоко. Вероятно, они летят ночью, как и многие другие породы прилетной птицы. Это мнение подтверждается тем, что очень часто по утрам находят бекасов в тех местах, где их накануне вечером не было. – Весенняя стрельба бекасов с прилета несравненно труднее осенней и для меня приятнее, хотя она не так добычлива: во-первых, потому, что с прилета всякая птица дорога, а бекасы еще дороже, и, во-вторых, потому, что чем более трудности, тем более требуется искусства от охотника и тем драгоценнее делается добыча. Впрочем, всякий хороший стрелок, если не поленится, может убить много бекасов. Их всегда стреляют дробью, известною под именем бекасиной, то есть 9-м, и редко 10-м нумером, но с прилета надобно употреблять дробь несколько покрупнее, а именно 8-го нумера. – Бекас не жирен с весны, как бывает осенью, а только сыт, вскакивает далеко и с криком бросается то в ту, то в другую сторону. Быстро несясь в наклоненном положении, повертываясь с боку на бок и мелькая то справа, то слева белизной своего брюшка, бекас в несколько секунд вылетает из меры ружейного выстрела.

Очевидно, что быстрота меткого прицела – единственное средство догнать свинцовым дождем эту быстролетную птичку. Тут некогда потянуть, приложиться половчее и взять вернее па цель особенно потому, что весенний, прилетный бекас вылетает неожиданно, не допуская собаку сделать стойку, а охотника приготовиться; осенью будет совсем другое дело. К тому же с прилета нет молодых, летних, смирных бекасов, летающих тише и прямее, а все старые, годовалые, владеющие полною быстротой своего чудного полета. Здесь торжествует проворство охотника и доброта его ружья.

В мае бекасы садятся на гнезда, которые вьют из сухой травы на кочках, в болотах, поросших кустами. Бекасиная самка обыкновенно кладет четыре яйца, величиною не меньше голубиных, цветом зеленоватые, испещренные темно-коричневыми крапинами. Фигура яиц, общая всем куличьим яйцам, имеет ту особенность, что нижний конец их представляет острый угол и большая ширина яйца находится только в самом верху тупого конца, а не в середине. Не могу утвердительно сказать, но, кажется, самец помогает самке сидеть на яйцах и выхаживать молодых: по крайней мере он всегда играет вверху, недалеко от гнезда. Токов[9] бекасиных я никогда не замечал и ни от кого о них не слыхал, почему и полагаю, что бекасы разбиваются на пары, как и другие куличьи породы. Правда, про бекаса говорят, что он токует, но это потому, что он, наигравшись в вышине под облаками, обыкновенно спускается на землю с криком, похожим на слоги:

«таку-таку, таку-таку». С этим же криком бегает он иногда по болоту, а все чаще издает эти звуки, сидя на сучке сухого дерева, или на высоком пне, или даже на кусту; последнее, впрочем, бывает очень редко; знаю я также, что токующих бекасов, разумеется, самцов, охотники-промышленники приманивают на голос самки и бьют сидячих. Все это вместе, однако, не объясняет дела. К сожалению, мои наблюдения не простираются далее; хотя я много нахаживал бекасиных гнезд, часто замечал их особою приметой и подглядывал из скрытного места, но ничего, объясняющего этот вопрос, мне видеть не удалось.

В исходе мая бекасы выводятся и держатся сначала в крепких болотных местах: в кустах, топях и молодых камышах; как же скоро бекасята подрастут, то мать переводит их в луговые части болот, где суше и растет высокая, густая трава, и остается с ними там, пока они совершенно вырастут. К концу июня (иногда в половине и даже в начале) молодые бекасы поднимаются, но летают прямо, тихо и недалеко; лежат крепко и выдерживают близкую стойку собаки. Мне случалось убивать при выводке двух старых бекасов, из чего я заключаю, что и самцы держатся при детях. Горячности к спасению молодых, какая примечается в утках и тетеревиных курочках, бекасиная самка не оказывает: от гнезда не отводит и собою не жертвует. По-настоящему, до начала августа не должно стрелять молодых: стрельба слишком проста и легка, а мясо бекасят слишком мягко, как-то слизко и особенного вкуса не имеет; но не так поступал я в молодости, как и все горячие охотники!

С того времени, как бекасиные самки сядут на гнезда, около которых остаются и самцы, все холостые бекасы разбиваются врозь по обыкновенным кочковатым болотам, и начинается летняя, мало добычливая стрельба бекасов. В июле они прячутся в места более крепкие и в это время линяют. Впрочем, у них перебирается перо за пером, и линька не мешает им летать быстро; но находить их тогда очень трудно, да и бить бекасов, поднимающихся в кустах, очень нелегко. В конце июля они опять выбираются в открытые болота и остаются в них до отлета, но перед отлетом никогда не сбираются в большие стаи, как весною во время прилета. С начала августа до половины сентября – самая лучшая охота за бекасами. Чем позднее осень, тем они становятся жирнее, но жирных до такой степени бекасов, как иногда бывают дупели и гаршнепы, я не видывал. На обширных болотах, не слишком топких или по крайней мере не везде топких, не зыблющихся под ногами, но довольно твердых и способных для ходьбы, покрытых небольшими и частыми кочками, поросших маленькими кустиками, не мешающими стрельбе, производить охоту целым обществом; охотники идут каждый с своею собакой, непременно хорошо дрессированною, в известном друг от друга расстоянии, ровняясь в одну линию. Если общество не многочисленно и все стрелки настоящие охотники, то такая охота может быть чрезвычайно приятна и удачна. Напротив, если замешается хоть один плохой, неопытный или слишком горячий стрелок, да еще с невыдержанною, невежливою собакой, то пропало все поле. Я должен признаться, что никогда не любил охоты большим обществом и предпочитал охоту в одиночку, вдвоем или много втроем, ибо как скоро будет охотников и собак много, то трудно соблюсти те условия, при которых охота может быть удачна и весела. Я нигде не встречал таких обширных и отлично удобных болот, как в Симбирской и Пензенской губерниях, особенно на границе и той и другой, по реке Инзе. Охотники сбирались тоже отличные, и охоты бывали баснословно удачные. В одно поле, на двуствольное ружье, лучшие охотники убивали каждый до шестидесяти штук бекасов, дупелей и вальдшнепов: ибо осенью и последние сваливаются из лесов в болота и держатся в больших кустах с мочажиной около реки Инзы. Гаршнепов попадалось не так много, потому что они любят болота другого рода.

Бекасы начинают пропадать не в одно время: иногда в половине, иногда в конце сентября, а иногда остаются в небольшом числе до половины октября. Я не умею определить настоящей причины такой значительной разницы. Близость или отдаленность зимы, вопреки мнению некоторых охотников, не имеет в этом случае никакого влияния. Но вообще сказать, что если мокрота болот поддерживается умеренными дождями и стоит теплая погода, то болотная птица держится долее; засуха как раз ее выгонит. Впрочем, не всегда бекасы пропадают все вдруг; чаще случается, что большая их часть пропадет, а некоторые останутся и держатся иногда до сильных морозов, так что и болота начнут замерзать. Я полагаю, что остаются те бекасы, которые позднее других вывелись или слабые, не совсем здоровые. Это подтверждается тем, что из поздних бекасов редко убьешь сытого. Самого позднего бекаса, и не худого, я убил 18 октября, в степи, около небольшой осенней лужи, когда уже лежал мелкий снежок, а самого раннего – 23 марта, когда еще в неприкосновенной целости лежала белая, блестящая громада снегов и таяло только в деревнях по улицам. Я шел на лыжах (в Оренбургской губернии) по берегу реки Бугуруслана, который уже давно очистился от льда, ибо и в жестокую зимнюю стужу мало замерзал. Я искал нырков, которые с прудового материка полетели вверх по реке. Вдруг из-под крутого берега, где впадал ручеек из ближнего родника, с криком вырвался бекас. У меня от такой неожиданности, как говорится, сердце оторвалось; я выпустил было драгоценную добычу из меры, но, опомнившись, выстрелил… Ствол был заряжен рябчиковою дробью: одна дробинка повредила правое крыло у корня двух последних перьев; бекас пошел книзу и упал на отлет, сажен за сто на противоположном берегу реки, и быстро побежал по стеклянному насту, подпрыгивая и подлетывая… Собака не решалась броситься с крутого, высокого, снежного берега в речку; я приходил в отчаяние, но умное животное обежало на мост за полверсты, поймало и принесло мне бекаса, не помяв ни одного пера… Радость была неописанная.

Я несколько раз употреблял выражение: «выпустить из меры», выражение, понятное и не охотникам; но как определить меру стрельбы влет бекаса и других резвых птиц? Я слыхал от старых охотников, что если глаз не различает пестрых перьев на бекасе, то стрелять не должно: это значит, что бекас вылетел из меры. Такое определение никуда не годится уже потому, что близорукий охотник и в пятнадцати шагах не видит пестрин; стало, ему никогда не придется стрелять, а между тем он бьет бекасов иногда лучше зоркого охотника. Приблизительно и довольно верно сказать, что сорок шагов самая лучшая, а пятьдесят – самая дальняя мера для успешного стреляния бекасов; это расстояние охотник привыкнет узнавать глазомером. Конечно, бывают удачные выстрелы, но их нельзя принимать в расчет. Иногда убьешь бекаса и на шестьдесят шагов и даже на семьдесят; но зато и стреляешь на авось, почти с уверенностью, что дашь промах.

Самые блистательные охотничьи выстрелы, по-моему, бывают в бекаса, когда он играет вверху, не боясь присутствия охотника, потому что, завидя его, сейчас поднимется высоко. Бекасиной дробью редкое ружье может достать его. Это были мои любимые выстрелы, и в этом случае я употреблял с успехом дробь 7-го нумера, которая, будучи покрупнее, летит дальше и бьет крепче.

Мера всегда бывает более шестидесяти шагов. Стрелять только в ту минуту, когда бекас летит прямо над головой, следовательно, должно поставить ружье совершенно перпендикулярно. Положение очень неловкое, да и дробь, идучи вверх, скорее слабеет. Много зарядов улетало понапрасну в синее небо, и дробь, возвращаясь назад, сеялась, как мелкий дождь, около стрелка. В случае удачного выстрела бекас падает из-под небес медленно и винтообразно.

Охотники понимают, как живописно такое падение и как неравнодушно смотрит на него победитель.

На охоте за бекасами были со мной два странные случая. Один раз ударил я бекаса вверху, и он, тихо кружась, упал в десяти шагах от меня с распростертыми крыльями на большую кочку; он был весь в виду, и я, зарядив ружье, не торопясь подошел взять свою добычу; я протянул уже руку, но бекас вспорхнул и улетел, как здоровый, прежде чем я опомнился. В это время бекасы были редки, выстрел был отличный, и мне была очень досадна эта потеря. В другой раз собака подала мне застреленного бекаса; я взял его и, считая убитым наповал, бросил возле себя, потому что заряжал в это время ружье; бекас, полежав с минуту, также улетел, и даже закричал, а раненая птица не кричит. Для предупреждения таких досадных потерь я принял за правило всегда прикалывать живую птицу. Советую и всем охотникам делать то же, и делать аккуратно, потому что птица, приколотая вскользь, то есть так, что перо не попадет в мозг, а угодит как-нибудь мимо, также может улететь, что со мной случалось не один раз, особенно на охоте за осенними тетеревами.

2. ДУПЕЛЬШНЕП

Его всегда называют дупелем, чему и я последую: хотя это последнее название и неправильно, но короче и удобнее для произношения. Я отдал первое место бекасу, но не все охотники со мною согласятся. Обыкновенно предпочитают дупеля, который чуть не вдвое больше (что показывает и немецкое его название), а это не безделица в охоте. Дупель гораздо жирнее бекаса, следовательно вкуснее, подпускает охотника и собаку ближе, выносит стойку дольше, летит тише и прямее. Вот причины, почему охотники считают его первою, лучшею болотною дичью. Не оспаривая этих справедливых причин, я повторяю, что даю первое место бекасу за быстроту полета и за то, что убить его несравненно труднее. Дупель так сходен перьями и складом с бекасом, что их не вдруг даже различишь, если не обратишь внимания на разность в величине и не увидишь хлупи или брюшка, которое у дупеля не белое, а серо-пестрое.

При внимательном рассмотрении окажется, что шея его и ножки не так длинны, нос тоже покороче и потолще бекасиного, цвет ножек зеленоватее и нижняя сторона крыльев гораздо пестрее. Конец дупелиного носа снаружи покрыт такими же мелкими рубчиками, как у бекаса.

Дупели прилетают или оказываются на мокрых местах иногда одною, а иногда двумя неделями позднее бекасов, когда погода сделается уже теплее, что я могу доказать двенадцатилетними, обстоятельными записками о прилете дичи в Оренбургской губернии. Они появляются на местах не столько мокрых и голых, как бекасы, а непременно в кочковатых, не топких болотах, также на размокших луговинах, на залежах, поросших высоким бастыльником или полынью, и даже на загонах с высокою прошлогоднею жнивою. – Дупель, взлетывая, производит крыльями шум или шорох, по которому опытное ухо охотника сейчас отличит его от бекаса, хотя бы он вылетел сзади; но потом летит тихо, так что его глухого покрякивания не слыхать, и садится гораздо скорее, чем бекас. По прошествии времени весенних высыпок, на которых смешиваются все эти три лучшие породы дичи (дупель, бекас и гаршнеп), о превосходстве которых я уже довольно говорил, дупели занимают обыкновенные свои болота с кочками, кустиками, а иногда большими кустами не мокрые, а только потные – и начинают слетаться по вечерам на тока, где и остаются во всю ночь, так что рано поутру всегда их найти еще в сборище на избранных ими местах.

Токованье происходит у них ночью, и потому при всем моем старании не мог я подсмотреть и получить о нем полного и точного понятия. Знаю только, что как скоро начнет заходить солнце, дупели слетаются на известное место, всегда довольно сухое, ровное и по большей части находящееся на поляне, поросшей чемерикою, между большими кустами, где в продолжение дня ни одного дупеля не бывает. Вероятно, туда же слетаются и самки, хотя собрания на токах продолжаются и тогда, когда они давно сели на гнезда и даже начинают выводить молодых. Я видал по вечерним зарям, что дупели гоняются друг за другом, припрыгивают, распустив крылья и подняв веером свои хвостики, подобно токующим косачам или надувающимся индейским петухам. Белый подбой под их хвостиками, состоящий из мелких перышек, часто мелькает в темноте, но ясно разглядеть ничего нельзя. только с достоверностию предположить, что самцы совокупляются в это время с самками и горячо дерутся за них между собою: измятая трава и выщипанные перья, по ней разбросанные, подтверждают такое предположение. Тока продолжаются с начала мая до половины июня.

Разумеется, все положительно назначаемые мною сроки изменяются иногда несколькими днями, смотря по состоянию погоды. – Охотники, кончив весеннюю стрельбу на высыпках, пользуются токами и бьют дупелей из-под собаки: по вечерам – до глубоких сумерек, по утренним зарям – до солнечного восхода; но по утрам дупели скоро от выстрелов разлетаются в глухие места болот, иногда не в близком расстоянии, где и остаются до вечера. Часа за полтора до заката солнца уже везде около тока есть подбежавшие дупели, а при самом захождении солнца они уже летят на ток со всех сторон. В это время, если вы поднимете дупеля, дадите по нем промах и он улетит из глаз вон… не беспокойтесь: через несколько минут он прилетит опять на прежнее место, если только не подбит. Добычливые охотники, притаясь в каком-нибудь кустике или кусте, не в дальнем расстоянии от тока, остаются там на всю ночь и стреляют дупелей, целя в мелькающую белизну под их распущенными хвостиками. Впрочем, в это время года ночей почти нет, заря сходится с зарей и присутствие света не прекращается. Драка между самцами продолжается не только во всю ночь, но почти до восхода солнца; тут они утихают и разбегаются во все стороны; но тут уже опять стрелять их из-под собаки. Я просидел одну ночь, подкарауливая дупелей на току, и убил их несколько штук, но мне не понравилась эта охота, хотя она заманчива тем, что требует от стрелка много ловкости и проворства. Главное в ней условие – острота зрения, а я никогда не мог им похвалиться. Притом гораздо более дупелей поранишь, чем убьешь наповал, да часто не найдешь и убитых, потому что охотник не выходит из скрытного места до окончания охоты и тогда только собирает свою добычу.

Очевидно, что во время стрельбы собака не нужна, но поутру необходимо употреблять ее для отыскания убитых и подбитых дупелей, которые иногда имеют еще силы отойти довольно далеко. В заключение скажу, что мне показалось как-то совестно убивать птицу пьяную, безумную, вследствие непреложного закона природы, птицу, которая в это время не видит огня и не слышит ружейного выстрела!

На многочисленных токах, куда собираются дупели сотнями, куда никогда не заходила нога охотника, – что не редкость в обширной Оренбургской губернии, – поселяне, как русские, так равно и мордва, чуваши и даже татары, очень много ловят дупелей (как и тетеревов) поножами, то есть сильями, вплетенными, на расстоянии полуаршина друг от друга, в длинную тонкую веревку, привязанную к нескольким колышкам, которые плотно втыкаются в землю на тех местах тока, где нужно их расставить. Когда попадет в сило один дупель, начнет биться и трепетаться, другие кинутся его бить и попадают в силья сами: большая часть из них удавливается.

По прекращении токов исхудалые самцы-дупели скрываются в самые крепкие болота, поросшие кустами и деревьями, и там линяют, не теряя способности летать, как и бекасы. Между тем дупелиные самки в исходе мая, следовательно в первой половине токов, вьют гнезда, по большей части на кочках, в предохранение от сырости, в болотах не очень мокрых, но непременно поросших кустами, и кладут по четыре яйца точно такого же цвета и формы, как бекасиные, только несколько побольше. Высиживание детей, укрыванье их сначала в самых крепких и глухих болотных местах, а потом в лугах и, наконец, перемещенье в чистые болота на всю осень – у дупелей совершенно одинаковы с бекасами. Вся разница состоит в следующем: при выводках я никогда не нахаживал двух старых дупелей. После линьки, или линянья, особенно если болота очень мокры от многих дождей, чего дупели не любят, они иногда перемешаются в залежи, в пар, то есть в паровое поле, и лежащие около болот некошеные луговины, поросшие чилизником и бобовником. Вот, по-моему, лучшая охота за дупелями. Это бывает в исходе июля и в августе; тогда они делаются так жирны, что, не видевши, трудно поверить: летают очень тяжело и скоро опять садятся. Мне случалось бить столь жирных дупелей, что, когда убьешь его и он ударится о землю, как мокрая глина, то кожа трескалась на его хлупи. Впрочем, в таких местах они бывают редко и ненадолго, особенно в пару, где молодая трава, несмотря на сильную растительность черноземной оренбургской почвы, довольно мала и прятаться в ней птице неудобно. Во всю мою жизнь я один раз только нашел множество дупелей в паровом поле: они были необыкновенно жирны и сначала смирны, потом сделались сторожки, но держались упорно около двух недель. Вероятно, взрыхленная сохою земля и сочные корешки молодой травы очень им нравились; даже когда начали засевать пар, дупели держались несколько дней кругом, по ковылистым луговинам. Я убил тогда более сотни чудесных дупелей. – К половине августа они переселяются опять в большие болота и там, вместе с бекасами, остаются до отлета, который, впрочем, всегда бывает ранее бекасиного также неделями двумя. И тогда-то производятся те славные охоты целым обществом, о которых я недавно говорил.

Дупелей бьют по большей части тою же дробью (то есть 9-м нумером), как и бекасов, но лучше употреблять дробь 8-го нумера; для дупелей же, напуганных стрельбою, – как то бывает всегда на токах, куда они, разлетаясь от выстрелов, постоянно возвращаются и где они делаются, наконец, так сторожки, что поднимаются шагах в пятидесяти или более, – я употреблял с успехом дробь 7-го нумера. На расстоянии шестидесяти шагов дупеля не убьешь наповал бекасиною дробью даже 8-м нумером или по крайней мере редко, а только поранишь: он унесет дробь очень далеко и если не умрет скоро, то долго будет хворать и скрываться в самых глухих болотных местах. Мне случалось нахаживать и убивать таких дупелей в позднюю осень, когда все другие давно уже пропали. Я находил на них зажившие раны и даже старую, заросшую в теле дробь, которую нетрудно было отличить от новой, потому что последняя всегда была крупнее.

Жирных и непуганных стрельбою дупелей, допускающих самую близкую стойку собаки, травить ястребами-перепелятниками. Если дупель вскочит не далее шести или семи шагов, то ястреб его догонит. Разумеется, что никакой ружейный охотник не станет травить дупелей ястребом, если будет иметь возможность стрелять их.

3. ГАРШНЕП

Этот маленький куличок, без всякого сомнения, принадлежит к славной породе бекасов. Господа немцы назвали его гаршнепом, то есть волосяным куликом, вследствие того, что он имеет длинные перышки, растущие по верхней части его шеи и лежащие вдоль спины. Впрочем, эти перышки нисколько не похожи на волосы, и скорее их назвать косичками, но другого имени гаршнеп у нас не имеет, а потому должен остаться при своей немецкой кличке, не вовсе удачной, но всем известной. О названии «лежанка», которого никто не знает на Руси, придаваемом гаршнепу в «Книге для охотников», изданной в 1813 году в Москве, я уже говорил. – Гаршнеп вдвое меньше бекаса; складом, носом, ногами и пестрым брюшком совершенно сходен с дупелем, а перьями – и с бекасом и с дупелем; только пестрины у него на спине несколько темнее и красноватее, имеют сизо-зеленоватый, как будто металлический отлив; кожа на шее толста и мясиста, очевидно для того, чтоб могли расти из нее длинные перышки и косички. Гаршнеп – постоянный обитатель топких болот, преимущественно поросших кустиками камыша. Корешки болотных трав, особен но сладкие корешки молодого камыша (которого и первые побеги также на вкус очень сладки), и разные червячки и козявочки составляют его обыкновенную пищу. Весною он прилетает всегда вместе с дупелями и вместе с ними показывается па первых высыпках, но улетает гораздо позднее, даже после бекаса. Как скоро минуется срочное и короткое время высыпок пролетной птицы, гаршнеп немедленно переселяется в топкие, грязные и камышистые болота. Камыш его стихия: я имел этому поразительное доказательство. Однажды весною, когда вся птица уже прилетела и везде по удобным местам появились гаршнепы, ушел у меня в деревне огромный пруд, заросший почти весь сплошным камышом, который зимою был гладко скошен на разные деревенские потребности. Гаршнепы пропали не только на болотах около самого пруда, но и на местах довольно отдаленных: дупели и бекасы остались, гаршнепа – ни одного. Я, ничего не подозревая, продолжаю охотиться, удивляясь только, отчего так внезапно пропали гаршнепы.

Вдруг узнаю, что крестьяне, ловившие рыбу, оставшуюся в лужах по обмелевшим камышам пруда, поднимали там много гаршнепов. Я сейчас туда отправился – и что же нашел? Гаршнепы со всего околотка слетелись на грязное, топкое дно сбежавшего пруда, покрытое густыми корнями камыша. Грязь была так жидка, что гаршнепы могли только сидеть на оголившихся камышовых корнях. Ходьба была адская: ноги вязли по колена, даже выше; собака вязла по брюхо и далеко отставала от меня, да в ней и не было надобности: гаршнепы вскакивали сами.

Три дня с неимоверными усилиями, к которым бывает способна только молодость и страстная охота, бродил я по этой непроходимой топи. Я убил восемьдесят три гаршнепа, чего, конечно, не убил бы в обыкновенных болотах и даже на высыпках, ибо гаршнепов, относительно к числу бекасов и дупелей, бывает в Оренбургской губернии несравненно менее и редко убьешь их десятка полтора в одно поле.[10] Я убил бы их гораздо более, потому что они не убывали, а прибывали с каждым днем, но воду запрудили, пруд стал наливаться и подтопил гаршнепов, которые слетели и вновь показались на прежних своих местах уже гораздо в меньшем количестве. – Гаршнеп обыкновенно очень смирен, вылетает из-под ног у охотника или из-под носа у собаки после долгой стойки без малейшего шума и летит, если хотите, довольно прямо, то есть не бросается то в ту, то в другую сторону, как бекас; но полет его как-то неверен, неровен, похож на порханье бабочки, что, вместе с малым объемом его тела, придает стрельбе гаршнепов гораздо более трудности, чем стрельбе дупелей, особенно в ветреное время. Гаршнеп, взлетев, сейчас бросается против ветра, но, не имея сил долго бороться с ним, вдруг сдает направо или налево, то есть делает боковое движение, и опять устремляется против ветра. В это время без сноровки бить его очень трудно. Вся хитрость состоит в том, чтоб уловить гаршнепа в ту минуту, когда он, сделав уступку ветру и будучи отнесен им в сторону, начнет опять лететь прямо; тут выходят такие мгновения от противоборства ветра и усилий птицы, что она стоит в воздухе неподвижно; опытные стрелки знают это и редко дают промахи по гаршнепам. Когда ветер сносит их в сторону, особенно если как-нибудь захватит сзади, то длинные шейные и спинные перья заворачиваются, и гаршнеп представляет странную фигуру, непохожую на птицу: точно летит хлопок льна или клочок шерсти. В начале июня гаршнепы пропадают, и до второй половины августа нигде отыскать их нельзя: по крайней мере я никогда не нахаживал и от других охотников не слыхал. Предположение, что они прячутся в глухие, неудобопроходимые болота, поросшие деревьями, кустами и высоким камышом, где выводят детей, держатся до совершенного их возраста и оттуда потом перемешаются снова в свои обыкновенные болота, – такое предположение меня не удовлетворяет. Очень странно, что я, будучи всегда неутомимым и страстным до безумия охотником, таскаясь по самым глухим и топким болотным местам, несмотря на жаркое летнее время, не нашел не только гнезда или выводки гаршнепа, но даже ни одного не поднял. Сколько мне известно, другие охотники также не нахаживали гаршнеповых гнезд и выводков.[11] Это обстоятельство наводит на мысль, что гаршнепы далеко отлетают для вывода детей, в такие непроходимые лесные болота, куда в это время года не заходит нога человеческая, потому что такие болота, как я слыхал, в буквальном смысле недоступны до тех пор, пока не замерзнут. Как бы то ни было, из всего мною сказанного следует, что я ничего не знаю, как, где выводятся гаршнепы, и ничего не могу сказать об этом.

В исходе августа, следовательно к осени, начинают кое-где проскакивать гаршнепы. Молодых уже трудно различить со старыми, разве только по тому, что старые крупнее и скорее начинают жиреть. Если в это время вы убьете сытого гаршнепа, то, наверно, это старый: по жестким правильным перьям вы в том удостоверитесь, ибо у молодых они не только мягки, но даже несколько кровянисты, как у всякой молодой птицы. К концу осени сравняются все: и старые и молодые. Я никогда не находил много гаршнепов вдруг в одном болоте (говоря о стрельбе уже осенней), никогда двух вместе; но я слыхал от охотников, что в других губерниях, именно в Симбирской и Пензенской, осенью бывает гаршнепов очень много, что весьма часто поднимаются они из-под собаки по два и по три вдруг и что нередко случается убивать по два гаршнепа одним зарядом. Впрочем, они так плотно таятся и крепко лежат, что и добрая собака проходит иногда мимо их. Сам же собою гаршнеп только тогда взлетит, когда на него почти наступишь. Бить их очень хорошо дробью 10-го нумера, потому что стрелять далеко не приходится, а мелкая, севкая дробь летит, как широкое решето, и хотя бы задела одним только краем, так и сварит эту порхающую птичку.

Чем глубже становится осень, тем более жиреет гаршнеп и, наконец, весь заплывает салом. Вот уже пропадают дупели – гаршнеп держится; пропадают и бекасы – гаршнеп все еще держится… Погода становится суровее: стынут болота; тонким, как стекло, льдом покрывается между кочками вода с белыми пузырями запертого под ней воздуха; некуда приютиться гаршнепу, как он ни мал, нет нигде куска талой грязи – гаршнеп и тут еще держится, но уже бросается к родничкам и паточинам. Здесь находит он себе убежище и не расстается с ним до последней крайности, до сильных морозов, которые закуют все без исключения. Даже во время замерзков, когда земля начинает покрываться первым пушистым снегом, вовсе неожиданно случалось мне находить в самой голове родника гаршнепа, притаившегося на мерзлой земле; изумляла меня крепкая стойка собаки на таком голом месте, где, казалось, ничто спрятаться не могло. После многих и, наконец, грозно сказанных: «пиль!»

собака бросалась, и – вспархивал гаршнеп.[12] Не всегда удавалось убить его, потому что ружье бывало заряжено немелкою дробью; по когда удавалось – радость была большая.

Охотники могут себе вообразить, как я, па шесть скучных месяцев уже давно простившись с лучшею породою дичи, дорожил ее последним запоздавшим представителем.

Должно заметить общую особенность дупелей, бекасов, гаршнепов и особенно вальдшнепов: они никогда не выпрямляются на ногах и не вытягивают своих шей, как обыкновенные береговые кулики; ножки и шейки их всегда как-то согнуты или скорчены, что и дает им особенную посадку. Самцов от самок различить по перьям очень трудно.

О вкусе мяса и приготовлении бекасиных пород

Описанные теперь мною три вида одной породы, то есть бекас, дупель и гаршнеп, вместе с вальдшнепом, известны всем гастрономам необыкновенною деликатностью своего вкуса. Слава их так повсеместна и прочна, что не нужно распространяться об ней; но должно сказать правду, что когда они бывают худы и сухи, то мясо их мало разнится от мяса обыкновенных куличков. Многие кушают их и похваливают, увлекаясь громкою репутацией. Впрочем, когда они разжиреют, то бесспорно превосходят вкусом все другие породы куликов, как бы последние ни были жирны. – Основываясь на том, что они питаются единственно корешками растений, их готовят непотрошенными: честь, которой не удостоивается никакая другая дичь, кроме дроздов, из уважения к ягодной пище, которую употребляют они в известное время года. Хотя мне и жаль, но я должен разрушить положительность этого мнения: вальдшнеп, дупельшнеп, бекас и гаршнеп питаются не одними корешками, особенно два первых вида, которые не всегда постоянно живут в мокрых болотах и не могут свободно доставать себе в пищу корешков в достаточном количестве; они кушают червячков, разных козявок, мух и мушек или мошек. Что же касается до способа приготовления их непотрошенными, то я советую употреблять его со всеми породами куличков: они будут от того гораздо вкуснее; в этом я убедился по опыту. Для людей, слишком разборчивых и брезгливых, я предлагаю особенный способ приготовления как знаменитой бекасиной породы, так и всех других пород дичи без исключения. Нет никакого сомнения, что, выкидывая внутренность из птицы, мы выкидываем самые жирные и вкусные части. Итак, надобно внутренность птицы осторожно вынуть, все нечистое из кишок отделить, остальное промыть легонько в холодной воде, положить опять в птицу, зашить отверстие и готовить кушанья какие угодно; даже, смотря по вкусу, изрубить внутренность птицы и смешать с поджаренным мелко истертым хлебом, с зеленью или какими-нибудь пряностями. Я осмелюсь предположить, что мясо бекасиных пород много обязано своею славой тому, что их жарят всегда непотрошенных, – всегда в кастрюлях, – завернутых в ветчинное сало или в напитанную им бумагу. Бекас нежнее вальдшнепа и дупеля, а гаршнеп нежнее бекаса, следовательно вкуснее. Там, где этой превосходной птицы слишком много, готовить их впрок, мариновать под желе с уксусом или слегка посоля, заливать свежим коровьим растопленным маслом, как перепелок. Посуду должно поставить на лед и, когда наступят морозы, перевозить ее куда угодно.

Недавно узнал я от одного почтенного охотника, П. В. Б – ва, что дупелей, бекасов и, пожалуй, всякую другую дичь, стрелянную даже в июле, сохраняют у него совершенно свежею хоть до будущей весны. Птицу кладут в большую форму, точно такую, в какой приготовляют мороженое, вертят ее и крепко замораживают; потом форму зарубают в лед, и, покуда он не пропадет в леднике, птица сохраняется так свежа, как будто сейчас застрелена.

4. БОЛОТНЫЙ КУЛИК

Под этим именем он известен всего более, но охотники зовут его иногда улиткою, или неттигелем: откуда произошли оба эти названья, и русское и немецкое, – не знаю. Крестьяне в Оренбургской губернии называют его веретенник, основываясь на том, что будто крик его, которым обыкновенно оглашаются болота, иногда в большом множестве им населяемые, похож на слова:

«веретён, веретён!» Сходство это, впрочем, совершенно произвольно, да и крик болотного кулика весьма разнообразен: он очень короток и жив, когда кулик гонит какую-нибудь хищную или недобрую птицу прочь от своего жилища, как, например, сороку или ворону, на которую он то налетает, как ястреб, в угон, то черкает сверху, как сокол; он протяжен и чист, когда болотный кулик летит спокойно и высоко, и превращается в хриплый стон, когда охотник или собака приближаются к его гнезду или детям. Болотный кулик телом не больше русского голубя, но имеет очень длинные ноги, шею и нос, отчего и кажется довольно большою птицей. Верхняя половинка его носа на конце несколько овальна и похожа на уховертку. Цвет его перьев желтовато-красноватый. Самец меньше самки и пером светлее, а шея у него гораздо краснее. Болотные кулики прилетают около половины апреля. Хотя я видал их пролетающих огромными стаями, но около прудов, болот и полевых луж попадаются они по большей части врозь или парами и редко маленькими станичками. С прилета они бывают довольно сыты, но потом до самого отлета очень худы и тощи. С прилета, когда они шатаются везде по мокрым местам, охотники стреляют их сидячих, с подъезда и даже с подхода, потому что они скоро делаются довольно смирны.

Как только сольет полая вода, болотные кулики занимают свои родимые болота, в которых живут постоянно каждый год, если какая-нибудь особенная причина не заставит их переменить места своего жительства. Причины бывают разные: иногда болото высыхает от того, что пропадают в нем родники или паточины; иногда от того, что их затопчет скот; иногда от того, что болото высушивается искусственно людьми и превращается в сенокосные луга или пашню.

Впрочем, болотные кулики неразборчивы; они живут во всяких болотах: в топких, грязных, кочковатых, мокрых и сухих, даже в открытой ковылистой степи, около какой-нибудь потной низменности или долины, обросшей кустами, только бы не мешали им люди. Вместе с занятием постоянных жилищ они сейчас разбираются парами; самец помогает самке вить гнездо на кочке или сухом месте. Самка кладет четыре довольно большие яйца, немного поменьше куриных, цветом похожие на дупелиные и одинаковой фигуры со всеми куличьими яйцами.

Самец разделяет все труды и попечения с самкою; он настоящий отец своим детям; сидит на яйцах, когда сходит самка, и, летая кругом, отгоняет всякую опасность, когда мать сидит на гнезде. Увы! он часто губит себя и все свое потомство своим бдительным надзором, открывая безжалостному охотнику криком и летаньем место своего жилища и самое гнездо. После трехнедельного сиденья вылупляются куличата, покрытые желтовато-серым пухом; они сейчас получают способность бегать и доставать себе пищу; на другой день их уже нет в гнезде. Пища их, как и всех куликов, кроме пород бекасиных, состоит из разных насекомых. Отец с матерью держатся с ними сначала в болоте и потом выводят их в чистые места, луга и хлебные поля, где они, по достижении уже полного возраста, начинают летать.

Грустно мне вспомнить, какое истребление производил я, как и все охотники, в оренбургских обширных болотах, битком набитых всякою дичью и преимущественно болотными куликами, отличающимися от многих куличьих пород необыкновенною горячностью к детям. Это опустошение еще гибельнее, если производится в то время, когда кулики сидят на яйцах: тут пропадают вдруг целые поколения; если же куличата вывелись хотя за несколько дней, то они вырастут и выкормятся без помощи отца и матери. – Едва только приближается охотник или проходит мимо места, занимаемого болотными куликами, как один или двое из них вылетают навстречу опасности, иногда за полверсты и более.

Мы называли их в шутку «посланниками». Вылетев навстречу человеку или собаке, даже лошади, корове и всякому животному, – ибо слепой инстинкт не умеет различать, чье приближение опасно и чье безвредно, – болотный кулик бросается прямо на охотника, подлетает вплоть, трясется над его головой, вытянув ноги вперед, как будто упираясь ими в воздух, беспрестанно садится и бежит прочь, все стараясь отвести в противоположную сторону от гнезда. С собакой ему иногда удается эта хитрость, но охотник видел, откуда прилетел он; убивает посланника и прямо идет к его жилищу. Чем ближе подходит он к болоту, тем чаще вылетают встречные кулики. Когда же у самого их жилища раздается выстрел – поднимается все летучее население болота и окружает охотника, наполняя воздух различным криком и писком своих голосов и шумом своих полетов; только одни самки или самцы, сидящие на яйцах, не слетают с них до тех пор, пока опасность не дойдет до крайности. Это летучее население преимущественно состоят из болотных куликов и частью только из чибисов, или пиголиц, травников и поручейников. Охотник вступает в болото, и, по мере того как он нечаянно приближается к какому-нибудь гнезду или притаившимся в траве детям, отец и мать с жалобным криком бросаются к нему ближе и ближе, вертятся над головой, как будто падают на него, и едва не задевают за дуло ружья… Но недолго тянется дело у охотника – опытного и хорошего стрелка; только новичок, недавно взявшийся за ружье, может до того разгорячиться, что задрожат у него и руки и ноги, и будет он давать беспрестанные промахи, чему способствует близость расстояния, ибо дробь летит сначала кучей. Стрелять болотных куликов в лет в это время, при некоторой сноровке и хладнокровии, ловчее, чем сидячих: надо выпускать их в меру и не стрелять в минуту быстрых поворотов. По большей части история оканчивается тем, что через несколько часов шумное, звучное, весело населенное болото превращается в безмолвное и опустелое место… только легко раненные или прежде пуганные кулики, отлетев на некоторое расстояние, молча сидят и дожидаются ухода истребителя, чтоб заглянуть в свое родное гнездо… Но не входят такие мысли в голову охотника: он весело собирает и пересчитывает свою добычу и отправляется в другое болото.

Но не всегда и не все болота, посещаемые охотниками, подвергаются такому опустошению: это случается только с местами новыми, нетронутыми, никогда не стрелянными. Если болотные кулики не будут истреблены в первый раз или по неуменью стрелять, или по излишней горячности охотника, то в другой раз сделаются гораздо осторожнее: налетают близко только сначала, а потом возьмут такой вepx, что их не достанешь и утиною дробью, да и летают над охотником лишь несколько куликов, а остальные все посядут кругом в безопасном расстоянии. От времени до времени летающие и сидящие кулики меняются между собою своими должностями. Таких ученых куликов (в смысле проученных), как выражаются охотники, бить уже очень трудно, и нужно употреблять дробь покрупнее, даже 6-го нумера; обыкновенно же употребляют 7-го и 8-го нумера.

В то время, когда старые кулики держатся с молодыми выводками в большой траве или хлебе, молодых стрелять из-под собаки, точно как дупельшнепов, ибо они не поднимаются высоко и не улетают очень далеко, а, пересев, сидят смирно, спрятавшись в траве, и подпускают собаку близко, даже выдерживают стойку. Это бывает в последних числах июня и в самом начале июля. В половине этого месяца они появляются уже отдельными выводками по отлогим берегам прудов и озер, потом собираются к отлету большими стаями по большим рекам и огромным степным озерам и в начале августа совершенно пропадают, по крайней мере в тех местах Оренбургского края, где я жил и охотился; вероятно, где-нибудь поюжнее они держатся долее.

Болотные кулики, несчастные жертвы всякого стрелка, так беспощадно истребляемые, мало уважаются охотниками, без сомнения, потому, что их везде много и что во время сиденья на яйцах и вывода детей только ленивый не бьет их: ибо не умеющий вовсе стрелять в лет может стрелять их сидячих; но с прилета или на отлете никакой охотник ими не пренебрегает. Мясо болотных куликов совершенно сходно вкусом с мясом всех куличьих пород: оно сухо и черство, когда они тощи и худы, и очень мягко, сочно и вкусно, когда они жирны; молодые же болотные кулики, хотя несколько разжиревшие, имеют вкус превосходный. В Оренбургской губернии они так рано пропадают, что не успевают вполне разжиреть, но изредка и мне случалось убивать старого, запоздалого, вероятно, пролетного, болотного кулика, облитого салом.

5. КРАСНОНОЖКА, ЩЕГОЛЬ

И то и другое имя носит он недаром: длинные его ноги точно выкрашены яркою киноварью, а сам он так складен, так красив и чист пером, что вполне заслуживает и второе свое название. Он телом поменьше болотного кулика, не его ноги и шея, относительно величины, очень длинны, и красноножка с первого взгляда покажется больше, нежели он есть в самом деле. Нос его, однако, много короче, чем у болотного кулика. Сам он весь пестрый, темно-серый, как будто дымчатый или пепельный; такого же темного цвета и такими же поперечными мелкими крапинками и полосками, очень правильными, покрыты его беловатое брюшко и шея; хвост коротенький, как обыкновенно у куликов; по-моему, красноножка всех их красивее. Этот кулик в Оренбургской губернии пролетный: гнезд не вьет и детей не выводит. Я потому говорю об этом утвердительно, что ни я, ни другие охотники никогда не видали молодых красноножек. Они появляются только с весны и потом с половины августа держатся до исхода сентября. Щеголя находишь почти всегда в одиночку, редко вдвоем, по большей части вместе с другими куличками и болотными курухтанами, собирающимися в стайки для отлета. Красноножка имеет приятный, звонкий и особенный свист или голос; даже не видя его, знаешь издалека, по его крику, что он бродит где-нибудь по берегу пруда, озера или речного залива. Чистота и гладкость его перьев, без сомнения, происходят от того, что он попадается охотникам всегда довольно сытый, а в сентябре и довольно жирный. По той же причине и мясо его вкуснее, чем у других куликов. По редкости своей, кратковременному появлению и красивости красноножка обращает на себя особенное внимание охотника. По крайней мере я ценил его всегда очень высоко и гонялся за ним без устали до тех пор, пока не убивал или не терял совсем из виду, пренебрегая уже куличьим обществом, обыкновенно его окружающим. Он не очень смирен, или по крайней мере его не скоро добудешь, может быть, от того, что, подкрадываясь или подъезжая к нему, всегда пугаешь наперед других куликов, вместе с которыми гуляет он по отлогим берегам прудов, беспрестанно опуская нос в жидкую грязь. Пища его состоит из обыкновенной куличьей пищи, то есть из червячков, козявок, корешков, семян береговых трав, даже из илу и тины, которая всегда находится в зобах всех болотных и водяных птиц.

6. КУЛИК-СОРОКА

Этот кулик имеет много имен. Его зовут волжским куликом, очевидно, потому, что он водится во множестве около реки Волги; впрочем, и по песчаным берегам других немалых рек кулика-сороки бывает много. Называют его также жеребцом, а в какой-то охотничьей книжке, как мне помнится, придавали ему имя огарь. Обеих последних названий объяснить не умею, имя же сороки ему прилично потому, что он пестринами, или пежинами, даже складом несколько похож на обыкновенную сороку, хотя он имеет хвост короткий, а ноги, шею и нос гораздо длиннее, чем у простой сороки, телом же несравненно ее больше, даже мясистее болотного кулика. Вообще кулик-сорока здоровая и крепкая к ружью птица. Нос у него почти в вершок, довольно толстый, ярко-красный, как киноварь; ноги бледно-малиновые, невысокие, толстые, похожие на утиные, но без перепонок между пальцами; около глаз красный узенький ободочек, да и самые глаза, кроме черных зрачков, также красные. Голова, шея до самого зоба, спина, крылья и конец хвоста темно– или черно-бурого цвета с каким-то едва приметным, зеленовато-сизым отливом, а зоб, хлупь, подбой крыльев и хвоста – блестяще белые, как снег; по краям крыльев лежит белая же полоса.

В тех местах, где я обыкновенно охотился, то есть около рек Бугуруслана, Большой Савруши, Боклы и Насягая, или Мочегая (последнее имя более употребительно между простонародными туземцами), кулик-сорока гнезд не вьет и детей не выводит, но около рек Большого Кинеля и Демы я нахаживал сорок с молодыми, и тогда они хотя не очень горячо, но вились надо мной и собакой; вероятно, от гнезд с яйцами вьются они горячее. Впрочем, я изредка встречал их и на соседних прудах и на своем собственном как с весны, в исходе апреля, так и в августе месяце, но всегда понемногу; крик их также совершенно особенный и далеко слышный. Может быть, кулика-сороку и не следовало бы помещать в разряд болотной дичи, потому что он выводит детей не в болотах, а на голых, песчаных берегах рек; но еще менее причислять его к разрядам другой дичи. Говоря в строгом смысле, составить особенный отдел речной дичи, но он бы состоял не более как из трех куличьих пород, и потому не из чего хлопотать об их отделении. – Кулики-сороки мало уважаются охотниками; я сам никогда за ними не гонялся и во всю мою жизнь убил не более двух десятков. Мясо их сухо, черство, когда они худы, но с прилета и на отлете они бывают чрезвычайно жирны и довольно сочны. Жир их в это время, особенно весною, отзывается чем-то похожим на рыбу; должно предположить, что они питаются ею, бегая по береговым разливам рек и ловя мелкую рыбешку. Есть еще замечательная особенность в куликах-сороках: красный цвет, которым окрашены их глаза, носы и ноги, проявляется в самом цвете кожи, мяса и преимущественно жира: когда кулик будет изжарен, жир имеет ярко-оранжевый цвет. Вкус их неприятен даже тогда, когда они жирны.

Наружность кулика-сороки как-то нестатна и неловка: она представляет нечто среднее между статью кулика и складом обыкновенной сороки или галки, а пегие перья, несмотря на яркую пестроту цветов, красный нос, глаза и ноги, совсем некрасивы и даже неприятны. По крайней мере такое впечатление всегда производили на меня кулики-сороки.

7. РЕЧНОЙ КУЛИК

Этот кулик немного поменьше красноножки, но относительно во всем его потолще. Перья речного кулика не имеют никаких особенных цветов; он не пегий и не пестрый, он серовато-белесоватый с какими-то неопределенными оттенками, мягкими и приятными для глаз; брюшко, нижняя половина шеи и подхвостные перья – белые, нос обыкновенного рогового цвета, а ноги светло-зеленоватые.

Вообще он пониже и как-то поувесистее красноножки, но в то же время довольно строен и красив. Имя речного кулика носит он по всей справедливости: не только по ручьям, даже по маленьким речкам его не встретишь, а живет он по средним и большим рекам, обыкновенно ведущим за собой песчаные берега; бывает также и на озерах. Разумеется, он залетает иногда на маленькие пруды и речки, но это исключение. Звонкий и приятный его голос слышен весьма издалека. Весной появляется он довольно поздно, после прилета многих куличьих пород. Я никогда не видал стаи речных куликов, но весною находил их парами, а в июле и августе с выводками молодых. В обыкновенных болотах речные кулики не водятся. По крайней мере я нигде не нахаживал их гнезд, но, вероятно, они выводят детей где-нибудь недалеко, по уремам и займищам (нередко болотистым) средних рек и даже рек меньшей величины, потому что я находил их с молодыми на прудах именно таких рек.[13] Речные кулики держатся в Оренбургской губернии до начала сентября и в это время бывают довольно жирны, с прилета также они не худы, как и вся прилетная птица. Мясо их сочнее и вкуснее других куликов, и в этом отношении они не уступают красноножке, но как они попадаются охотнику гораздо чаще, то уважаются несколько менее редкого и красивого щеголя; впрочем, всякий охотник предпочитает речного кулика всем остальным породам куличков, с которыми он совершенно сходен в пище и во всей куличьей характеристике. Речных куликов никогда не убьешь много. Во-первых, потому, что их мало, а во-вторых, потому, что они, особенно старые, довольно сторожки. Я всегда дорожил ими, и мне нередко удавалось убивать их в лет; по особенному счастью, они как-то нечаянно и часто на меня налетали.[14]

8. ТРАВНИК

Не знаю, почему носит он это имя. Если потому, что охотно держится с молодыми в траве, растущей по берегам прудов и заливов, то это не составляет его исключительной особенности; пища его также не состоит преимущественно из молодых побегов мелкой береговой травы, он кормится точно тем же, чем и все куличьи породы. Травник с первого взгляда похож на красноножку: он также серо-пестрый, хотя светлее пером, и также имеет красные ноги и нос; но он гораздо меньше щеголя, особенно телом; ноги его бледно-красноваты; пестрины не так ярки и определенны, и вообще он не так крепок, складен и красив.

Травник – куличок очень обыкновенный и встречается весьма часто. Вот описание с натуры молодого травника, – старые же несравненно светлее или белее пером: длина от носа до хвоста шесть вершков, длина носа без малого вершок, половина носа к корню красноватого цвета с маленькою чернотой на верхней половинке, а концы обеих половинок носа черноваты, голова, шея и спина серо-каштанового цвета, такого же цвета и крылья; правильные перья темно-каштановые; хвост средней величины, беловатый с поперечными коричневыми полосками, брюхо беловатое с коричневыми крапинами; длина ног два с четвертью вершка, цвет их красноватый. Должно заметить, что каштанового цвета в старых травниках не заметно.

Травники оказываются весною в половине апреля: сначала пролетают довольно большими стаями и очень высоко, не опускаясь на землю, а потом, когда время сделается потеплее, травники появляются парами по берегам разлившихся рек, прудов и болотных луж. Они довольно смирны, и в это время их стрелять с подъезда и с подхода. В одну пору с болотными куликами занимают они болота для вывода детей и живут всегда вместе с ними. Мне редко случалось встретить травников в болотах без болотных куликов, и наоборот.

Нравами также они совершенно сходны; так же вьют гнезда на кочках, так же самка кладет четыре яйца, так же самец разделяет с нею заботы о высиживании яиц и сохранении детей, к которым оказывают травники такую же, если не большую, горячность. Разница состоит в следующем: яйца травников не только вдвое меньше, но и цветом гораздо светлее и зеленее; пестрины на них не темно-коричневые, а зеленовато-темно-серые; молодых они не выводят в густые луга и хлеба, а держатся с ними в болотах и потом в осоке и траве по берегам прудов. Еще должно заметить, что молодые травники поднимаются, то есть начинают летать, неделями двумя ранее молодых болотных куликов, ранее всей куличьей породы, кроме бекасов: в моих записках замечено, что в 1815 году травники поднялись 8 июня!..[15] Впрочем, это единственный случай; в продолжение двенадцати лет он не повторился.

Обыкновенно же молодые травники поднимаются около 20 июня. Постоянно раннему их подъему могут быть три причины: 1) или старые кулики садятся ранее на гнезда; 2) или сидят на яйцах менее трех недель; 3) или перья, собственно в крыльях, у молодых вырастают скорее. Ни одной из этих причин я не могу вполне ни подтвердить, ни опровергнуть. Всех вероятнее последняя, и всего более имею я доказательств к опровержению второй, потому что, по моим наблюдениям, все куличьи породы без исключения сидят на яйцах один и тот же срок. Когда молодые достигнут полного возраста, что бывает в исходе июля, то старые травники держатся с выводками по открытым, голым берегам прудов, озер и речных заливов; любят также шататься около грязей. Голос у них довольно громкий и в то же время мелодический; когда взлетают с места, то крик их похож на звон маленького серебряного колокольчика. Они пропадают в одно время с болотными куликами. Все, что я писал о избиении сих последних во время вывода детей, совершается и над травниками; от большей глупости (так нецеремонно и жестко выражаются охотники) или горячности к детям они еще смелее и ближе, с беспрестанным, часто прерывающимся, коротким, звенящим криком или писком, похожим на слоги тень, тень, подлетают к охотнику и погибают все без исключения, потому что во время своего летания около собаки или стрелка часто останавливаются неподвижно в воздухе, вытянув ноги и трясясь на одном месте. Мясо травников по большей части сухо, потому что они всегда худы, но не черство. С прилета и перед отлетом бывают они несколько сытее, но жирны никогда не бывают. Разумеется, охотники не слишком ими дорожат, но все более, чем поручейниками и другими куличками. Я не разделяю этого мнения, и для меня некоторые, самые мелкие куличьи породы всегда были дороже травников и других средних куличков.

9. ПОРУЧЕЙНИК

Хотя имя его очень ясно и определительно, но не совсем верно ему дано.

Собственно по ручьям никакие кулики не живут, кроме зуйков, если не называть ручьями небольших речек, по берегам которых бывают иногда и поручейники.

Поручейник и по наружности гораздо меньше травника, но телом несравненно его скуднее, хотя так же высок на ногах и такую же длинную имеет шею: весь он какой-то не мясистый, хлипкий, хилый. Цветом серо-пестрый, но гораздо светлее травника; брюшко и подхвостные перья у него белые, а ноги зеленоватого цвета. Прилетает также в половине апреля и пропадает в начале августа. В образе жизни и нравах совершенно сходен с травником, вместе с ним живет в болотах, только гораздо в меньшем числе, отличается такою же горячностью к детям и так же бросается на охотников с криком, чрезвычайно похожим на стон или хныканье, но охотники стреляют их неохотно; перебив прежде куликов болотных и травников, потом уже охотники удостоивают выстрелами поручейников, отчего они иногда менее истребляются. Яйца их поменьше травниковых и не так зелены, а отвечают цвету перьев самих поручейников, то есть серо-пестрые. Крик не звонкий и короткий. Поручейник всегда худ, даже с прилета и перед отлетом, и потому мясо его всегда довольно сухо, но не черство и не грубо. Из всех средних куличков считается самым последним. Станичками поручейников я никогда не видал.

10. ЧЕРНЫШ

Черныш, или черный куличок, – имена совершенно местные; они в употреблении только между оренбургскими охотниками. Я не мог добиться, как зовут этого куличка в других губерниях. Народ смешивает его с другими породами мелких куличков и всех их называет зуями, или зуйками. Впрочем, черныш принадлежит к числу не мелких, а средних куличков; телом он будет даже помясистее поручейника, но пониже его на ногах. Это куличок очень живой, складный, круглый и проворный. Начиная с зоба и до хвостика брюшко у него ярко-белое, шейка серо-пестрая, спина до хвоста темного цвета с мелкими беленькими крапинками, крылья еще темнее, и крайние их половинки уже без крапинок, которые, впрочем, не заметны издали, и куличок кажется почти черным, когда летит мимо или бежит по берегу. Перья в хвосте очень белы, но на концах их есть темные пятнышки, что вместе составляет как будто полоску или кайму; носик черный, и такого же цвета глаза, а ножки зеленоватые. Хотя все кулики и кулички без исключения бегают очень проворно, но черныш бегун самый бойкий, кроме зуйка, или перевозчика; при взлете с места и в продолжение быстрого своего полета он издает звонкий и приятный крик, похожий на слоги тилли, тилли. Он не так смирен, как другие, или, может быть, так кажется оттого, что не стоит на одном месте, а все бежит вперед, летает очень быстро, и убить его в лет, в угон или в долки довольно трудно, а гораздо легче срезать его впоперек, когда он случайно налетит на охотника, ибо, повторяю, полет его быстрее полета всех других куличков, после бекаса.

Довольно часто случается бить его в бег. Весной он прилетает в одно время с другими средними куличками, даже несколько ранее. Черныши появляются всегда парами или в одиночку, но стайками я никогда их не видал. Когда вся птица садится на гнезда, они не пропадают, а только уменьшаются в числе, так что в продолжение всего лета их изредка встречаешь, из чего должно заключить что-нибудь одно: или самцы не сидят на гнездах и не разделяют с самкою попечения о детях, или чернышей всегда много остается холостых. Где выводят они детей – не знаю;[16] но в июле появляются с выводками молодых: доказательство, что вьют гнезда где-нибудь недалеко. С прилета и перед отлетом бывают они довольно сыты, но жирных мне никогда убивать не случалось. По берегам озер, прудов, реки речек шатаются они иногда до исхода августа. Разумеется, в это время бывают жирнее и гораздо вкуснее; впрочем, мясо черныша всегда недурно.

11. ФИФИ

Небольшой, пестрый, каштаново-серенький куличок, названный охотниками таким именем именно потому, что крик его похож на повторение слога фи, фи.

Это название также местное, заимствованное мною от петербургских охотников.

Он издали похож на поручейника, но как-то зеленовато-сер, на ногах несколько его пониже и вообще поменьше, только складнее и подбористее. Впрочем, светло-зеленые ноги фифи слишком длинны относительно величины тела, хотя это его не безобразит, брюшко, также нижняя сторона шеи под горлышком очень белы; он весь пестрый, серо-каштановый и в то же время зеленоватый; глаза маленькие, черные, и такого же цвета нос, длиною с лишком с полвершка; хвост маленький, состоящий из белых перышек с темными поперечными, косыми полосками в виде елки; подбой крыльев дымчатый. Появляется в Оренбургской губернии только весною в исходе апреля и к осени в августе месяце, в половине которого и пропадает. Фифи всегда оказываются стайками, которые перед отлетом бывают довольно многочисленны. Это куличок совершенно пролетный в Оренбургской губернии. Любит держаться по отлогим, грязным берегам прудов и озер, особенно по иловатым и тинистым местам, с которых по какому-нибудь случаю сбыла вода, или по лугам, слегка затопленным водою.

Никто из охотников не нахаживал его гнезд, но все знают, что в осенний пролет (то есть в августе) фифи появляются несравненно в большем числе: очевидно, что они возвращаются с молодыми. Их убивать иногда по нескольку вдруг. Мясо их нежно и вкусно, хотя никогда не бывает очень жирно; впрочем, они так рано пропадают, что им некогда разжиреть.

12. ПОПЛАВОК

Этот куличок принадлежит уже к разряду мелких куличков. Хотя он на ногах не ниже черныша и шея у него не короче, чем у этой птицы, но телом он гораздо меньше. Имя вполне выражает особенность его характера: между тремя передними пальцами своих ног он имеет тонкую перепонку и плавает по воде, как утка, даже ныряет. бы предположить, что он владеет способностью ловить мелкую рыбешку, но поплавки никогда не пахнут ею, и, при всех моих анатомических наблюдениях, я никогда не находил в их зобах признаков питания рыбой. Поплавок довольно складен, пропорционален в своих частях и красив; ножки у него светло-бланжевого цвета, брюшко и нижняя часть шеи белесоватые; прочие перья голубовато-сизые; маковка головы темная, и под глазами имеет он по темноватому же пятну. В Оренбургском крае он также куличок пролетный и нигде, сколько мне известно, детей не выводит. Весною я встречал поплавков очень не рано и всегда небольшими стайками. В августе они вторично показываются, как будто возвращаются назад, но также в небольшом числе, почему и не могу утвердительно сказать: с молодыми ли пролетают они в августе, или это стайки холостые. Первое предположение, мне кажется, должно быть вероятнее. Впрочем, в Оренбургской губернии вообще их очень мало, но я слыхал, что в губерниях более южных видят их большими стаями. Перепонки между пальцами не мешают поплавкам очень проворно бегать по берегам прудов; плаванье же их не похоже на спокойное плаванье уток: оно как-то порывисто и торопливо. На воде они держатся друг от друга не в далеком расстоянии, и потому мне случалось убивать поплавков одним зарядом по три и по четыре штуки. Мясо их сочно и вкусно, хотя никогда не бывает жирно.

Говоря о средних и мелких куличках, я не упоминал о том, какую дробь надо употреблять для их стрельбы, и потому скажу единожды навсегда, что при расстоянии близком всего лучше бекасиная дробь нумер 9-й, для самых мелких куличков – нумер 10-й; на расстоянии дальнем я предпочитаю 8-й нумер.

Впрочем, средние и мелкие кулички к ружью не крепки, что нужно Принимать к соображению.

13. ЧЕРНОЗОБИК, ИЛИ КРАСНОЗОБИК

Вероятно, эти имена даны ему по черновато– или красновато-пестрому зобу. Чернозобики бесчисленными стаями покрывают берега и острова Финского залива в продолжение двухнедельного весеннего пролета птицы; эти имена даны этому куличку там, а в Оренбургскую губернию завезены охотниками, стрелявшими около Петербурга. Туземные стрелки называют их общим именем: серыми куличками. Чернозобик – куличок средней величины, круглый, мясистый и складный; ноги и шея его не так длинны; нос прямой и короткий; он весь испещрен темно-желтоватыми пятнами, похожими на пестрины дрозда-рябинника.

На зобу перья или черные, или глинистые. Чернозобики в Оренбургской губернии бывают только пролетом весною, с половины до конца апреля; в продолжение же лета и даже осенью я никогда чернозобиков не встречал, но слыхал, что в Пензенской губернии появляются они на короткое время в августе; разумеется, это обратный пролет; может быть, то же бывает в других уездах и Оренбургской губернии. Весною чернозобики всегда появляются довольно большими стайками, рассыпаясь по берегам прудов, озер и заливов. Они довольно смирны. Мне случалось убивать их одним зарядом штук по восьми. Они бывают очень сыты всегда; мясо их вкусно и сочно. Вообще чернозобик весьма красивый и приятный куличок; издали похож на среднего болотного курахтанчика, хотя гораздо его меньше. Появляясь только один раз в год и то на короткое время, чернозобики всегда возбуждали во мне горячее преследование. Я помню года, в которые они совсем не появлялись, и я тщетно отыскивал их на обыкновенных любимых ими местах в целом околотке.

Я слышал, что около Петербурга чернозобики летят весной в баснословном множестве (как и болотные кулики) и что один известный охотник убил одним зарядом восемьдесят пять куличков. Хотя мне сказывали это люди самые достоверные, но, признаюсь, не умею себе представить возможности убить одним зарядом такое множество чернозобиков. В Оренбургской губернии многие охотники их совсем не знают.

14. МОРСКОЙ КУЛИЧОК

Этот куличок еще реже попадается и еще менее известен в Оренбургской губернии. Мне самому иногда случалось не встречать его по нескольку лет сряду. Имя морского куличка существует только между охотниками высшего разряда: простые стрелки и народ его не знают. Я думаю, что это имя также занесено теми охотниками, которые стреливали этих куличков по морским берегам, где они бывают во время весеннего пролета в невероятном множестве.

Морской куличок гораздо менее чернозобика и на ногах невысок, но все остается куличком круглым и складным. Он не имеет особенных пятен на зобу, весь покрыт бледно-коричневыми мелкими пестрянками и похож издали на маленького курахтанчика. Он имеет замечательную особенность: носик его довольно длинный относительно тела, загнут кверху и с половины до конца как будто несколько расплюснут; цвет его светло-роговой, а расплюснутая часть – белесовата. Морской куличок отличается также и особенностью своего свиста или писка, который передать трудно; появляется на самое короткое время в исходе апреля небольшими станичками, иногда вместе с мелкими курахтанчиками или чернозобиками, по берегам прудов, речных разливов и луж. Мясо его сочно и вкусно. Питается обыкновенным куличьим кормом.

15. ЗУЕК, ИЛИ ПЕРЕВОЗЧИК

Это самый маленький куличок (кроме куличка «воробья»). Объемом тела он немного больше обыкновенного воробья, но на вид кажется крупнее его; все части в нем пропорциональны, и он очень строен во всех своих куличьих статях; спина, верхняя сторона крыльев, хвостик, шейка и головка серовато-коричневого цвета, с разными неопределенными крапинками или узорами, перышки же на брюшке, под хвостиком и крыльями ярко-белые. Глаза темные, нос и ноги светло-рогового цвета. Стоя на одном месте, он беспрестанно поднимает и опускает хвост. Зуйком, вероятно, назвал его народ по юркости и проворству, а может быть, и по крику, с которым он всегда летает над водою и который похож, если хотите, на учащенное произношение слова зуй-зуй-зуй. Имя же перевозчика дано ему охотниками вследствие того, что он очень часто перелетает с одного берега на другой – речки, реки, пруда или озера. Если двое охотников идут по обоим берегам и своим приближением спугивают зуйка, то он будет повторять этот маневр, то есть перелет с одного берега на другой, противоположный, всегда с обычным криком, пожалуй сто раз сряду, точно переправляется или перевозится с одной стороны на другую.

Впрочем, он и плавает очень хорошо, даже ныряет довольно далеко, когда бывает ранен в крыло, хотя пальцы его ног без перепонок. Зуек прилетает ранее всех куличков; всегда появляется парами. Он самый неутомимый бегун и, завидя приближающегося охотника, пускается так проворно бежать, что его не догонишь; вьет гнездо не в болотах, а на берегах речек и рек, на местах совершенно сухих и даже высоких. Самец помогает самке сидеть на яйцах, которых всегда бывает четыре, и вместе с ней не отлучается от детей, когда выведутся молодые. Яички у них маленькие, но побольше воробьиных, очень красивые, зеленовато-пестрого цвета. От яиц и от детей они не вьются, как другие кулички, над охотником и собакою, потому что высоко не летают, а всегда как будто стелются над водой или землею. Тем не менее, однако, они, хотя и низко, летают кругом охотника или собаки с обыкновенным своим криком, а всего чаще садятся на какую-нибудь плаху или колышек, торчащие из воды, или на берег у самой воды и бегают беспрестанно взад и вперед, испуская особенный писк, протяжный и звонкий, который никогда не услышишь от летающего зуйка, а всегда от бегающего, и то в те мгновения, когда он останавливается. Как скоро дети подрастут, то старые держатся с ними по берегам речек, особенно около земляных и песчаных отмелей и кос. Мне часто случалось видеть из-за крутого берега всю выводку с отцом и матерью, бегающую по песку. При первой опасности молодые прячутся куда случится, а старики начнут летать и бегать взад и вперед, стараясь отманить охотника в противоположную сторону; но должно сказать правду, что горячность старых зуйков к детям не простирается так далеко, как у куликов болотных, травников и поручейников. Потом, когда молодые совершенно вырастут и начнут свободно летать, что бывает около половины июля, они перемещаются па открытые берега прудов и в августе пропадают. Я никогда не видывал стаи зуйков; даже выводки молодых скоро разбиваются врозь, но другие охотники встречали их станичками.

Хотя этот куличок, по своей малости и неудобству стрельбы, решительно не обращает на себя внимания охотников, но я всегда любил гоняться за зуйками и стрелять их в лет или в бег, ходя по высокому берегу реки, под которым они бегали, я мог, забегая вперед, появляться нечаянно и тем заставлять их взлетывать. Дробь я употреблял 10-го нумера. Полет зуйка весьма неровный, с порывами и особенный: он как будто то наддает быстро вперед, то приостанавливается. Вообще стрельба перевозчиков нелегкая и не изобильная, но, по мне, очень веселая: больше пяти пар зуйков в одно поле я никогда не убивал, и то походя за ними несколько часов. Мясо их очень нежно и вкусно, жаль только, что слишком его маловато. Всего лучше готовить их в паштете или соусе.

16. ПЕСОЧНИК, ИЛИ ПЕСЧАНИК

Отчего зовут его этим именем, отгадать нетрудно; но отчего зовут его песчаным корольком – догадаться мудрено. В строгом смысле песчаника куличком называть не должно, ибо он не имеет длинных ног, шеи и длинного куличьего носа. Складом своим, особенно носом, он совершенно похож на пиголицу, или озимую курочку, о которой будет говорено в отделении полевой, или степной, дичи. Но песочник нигде больше не живет, как по песчаным берегам озер, прудов и предпочтительно по берегам больших и средних рек; около них, на голом песке, выводит своих детей и держится с молодыми до отлета; итак, мудрено его причислить к полевой дичи. Телом песчаник побольше воробья; на ногах не высок; он щекаст, голова у него, несоразмерно телу, велика и особенно кажется такою от торчащих прямо перышек, представляющих нечто вроде хохолка; брюшко у него беловато, грудь и голова темно-коричневые, а шейка белая, точно он повязан белым галстучком, отчего и называется многими охотниками галстучником. Вообще он скорее пегий, чем пестрый; около глаз имеет желтый ободочек, почему и зовут его также желтоглазкой. Прилетают песочники весною довольно поздно. Я сам не нахаживал их гнезд, но охотники уверяли меня, что песочники кладут свои яйца на голом песке, вырыв для того небольшую ямочку. Так же как и зуйки, песочники летают низко и никогда не вьются над охотником от детей, а кружатся около чего или перелетывают с места на место; всего чаще бегают кругом, стараясь отвесть в сторону собаку или человека. Они имеют свой особенный писк, тихий и как будто заунывный.

Бывало, слышишь его где-то около себя, долго всматриваешься и насилу разглядишь песочника, стоящего на песчаном бугорке и беспрестанно делающего поклоны, то есть опускающего и поднимающего голову. Мясо его нежно и вкусно, но жирно никогда не бывает. Пропадает он довольно рано, в начале августа.

Охотник редко удостаивает песчаников своим выстрелом, особенно потому, что в стайки они никогда не собираются, а стрелять в одного – не стоит тратить заряда.

Есть другой род песочников, вдвое крупнее и с черными большими глазами, без желтых около них ободочков; но я так мало их видел, что ничего более сообщить не могу.

17. КУЛИЧОК-ВОРОБЕЙ

Это бесспорно самый крошечный куличок, и хотя называется воробьем по некоторому сходству с ним в перьях и малости своей, но в сущности он меньше обыкновенного дворового воробья. При всей своей миниатюрности он имеет все стати куличка и так соразмерен в своих частях, перышки его, которыми он совершенно сходен (в уменьшенном виде) с осенним курахтанчиком, так красивы, что я не знаю птички его миловиднее. Я полагал прежде, что куличков-воробьев считать третьим, самым меньшим видом болотного курахтана (о котором сейчас буду говорить), основываясь на том, что они чрезвычайно похожи на осенних курахтанов пером и статями, и также на том, что к осени кулички-воробьи почти всегда смешиваются в одну стаю с курахтанами; но, несмотря на видимую основательность этих причин, я решительно не могу назвать куличка-воробья курахтанчиком третьего вида, потому что он не разделяет главной особенности болотных курахтанов, то есть самец куличка-воробья не имеет весною гривы и не переменяет своего пера осенью. По крайней мере я и никто из охотников ничего подобного не замечал.

Кулички-воробьи прилетают довольно поздно, во второй половине апреля, и оказываются предпочтительно по голым, плоским, не заросшим травою грязным берегам прудов; впрочем, попадаются иногда по краям весенних луж. Они всегда появляются небольшими стайками и бегают довольно кучно, держатся весною не долее двух педель и потом пропадают до исхода июля или начала августа.

Кулички-воробьи возвращаются к осени в большем числе, вероятно с выводками молодых, но где и как их выводят, ничего сказать не умею. В конце августа или в начале сентября они исчезают вместе с курахтанами. В Оренбургской губернии это, очевидно, кулички пролетные. Они очень смирны, и бить их не трудно; для стрелянья собственно куличков-воробьев надобно употреблять дробь самую мелкую, 10-го и даже 11-го нумера. С весны они всегда сыты, а перед отлетом жирны; мясо их отлично вкусно, но его уже чересчур мало; их употребляют для соусов и паштетов.

Я так всегда любил этих крошечных куличков, что мне даже жалко бывало их стрелять. Если мне случалось как-нибудь нечаянно подойти к их станичке близко, так, что они меня не видели и продолжали беззаботно бегать, доставать из грязи корм, а иногда отдыхать, стоя на одном месте, то я подолгу любовался ими, даже не один раз уходил прочь, не выстрелив из ружья… Для горячего охотника это не безделица! Когда кулички-воробьи целою стаей перелетают с места на место, полетом резвым, но без всякого шума, то бывает слышен слабый, короткий и хриповатый, но в то же время необыкновенно мелодический и приятный писк. Я пробовал легко пораненных в крылышко держать живых в большой клетке, дно которой состояло из грязи и небольшой водяной лужи; я изобильно бросал туда разных семян и насекомых, но успеха не было: кулички скоро умирали.

18. БОЛОТНЫЙ КУРАХТАН

Имя курахтан, или курухтан, даже иногда турухтан, должно принадлежать птице, похожей своим наружным образованием на курицу. Полевые курахтаны имеют на это полное право, но есть и кулички, которых называют курахтанами (о них теперь идет речь), потому что при всем своем куличьем образовании самцы имеют на толстокожих шейках своих длинные перья, которые весной поднимаются и висят или почти торчат, как гривы. Одним словом, в то время они бывают похожи на обыкновенных петухов. Я счел за лучшее разделить курахтанов на две породы: болотную и полевую, ибо они между собою никогда не смешиваются и держатся совершенно в различных местах. Болотный курахтан подразделяется на два вида, различающиеся между собою только величиною: большой курахтан вдвое больше малого; он телом будет почти с молодого голубя. Длинные ноги светло-бланжевого цвета у петушков и бледно-зеленоватого у курочек, длинная шея и нос, который, впрочем, не так длинен, как у других куликов, обличают в них настоящую куличью породу.

Курахтаны весьма стройны и красивы: большой очень похож величиной и стройностью на речного кулика, а малый похож на него только одною статностью, но величиной гораздо меньше. Самцы курахтаны обоих видов прилетают весною в половине апреля, испещренные разными яркими цветами в виде крупных пятен, или пежин, с большими гривами и едва заметными маленькими хохолками. Курахтаны имеют особенность, которой не разделяют ни с одною породой птиц: их весенние петушки по большей части бывают не похожи друг на друга ни цветом перьев, ни фигурою пестрин. Вот точное описание с натуры петушка курахтана, хотя описываемый далеко не так красив, как другие, но зато довольно редок по белизне своей гривы: нос длиною в полвершка, обыкновенного рогового цвета; глаза небольшие, темные; головка желтовато-серо-пестрая; с самого затылка начинается уже грива из белых, длинных и довольно твердых в основании перьев, которые лежат по бокам и по всей нижней части шеи до самой хлупи; на верхней же стороне шеи, отступя пальца на два от головы, уже идут обыкновенные, серенькие коротенькие перья; вся хлупь по светло-желтоватому полю покрыта черными крупными пятнами и крапинами; спина серая с темно-коричневыми продольными пестринами, крылья сверху темные, а подбой их белый по краям и пепельный под плечными суставами; в коротеньком хвосте перышки разных цветов: белые с пятнышками, серые и светло-коричневые; ножки светло-бланжевые.

Недели через три после своего появления огромными стаями курахтаны улетают вместе со всею пролетною птицей, и к осени, то есть в августе, петушки возвращаются пепельно-серыми, пестрыми куличками без грив и хохолков, почти совершенно сходными с своими самками, которые и весной и осенью сохраняют один и тот же вид и цвет, постоянно имея хлупь и брюшко белые. Это изменение самцов составляет их особенность, не сходную с выцветанием селезней, о чем я стану говорить в своем месте. Впрочем, курахтаны и в осеннем виде своем остаются стройными, плотными, красивыми куличками, хотя не отличаются разноцветностью перьев. Весною они появляются большими и даже огромными стаями по краям болотных луж, по берегам озер, разлившихся рек и прудов, отдаленных от жилья. Весело бывало смотреть на них, проворно бегающих по начинающим зеленеть лужайкам, сверкающих на солнце яркостью своих перьев с их разноцветными золотистыми отливами. Точно широкая радуга легла на землю и бежит по ней, волнуясь и изгибаясь. В это время надобно стрелять их с подъезда. Несмотря на то, что они не дики и не сторожки, много их не убьешь, потому что они не стоят на одном месте, а все рассыпаются врозь и бегут, не останавливаясь, как ручьи воды, по всем направлениям. Видя перед собой целые сотни этих красивых птичек, не захочешь от жадности стрелять по одному курахтану, а вместе они сбегаются редко, и поэтому часто пропускаешь удобное время. Разумеется, всегда предпочитаешь петушка с гривой. Мне случалось, однако, убивать их по десятку одним зарядом, но только в лет, когда вся стая как-нибудь нечаянно на меня налетала и свертывалась в плотную кучу. Курахтаны большие и малые всегда смешиваются в одну станицу и с весны и осенью. В Оренбургской губернии они гостят с прилета недолго, около трех недель. Куда они пропадают и где выводят детей – сказать не могу. Три раза в моей жизни случилось мне убить в разных обыкновенных болотах трех самок курахтанов меньшего вида, которые, видимо вились от яиц или детей, но гнезд их я нигде никогда не нахаживал.

Эти случаи, противоречащие общим их нравам, остались для меня неразрешенною загадкою. Вот еще другая странность: в начале августа нахаживал я изредка, всегда в выкошенных, вытолоченных или мелкотравных болотах, малого и большого рода курахтанов, которые прятались в траве в одиночку и, выдержав стойку, поднимались из-под собаки, как дупели: они пропадали очень скоро.

Как и откуда они залетали на короткое время в болото – также вопрос для меня неразрешенный, но многие охотники замечали такое странное появление курахтанов. Потом, уже обыкновенным порядком пролетных птиц, появлялись с выводками молодых всегда немногочисленные стаи больших и малых курахтанов по берегам прудов и речным отмелям: обстоятельство очень странное, противоречащее возвращению к осени других пролетных куликов, всегда появляющихся гораздо в большем количестве, чем в пролет с весны. Осенью у самца шея толще, а грудь темнее и пестрее, почему и нетрудно отличить его от самки; притом петушок всегда крупнее. Осеннее пребывание курахтанов продолжается более месяца, и пред самым отлетом они бывают очень жирны, да и весной они жирнее других пролетных птиц.

Я всегда имел особенное, так сказать, пристрастие к курахтанам, не только к весеннему красивому петушку, но и к осенним, сереньким куличкам; я преследовал их сколько мог. Мясо их всегда очень сочно и вкусно, в осенний же пролет – превосходно. Притом надобно признаться, что красивая, бесконечно разнообразная, всегда неправильная пестрота перьев весенних петушков, с их чудными гривами, блестящими на солнце золотистым глянцем всех цветов: желтого, красноватого, вишневого и всего чаще зеленого, также привлекали мое внимание и даже возбуждали любопытство, не попадется ли курахтан, еще не виданный мною? Нередко любопытство мое удовлетворялось положительно.

Вот все породы куликов, мне известных, кроме кроншнепов и вальдшнепов, которые займут свои почетные места в отделах степной и лесной дичи. Один раз в моей жизни видел я в Оренбургской губернии пару куликов величиною с болотного кулика, похожих на него и статями, но почти белых пером. Другой молодой охотник, мой товарищ, выстрелил в них, но к сожалению, не убил. Была ли это особая куличья порода, или это были выродки из породы болотных куликов, называемые в народе князьками – утвердительно сказать не могу. В другой раз случилось мне застрелить среднего куличка, похожего статью на черныша; он был весь белый, ножки имел бледно-зеленоватого цвета, а носик загнутый не книзу, а кверху, как у морского куличка. Последнее обстоятельство уже показывает особенность породы, ибо слишком невероятно будет предположение, чтоб редкая уродливость в цвете перьев соединялась с редкою случайною уродливостью носа в одном и том же куличке. Что касается до выродков, или князьков, то этим последним именем называют всегда птицу, которая вместо своего обыкновенного цвета имеет перья белые. Так, например, бывают белые или глинистые галки, вороны, скворцы, воробьи и тетерева, даже вальдшнепы и гаршнепы; но из последних двух пород я князьков не видывал.

Вероятно, есть такие выродки между всеми породами птиц; из поименованных же выше мною первых пяти пород я некоторых не только видел, но и бивал.

19. БОЛОТНАЯ КУРИЦА

Ее называют курицей, а не курочкой в отличие от болотного коростелька, или погоныша, которого также иногда зовут болотною курочкой. – Болотная курица величиной будет с молодого русского голубя. Она вполне заслуживает название курицы, потому что всем своим складом совершенно на нее похожа, особенно носом; цветом она вся темно-зеленая, с весьма красивыми сизоватыми оттенками, испещрена мелкими белыми крапинками, особенно по нижней части шеи, по зобу и брюшку; спина и вообще верх гораздо темнее, а низ светлее.

Петушок ее красив необыкновенно; будучи совершенно сходен со своею курицей перьями, он имеет, сверх того, на голове мясистый гребешок яркого пунцового цвета и такого же цвета перевязки шириною в палец на ногах у самого коленного сгиба; остальная часть ног зеленоватая. Этот гребешок и перевязки бывают видны только весною: к осени нельзя отличить самца от самки. У одного известного охотника (Н. Т. Аксакова) жила два года пара болотных кур в нарочно устроенной для того комнате с болотным полом. Кормили их мухами, червячками и тараканами. Петушок терял осенью свой гребешок и перевязки.

Впрочем, и курочка без гребня и перевязок, без всякой разноцветности перьев, очень хороша и миловидна. Прекрасная эта птица водится весьма в небольшом количестве в самых топких болотах, предпочтительно около болотных луж, озерков и озер, обросших камышом, аиром и осокой и покрытых в летнее время густою шмарою, или водяным цветом. Болотные куры любят бегать по этому зеленому ковру, когда он загустеет; бегают так легко и проворно, что оставляют только узоры следов на мягкой его поверхности, по водяным же лопухам они скользят, как по паркету. Впрочем, очень хорошо умеют и плавать, хотя не имеют перепонок между пальцами. Если шмара очень жидка, то болотная курица преспокойно плавает в ней, беспрестанно шевыряя своим носиком и глотая водяных насекомых, всегда гнездящихся в гниющем водяном цвете, который также она кушает охотно, пока он еще молод и зелен. С необыкновенным проворством шныряет она между густыми камышами, растущими иногда в воде глубиною на четверть и больше. – Когда и как прилетают болотные куры – решительно ничего не знаю и даже сомневаюсь, судя по их тихому, низкому и трудному полету, чтоб они могли выдержать дальнее путешествие. Болотные куры весною оказываются очень поздно, когда болота и заливы прудов уже обрастут густою зеленью трав. Точно так же ничего положительно не знаю, как, когда и где выводят они детей. Вероятно, в обыкновенных, не дальних, но топких неудобопроходимых и весьма крепких болотах, ибо хотя я никогда не находил их гнезд, но молодых видал, только не выводками, а в одиночку; к тому же во все продолжение лета мне случалось находить старых маток и даже иногда застреливать. Из этого я заключаю, что болотные куры не слишком удаляются для вывода детей от обыкновенных мест своего пребывания, как то делают некоторые породы куличков. Впоследствии времени заключение мое подтвердил мне тот же достоверный охотник: у него в деревне, в Симбирской губернии, болотные куры водили детей несколько лет сряду около одних и тех же озерков, обросших вокруг камышом и поросших лопухами и водяными кувшинчиками.

Болотные куры – дорогая, завидная, редкая дичь! Добывать их очень трудно: они почти всегда держатся в таких местах, где ни охотнику ходить, ни собаке отыскивать дичь не возможно; собаке приходится не только вязнуть по горло, но даже плавать. Если случится застать болотную курицу на месте проходимом, то она сейчас уйдет в непроходимое; застрелить ее, как дупеля или коростеля из-под собаки, – величайшая редкость; скорее убить, увидев случайно, когда она выплывет из камыша или осоки, чтоб перебраться на другую сторону болотного озерка, прудового материка или залива, к чему иногда ее принудить посредством собаки, а самому с ружьем подстеречь на переправе. Но для этого надобно знать, что болотная курица именно тут скрывается. – Ничего не могу сказать положительного об ее голосе. Мне случилось однажды, сидя в камыше на лодке с удочкой, услышать свист, похожий на отрывистый свист или крик погоныша, только не чистый, а сиповатый; вскоре за тем выплыла из осоки болотная курица, и я подумал, что этот сиповатый крик принадлежит ей; потом, чрез несколько лет, я услышал точно такой же сиповатый свист в камыше отдельного озерка; я послал туда собаку, наверное ожидая болотной курицы, но собака выгнала мне погоныша, которого я и убил.

Это обстоятельство навело на меня сомнение: может быть, и прежде я слышал свист погоныша, а болотная курица, находившаяся на ту пору в той же самой осоке (ибо ничто не мешает им жить вместе), случайно выплыла мне на глаза.

Болотные куры к осени делаются чрезвычайно жирны и вкусны. Впрочем, и всегда они бывают довольно сыты, а мясо их мягко и сочно; пропадают они в первой половине сентября; по крайней мере позднее этого времени я их не нахаживал.

Во всю мою жизнь я убил не более десяти болотных кур и то единственно потому, что отыскивал их весьма прилежно. Многие охотники не только не бивали – не видывали их! Из числа десятка убитых мною три были застрелены плавающие, две – бегающие по густой шмаре и одна – стоявшая на деревянной плахе, которая лежала в болотной воде; четыре убиты в лет из-под собаки, и в том числе две необыкновенным образом. В исходе мая я возвращался с охоты домой; идучи по берегу пруда и не находя птицы, по которой мог бы разрядить ружье, – а ствол его надобно было вымыть, – я хотел уже выстрелить на воздух. Вдруг от собаки, прыгавшей по воде около берега по мелкому камышу и осоке, из отдельного куста камыша, очень не близко, поднялись какие-то две птицы; между ними находилось расстояние не менее сажени; ружье было заряжено мелкою утиною дробью. Я подумал, что это поднялись два чирка, и выстрелил в одного из них наудачу. Ружье сильно потянуло, следовательно выстрел не мог быть верен; но обе птицы упали;[17] собака бросилась и вынесла мне болотную курицу. Обрадованный, я послал ее за другою, и она принесла мне петушка болотной курицы с гребнем и перевязками.

Конечно, только охотник, принявший в соображение дальность меры, расстояние между летевшими птицами, несоразмерную с их величиною крупноту дроби, неверность выстрела, невероятно счастливый разнос дроби и редкость добычи, – может вообразить мою тогдашнюю безумную радость. Желаю каждому страстному охотнику, возвращаясь домой, так удачно разрядить свое ружье!

20. БОЛОТНЫЙ КОРОСТЕЛЬ, ИЛИ КОРОСТЕЛЕК

Его называют также погонышем и пастухом. Оба названия весьма удачны: чистый, отрывистый, короткий и частый его свист очень похож на посвистывание пастуха, погоняющего стадо. Погоныш во всем совершенно сходен с болотною курицей, или, правильнее сказать: он есть не что иное, как уменьшенная втрое или вчетверо болотная курица, но самец болотного коростелька не имеет пунцового гребешка на голове и перевязок на ногах, отчего и трудно различить петушка от курочки. По миниатюрности своей погоныш кажется еще стройнее, пропорциональнее и миловиднее болотной курочки. Имя болотного коростеля дано ему недаром: он точно так же скоро и часто подсвистывает, как обыкновенный луговой коростель покрикивает или подергивает хриплым своим голосом. Хотя погоныши живут и выводят детей также в болотах, довольно топких, где особенно любят держаться в осоке и камыше, по краям болотных луж, озерков и заливов в верховьях прудов, но обыкновенные места их пребывания гораздо доступнее охотнику и собаке, чем места жительства болотных кур. Погоныша нередко найдешь в болоте обыкновенном. Только в позднюю осень позволяет он собаке делать над собой стойку, вероятно оттого, что бывает необычайно жирен и утомляется от скорого и многого беганья, во всякое же другое время он, так же как болотная курица и луговой коростель, бежит, не останавливаясь, и нередко уходит в такие места, что собака отыскать и поднять его не может.

При сем должно заметить, что все эти три породы дичи, то есть болотные куры, погоныши и особенно коростели луговые, чрезвычайно портят поиск легавых собак, ибо дух от них очень силен; собака горячится и, видя, что птица после каждой стойки все уходит дальше, бросается догонять ее, теряет след, сбивается и получает самые дурные привычки.

Я никогда не нахаживал погоныша с детьми, но один раз моя собака поймала его, сидящего на гнезде, и нисколько не измяла. Он даже жил у меня недели две. Видя, что он мало ест и худеет, я выпустил его опять в то же болото. В гнезде находилось шестнадцать яичек, каждое величиною в полтора воробьиного яйца, неопределенного и в то же время прекрасного зеленоватого цвета, с самыми крошечными палевыми крапинками. Если бы я не сам взял этого погоныша на гнезде, изо рта собаки, то никогда бы не поверил, чтобы такая маленькая и узенькая птичка могла нести такое количество яичек и имела бы возможность их высиживать. Яички лежали в один ряд, как всегда бывает и иначе быть не может; они никак не могли умещаться все под узкою хлупью, или брюшком, наседки и как будто стенкою окружали ее бока, хвостик и зоб. Я и теперь не понимаю, как могла сообщиться им та степень теплоты, без которой яйцо не может окончательно быть высижено, а между тем все яички погоныша были уже довольно насижены. Болотный коростелек, как и болотная курица, питается разными насекомыми, шмарою, или водяным цветом, и семенами трав; так же тихо, низко, прямо и трудно летит, и так же иногда очень далеко пересаживается; так же, или еще более, весь заплывает жиром во время осени, но остается позднее и пропадает в конце сентября, когда морозы начнутся посильнее. Крестьяне, окашивая осоку около прудовых заливов или болотных озерков, нередко подсекают косами молодых погонышей и даже старых. – Я видел молодых, уже почти оперившихся, по и тогда находил на них остатки пуха совершенно темного цвета. Не подвержено сомнению, что они выводятся такими же черненькими цыплятами, как и луговые коростели. Погонышей вообще несравненно больше, чем болотных кур; посвистыванье их слышно во всех болотах, но доставать их тяжело и для многих скучно; мне случалось, однако, убивать их до тридцати штук в одно лето. Один раз, в 1815 году, 29 апреля, я убил погоныша не темно-зеленого, а темно-кофейного цвета: он был очень красив; к сожалению, листок, на котором он был описан подробно в моих записках, вырван и потерян и я не помню его особенностей. В записке убитой дичи сказано: «Убил болотного коростелька особливого, неизвестного рода и вида», и сделана выноска на такую-то страницу, которой именно недостает. Без сомнения, это был выродок, ибо ни прежде, ни после я ничего подобного не видал.[18]

Чистый и мелодический свист болотного коростелька вместе с токованьем бекаса и задорным криком полевого коростеля, живущего часто неподалеку от них в поемных лугах, придает такую жизнь весенней майской ночи, которую гораздо легче чувствовать, чем описать.

Болотная курица и погоныш, равно как и луговой коростель, имеют совершенно особенный свой полет, медленный, тяжелый и неуклюжий. Зад перетягивает все тело, и они точно идут по воздуху почти перпендикулярно или летят, как будто подстреленные.

21. ЧИБИС, ИЛИ ПИГАЛИЦА

Вот уже подлинно по пословице: последняя спица в колеснице, во всей болотной птице. А за что? По совести, не знаю: вкусом своего мяса пигалица никакого обыкновенного кулика не хуже, а пером красивее многих. Нельзя также сказать, чтобы и водилась она в чрезвычайном изобилии, но охотники смотрят на нее с презрением и, вероятно, за то, что она попадается везде и смирнее всякой другой дичи. – Пигалица составляет нечто среднее между куликом и полевым курахтаном; с последним она сходна величиною тела и станом; ноги и шея у ней довольно длинны, но далеко не так, как у настоящих куличьих пород; нос хотя не куриного устройства, но все вдвое короче, чем у кулика, равного с ней величиною: он не больше четверти вершка, темного цвета; длина пигалицы от носа до хвоста семь вершков. Пониже глаз, по обеим сторонам, находится по белой полоске, и между ними, под горлом, идет темная полоса; такого же цвета, с зеленоватым отливом, и зоб, брюхо белое; ноги длиною три вершка, красно-свинцового цвета; головка и спина зеленоватые, с бронзово-золотистым отливом; крылья темно-коричневые, почти черные, с белым подбоем до половины; концы двух правильных перьев белые; хвост довольно длинный; конец его почти на вершок темно-коричневый, а к репице на вершок белый, прикрытый у самого тела несколькими пушистыми перьями рыжего цвета; и самец и самка имеют хохолки, состоящие из четырех темно-зеленых перышек. Пигалица имеет особенные, кругловатые крылья и машет ими довольно редко, производя необыкновенный, глухой шум; летает, поворачиваясь с боку на бок, а иногда и в самом деле совсем перевертывается на воздухе: этот полет принадлежит исключительно пигалицам. Весною прилетают они очень рано и прежде всей дичи появляются на прудовых токах и на первых проталинах. Как в это время, бывало, обрадуешься пигалице и как стараешься застрелить первую прилетную весеннюю птицу, а тогда она бывает довольно сторожка! В Малороссии зовут ее луговка, потому что она живет в сенокосных лугах;[19] имена же чибиса и пигалицы, вероятно, получила она от своего крика или писка, который, впрочем, придется к каждому слову и который, конечно, известен всем. Народ говорит, что пигалица кричит: «чьи вы, чьи вы?» – Весною чибисы появляются по большей части порознь или самыми небольшими станичками, около десятка, а осенью к отлету собираются в огромные станицы.

По наступлении теплой погоды они разбиваются на пары и немедленно, ранее куликов, занимают всякого рода болота, потные места и поемные луга. По большей части они живут вместе с болотными куликами, травниками и поручейниками, но иногда живут одни. Они водятся во всех губерниях и даже около Москвы, тогда как о выводе болотных и некоторых других куликов там никто и не слыхивал. Пигалица вьет гнездо из прошлогодней травы, на кочке или на сухом возвышенном месте, кладет четыре яйца общей куличьей формы, цветом, величиною и пестринами весьма похожие на дупелиные яйца, только несколько потемнее. Самец и самка сидят попеременно на гнезде и потом вместе заботятся о молодых, которых, точно так же, как болотные кулики, довольно скоро уводят в луга и потом в хлебные поля. В июле они появляются отдельными выводками по берегам прудов, рек и нередко по скошенным лугам. В августе собираются большими стаями по большим рекам и озерам, а в начале сентября пропадают. Питаются совершенно одинаким кормом со всеми куличьими породами.

Чибисы, или пигалицы, очень горячо привязаны к своим детям и не уступают в этом качестве и болотным куликам: так же бросаются навстречу опасности, так же отгоняют всякую недобрую птицу и так же смело вьются над охотником и собакою, но гибнут менее, чем другие кулики, потому что охотники мало их стреляют. Разве иногда, при неудачной охоте, возвращаясь домой с далеко не полным ягдташем, захватишь дорогой пары две чибисов, чтобы счет был побольше, а ягдташ пополнее. Впрочем, весною первые прилетные пигалицы бывают довольно сыты и вкусны, но потом, до самого отлета, худы, черствы и сухи (как и все немаленькие кулики), сохраняя всегда приятный вкус дичины; мясо же молодых чибисов перед отлетом их, когда они начнут немного жиреть, бывает мягко, сочно и очень вкусно. Старых, очень жирных пигалиц редко удается застрелить, потому что они, собравшись в большие стаи к отлету, делаются довольно сторожки и сейчас сваливаются на большие реки, да и охотники за ними не гоняются; а именно в это-то время они и бывают жирны.

Мне удалось один раз, уже довольно поздно для чибисов, кажется в половине сентября, вышибить крупною дробью одного чибиса из стаи, пролетевшей очень высоко надо мною, вероятно в дальний поход. Чибис был облит салом и так вкусен, что уступал в этом только бекасиной породе.

Я застрелил однажды пигалицу, кажется в августе, с белыми как снег крыльями. Она находилась в большой стае, и мне стоило немало хлопот, чтоб убить именно ее, – она была очень красива.

РАЗРЯД II
ВОДЯНАЯ, ИЛИ ВОДОПЛАВАЮЩАЯ, ДИЧЬ

ПРИСТУП К ОПИСАНИЮ ВОДЯНОЙ ДИЧИ

Водяная птица – ближайшая соседка птице болотной; выводит детей если не в болотах, то всегда в болотистых местах, и потому я немедленно перехожу к ней, хотя она в общем разряде дичи, по своему достоинству, должна бы занимать последнее место. Длинный овал челнообразного стана, устройство всех членов тела, обилие пуха и перьев, покрытых тонким лаком, не пропускающим мокроту, ясно указывают, что назначение этой породы птиц – не только временное плаванье по воде, но даже постоянное на ней пребывание. Походка их медленна, тяжела, неловка, некрасива; лебедь, гусь и утка, когда идут по земле, ступают бережно, скользя и переваливаясь с одной стороны на другую, а утки-рыбалки почти лишены способности ходить; зато вода – их стихия! На воде они дома! Без всякого видимого движения, без всякого усилия, плавно, тихо, спокойно рассекают они поверхность воды во всех направлениях и поворотах, незаметно передвигая в воде свои перепончатые лапы: тут они и ловки и красивы. – Человек все это подметил, перенял и, начав с челнока, дошел до современного корабля.

Теперь надобно взглянуть вообще на воды, о которых часто будет говориться в этом отделении.

ВОДЫ

Все хорошо в природе, но вода – красота всей природы. Вода жива; она бежит или волнуется ветром; она движется и дает жизнь и движение всему ее окружающему. Разнообразны явления вод, и непонятны законы этого разнообразия. Из вершины высокой, первозданной горы, сложенной из каменного дикого плитняка, бьет светлая, холодная струя, скачет вниз по уступам горы и, смотря по ее крутизне, образует или множество маленьких водопадов, или одно, много два большие падения воды. Если она сжата каменьями, то гнется узкою лентою; если катится с плиты, то падает широким занавесом; если же поверхность горы не камениста и не крута, то вода выроет себе постоянное небольшое русло – и как все живо, зелено и весело вокруг него! Неизвестно, откуда возьмутся несвойственные горам травы, цветы, кусты и деревья, незабудки, дикий нарцисс, кукушкины слезки, тальник и березка. Нигде поблизости не растут они: но, видно, ветер везде разносит всякие семена, да только не везде они всходят и принимаются.

Иногда на таких горных родниках, падающих с значительной высоты, ставят оренбургские поселяне нехитрые мельницы-колотовки, как их называют, живописно прилепляя их к крутому утесу, как ласточка прилепляет гнездо к каменной стене. Весь небольшой поток захватывается желобом, или колодою, то есть выдолбленною половинкою толстого дерева, которую плотно упирают в бок горы; из колоды струя падает прямо на водяное колесо, и дело в шляпе: ни плотины, ни пруда, ни вешняка, ни кауза… а колотовка постукивает да мелет себе помаленьку и день и ночь. Нет мелева – отодвигается колода в сторону, и поток снова летит вниз по крутизне горы, мгновенно собирая в один густой звук раздробленный шум своего падения. Мельничная амбарушка громоздится иногда очень высоко на длинном, неуклюжем срубе или кривых, неровных стойках. Все дрянно, плохо, косо, чуть липит. Нет признака искусной правильной руки человека, ничто не разноречит с природой, а напротив – дополняет ее… Но какие же паровые машины втягивают водяные жилы на горные высоты, тогда как вода, по свойству своему, занимает самое низкое место на земной поверхности? Удовлетворительно не объясняет этого явления и современная наука. Иногда такой ключ бьет из средины горы, а всего чаще из ее подошвы. Но есть родники совсем другого рода, которые выбиваются из земли в самых низких, болотистых местах и образуют около себя ямки или бассейны с водой, большей или меньшей величины, смотря по местоположению: из них текут ручьи. Если бассейн глубок, то кипение видно только на дне: вода выкидывается из его отверстий, вынося с собою песок и мелкие земляные частицы; прыгая и кружась, но далеко не достигая поверхности, они опускаются и устилают дно родника ровно и гладко. Но если бассейн мелок относительно силы ключа, то вся вода, с песком, землей и даже мелкими камушками, ворочается со дна доверху, кипит и клокочет, как котел на огне. И горные ключи и низменные болотные родники бегут ручейками: иные текут скрытно, потаенно, углубясь в землю, спрятавшись в траве и кустах; слышишь, бывало, журчанье, а воды не находишь; подойдешь вплоть, раздвинешь руками чащу кустарника или навес густой травы – пахнет в разгоревшееся лицо свежею сыростью, и, наконец, увидишь бегущую во мраке и прохладе струю чистой и холодной воды. Какая находка в жаркий летний день для усталого охотника!

Иногда ручей бежит по открытому месту, по песку и мелкой гальке, извиваясь по ровному лугу или долочку. Он уже не так чист и прозрачен – ветер наносит пыль и всякий сор на его поверхность; не так и холоден – солнечные лучи прогревают сквозь его мелкую воду. Но случается, что такой ручей поникает, то есть уходит в землю, и, пробежав полверсты или версту, иногда гораздо более, появляется снова на поверхность, и струя его, процеженная и охлажденная землей, катится опять, хотя и ненадолго, чистою и холодною.

Из многих таких ручейков составляются речки. Одна бежит по глубокому лесному оврагу, наливая попадающиеся на пути ямки и рытвины и образуя из них небольшие омуточки. Сломленные бурею и подмытые весеннею водою деревья местами преграждают ее течение, и, запруженная как будто плотиною, она разливается маленьким прудом, прибывая до тех пор, пока найдет себе боковой выход или, перевысив толщину древесного ствола, начнет переливать чрез него излишнюю, беспрестанно накопляющуюся воду, легким шумом нарушая тишину лесной пустыни. Всякая птица держится около воды, а рябчики, как говорят охотники, любят, сидя на деревьях, дремать под тихое журчанье лесной речки, в которой завелись уже и кутема и пеструшка, и выпрыгивают по вечерним зарям на поверхность воды, ловя толкущихся на ней мошек и сумеречных бабочек. Мне случалось заходить в такие лесистые, глухие овраги, и не скоро уходил я: там наверху еще жарко; летнее солнце клонится к западу, ярко освещены им до половины нагорные деревья, ветерок звучно перебирает листьями, а здесь, внизу, – густая тень, сумерки, прохлада, тишина.

Другая речка бежит по ровной долине или по широкому лугу. Извилистые берега ее обрастают местами лозником, вербою и ольхою, а местами одною осокою и другими береговыми травами; дно ее ровно и гладко, и глубина почти везде одинакова. Около такой небольшой речки, смотря по местности и почве, нередко бывают довольно большие болота, поддерживаемые родниками и поросшие камышом, таловыми кустами и мелкими деревьями. На таких речках строят, если случаются берега повыше, незатейливые мельницы на один постав, редко на два.

Небольшие пруды их, распространяя кругом мокроту и влажность, не только поддерживают прежние, но даже производят новые болота и мочежины, новые приюты и приволья для всякой дичи. Собственно о прудах я стану говорить после.

Есть особенный вил рек, которые по объему текущей воды должно причислить к речкам, хотя при первом взгляде они могут показаться гораздо большей величины: это реки степные. Они состоят из цепи омутов (по-московски, бочагов) или небольших озер, очень глубоких и необыкновенно прозрачных, соединяющихся между собой перекатами, то есть мелкою речкою, иногда даже ручейком. Всегда поросшие особенною породой мягкого камыша и водяными лопухами, растущими и цветущими на всякой глубине, они бегут на перекатах довольно быстро, но в омутах почти не приметно никакого течения.

Очень редко по берегам их растет мелкий кустарник. Если взглянуть на такую реку, извивающуюся по степи, с высокого места, что случается довольно редко, то представится необыкновенное зрелище: точно на длинном бесконечном снурке, прихотливо перепутанном, нанизаны синие яхонты в зеленой оправе, перенизанные серебряным стеклярусом: текущая вода блестит, как серебро, а неподвижные омуты синеют в зеленых берегах, как яхонты.

Несколько речек, большей или меньшей величины, постепенно впадают одна в другую. Обильнейшая водою по праву, а счастливейшая иногда без всякого права, поглощая в себе имена других, удерживает свое собственное и продолжает течение уже многоводною и сильною рекою. Густая, разнообразная и обширная урема почти обыкновенно разрастается на ее берегах.

Смотря по возвышенной или низменной местности, окрестности такой реки бывают сухи или болотисты, В последнем случае необозримые, бесконечные камыши, проросшие кустами и лесом, с озерами более или менее глубокими, представляют самые благонадежные, просторные и крепкие места для вывода и укрывательства с молодыми всякой птице и преимущественно водяной дичи.

Иногда река на большое пространство протекает дремучими ненаселенными лесами и получает особенный, уединенный, дикий и вместе важный и торжественный образ. Берега ее не измяты ничьим прикосновением; изредка забредет на них охотник, но не оставит следов своих надолго: сильная растительность, происходящая от избытка влаги, сейчас поднимет смятые травы и цветы. Свободно и могуче обрастают берега ее широколистною и узкою осокою, аиром, палочником и крупными незабудками; а по всем затишьям – необыкновенной величины темно-зеленые круглые лопухи плавают уединенно на длинных стеблях своих, однообразно двигаясь течением реки. Водяная птица как будто боится уединения, и утки перестают жить и водиться на реках, когда они слишком далеко углубляются в лесную глушь. Рыба и земноводный зверь остаются их хозяевами. В пустынном безмолвии и мраке катятся вольные многоводные струи, и только ветви наклонившихся или упавших в воду столетних дерев, противясь течению, производят неумолкаемый, но тихий и глухой ропот.

Плеснется большая щука, переплывет реку порешина (поречина), нырнет выхухоль – и только; но и этот слабый шум скоро поглощается общим безмолвием.

Смотрится только в воду разнообразное чернолесье: липа, осина, береза и дуб, кладя то справа, то слева, согласно стоянию солнца, прямые или косые тени свои на поверхность реки.

Из слияния многих таких полноводных рек составляются большие реки средней величины, как, например, всем известная Ока, Белая в Оренбургской губернии и множество других; из них-то, наконец, образуются реки первой величины, как Волга и Кама, из которых последняя немногим меньше первой, своей победительницы. Несмотря на огромное различие в обилии и силе вод, и те и другие реки имеют один уже характер: русло их всегда песчано, всегда углублено; сбывая летом, вода обнажает луговую сторону, и река катит свои волны в широко разметанных желтых песках, перебиваемых косами разноцветной гальки: следовательно, настоящие берега их голы, бесплодны и, по-моему, не представляют ничего приятного, отрадного взору человеческому. Конечно, нагорная, почти всегда правая по течению, сторона нередко богата живописными, величественными видами, но на них хорошо смотреть издали, на полотне или на бумаге. У всякого есть своя особенность: моя состоит в том, что я не люблю больших рек: и громадных, утесистых их берегов, и песчаных, печальных отмелей луговой стороны. Мне даже страшно смотреть на необъятную массу воды, так самовластно отделяющую меня от противоположного берега, через которую без опасности нельзя иногда и попасть на другую сторону. Волга же или Кама во время бури – ужасное зрелище! Я не раз видал их в грозе и гневе. Желтые, бурые водяные бугры с белыми гребнями и потопляемые, как щепки, суда – живы в моей памяти. Впрочем, я не стану спорить с любителями величественных и грозных образов и охотно соглашусь, что не способен к принятию грандиозных впечатлений.

В отношении к охоте огромные реки решительно невыгодны: полая вода так долго стоит на низких местах, затопив десятки верст луговой стороны, что уже вся птица давно сидит на гнездах, когда вода пойдет на убыль. Весной, по краям разливов только, держатся утки и кулики, да осенью пролетные стаи, собираясь в дальний поход, появляются по голым берегам больших рек, и то на самое короткое время. Все это для стрельбы не представляет никаких удобств.

В пролет же весенний Волга или Кама еще покрыты льдом, посиневшим, истрескавшимся, избитым в полыньи, но все еще неподвижно стоящим.

Теперь остается поговорить об озерах; они не имеют течения, но тем не менее хороши. Озера бывают четырех родов: 1) Озера заливные, или просто небольшие ямы и впадины, наливающиеся в весеннее время по займищам рек полою водою, которая затопляет их совершенно; убывая в продолжение летних жаров, они нередко совсем высыхают. 2) Озера большей величины, также заливные или принимающие в себя каким-нибудь протоком полую воду, но имеющие, сверх того, свою собственную поддержку в родниках, открывающихся на дне и в берегах; из таких озер нередко излишек воды бежит ручейком или сочится длинною мокрединою. Такие озера постоянно имеют чистую, свежую, хотя и не холодную воду. Конечно, летние жары и засухи и в них производят убыль, но они от того не загнивают, кроме обыкновенного летнего цветения воды, которому подвержены все реки без исключения и которого начало приметно даже в самых быстротекущих студеных ключах. Распространяя вокруг себя влажность и растительность, зеленые берега таких озер иногда опушаются чивою ветлою и ольхою, иногда обрастают и камышами. 3) Озера лесные, имеющие вид мрачный и цвет темный, если берега их не болотисты, а. сухи, если крупный лес со всех сторон плотною стеною обступает воду; окруженные же иногда на далекое пространство топкими, даже зыбкими болотами, на которых растет только редкий и мелкий лес, они имеют воду почти обыкновенного цвета. Темный цвет лесных озер, кроме того, что кажется таким от отражения темных стен высокого леса, происходит существенно от того, что дно озер образуется из перегнивающих ежегодно листьев, с незапамятных времен устилающих всю их поверхность во время осеннего листопада и превращающихся в черный, как уголь, чернозем, оседающий на дно; многие думают, что листья, размокая и разлагаясь в воде, окрашивают ее темноватым цветом. Наконец 4) озера степные, всегда значительной величины, самые чистые, светлые, красивые, лучшие из всех озер.

Без сомнения, они имеют скрытые на дне родники, и весьма сильные, которые вознаграждают убыль, производимую испарением воды во время летних жаров и засух, убыль, которая в них бывает мало заметна. Присутствие родников в озерах доказывается и тем, что в некоторых местах и на известной глубине вода в них бывает гораздо холоднее. В Оренбургской губернии много таких озер; мне короче знакомы два чудесные озера, находящиеся в недальнем расстоянии одно от другого, в Белебеевском уезде: Кандры и Каратабынь; каждое из них имеет по нескольку десятков верст в окружности. Степные озера отличаются невероятною прозрачностью, превосходящею даже прозрачность омутов степных речек; и в последних вода бывает так чиста, что глубина в четыре и пять аршин кажется не глубже двух аршин; но в озерах Кандры и Каратабынь глубина до трех сажен кажется трех– или четырехаршинною; далее глубь начнет синеть, дна уже не видно, и на глубине шести или семи сажен все становится страшно темно! Преломление света в водах этих озер до того обманчиво, что во время купанья, идя от берега и постепенно погружаясь в глубину, кажется идешь на гору, и при каждом шаге поднимаешь ногу выше. Прелестные степные луга, оживляемые близостью огромной массы воды, окружают Кандры; глубина в десять сажен находится ближе к одной, несколько гористой стороне; посредине озера точно всплыл из воды небольшой, возвышенный, лесистый, зеленый островок: приют и место вывода детей для бесчисленных и разнообразных пород чаек. Две противоположные стороны – ровная степь, а четвертая сторона камышиста, и есть признак (длинная паточина по небольшому долочку), что тут был когда-то проток. Башкирцы сказывали мне, что старики их помнят, когда этим протоком Кандры соединялось с Каратабынью. Нынче и весной нет этого соединенья. У башкирцев даже есть какая-то легенда насчет будущего соединения этих озер, но я не мог достать ее. Впрочем, прибыль полой воды в степных озерах незначительна. Болотною и водяною дичью они не богаты; только позднею осенью отлетная птица в больших стаях гостит на них короткое время, как будто на прощанье; зато всякая рыба бель, кроме красной, то есть осетра, севрюги, стерляди и проч., водится в степных озерах в изобилии и отличается необыкновенным вкусом.

Нельзя не упомянуть об озерах искусственных – прудах, о которых я сказал только мимоходом, но которые будут часто упоминаться в описании водяной дичи. Пруды бывают двух родов: проточные и копаные. Первые запружаются на реках, речках и ручьях, а вторые выкапываются предпочтительно на местах мокрых и низменных. Впрочем, около Москвы, где грунт по преимуществу глиняный, выкопать яму где угодно, даже на горе, – снеговая и дождевая вода будет стоять в ней круглый год, как в фаянсовой чашке. Есть средство устраивать пруды особенным способом, захватив полую воду, текущую обыкновенно весной по какому-нибудь оврагу или долочку, в которых летом не бывает капли воды; в это летнее время перегораживают поперек овраг или долочек – выкопав его, если надобно, поглубже – крепкою плотиною с прочно устроенным спуском, а иногда и без спуска, для стока полой воды; весною она наполнит овраг или выкопанный дол, а излишняя вода пойдет стороною, или через верх, или в поднятые затворы спуска, который запирается наглухо, когда станет сходить водополье. Такие пруды бывают иногда очень глубоки; их нельзя назвать совершенно стоячими, глухими: хотя один раз в году, а все же вода в них переменяется, но относительно к птице о них не стоит говорит. Пруды проточные на порядочных реках, поднимающих мельницы от четырех до восьми поставов, с широкими, всегда камышистыми разливами, сквозь проросшие, по мелководью, разными водяными травами и цветами, имеющие в протяжении несколько верст, – вот истинное раздолье для всякой водяной птицы, которая сваливается на такие пруды со всех сторон. Сытно и безопасно в камышах утиным выводкам всех пород, а также цыплятам речных водяных кур, или лысух. В камышах не проглотит утенка жадная щука, не унесет цыпленка коршун или скопа, которую называют водяным орлом и которая преимущественно питается рыбою. Хищной птице нужен свет и простор, а в камыше тесно и темно.

Напрасно скопа, балабан (род сокола) вместе с коршунами и канюками по целым часам то плавают в небесах широкими кругами, то неподвижно висят над прудом.

Они слышат пискотню молодых и покрякиванье маток, слышат шелест камыша, даже видят, как колеблются его верхушки от множества пробирающихся в тростнике утят, а нельзя поживиться добычей: «глаз видит, да зуб неймет!» Хищные птицы не бросаются за добычей в высокую траву или кусты: вероятно, по инстинкту, боясь наткнуться на что-нибудь жесткое и острое или опасаясь помять правильные перья. Но если какой-нибудь глупенький, отбившийся от выводки и матери утенок или цыпленок, услыша издалека зов ее, вздумает переплыть материк или не заросшую травой заводь, то гибель ждет его и сверху и снизу: в воде широкое горло щуки или сома, на поверхности – длинные когти хищных птиц.

Вот как разнообразны еще не во всех видах и не в подробности описанные мною воды. На них-то плавает, ныряет, живет водяная дичь. Итак, обращаюсь к ней.

1. ЛЕБЕДЬ

Лебедь по своей величине, силе, красоте и величавой осанке давно и справедливо назван царем всей водяной, или водоплавающей, птицы. Белый как снег, с блестящими, прозрачными небольшими глазами, с черным носом и черными лапами, с длинною, гибкою и красивою шеею, он невыразимо прекрасен, когда спокойно плывет между зеленых камышей по темно-синей, гладкой поверхности воды. Но и все его движения исполнены прелести: начнет ли он пить и, зачерпнув носом воды, поднимет голову вверх и вытянет шею; начнет ли купаться, нырять и плескаться своими могучими крыльями, далеко разбрасывая брызги воды, скатывающейся с его пушистого тела; начнет ли потом охорашиваться, легко и свободно закинув дугою назад свою белоснежную шею, поправляя и чистя носом на спине, боках и в хвосте смятые или замаранные перья; распустит ли крыло по воздуху, как будто длинный косой парус, и начнет также носом перебирать в нем каждое перо, проветривая и суша его на солнце, – все живописно и великолепно в нем.

Лебеди прилетают почти всегда попарно; появляются весной довольно рано, в начале апреля, когда по большей части все еще бывает покрыто снегом.

Лебединых стай я не видывал: в тех местах Оренбургской губернии, где я постоянно охотился, лебеди бывают только пролетом, а постоянно не живут и детей не выводят, и для меня появление их не во время пролета было редкостью. Разве иногда нескольким холостым лебедям, шатающимся по большим прудам и озерам, понравится какое-нибудь привольное место у меня в соседстве, и они, если не будут отпуганы, прогостят на нем недели две или более. Я помню в молодости моей странный случай, как на наш большой камышистый пруд, середи уже жаркого лета, повадились ежедневно прилетать семеро лебедей; прилетали обыкновенно на закате солнца, ночевали и на другой день поутру, как только народ просыпался, начинал шуметь, ходить по плотине и ездить по дороге, лежащей вдоль пруда, – лебеди улетали. Откуда прилетали и куда улетали – не знаю. Так продолжалось около двух недель. Наконец, один старый охотник, зарядив свое дрянное, веревочкой связанное ружьишко за неимением свинцовой картечи железными жеребьями, то есть кусочками изрубленного железного прута, забрался в камыш прежде прилета лебедей и, стоя по пояс в воде, дождался, когда они подплыли к нему на несколько сажен, выстрелил и убил одного лебедя наповал. Разумеется, остальные сейчас улетели, но на другой день опять прилетели в урочный час, сели на середину пруда, поплавали, не приближаясь к опасному камышу, погоготали между собой, собрались в кучку, поднялись, улетели и не возвращались. Осеннего пролета лебедей я не замечал совсем. Многие охотники сказывали мне, что лебеди не только постоянно живут, но и выводят детей в разных уездах Оренбургской губернии и особенно по заливным, волжским озерам, начиная от Царицына до Астрахани; что гнезда вьют они в густых камышах; что лебедь разделяет с лебедкою все попечения о детях, что молодых у них бывает только по два (а другие уверяют, будто по три и по четыре) и что по волжским рукавам, при впадении этой реки в море, лебеди живут несчетными стадами. Ничего этого не утверждаю, а за что купил, за то и продаю. Что касается до меня, то я каждый год видал по нескольку раз лебедей, по большей части в недосягаемой вышине пролетавших надо мною; видал их и плавающих по озерам, по всегда неожиданно и в таком расстоянии, что не только гусиною дробью, но и картечью стрелять было не возможно; а иногда и стрелял, но выстрел мой скорее мог назваться почетным салютом, чем нападением врага. Впрочем, один раз в моей жизни, когда я бродил по колени в разливе реки Бугуруслана, между частыми кустами, налетел на меня лебедь довольно близко; я ударил его обыкновенною утиною дробью: лебедь покачнулся, пошел книзу, и улетел из виду. На другой день мордвин соседней деревушки нашел его мертвым за версту от того места, где я стрелял. Мясо его было так жестко, что, несмотря на предварительное двухдневное вымачиванье, его трудно было разжевать. Вкус походил на дикого гуся, но гусь гораздо мягче, сочнее и вкуснее. В зобу его не было рыбы и почти никакой пищи. Чем питаются лебеди, ничего сказать не могу, но, вероятно, одинаким кормом со всею водяною птицею.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

За основание должно принять вес заряда мелкой дроби

Вернуться

2

То есть не гоняется за птицей и совершенно послушна

Вернуться

3

Некоторые охотники находят это вредным; они говорят, что от жесткой поноски собака будет мять дичь; я сомневаюсь в этом

Вернуться

4

Печатая мою третьим изданием, я должен с благодарностью сказать, что не обманулся в надежде на сочувствие охотников и вообще всех образованных людей. Лестных отзывов было много. Мой скромный труд получил от всех такой благосклонный прием, такую высокую оценку, каких я не смел ожидать

Вернуться

5

Пищиком называется маленькая дудочка из гусиного пера или кожи с липового прутика, на котором издают ртом писк, похожий на голос самки рябца

Вернуться

6

Кто хаживал по весеннему насту, тог, верно, заметил это явление: целые поляны как будто охают и внезапно опускаются. Необыкновенный глухой гул, соединенный с содроганием всей поверхности той массы снега, на которой стоит человек, производит сильное и неприятное действие на нервы. Оно похоже на электрический толчок, чувствуемый цепью людей, когда извлекается искра из лейденской батареи

Вернуться

7

Так называет народ бекаса, потому что он, быстро и прямо опускаясь вниз, подгибает одно крыло, а другим машет так часто, что от сильного упора в воздухе происходит звук, подобный блеянию барашка. Это мнение охотничье и народное, но один почтенный профессор, почтивший мою своими замечаниями, объясняет блеяние дикого барашка следующим образом: «Бекас, бросаясь стремительно вниз с распущенными крыльями, не производит ими никаких размахов. От сопротивления воздуха кончики маховых перьев (охотники называют их правильными) начинают сильно дрожать и производят означенный звук»

Вернуться

8

Вальдшнепы около утренней и вечерней зари летают по одному направлению, над самыми вершинами дерев, – или тянут. Этот лет по одним и тем же местам называется охотниками «тяга»

Вернуться

9

Током называется место, куда весною постоянно слетаются самцы и самки некоторых пород дичи для совокупления и где между самцами, которых всегда бывает несравненно более, происходит драка

Вернуться

10

Я слышал от охотников Пензенской и Симбирской губерний, что там гаршнепов бывает чрезвычайно много и что случается одному охотнику убивать в одно поле до сорока штук и более

Вернуться

11

Один охотник, впрочем, сказывал мне, что убил очень молодого, едва летающего гаршнепа около Петербурга, под Стрельною, в самом топком болоте

Вернуться

12

Знакомый мне охотник убил четырех гаршнепов 6 ноября около родников, когда уже порядочный снег покрывал землю

Вернуться

13

Один настоящий охотник и образованный наблюдатель, Н. Т. Аксаков, которому я обязан за многие сведения, сказывал мне, что нахаживал куличат и гнезда речных куликов в моховых болотах сосновых больших лесов

Вернуться

14

К сожалению, политипаж этого кулика по стечению обстоятельств не мог быть изготовлен

Вернуться

15

Один охотник сказывал мне, что стрелял молодых бекасов 4 июня; но это исключительная редкость

Вернуться

16

Тот же охотник сказывал мне, что черные кулички выводят детей в больших лесах по небольшим болотцам

Вернуться

17

К удивлению моему, это случалось со мной несколько раз, равно как и с другими охотниками. Ружье потянуло: значит, порох в затравке отсырел, зашипел и выстрел последовал не скоро. Нет никакого сомнения, что дуло ружья потеряет цель и по большей части обнизит.

Как же тут убить птицу, в которую целил охотник, да еще летящую? – Все подобные случаи Доказывают только, как широко раскидывается заряд

Вернуться

18

Сказывали мне охотники, что есть погоныши, менее обыкновенных, пером почти глинистые, но мне такие никогда не попадались

Вернуться

19

Называют также и чайкою

Вернуться