# Кетанда

Виктор Владимирович Ремизов

Это крепкая мужская проза. Трогательная, иногда тревожная, но всегда чистая и лиричная, написанная с большой любовью к изображаемому и героям. В классических по форме рассказах нет ничего замысловатого или нарочито занимательного. Ничто не отвлекает от сущностного – автора интересуют люди с их простительной растерянностью перед жизнью. Возможно поэтому, даже экзотические места, где происходит действие рассказов (астраханские плавни, таймырская тундра, прибайкальская тайга или родная автору Волга), выглядят очень естественно.

В книге совсем нет отрицательных героев. Оказывается, жизнь может быть сложной и интересной и без них.

## Отец

Еле заснул Витька. Ходики тикали. Дед то затихал, то громко храпел в горнице. Витька переворачивался на другой бок, койка покачивалась и скрипела железной сеткой, а он все представлял себе завтрашний день. И улыбался, и шептал что-то в темноте.

Проснулся, когда солнце вовсю светило в окна. Соскочил с кровати и, придерживая слетающие трусы, побежал в уборную. Дед насыпал уже зерна курам, подметал двор, пыхтя беломориной. Он его каждый день подметал и поливал – жара стояла. Витька вышел из уборной, бухнул дверью и закрыл на вертушку. Дед не любил, когда бывало не закрыто.

Он пробежал мимо дедовой метлы, но, понимая, что зря торопится и времени еще полно, задержался на крыльце:

– Дед, я цыганки нарву курам!

Дед перестал мести. Недоверчиво поднял бровь.

– Ты ж говорил, больше нет нигде?

– К мельнице схожу, мы с Колтушей червей копали, там полно…

Он забежал в дом, нашел рубашонку и, надевая ее, глянул на будильник. Было только полшестого. Заскочил на всякий случай в горницу. На ходиках было тридцать пять минут.

Он метнулся в сарай, схватил серп и полетел по улице. Стадо уже прошло. В дальнем конце пылило. Свежие лепехи блестели на солнце, и Витька старался не вляпаться. Перепрыгивал и делал зигзаги, как на велике. Он и всегда-то был шустрый и шагом ходить не любил, а тут торопился от переполнявшей его радости.

Витька жил в городе, и каждый год его отправляли на лето к бабушке. Черненькие глазки, темненький чубчик и чуть оттопыренные уши, сообразительный и симпатичный мальчонка. А рассудительный, ну совсем как дед, но роста небольшого. На их улице только сосед его Сашка Колтунов был ниже. Наверное, поэтому его и не пускали на речку. Соседские пацаны, когда хотели, бегали купаться, он же целыми днями слонялся по двору.

Но этим летом ему исполнилось шесть. Мама приезжала на день рождения с маленькой сестренкой, и они все вместе ходили на Гнилушу. Мама стояла по колено в воде, купала Светку и видела, что он совсем уже большой. И хорошо умеет плавать. По-всякому – по-собачьи и на спинке… И разрешила ходить с ребятами.

А сама почему-то каждый вечер плакала с бабушкой. Витька думал, что она боится за него, и, пока она гостила, на речку не ходил.

Но когда она уехала, Витька с Колтушей облазили все. И Гнилушу, и Казачку, и даже ездили, когда дед давал свой велосипед, на дальние омута на Хопре. У Колтуши был подростковый «Орленок», а Витька засовывал ногу под раму и крутил, изогнувшись, дедов.

Еле донес огромную охапку травы. Этого хватило бы на два дня, но дед всю ее связал пучком и подвесил в курятник. Витька обычно такие вещи не пропускал, но теперь снисходительно смолчал – у него было очень хорошее настроение, а дед был не в духе. Все делал медленно, думал о чем-то и курил одну за другой.

Потом Витька долго ел оладьи с молоком. Поставил перед собой будильник и ел. Оладьи подгорели. Некоторые прямо дочерна. Всё из-за деда, понимал внучок. Он, когда с травой вернулся, слышал, как они опять ругались с бабой.

Они обычно очень смешно ругались, Витька в это никогда не верил. Баба чаще всего что-то тихо и сердито выговаривала деду. А ему и было за что. Пойдет в магазин за молоком – бидончик молочный забудет, вернется – бидончик возьмет, гаманок с деньгами оставит. И смех и грех – совсем из ума выжил. Дед ей не отвечал. Смотрел как телок, улыбался глупо и только кивал своим большим носом. Вроде как: давай, говори-говори… А то брал в охапку и прижимался щекой ей ко лбу. И пел какую-нибудь самодельную частушку:

Ой ты, Верочка моя,
Вера Златова,
Что ж не любишь ты меня,
Конопатова!

И смешно притопывал ногой. И баба переставала ругаться, смеялась и толкала деда в толстый живот.

Но в этот раз дед за что-то был недоволен на дочь, то есть на Витькину мать, а у бабы слезы текли по-настоящему, и оладьи пригорели.

В девять Витька отыскал деда в сарае. Тот, надев очки на резинке, подшивал валенок.

– Дед, пойдем на станцию встречать… Опоздаем!

Дед доделал отверстие в толстой подметке, воткнул шило в верстак, долго смотрел на дырку, потом поднял голову на Витьку. Глаза за очками были большие и ненормальные, как у совы.

– Дойдет он, не маленький… – он засунул толстую иголку в только что сделанное отверстие. – Иди-ка посмотри, что нанесли-то? Слышишь, пестрая орет. Опять где-нибудь снесла?

Витька любил собирать яйца. Пеструха была у них одна, неслась коричневыми яйцами и никогда не в гнезде. Интересно было искать. Но не сейчас.

– Я тогда один пойду, – начал Витька строгим голосом…

– Иди, – неожиданно легко согласился дед.

– Витя! – позвала бабушка с крыльца.

– Чего? – Он шел к ней, а сам думал, поехать на велосипеде или пойти пешком. На велосипеде хорошо было бы…

– Рубашку чистую надень. И сандали… где сандали-то дел?

Пока он умывался, надевал рубашку и искал сандали, времени совсем осталось мало – поезд приходил в девять двадцать пять. Витька схватил велосипед, выкатил за калитку и, встав на педаль, начал уже было толкаться, как увидел, что заднее колесо гремит по земле ободом. Он изругал деда, который обещал, да не заклеил камеру, и, совсем уже торопясь, покатил негодный велик обратно во двор.

Он пробежал их улицу и свернул к станции. Дома кончились, тропинка, слегка петляя, вела сквозь высокий зеленый бурьян с шершавыми листьями и колючими шишками, из стволов которого они делали копья, когда играли в индейцев. Заросли тянулись до самых железнодорожных путей.

За одним из поворотов Витька увидел отца.

Он шел с рюкзаком за плечами и удочками в руках. Витька наддал еще и с разбега кинулся к нему на шею. Прижался крепко к колючей щетине, потом отстранился, посмотрел в улыбающиеся, темно-карие, такие же как у него, глаза и поцеловал. Сначала одну щеку, потом другую, потом – подумал еще, что совсем как малыш, – но много и часто в подбородок с ямочкой. Маленький, он так его целовал. Сначала его, потом маму, потом снова его. Отец улыбался, прижимал сына и слышал, как стучит его сердечко.

Домой Витька вел отца за руку. Рассказывал про все. Как он плавает, про рыбалку – как они с дедом ходили, да ничего не поймали, и все оглядывался на драчуна Сашку Гомона – тот подсматривал за ними с отцом, спрятавшись за калитку. Отец у Витьки был большой и очень сильный. И удочки привез настоящие, бамбуковые. А у Гомона вообще отца не было. Был, правда, старший брат, но и тот одноногий. На костылях.

– Здрасте, Вер Иванна! – Отец, нагнувшись, вошел в кухню.

Бабушка подняла на него глаза, в них почему-то стояли слезы, закачала головой – ой, Миша, Миша – и ушла в горницу. Деда дома не было. Ну совсем дед бабу довел. Совсем разругались. Даже отцу вон жалуется. Витька нахмурился, показывая отцу, как он недоволен. Даже руками развел.

День тянулся долго. Они накопали червей на завтрашнюю рыбалку, запарили зерна на прикормку. Камеру заклеили. Два раза ходили в магазин. Деда так и не дождались. Вечером уже пошли на старицу купаться. Колтуша не пошел – больной лежал с горлом.

Витька первый разделся и забежал. Вода была парная. Прямо горячая. Он нырнул и немного проплыл под водой, потом попробовал на размашки, но так у него не очень хорошо получалось, и он немножко хлебнул и закашлялся. Отец поймал его за руку, посадил на шею и поплыл на глубину. Он всегда так делал. Мама боялась, а Витька совсем не боялся. Отец плыл почти без напряжения, отфыркивался и широко загребал руками. К берегу они возвращались рядом. Витька по-собачьи, а отец на боку. Поглядывал за ним.

– А маму ты почему не научил плавать? – спросил Витька, когда они обсыхали на травке на вечернем солнышке.

Отец задумчиво глядел куда-то в вечерний золотистый лес на другом берегу.

– Мама же совсем не умеет плавать. Научи ее!

Отец повернулся к сыну, вытер руки о траву и достал сигареты.

– Да, – как будто согласно кивнул и опять посмотрел на Витьку так, будто не узнавал его или, наоборот, старался запомнить. Потрепал мокрый Витькин чубчик.

Они полежали молча.

– Ты на них не обижайся, – вспомнил Витька про деда с бабой, – они со вчерашнего дня ругаются. Как дед с почты вернулся, так и ругаются. Наверное, опять пенсию потерял. В тот раз почтальон принес, он ее засунул в коробку с гвоздями и забыл. А все ругал бабу, думал, она спрятала. А сейчас маму ругает чего-то… Мама когда приедет?

– Теперь уж когда забирать тебя будет. Одевайся, пойдем.

Пока возвращались, солнце село. Дымом тянуло от летних кухонь. Редкие фонари зажелтели по широкой деревенской улице. Окна в избах. Люди вечерять садились.

Витька шел и воображал, как они сейчас вернутся и тоже сядут за стол. Он очень любил гостей. Весело бывало. Дед все время говорил тосты, шутил, пел – нескладно, но так громко, что баба в сердцах одергивала его, чтоб не мешал. А сама пела красиво. Как мама. В конце концов дед напивался и, когда всё убирали со стола и садились играть в карты, все время проигрывал. Витька и сейчас ждал, когда они станут играть. Он бы сел в пару с отцом. И отец увидел бы, как он хорошо играет.

В доме было темно. Баба лежала в горнице с мокрым полотенцем на голове. Дед был в сарае. Свет у него горел. Витька забежал.

– Дед, вы чего?! Отец же приехал! – зашипел, страшно вытаращив глаза.

Дед ничего не делал, просто сидел, задумавшись, у верстака. Встал при виде Витьки, посмотрел на него и снова опустился на табуретку. Витька подошел, присел деду на колено, обнял рукой за шею. Дед всегда любил такое, но теперь только прижал его к себе и даже не улыбнулся. Они еще посидели, потом погасили свет и пошли в дом. Отец курил на завалинке. Поднялся навстречу тестю.

– Здорово, Федор Савелич!

– Здорово, зятек, – дед подал руку, на которой не хватало двух пальцев. – В саду пойдем сядем, мать расхворалась… Давай, Витька, помогай. Там она наготовила.

Они сели за стол под старую яблоню. Мужики выпили по полстакана. Закурили молча. Витька ничего не понимал. Отец-то и всегда молчаливый, но деда было не угадать. Молчит, как в рот воды набрал.

Он болтал ногами под лавкой и наблюдал, как мошки от лампочки падают в холодец, в горчицу и деду в стакан. Комары звенели, Витька смачно хлопал по голым коленкам и чертыхался по-взрослому. Думал, что бы такое рассказать. Хотел рассказать деду, куда они завтра пойдут рыбачить, даже уже и рот открыл, но почему-то не стал.

– Ешь, чего не ешь? – ткнул дед беспалой рукой в тарелки. – Бабка кому готовила?

Налил еще водки.

– Ну, давай, зятек, с добрым свиданьицем… – сказал ехидно и, не дожидаясь отца, выпил. Свернул пучок зеленого лука, положил на хлеб и, придавив сверху салом, откусил сразу половину. Стал жевать, отвернувшись в сторону.

Витька взял пирожок, разломил, внутри были капуста с яйцом. Он встал и пошел на кухню за молоком. Заодно налил и квасу в большую кружку, чтобы с мужиками чокаться. Возвращался обратно осторожно, стараясь не плескать.

– Чисто кобель ты, Миша, люди так не делают, – услышал негромкий, строгий голос деда. – Человеку терпелка на что-то дана…

Когда Витька допил молоко, его отправили спать. Да ему и самому не интересно было. Дед шуток не шутил, частушек не выдумывал, а, наоборот, выговаривал отцу, как маленькому. Говорил, что теперь все с жиру сбесились, рассказывал, как на войне тяжело было, как он раненого командира с поля боя вынес, тряс оторванными пальцами. Витька все эти рассказы знал, да и отец тоже. Отец молчал, крутил хлебный катышек в пальцах. Один раз только поднял на деда глаза:

– Не поймешь ты меня, Федор Савелич, чего и говорить-то об этом…

– А о чем тогда?! – взъярился дед. – Давай о бабах! Повидал их! От тебя не отстану! Да только не упомню ни одной, слава те Господи! Нет их в моей старой жизни, понимаешь ты, я нынче думал про то – совсем нет! Одна пакость вспоминать! А бабка моя есть! Дети! Внуки вот! Ты этого не понимаешь! Разбросался! – Дед отвернулся, но тут же снова прищурился на отца. – Ему-то, – ткнул он в Витьку, – что скажешь?! Ты же для этого приехал?! Скажи! Я послушаю!

Тут Витьку и отправили. Отец отвел.

Проснулся первый. Не по будильнику. За окнами чуть засерело. Как раз, понял – и растолкал отца.

Свежо было. Край неба за селом, как раз в той стороне, куда они шли, только-только начал светлеть.

Когда Витька ходил с Колтушей, они всегда загадывали: если до старицы успеют, пока солнце не выйдет, будет клев. Иногда и бегом приходилось навернуть. А последний раз Витька потихоньку загадал: если успеют, то отец приедет, как обещал. И отец приехал.

Но сегодня они успевали. А от старицы Гнилуши до Хопра рукой подать. Дед рассказывал, что старица раньше была Хопром, но потом отделилась и сделалась Гнилушей.

– Дед совсем без памяти стал, – вздохнул Витька, копируя бабку. – То у него на войне плохо, то хорошо… Напился и врет, что он живого командира на себе вынес. И что ему потом орден выдали. А он же одного… и того всего изрикошетили. Сам мне говорил, что он специально его себе на спину положил, чтобы не убило. Вот и не убило. Только руку и плечо… И орден ему не дали, медаль только.

Он посмотрел на отца. Отец был большой. В два раза сильнее деда. Если бы он воевал, у него обязательно был бы орден.

– Ты слушайся деда, сынок… – Отец шел, думая о чем-то своем. – Вырастешь, все поймешь. – Он замолчал на минуту. Витька видел, что он еще что-то хочет сказать, но не говорит. – И про войну тоже поймешь… Ты другого своего деда и не видел. Убило его.

Замолчали. Шагали, поднимая легкую пыль, прибитую ночной росой. Каждый о своем думал.

– Как же убило? – спросил вдруг Витька. – Мама говорила, что он на войне вас бросил к другой женщине. И письмо баба получила от другой женщины?

Отец остановился, отпустил Витькину руку и полез за сигаретами.

– Не знаю, я маленький тогда был, как ты… Не видел я никаких писем.

Отец прикурил, взял Витьку за руку, и они снова зашагали.

– А как же деда Петя?

– Он тебе неродной.

– А тебе родной?

Отец улыбнулся было, но Витька был серьезен.

– Ну… родной, конечно. Мама после войны за него замуж вышла, и он нас вырастил. Но мой настоящий отец – деда Вася.

Витька помолчал, соображая.

– Все равно…

– Что?

– Он мне родной…

– Кто?

– Деда Петя! А деда Вася мне неродной. Я же его не видел!

Рыбак на велосипеде обогнал их. Длинные удилища, подвязанные к раме, вздрагивали тонкими кончиками. Звонок на кочках позвякивал сам собой.

Они и не заметили, как миновали старицу, и теперь шли к Хопру просторным дубовым лесом. Узорчатые тени падали под ноги. Витька скакал, стараясь попадать на солнечные пятнышки. Вдоль дороги росла высокая трава и цветы. Сухощавый, невысокий мужик, голый по пояс, косил недалеко. «С-с-ши-н-нь… С-с-ши-н-нь… С-с-ши-н-нь…» – отдавалось в лесу. Когда они поравнялись, мужик перестал косить, оперся на черенок и стал смотреть на них. Завидует, понял Витька. Видит, что мы на рыбалку идем.

– А ты косить умеешь? – спросил он отца.

– Умею.

– А картошку окучивать?

– И картошку…

– Я тоже умею. Мне дед маленькую тяпку сделал. Мы с ним окучивать ходим, баба не может. У нее ноги больные.

Кузнечик вылетел из травы, сделал дугу и сел впереди прямо на дорогу. Витька коршуном на него упал, да промазал, стал красться, но тот близко уже не пустил и улетел далеко. Витька вернулся к отцу.

– Синекрылка, – сказал он, сделав безразличное лицо, – на таких не клюет. У них яд коричневый. Надо желтокрылок наловить зеленых. На них клюет.

– И кто же на них клюет?

– Как кто? Ты не знаешь?! – Витька забежал вперед, заглядывая отцу в глаза. – Язи! Голавли! Хочешь, наловим? Под мостом полно голавлей. Вот такие…

Они отошли от дороги и стали обследовать луг. Роса еще не высохла, кузнечики были вялые и не спугивались. С трудом нашли три штуки. Витька поймал синекрылку.

– Ты же говорил, они ядовитые?

– Ну пусть, – Витька осторожно, чтобы другие не вылезли, засовывал серого толстопузого кузнеца в спичечный коробок. Кузнец сердито шевелил усами и пускал коричневую ядовитую слюну.

Вскоре дорога спустилась в прибрежный ивняк, резко запахло речной свежестью, и отец с сыном вышли на реку. Берега были высокие, кудряво и густо заросшие дубами и огромными старыми тополями.

Неглубокий перекат перед ними радовался золотистому солнечному утру, болтал сам с собой и весело скакал по цветным камушкам и переливчатой ряби песка. Тихая прибрежная трава искрилась росой. Из гулкой тишины леса раздавался крик кукушки. Отец щурился на воду, на солнечные зайчики и чуть заметно улыбался. Кукушку считает, понял Витька, – загадал чего-нибудь и считает.

Река неторопливо закручивала мягкие водяные травы и вскоре уходила в сонный ленивый омут. Ласточки из голубой высоты падали в лесную тень, чиркали клювиками по гладкой поверхности и с веселым щебетом снова взмывали выше тополей. Уже жарко было.

Витька видел все это сто раз, но все же стоял, держа отца за руку, и ждал, пока тот насмотрится.

– Во-он там мужики лещей ловят, – показал он на другой берег. – Мы с Колтушей пробовали, но у нас удочки короткие.

Отец засучил штаны, посадил сына на шею, и они перешли. Вскоре тропинка вывела их на укромный песчаный пляжик, еще мокрый от утренней росы.

Перед ними был глубокий омут, которого Витька побаивался, никогда здесь не купался. Отец размотал и забросил донки, подвесил маленькие колокольчики, и они уселись на бревнышко. Витька, совсем как взрослый, подпер кулаком подбородок и решил терпеливо ждать – понятно же, что большая рыба быстро не клюнет.

Он следил за длинненьким ивовым листочком, тот, изогнувшись, лежал на поверхности, почти ее не касаясь. Сначала листочек медленно, как легкий кораблик, плыл по течению, потом попал в водоворот и теперь кружился в растерянности. Не знал, как выбраться. Отец курил и тоже смотрел на листочек.

Он хотел сам все рассказать сыну. За этим и приехал. И вот теперь не мог. В городе он не раз пытался представить себе этот разговор. Думал, посадит его напротив себя, возьмет за плечи и поговорит. И все объяснит. Но у него и там-то, когда Витьки не было рядом, ничего не получалось. Он представлял наивные, полные любви Витькины глаза и дальше этого не мог двинуться в своем объяснении. Вся его решимость насчет новой любви и новой семьи куда-то девалась.

Можно было, конечно, ни с кем не видеться. Ни с Витькой, ни со Светкой, которая своей крошечной любовью и радостью выворачивала его наизнанку, но так он не мог. И к Витьке приехал сказать, что он его по-прежнему любит. И они договорятся видеться как можно чаще. В городе у него было много хороших правильных слов, и он сам начинал верить, что они будут видеться часто. Почти каждый день.

Он курил, чувствуя досаду и растерянность, посматривал на сына и мысленно разворачивал его для такого разговора, но Витька почему-то никак не разворачивался. Листочек выбрался и уплыл уже за кувшинки, и теперь Витька зорко следил за тонкой темно-синей стрекозой с бархатными крылышками. Он сто раз пытался поймать таких, но они все время летали над водой. Витька быстро глянул на отца – не поможет ли, потом снова на стрекозу, но вдруг бросил ее и уставился на отца. Странный он приехал. Не похож на самого себя.

Отец встал и пошел по тропинке.

– Ты куда? – зашептал Витька.

– Сейчас, – ответил отец не оборачиваясь.

Витька стал внимательно смотреть на донки. Было бы хорошо, если бы клюнуло, пока отца не было. Сам бы вытащил. Донки молчали. Маленькие колокольчики, подвязанные к лескам, поблескивали на солнце и чуть покачивались, но не звенели.

Неподалеку у камышей плеснулась крупная рыба, потом еще раз. Витька осторожно поднялся и побежал за отцом. Надо было сказать про большую рыбу.

Отец сидел на соседнем рыбацком местечке, курил и смотрел под ноги.

– Ты чего? – заговорил Витька растерянно. – Тебе у нас не нравится?

Отец улыбнулся через силу, притянул его к себе.

– Ты что? – Витька, отстраняясь, внимательно рассматривал отца: глаза улыбались, но грустно-грустно, Витька никогда такого не видел. – По маме соскучился?

– Ничего, – отец вздохнул. – Я в детстве рыбачил на такой же речке. Иногда с отцом. Но я его плохо помню. Помню, он строгий был.

– Ты тоже строгий!

– Я?!

– Конечно! – удивился Витька, что отец этого не знает.

Они глядели друг на друга. Нежно. Жалели друг друга. Только разная это была жалость. Витька просто любил, а отец… тоже, конечно, любил. В том-то и дело. И от этого ему было совсем плохо. А Витьке – нет. Витьке не могло быть плохо, если отец был рядом.

Нежный, но настойчивый звон заставил их очнуться. Они прислушались, удивляясь странному металлическому переливу, стелющемуся по реке, но вдруг заторопились разом и наперегонки бросились к донкам. Одна из них была сорвана, и колокольчик полз к воде.

– Подсекай, – показывал отец, размахивая рукой.

Витька схватил леску и почувствовал, как его прямо потащило в воду.

– Ух-х! – Он вцепился двумя руками, глаза были полны ужаса и счастья. Был бы он один, по-настоящему испугался бы.

– Большая?!

– Ой!!!

– Тащи!

Это был огромный язь. Красноперый и черноспинный, желтым серебром заходил, завозился у самого берега, на песчаную мель уже подтащил его Витька. Отец шагнул в воду, чтобы помочь руками, язь отчаянно рванулся и оборвал крючок. И медленно шевеля плавниками, поплыл в глубину. Отец растерянно смотрел ему вслед, а Витька не выдержал. Он продолжал вытягивать леску, на которой уже ничего не было, и громко ревел. Слезы текли по щекам, он вытирал их и все смотрел в глубину. И столько горя было в его глазах, что отец невольно рассмеялся и прижал его к себе.

– А-а! Ы-ы! – не унимался Витька, вздрагивая всем телом.

– Ну-ну! – Отец большой рукой гладил его худенькие лопатки и ежик на затылке. – Не реви, еще поймаем!

– Не пой-май-ем! – тер Витька слезы. – Такого уже н-нет…

– Вот сейчас увидишь. – Отец достал коробку и стал привязывать новый крючок.

Витька потихоньку успокаивался. Сидел на бревнышке и иногда судорожно вздыхал, глядя на песчаное дно, уходящее в зеленую глубину. Потом вдруг сказал тихо и решительно:

– Ну и пусть. Там ему лучше!

Отец удивленно и даже тревожно посмотрел на сына.

– Там он плавает. Видел, какой он прекрасный! – У него снова набухли глаза, вздохнул тяжело и прерывисто. – Жалко, деду не показали. Дед говорит, что ты подлец. Вот показали бы… узнал бы тогда!

К обеду солнце разошлось. Палило нещадно. Они сидели в тени старой, с неохватным стволом ветлы, и все равно было жарко. Витька то и дело купался. Это, конечно, пугало рыбу, но в садке у них уже плавало два хороших подлещика, несколько плотвиц и с десяток окуней. Столько Витька никогда не ловил. Жалко, что Колтуша заболел, а то бы и он посмотрел.

Уху стали варить. Витька бегал за дровами, помогал рыбу чистить, рассказывал отцу, как надо жарить пескарей на прутике.

Потом ели. Никогда Витька такой ухи не ел. Два раза добавки просил и объелся.

Рыба уже давно не клевала. Ни на донки, ни на удочки. И они стали собираться.

Витька шел по лесной дороге, мысленно разговаривая с Колтушей. Рассказывал, как забрасывать донки, как варить уху. Предлагал всегда брать с собой котелок. Но Колтуша заспорил: кто его будет нести? Витька сначала сказал, что он, но это было несправедливо, и они решили, что по очереди. Он отстал от отца. Шел, размахивая руками.

– Ты с кем там воюешь? – остановился отец.

– Ни с кем… – взял Витька его за руку. – А ты когда уедешь?

Отец должен был ответить «завтра», потому что на послезавтра у него уже были совсем другие билеты. Два. Прижавшись друг к другу, они лежали сейчас, вложенные в обложку паспорта. Но он молчал. Глянул мельком в темные Витькины глазки и совсем ушел в свои мысли. Дорога пылила. В рюкзаке за спиной о пустой котелок позвякивали ложки.

Он думал, что у него есть выбор. Что надо просто взять себя в руки и поставить точку… как-то так сделать, чтобы никто не пострадал. Он конструировал внутри себя что-то такое… какой-то такой мир, который бы всех устроил.

Выбора не было. Все было устроено давно и правильно, и не в его власти было это переустраивать. Мысль эта, от которой он собирался отказаться, спокойно превращала все его конструкции в труху, и только маленькая Витькина ладошка в его ладони имела незыблемый и ясный смысл.

Отец остановился. Прикурил сигарету.

– Я тебе все снасти оставлю. Сам будешь ловить. С Колтушей.

– Все?!

– Все, – ответил отец уверенно и даже как будто весело.

– И котелок?

– И котелок!

Витька помолчал, разглядывая отца.

– И ножичек перочинный? – спросил осторожно.

Отец остановился, снял рюкзак, достал из карманчика ножик и протянул его Витьке. Ручка была темно-синяя. Перламутровая.

– Держи!

Витька глазам своим не верил. Раньше отец даже трогать его не разрешал.

– А я не обрежусь?

– Не-ет. Ты уже большой.

Конечно, большой, думал Витька, ощущая в руке приятную гладкую тяжесть. Один на речку хожу. Плавать по-всякому умею. Уху варить.

Лес кончился. Показалась Гнилуша. Пацаны разгонялись и с криками прыгали в воду с обрывчика. На всю старицу орали.

– А уедешь когда?

Отец помолчал.

– Завтра… наверное.

Витька покрепче взял отца за руку, шагал широко и ничего не говорил. Даже не заревел, хотя и очень хотелось.

## Художник

Дэзовский слесарь Сергей Назаров нарисовал картину. Случайно вышло. Пришел домой пообедать, а там внук мучается с акварельными красками – в школе велели нарисовать осенний пейзаж. Деду интересно стало, сначала только советовал, потом сам за кисточки взялся. Внук давно на тренировку убежал, а он все щурился в окно. Срисовывал их старый, слегка запущенный московский дворик.

Неплохо получилось. За окном уже стемнело, а он сидел на кухне, пил чай и рассматривал акварель. Все, в общем, так себе вышло, но куст сирени, который он лет десять назад посадил у забора, как живой стоял. Осенний, прохладный, с вечерним солнцем на листьях. Назаров мыл кисточки и хитро, с каким-то глуповатым превосходством его рассматривал. Ему ясно было, в чем дело. Куст был самым темным, чтоб воду в банке лишний раз не менять, он заливал его последним, и руки кое-что вспомнили. Он уже не торопился, внимательно его рассмотрел, намечая карандашом пропорции, и увидел интересный силуэт. Куст был упрямый, несмотря на позднюю осень, весь в зеленых, чуть скукоженных листьях, сквозь которые просматривались серые побеги. Он взял самую мягкую беличью кисточку, обработал ее лезвием и ножничками, как когда-то учили, и тщательно все отделал, выписывая листочек за листочком. Поэтому и получилось. Назаров смотрел акварель, рассеянно грыз ногти и тихо улыбался.

Ночью уснуть не мог, продумывал, как надо было делать, и ему очень хотелось попробовать. Надо было рисовать весь дворик. Он тихо поднимался, стараясь не разбудить жену, шел курить и вспоминал старенького школьного учителя рисования. Это было бог знает когда. Учитель хвалил и говорил матери, что Сереже обязательно надо идти учиться. Но куда бы он тогда пошел? Назаров и теперь этого не знал. А ведь мог бы, наверное. Все время рисовал. В школе, потом в армии служил художником в политотделе дивизии – плакаты рисовал, там тоже хвалили. После армии как отрезало. Работал, женился. Странно, удивлялся он, гася окурок в пепельнице, – ни разу в жизни не сделал ни одного пейзажа, ни одного портрета настоящего.

Назарову было пятьдесят четыре года. Среднего роста, худой, светловолосый и светлолицый мужик. Довольно обычный с виду. Только глаза у него были темно-синие. Брови светлые, будто выгоревшие, а глаза такие необычные, что люди часто в них вглядывались так, что неловко становилось.

Они с женой жили вместе с дочкой и двумя внуками – Антоном и Машенькой – в их старой квартире, бывшей коммуналке, в арбатских переулках. Назаров, как на фабрике перестали платить, ушел слесарем в свой ДЭЗ. Его здесь все знали, и он всех знал. Он не пил из-за язвы и зарабатывал неплохо.

На следующий день Назаров, не понимая, как получилось – может, оттого, что на улице было солнечно и весело, ноги сами несли, – пошел в «Лавку художника» и купил краски в тюбиках, бумагу и кисточки. И мольберт. Все стоило дорого, даже пришлось занять денег. Домой сразу не понес, положил к себе в слесарку. Пошел после обеда, когда дома могли быть только внуки.

– Антоха, смотри, чего я нам принес, – зашумел прямо с порога.

Дома никого не было. Назаров распаковал мольберт, поставил к окну, погладил ладонью гладкую поверхность, постоял, подумал о чем-то и прикрепил кнопками новый ватманский лист. Взялся было за краски, но отложил, позвонил в контору и сказал, что заболел – желудок прихватило. Краски были настоящие, пахли интересно, нежным чем-то, кисленьким, он выдавливал их прямо на бумагу. По чуть-чуть. Размазывал пальцем, мочил водой, смешивал. И смотрел за окошко: солнце садилось, их дворик погружался в тень.

Больше месяца он рисовал этот уголок – с работы не уйти было, да и домашние мешали, но главное – не нравилось Назарову то, что получалось. Деревья почти совсем облетели, он рисовал по памяти, а чаще брал одно дерево или угол дома и писал его по-разному. Почти каждый вечер сидел с красками. Жена, Татьяна, сначала заинтересовалась, обсуждали вместе, но потом перестала понимать, а иногда и злилась – мужик целыми днями картинки рисует. Да ладно бы картинки, а то одну и ту же.

Но он нарисовал. Пейзажик, кажется, получился что надо. Непонятно почему, но вроде получился. Всем понравилось, даже жене. На другой день он сделал его же, тот же дворик, только уже под снегом. Получилось. И быстро, и хорошо вышло. Денек, правда, был грустный и пасмурный, но какой уж был. Назаров глазам своим не верил, но все было на месте, он снял акварель с мольберта и сел под лампу. Жена подошла, вытирая руки о передник. Долго смотрела из-за спины. Назаров не выдержал и повернулся. И Татьяна смутилась, во взгляде ее было тихое, испуганное удивление и растерянность. Будто она Назарова первый раз в жизни видит.

Жизнь, однако, шла как обычно, Назаров ходил на вызовы, работал в слесарке, а сам все время думал, что бы еще написать. Дворов вокруг было полно, можно было, конечно, попробовать. Но как это я усядусь – знакомые ведь ходят. Да и что в этом интересного? Двор и двор. Сидел в библиотеке, подолгу смотрел пейзажи известных художников – там тоже все было просто. Измучился совсем.

Так он маялся недели три – никак ничего не мог начать. Ездил за город с мольбертом, но декабрь стоял морозный, и краски замерзали. Да и не в них было дело. Чего-то Назаров не понимал в этом деле, спал плохо, на кухне сидел по ночам. Он не понимал даже, чего он, собственно, понять-то хочет.

В конце декабря – субботнее утро было – позвонила начальница и попросила сходить на Гоголевский бульвар – там в подвале потекло. Назаров пошел за инструментом в слесарку, посидел, нервничая – в этом старом доме на Гоголевском жил художник Харламов. У него была большая мастерская на верхнем этаже. Назаров еще помогал ему свет монтировать – сотню лампочек под потолком тогда укрепили на специальной подвеске. Он забежал домой, взял два своих пейзажа. Может, его еще дома не будет?

В подвале часа полтора провозился, из рук все валилось, испачкался, штаны и ботинки измочил. Думал пойти переодеться, но плюнул и пошел как был.

Дверь открыл сам художник. В синих рабочих штанах, заляпанных красками, заляпанной футболке и тапочках на босу ногу. Заспанный.

– Заходи, – бросил он Назарову и пошел по темному коридорчику в мастерскую. – Что стряслось?

– Да так, ничего, я вот зашел… Здрасте… – Назаров шел за ним, волновался ужасно, забыл со страху, как его зовут.

Харламова звали Владимир Васильевич. Это был невысокий, нестарый еще и крепкий мужик. Глаза мутноватые и невыспавшиеся, но все равно такие мягкие и умные, что Назарову было неудобно смотреть.

– Погоди-ка… – художник вышел, хлопнул где-то дверцей холодильника и вернулся с тремя бутылками пива.

– Не-не, спасибо, – очнулся Назаров, – я… не пью. Я вот тут, – отнимающимися руками вынул папочку из сумки, – хотел вам показать…

Назарову совсем худо стало, когда его акварельки выползли на свет божий – вокруг было полно картин. Больших, маленьких и очень больших.

Харламов выпил стакан, наморщил лоб, прислушиваясь к себе, опустился на стул и взял в руки рисунки.

– Садись. Нет, дай-ка вон очки!

Он долго рассматривал. Сначала «Осень», потом «Зиму», потом снова взял «Осень». Назаров не знал, куда себя деть. Волнение под самое сердце подкатило. Не мог ждать. То ему казалось, что Харламов явно с похмелья и ничего не соображает, то вдруг становилось стыдно, что вообще приперся с этим…

– Неплохие акварели, чьи это? – Владимир Васильевич снял очки и внимательно посмотрел на Назарова.

– Мои.

– Ты вроде в жэке работал?

– Ну да…

Харламов помолчал, глядя куда-то сквозь рисунки. Потом снова нахмурил лоб, налил пива, медленно выпил и закурил. Взял рисунки со стола и пошел к окну.

– Ну что, хорошо сделано. Ты учился?

– Да нет, раньше там… Случайно, в общем, вышло… – У Назарова маленько отлегло.

– Гм… Случайно. У меня студенты… Н-да, – он снова внимательно посмотрел на Сергея. – Так я не понял, ты давно этим грешишь?

– Да вот сам не пойму, как вышло. Сначала не получалось, а тут смотрю – вроде ничего. – Назаров глуповато улыбнулся. – Как больной, ей-богу, хожу, только об этом думаю. Странно – кисточки да краски, а вот раз – и небо. Вы понимаете? И вроде точно небо… – Назаров покосился на художника. – А как так получается – не понимаю. Я ведь ничего такого не делаю, раньше, в молодости, так не было – рисовал и рисовал. А мог и не рисовать.

Назарову казалось, что несет не пойми чего, вообще говорит не о том. Но Харламов, кажется, хорошо понимал.

– Небеса у тебя что надо! – Владимир Васильевич уважительно качнул головой. – Это уж, видно, рука. А башка, она может и не понимать. Ну ладно, раз уж ты пришел. – Он прислонил «Осень» к бутылке, прищурился. Не глядя, достал чистый шпатель из банки. Потянулся к рисунку и опять замер, что-то рассчитывая. – Вот так, наверное… – Он повернулся к Назарову. – Добавь сюда бабульку на лавочке. В чем-нибудь темном, понимаешь? Композицию подтянешь. А эту тень послабее сделай… Зажелти, что ли. Да и убавь, наверное… – Он опять о чем-то задумался. – А так все хорошо… Все у тебя здесь есть. Настроение шикарное. Старый двор. Осень. Тепло. Пусть бабулька посидит, на солнышке погреется.

Назаров растерянно молчал. Первый страх у него прошел, и теперь он пытался что-то понять из того, что говорил Харламов.

– Чего ты?

– Да там… нет лавочки… – брякнул первое, что пришло в голову. В душе же был счастлив. Понимал, что пейзаж его одобрен, и хотелось попробовать со старухой…

– Ну и что теперь? Не бойся ничего – у тебя получится. А не хочешь, не добавляй. Да пиши побольше – сам многое поймешь.

Харламов разговаривал с Назаровым как с равным. Или почти как с равным. Назаров это хорошо понял. Шел домой сосредоточенный, ничего вокруг не видел.


Не вышло у него ничего с этой бабкой… Все ногти съел. Недели две мучился, штук двадцать их сделал. На разных лавочках, с книжками, с внучатами, даже настоящих местных старух пытался «усадить». Не выходило. Некоторые старухи на отдельном листке ну прямо как живые, даже сам удивлялся, а в пейзаж не идут. Назаров не понимал, в чем дело. Казалось, бери да делай! Но… пейзаж оставался сам по себе, а бабка в нем как какая-то случайность, да еще сидит задумавшись, напасть такая. Можно было к художнику сходить, но неудобно было, и Назаров пошел в Третьяковку – Харламов велел ходить.

Часа полтора он выдержал в галерее. Летел домой, как кипятком ошпаренный. «Поперся, старый осел… – шипел яростно. – Пяток картинок намазал и в Третьяковку. Место себе присматривать? Ой-ёй-ёй! Ой-ёй! Сказано было – пиши. Значит – пиши! – Он рубанул рукой воздух. Какая-то тетка испуганно шарахнулась в сторону. – А то Суриков ему не понравился. Небрежно больно…»

С Суриковым, действительно, вышло неловко. В Третьяковке как раз была выставка его акварелей. Назаров сразу туда и пошел. И первое, что он внимательно рассмотрел, было несколько заграничных набросков. «Испанские дворики», «Неаполь», «Берлин». Быстрые рисунки, словно для памяти сделанные. Назаров видел, что его «дворик» совсем не хуже. Он подходил совсем близко и, сосредоточенно всматриваясь, «правил цвет», а от некоторых небрежностей, которых уже нельзя было поправить, болезненно морщился. Как будто выговаривал Сурикову.

Но дальше шли портреты, и Назаров занервничал. От них невозможно было оторваться. Казалось бы – женское лицо. Всего-то и взглянула на тебя. А во взгляде этом – всё. Всю ее видно и понятно. Растерянная отчего-то и стесняется – вот-вот краской пойдет, и тут же вроде как жалеет тебя, хоть жену бросай! И видно же – конкретная простая крестьянка. Легко, мазками с натуры набросана, а ощущение, что сразу все русские бабы на тебя смотрят!

«Господи, да неужели ж так можно! – шевельнулось у Назарова в душе. – Ведь это всего-навсего краски так лежат!» Он почувствовал какое-то радостное облегчение: вот ведь смог человек. Даже так смог! Неужели и я смогу?!

Но радость судорожно мешалась с паническим страхом, почти ужасом. Господи, я уже старый, я самого простого еще не попробовал, мне же… С трясущимися руками и душой припустился домой. Уже по дороге решил, что надо делать.

Дома никого не было. Назаров прикрепил к мольберту чистый лист ватмана, торопился, боялся, помешают. Сначала сделал быстрый набросок в карандаше – только голову. Ему не очень понравилось. Было очень похоже, но слишком красиво… или слишком взросло, что ли? Он вглядывался в рисунок, машинально открывая тюбики – можно было выправить дело красками. Начал заливать. Появилась нежность. Назарова охватило сладкое нервное волнение. Он был почти уверен, что все получится – внучку, Машеньку, он больше всего на свете любил.

Дверь глухо брякнула в коридоре. Он вздрогнул, прислушался, но так и не поняв, кто пришел, снял мокрый рисунок с мольберта и осторожно спрятал в стол.

В комнату вошла Татьяна, расстегивая пальто.

– Ты чего не на работе? – начала было, но, увидев безумный, растерянный взгляд мужа и разложенные тюбики, вспыхнула глазами и молча вышла на кухню.

Назаров себя чувствовал школьником, сбежавшим с уроков и застуканным матерью. Он знал, что жена права, но была уже в этой комнате и какая-то его правда. Непонятная, может, и преступная… но она тихо пребывала рядом с ним. Не уходила.

Назаров стал убирать краски и услышал тихие всхлипы жены. Татьяна плакала редко. Он нахмурился и пошел на кухню.

Татьяна сидела за столом и глядела в окно. Назаров вздохнул тяжело и виновато, как бы извиняясь, но какой-то тихий бес толкал изнутри: только пол-лица успел сделать…

– Я все это выброшу! – Татьяна повернулась. В мокрых глазах нехорошая твердость. – Нас как будто нет совсем – уже и днем сидишь! Ты в прошлом месяце сколько принес? Что мне, еще один подъезд взять?!

Все это было правдой. Татьяна после работы ходила мыть подъезд в девятиэтажке. Назарова это почему-то унижало. Он предлагал ей бросить, но денег не хватало. Дочка была в разводе.

Назаров стиснул зубы и ушел в комнату. Достал из шкафа «Осень», «Зиму», подумал и взял несколько эскизов «старух», которые получше. Он двигался так, будто не сам это делал. Как будто это у него давно было решено. Положил все в пакет, оделся и вышел на улицу. Арбат был совсем рядом.

Он прошел весь ряд торговцев картинами. Потом вернулся к одному толстому молодому парню, у которого было несколько неплохих пейзажей.

– Ты что, мужик, купить что-то хочешь? – весело спросил толстяк, отрываясь от разговора с таким же продавцом. Он бесцеремонно и снисходительно оценивал Назарова.

– Да нет, я вот, принес тут…

– Прине-е-ес, – парень потер замерзшие руки. – Ну, показывай.

Назаров достал рисунки. Парень быстро, но внимательно проглядел.

– Если все, то по пятьсот рублей возьму.

Назаров растерянно молчал. Не потому, что очень мало предложили, он и не думал об их цене, но ему ужасно жалко их стало. Отдаст сейчас – и все, и больше не будет этих рисунков. Стоял и тупо смотрел куда-то мимо парня.

– Ну ладно, давай все за три тысячи. Хорошая цена. А то сам стой – менты за так заберут. Ты где их взял-то?

Назаров забрал деньги, сунул пустой пакет в карман куртки и пошел в переулок. Темнело. Фонари уже зажглись. Он медленно шел по недавно выпавшему, но уже грязному снегу. Обходил машины, стоявшие на тротуаре, пропускал спешивших людей. Ему не хотелось домой. Чувствовал себя так, будто у него только что грубо отняли что-то. Да я этих «старух» по пять штук в день могу делать – пытался успокаивать себя. Не выходило. Ему не хотелось писать «старух», ему хотелось закончить Машку, но он знал, что на это может уйти много времени. Может быть, месяц или больше. Да и получится ли?

Из грязного полуподвального окошка дворницкой, где у него была слесарка, пробивался свет, Назаров свернул в подвал.

Его напарник, вечно безденежный, но всегда веселый и громкий Гришка, по кличке Гуляй, сидел за маленьким столиком с дворником-студентом Юркой Киселевым. Дым коромыслом. На столе полбутылки водки и открытая банка «Кильки в томатном соусе». В карты играют. На голове у Киселя – высокий новогодний колпак с золотыми звездами, золотым хвостом на самом верху и резинкой под подбородок. Когда Назаров вошел, Юрка начал было снимать…

– Куда?! – заорал на него Гришка и упал от хохота головой на стол.

Кисель снова надел и снисходительно улыбнулся, качнув хвостом.

– Заходи, заходи, Назарыч! Плеснешь в душу? – Гришка налил водки в свой стакан.

– Давай, – Назаров взял водку. Руки у него подрагивали, душа тоже.

– Мы тут с Киселиком, – Гришка с оттяжкой врезал картой о стол, – в дурачки сражаемся. Проиграл – будь любезен колпачок примерить. Так он у меня все время в нем сидит! – Гришка выложил на стол три последние карты – А, Кисель? Колпаком крой! Ты чего ее греешь-то, Серега?! – обернулся он на Назарова.

– Не буду я, – Назаров поставил стакан на стол. Под банку килек был подложен один из его осенних пейзажей. Не самый плохой. По краскам расплывался оранжевый томатный кружок. – Пойду.

Он шел домой и думал, что никому эти его судороги не нужны. Не понимают они, живешь, мечешься, вокруг и взглянуть некогда. Назаров остановился, поднял голову к небу, но там было пасмурно, да и темно уже. Он и сам не мог понять, что с ним происходит. Зачем ему надо писать Машку? Что потом-то? Ну, предположим, получится. Хорошо получится, как у Сурикова. И что? Он остановился – готовый портрет внучки встал перед глазами. В висках застучало то ли от счастья, то ли от страха, мурашки пошли всем телом. Господи, да неужели же смогу?

Несколько раз за ночь вставал, курил, чай пил. Вроде ни о чем особенно и не думал, а уснуть не мог. Машку почему-то было жалко. Не портрет, а настоящую, живую Машку.

Утром дождался, пока жена уйдет на работу, неторопливо умылся, постоял, глядя в окно, и позвонил начальнице. Сказал, упрямо нахмурившись, но спокойно, что больше на работу не придет. И положил трубку.

В комнате на мольберте его ждала «Машка». В карандаше пока. Одна щека только залита. Нежная детская щечка.

## Жизнь

Студент московского университета Александр Парамонов бегло прочитал письмо. Дед, как всегда, подробно и длинно описывал свою деревенскую жизнь: пенсию получил, починил крышу, какой-то дальний родственник помер – Сашка и не слышал о нем никогда. В конце письма опять носки просил: «…как у Шурки, помнишь, без резинок, а то ноги затекают». Письмо было неинтересное, а за носки стыдно стало.

На следующий день Парамонов ушел после второй лекции и купил – именно такие, какие дед просил. Карамелек еще два килограмма добавил и, не поленился, доехал до центрального почтамта, чтобы побыстрее дошло.

Посылочный ящичек полупустой получался, он не сумел придумать, что еще положить, добил посылку толстой оберточной бумагой.

И вот теперь довольный, хотя слегка все же виноватый – полгода до этих носков руки не доходили, ехал в метро и вспоминал, как последний раз был у деда. На ноябрьских праздниках.


Пурга мела. Противная, осенняя. Снега на земле почти не было, и белая крошка струилась по замерзшей грязи. Парамонов шел с железнодорожной станции, подняв воротник легонькой пижонской куртки, отворачивался от колючего ветра и радостно представлял, как заскрипит сейчас тяжелая, обитая войлоком дверь и он войдет. И как дед сначала глянет непонимающе и глупо, а потом заматерится недовольно, что не предупредил. И они обнимутся.

Свернул на Трудовую. Четвертый дом по правой стороне был их. Дядь Шура Полозков, сосед и дедов кореш, стоял, опершись на свою калитку, глядел на улицу.

– Здорово, дядь Шур! – окликнул его Парамонов, слегка притормаживая.

– Здорово, – ответил дядь Шура тем же безразличным голосом, что и всякому проходящему мимо.

Не узнал, понял Парамонов и, брякнув щеколдой, вошел в свой двор, глаза скосил на дядь Шуру – сейчас-то узнает? Тот развернулся к нему, внимательно смотрел через невысокий штакетник, кто это там к соседу пошел, но так, кажется, и не узнал. Узнал бы, так обязательно чего-нибудь закричал. Они с ним друзья были. За грибами ходили. Дед не любил собирать, а дядь Шура всегда брал маленького Сашку в лес. Сашка тогда ужасно гордился этим делом.

Дома никого не было. Сашка нащупал ключ на обычном месте, зашел. У деда, как всегда, было чисто, печь недавно протоплена. Сашка сбросил сумку, снял куртку и осторожно прислонился спиной и ладонями к горячему беленому боку. Улыбался, тянул замерзшим носом воздух. Нигде не было такого запаха. Дымом печным пахло, овчиной от дедова тулупа, а когда баба была жива, стряпней, кислым молоком или квасом и свежим хлебом. Стариками пахло. Старой жизнью.

В магазин, наверное, пошел, подумал Сашка. Улыбаясь невольно, представлял, как дед идет из магазина. Открывает калитку, пристраивает сумку с хлебом на лавочку, закрывает калитку, она и так бы закрылась, на пружине, но дед обязательно закроет сам, потом на щеколду. Посмотрит рассеянным взглядом в оба конца улицы и только потом пойдет в дом. Мимо окон. Сашка улыбался все шире. Хотел сначала спрятаться за дверью, как он всегда и делал, и схватить деда сзади, но потом передумал. Испугается. Это маленькому можно было… Почти два года не был – какой он стал?

Калитка брякнула. Сашка очнулся, заторопился, не зная, что придумать, кинулся к окошку. Дядь Шура Полозков неторопливо шел по двору, опираясь на палку, и заглядывал в окна. Постарел, он и раньше был небольшой, но жилистый, чернявый и веселый, а теперь сгорбился и побелел, фуфайка будто с чужого плеча болтается, и нос, и скулы обострились.

Сашка вышел на крыльцо.

– Здорово, дядь Шур! – поздоровался еще раз. Ему хотелось сказать попроще, по-деревенски, как старому знакомому, а получилось неестественно. И руки хотелось развести навстречу старику, но он окончательно застеснялся и только улыбнулся неловко, как будто в чем-то виноват был.

Дядь Шура, заросший пестрой двухнедельной щетиной, смотрел недовольно, собираясь что-то сказать или спросить сердито, но вдруг узнал, вскинул удивленно лохматые брови.

– Ты, что ль, Сашка, твою мать! – махнул было рукой, но сморщившись от боли в спине, схватился за палку. – А я думаю, кто пришел-то? И в дом, смотрю, зашел, а не выходит! Пашка-то в бане, меня звал, да что-то спина…

Дядь Шура с Сашкой когда-то любили друг друга, дед даже ревновал маленько внука, а теперь и за руку не поздоровались. Стеснялись. Дядя Шура и улыбался как-то осторожно, будто не знал, как с Сашкой разговаривать.

– Заходи, что ли, дядь Шур!

– Да что я… пойду. Потом уж, Пашка из бани вернется… На Первомайской сёдня женский день, так он в Красные поволокся. – Дед внимательно посмотрел на Сашку, соображая, знает Сашка Красные бани или нет. – Мы с ним по средам ходим. В среду никого нет, а тут – бабке твоей сёдня память. Пойду, говорит, помоюсь. – Он оперся удобнее на палку, матюгнулся, поморщившись, на спину. – Бабка ему с того света про церковь, видно, талдычит, так он в баню пошел. Ты надолго, что ль, погостить?

– На выходные.

– А-а… Ты жди его, он уж скоро…

Сашка не стал ждать, надел дедову телогрейку и вышел на улицу. Метель не унималась, Сашка шел быстрым шагом, иногда и припускал мелкой рысью и невольно улыбался, представлял, как обнимет деда. Бабушка вспоминалась, шесть лет, как ее не стало. Сашка совсем забыл про сегодняшний день, а дед с его склерозом помнит. Хорошо, что сегодня приехал, подумал Сашка.

Они не могли разминуться, и Парамонов ждал, что, свернув на Первомайскую, увидит большую знакомую фигуру, прибавлял шагу. Ни на Первомайской, ни потом, на Центральной, деда не было.


Раздевалка была плотно заставлена шкафчиками. Мужики кто одевался, кто раздевался. Разговаривали негромко и гулко под высокими потолками. Дед сидел на лавке, недалеко от входа. Кальсоны уже надел, искал что-то в вещах. Сашка снял шапку и остановился в двух шагах от деда. Дальше надо было протиснуться меж двумя голыми мужиками. Щеки покраснели, ему неудобно было обниматься с дедом в бане, при всех, а сердце щенячье поскуливало и, не видя, не слыша никого, просилось к деду.

– Не, Пал Семеныч, все ж ты брешешь малость, – худощавый, напаренный, краснорожий мужик лет сорока, одетый уже, сидел рядом с дедом, курил и вытирал мокрым полотенцем пот со лба. – Как же так-то? Они всё же – немцы…

Дед поднял голову, посмотрел на него строго:

– Ты, Васька, как раз стоя срался, когда это дело было… – и снова полез в сумку.

Дед был известный грубиян. Как хочешь и что хочешь мог сказать. И где угодно. Ни на начальство, а уж тем более на баб не обращал внимания. И на него не обижались, злобы в этой грубости не было. В нем вообще не было злобы, но за справедливость дед был крут. Однажды со спокойным лицом поучил он нежную Сашкину попку гибкой хворостиной и потом точно с таким же лицом, перегнув Сашку через колени, смазывал это место мазью, и Сашка почему-то был горд этим делом и любил деда еще больше. А в другой раз отобрали у него велосипед, известная была семейка – отец и два сына-уголовника, никто бы к ним и не сунулся. Дед выслушал рыдающего внука, выпил полстакана самогона и пошел. Вернулся в рваной рубахе, с ссадинами на руках и лице и с велосипедом. К велику были уже привязаны чужие удочки, но дед называл их трофейными и отдавать не велел.

Сашка сел напротив деда. Лицо в лицо. Прищурился, волнуясь и едва сдерживая улыбку. Дед достал носки и сердито посмотрел на Сашку, он как раз на это место собирался ногу поставить.

– Ты что, бл…, сел-то? – сказал недовольно. – Места мало?! Ну-ка, дай! – Он набирал в руках носок и задирал ногу на лавку. Он не узнавал его!

– Дед, ты что! – Сашка уже не видел никого, он осторожно взял деда за плечи и заглянул ему в глаза. – Это я!

– Ой-й! Сашка! – Дед уронил носок, схватил неловко внукову голову и притянул к себе.

Он всегда целовался в губы, Сашка терпеть этого не мог, но сейчас терпел, и не терпел даже, потому что дед не целовался, а судорожно сопел и причитал Сашке в подбородок:

– Не узнал… не узнал я тебя, внучек! Приехал ты!

Всю обратную дорогу дед только об этом и говорил. Принял свой обычный, «председательский», как говорила баба, вид и рассказывал Сашке, как он его не узнал.

Зашли в магазин за хлебом. Пока добрались, завечерело. Дед включил свет, устало сел на стул, думая о чем-то. Сашка выкладывал на стол московские гостинцы – сыр, вареную колбасу, бутылку водки поставил. И кулек карамелек, которые дед всегда просил, но никогда не ел.

Дед молча, без интереса за ним наблюдал.

– Нету нашей бабки, Сашка. Раньше мы с ней валенки снимали. Она ухватом зажмет, а я тяну, – он нахмурился, как будто перед ним сейчас была бабушка. – Нету ее! Никак не привыкну!

– Может, за дядь Шурой сходить? – спросил Сашка, ставя валенки к порогу.

– Придет. Свет увидит… – Дед развешивал выстиранные в бане трусы, носки и рубашку.

Сашка спустился в погреб за капустой и огурцами, а дед стал накрывать на стол. У него было наготовлено. Блинов с утра напек.

Пришел дядь Шура. Выбритый, с сильным запахом дешевого одеколона. Принес миску моченых яблок и бидончик молока. Улыбнулся хорошо, как когда-то, протянул Сашке.

– На-ка вот, утрешнее, ты парного-то не любил, я помню, – он медленно, оберегая больную спину, стал снимать фуфайку. – К Яхонтовым сходил, у них корова хорошая.

Выпили за упокой бабушкиной души. Старики как-то безо всякого сожаления вспомнили, кто еще недавно помер. Закусывали. Сашка захмелел, подумал рассказать дедам что-нибудь интересное из своей московской жизни – с известным артистом недавно выпивал в одной компании, в Питер ездили с ребятами, – ничего подходящего не приходило в голову. Хотел похвастаться, что собирается летом на языковую практику в Германию, но не стал. Молчал, поглядывая на неторопливо жующих стариков.

Попытался представить, о чем они думали, но ничего не выходило. Темное окошко слезилось и стекало капельками. Он вспомнил Москву, друзей, подумал, что как-нибудь перекантуется пару дней, выспится завтра на дедовых перинах. Всегда так бывало. Рвался мыслями, душил деда в объятьях, а приезжал, и становилось скучно, и он ничего не мог с этим поделать. Он откинулся на спинку стула и от нечего делать барабанил пальцами по столу.

– Не стучи – денег не будет. – Дед взял бутылку и стал разливать. – Давай, Шурка, за мужиков, которые на войне остались.

– Давай, – кивнул дядь Шура. – Чего вспомнил-то?

– Мужики в бане нынче развоевались!

– Ну-ну, у меня и Тоська…

Старики оба были бобылями. У дядь Шуры жена здесь на станции погибла с двумя младшими ребятишками. Прямо в их домишко бомба попала. Одна дочь, ходившая в тот день в деревню за картошкой, осталась. В городе теперь жила.

– Васька Мигунов сегодня в бане расходился. – Дед выпил и потянулся за капустой. – Не может, говорит, такого быть, чтоб с немцем курить! Мне чего ему врать-то, дураку! Сам я и курил!

Дед дожевал капусту, вытер рот и стал подкуривать.

– На Волховском в окружении сидели, ни жратвы, ничего. И немцам так же, им тоже с самолетов сбрасывали. Вот и ползали друг к другу в гости. Я раз, темнело уже, пополз – конь между нами лежал убитый, так, к немцам малость поближе, – я и лезу между кустиками, потом болотце, помню, замерзшее… Приполз, смотрю – а у этого коня уже немчура такой вот, вроде тебя, – кивнул дед на Сашку, – некрупный, копошится. Конь замерз, как камень, а он его штыком ковыряет… Что ты делать станешь? Лежу, думаю – конь-то вроде как их, к ним же ближе… Я винтовочку приготовил на всякий случай да покашлял. Он – зырк на меня. В очках, помню, сопляк совсем, лицо тощее и вроде к автомату. Ну я ему стволом так поводил – не замай, мол, и топор из-за пояса вытаскиваю, отрубить-то, мол, легче! А он руки кверху тянет и глаза – во! – Дед выставил два кулака. – Как у рака! Я подполз, руки, говорю, опусти, коня, показываю, рубить давай. А он не поймет. Я тогда винтовку аккуратно к его шмайссеру ставлю, толкаю его, давай, не бойся!

– Как же… – Сашка смотрел недоверчиво.

– Чего «как же»?

– Немец же! Можно было в плен взять!

Дед хмуро посмотрел на внука.

– Вот и Васька то же самое. Мне за него даже спасибо не сказали бы. Послали за мясом, а пришел с немцем. Кому он нужен-то, стрельнули бы, да и все. Не голодали вы, сопляки, не знаете. – Дед замолчал и посмотрел на Сашку как на глупого. – Вот ты знаешь, что такое голод? Так, чтоб один сухарь два дня сосать да всякие почечки да веточки в рот тянуть… Во-о-от! И никто сейчас не знает! А тогда все знали, и у того фрица глаза тоже голодные были. Получается, мы с ним одинаковые…

Дед замолчал, потеряв нить рассказа, потом продолжил:

– Ну отрубили, надо бы и разбегаться. Не стрельнул бы, думаю, а он в карман полез, достает сигареты и мне сует. Не-ет – показываю, за эти сигареты мне, брат, такой хенде хох сделают, давай, говорю, тут покурим. Закурили в кулаки, огонек прикрывая. Смотрим друг на друга и вроде улыбаемся. Я его так толкнул. – Дед легонько пихнул Сашку в плечо. – Что же ты, говорю, без топора-то пополз? А он тоже – достает из кармана портмоне, показывает фотографию – мутер, мол, футер… А уже не видно ни хрена! – Дед засмеялся, молодо, гордо зыркнул на Шурку. – Чего пригорюнился, морячок?! На флоте-то кониной не кормили?!


Телеграмма пришла третьего марта. Недели через две, как он отправил посылку. «ВЫЕЗЖАЙ СРОЧНО ДЕДУШКА УМЕР МАМА».

Сашка сидел в своей комнате в общежитии и тупо глядел в бумажку. Дел было полно, даже разозлился на мать с этой ее телеграммой. Полно было всяких дел. Он еще и еще раз автоматически прочитывал косо наклеенные ленточки строк. Подумал про посылку – успел ее дед получить, нет ли? Сам все пытался представить себе деда, и дед все время выходил бодрый, весело что-то говорил Сашке… Сашка скрипнул кроватью, подошел к окну. Солнце начало опускаться за город, и высотные здания потянули неприятные холодные тени. Маленькие люди внизу спешили в тепло. Ни жалости, ни слез, ничего не было. Дед был живой. Такой же живой и далекий в своей заметенной снегами Алексеевке, точно-точно такой же, как и день или два назад, когда Сашка еще не знал ничего или, может, дед на самом деле еще был жив.


В Алексеевку приехал во втором часу ночи. В доме никого не было, мать увели к родне, только какой-то мужик храпел в кухне за печкой. Поднялся, когда Сашка включил свет.

– Колька, – протянул тяжелую руку, щурясь на лампочку, – племянник его. А ты внук, что ль?

Сашка кивнул и сел на табуретку. Створки дверей в горницу были непривычно закрыты.

– А я только уснул, – широко зевая, сказал Колька. – Иди посмотри, что ли, да давай выпьем. Или, хочешь, сейчас выпей.

Деда не было. Он не вышел его встречать. Ни из мастерской, ни из кладовки не зашумел, сейчас, мол… Лучше бы этого Кольки здесь не было. Тогда бы Сашка не пошел в горницу. Или пошел, но потом. В горнице было то, чего он так не хотел, – подтверждение той московской телеграммы. Но Колька стоял и смотрел на него, и надо было идти.

Дед лежал на столе. Под черным абажуром и к нему ногами. Сашка ждал, что дед будет в гробу, и боялся, но гроба почему-то не было, дед лежал просто так, в ботинках. Как будто напился и решил пошутить, улегся… Сашка, совсем уже ничего не понимая, шагнул к нему.

– Дед, – прошептал, чтобы только дед услышал, а не Колька, и вообще больше никто, и совсем по-детски, как он всегда его будил, добавил быстрым шепотом: – Де-ед?!

Дед лежал молча. Сашка смотрел на чужое желтое лицо с белой лентой на лбу. Это был не дед. Сашкиного деда, Павла Семеновича Громова, здесь не было. Душа Сашкина пометалась еще в растерянности и вдруг успокоилась. Дед был где-то рядом. Такой же живой, как и всегда. Сашка тупо смотрел на покойника или даже мимо него, потому что в эту самую минуту его дед за этим столом рассказывал что-то веселое, и хохотал, и хватал бабушку за коленку под скатертью. Сашка повернулся и вышел из горницы.


Пить не стал, пошел к дядь Шуре. Старик не спал, курил впотьмах у открытой печки. Обрадовался Сашке. Руками замахал, тихо, мол, люди спят в комнате.

– Здорово, здорово, внучек, со мной ляжешь, на полу вон постелил. Был у деда-то?

– Был…

Сашка глядел на дядь Шуру, а сам видел, как дед выходит из маленькой калитки в углу сада, по дороге привычно отпихивает ласкающегося Байкала и притворно хмуро улыбается навстречу внуку. От таких картин слезы наворачивались, и Сашка начинал понимать, что ничего этого уже не будет. И их Байкала давным-давно уже нет.

Дядь Шура прервал молчание.

– Дочка, Верка, в Воркуту завербовалась. Далеко это?

Сашка посмотрел на него, будто вспоминая, что же это – Воркута…

– Далеко.

– Сколько, если на поезде?

– Суток двое… А ты что, к ней собрался?

– Да куда мне! К Пашке, видно, скоро. – Старик задумался, стряхнул пепел в печку. – Один я, получается, остаюсь. Так вот прихватит, тут и ляжешь… – кивнул на затоптанный пол.

Он разглядывал огонь, обдумывая, как бы ему все устроить, он уже два дня об этом думал, повернулся к Сашке.

– Ты в церкви-то не знаешь… Может, сходить? Может, у них там… к старикам кто заходит, проведывает.

Сашка не знал.

– Нельзя мне, наверное, в церковь-то… – Дядь Шура помолчал, глядя в огонь. – Не ходил же… А иной раз так охота сходить… Да не помню ничего. Помоги, Господи, да и все! – Он замолчал с недовольным лицом. – Вон к Пашке попа позвали, еле в двери прошел! Смотрю я на него – на Пашке-то грехов, считай, совсем нет, как на этом попу. Такая ряха неприятная, ужас! А он ему грехи отпускает! Как так?! Бабы говорят, он коммунист. Такое может, что ли, быть?

– Кто? – Сашка думал о своем и слушал вполуха.

– Что «кто»?

– Кто коммунист?

– Да поп-то?

– Не может, наверное…

– Ну, и я говорю, а они шумят, старый батюшка хороший, мол, был, а этот – коммунист. Пашка тоже коммунистом был.

– Да хрен с ним, дядь Шур. – Сашка посмотрел в добрые стариковы глаза, поблескивающие от огня раскрытой печки.

– Ну… на войне его в партию приняли… – Дядь Шура, в растерянности от своей утраты, вспоминал, видно, про деда все подряд и теперь, благодаря Сашке, мог говорить все вслух, и он говорил, не заботясь, слушает его Сашка или нет. – Потом сюда уж вернулся и потерял где-то… Из начальников сразу поперли, а могли и посадить, времена-то были не дай Бог!

– Что потерял?

– Партбилет! Бабка до конца жизни не могла ему простить.

Они замолчали. Печка трещала и выхватывала из темноты темные фуфайки и тулуп, разостланные на полу.

– А как случилось-то? С дедом? – тихо спросил Сашка.

Дядь Шура вздохнул, горестно качая головой.

– Не уберег я его. – Он помолчал, вспоминая. – Угля нам привезли, Пашка с ребятами на станции договорился. Мне полмашины прямо в ограду ссыпали, а ему на улице, возле калитки. Мы сначала мой уголь перетаскали в сарай, а то тут не пройти было, а на другой день решили его, но ты ж его знаешь. Пообедали, по рюмке выпили, пойду, говорит, свой прибирать. Я ему – давай отдохнем до завтра. Нет, пойду. Что делать? Пошли. Ухряпались – еле ноги волокли, тёмно уже… В баню, говорит, пойдем, грязные. Собрались, пошли. – Дядь Шура замолчал, отвернувшись. – Захожу в парилку, а он на верхнем полке, так вот прислонился к стене, мужики его тормошат, а он уже все. И не помылся.

По морщинистому лицу дядь Шуры текли слезы, отвернулся к печке, замолчал, утираясь.


Дед один лежал в горнице. В кухне и сенях было не протолкнуться, женщины стряпали, блины пекли, блюдо с кутьей, тазы с винегретом и котлетами стояли на веранде. Дверь все время скрипела, впуская и выпуская людей и холод. Печку не топили. Дед лишний день уже лежал, ожидая внука.

Сашка не знал, куда себя приткнуть. Собрался было с племянником могилу копать, но старухи строго выговорили: нельзя, мол, близкому родственнику. Сашка ушел к дядь Шуре, посидел один в пустой избе и все-таки отправился на кладбище. Пока дошел, замерз.

Колька с каким-то незнакомым мужиком долбили мерзлую глину, обрадовались Сашке, дело двигалось медленно. Бутылка початая стояла на столике у бабушкиной могилы.

Помянули деда и снова взялись за ломы, Сашка сгребал лопатой седую глинистую крошку и пытался думать про деда и про последние его годы, но у него не получалось. Он ничего о нем не знал. Обрывки какие-то несвязные представлялись, скучная, почти лишенная смысла и радости стариковская жизнь.

Детская память была ярче. Вспоминалось, как дед приезжал к ним в город с большим чемоданом яиц. Каждое было завернуто в свою бумажку. В кусок газеты. Как привозил Сашке подарки и говорил, что прислала лисичка. Откуда взялась эта лисичка, Сашка не помнил. Но и большому уже посылал дед в письмах то трешницу, то пятерку – от лисички. Всегда помнил обо мне, думал Сашка, письма писал, я и отвечал-то не на все, а он ждал, наверное. Нужен я ему был. А я… Даже о дне его рождения мать всегда напоминала.

Дедовы письма вспомнил. Дед любил писать, садился в горнице, надевал очки и надолго задумывался. Одинаково всегда начинал: «Дорогие дочка Галя, зять Коля и любимый наш внучек Сашенька. Во первых строках своего письма сообщаю вам, что все мы живы и здоровы. Бабка моя только лежит все время, мается с ногами…» – и в конце обязательно упоминалась лисичка, которая посылала Сашеньке рубль на мороженое и просила прощения, что мало, а то денег сейчас совсем нет…

Они останавливались передохнуть и подходили к бутылке. И чем меньше в ней оставалось, тем глубже становилась яма и веселее копальщики. Мерзлый слой кончился, пошло легче. Колька, довольный, подравнивал аккуратно стенки:

– Ничего, дядь Паш, сделаем как надо, не волнуйся…


К вечеру мороз только усилился. Все замерзли и поторапливались. Две женщины держали мать. Она плакала, некрасиво раскрыв рот, от бессилья уже не открывая глаз. Черный бархатный платок сполз с головы. У оркестрантов все время замерзали трубы, они совсем перестали играть и тоже пили водку. Народу было немного. Какие-то дальние родственники из окрестных деревень да кто-то из соседей.

Поминок Сашка не запомнил. Мужики, не зная другого способа, настаивали, чтоб он пил больше, и сами с ним пили, радуясь тому, что они много пьют за деда, и дружески хлопали его по спине – все там будем. И Сашка благодарен был им за это глупое ухаживание и тоже пил полными рюмками, как будто понимая, что делает. Вскоре его чуть живого увели к дядь Шуре и положили спать.

Кровать то медленно поднималась на дыбы, то заваливалась набок, он скидывал колючее одеяло, садился и дышал глубоко, но сидя его тошнило еще сильнее, и казалось, что это не водка, а какая-то гадкая черная отрава хочет замазать своим мраком его прекрасную и радостную жизнь с дедом. И дед помогал Сашке, все время был рядом, то подшучивал, что тот напился, и ругал его беззлобно, то гладил по голове тяжелой рукой и прижимал к себе. И Сашка не вырывался, как он делал это в детстве, а прижимался тоже. Он успокоился и уснул сидя, уткнувшись лицом в мокрые ладони.

Утром пришла мать. Села на кровать. Вечером надо было уезжать – ему в Москву, ей в город, – и она спрашивала обессилевшим голосом его совета, кому что отдать, но Сашка почти не слушал. Голова болела. Знобило. Ему казалось, что все это только тяжелый сон. Надо было поскорее сесть в поезд и вычеркнуть из памяти эту поездку к деду.

– Дед тебе тысячу двести рублей оставил.

Сашка посмотрел на нее, не понимая.

– Дядь Шура принес. И письмо вот.

«Дорогая моя дочка Галя!

Если помру, дом продай, сама-то ты сюда не поедешь. Не продешеви! Меньше, чем за пять, не продавай, я узнавал. Сысоевы на том конце улицы за четыре продали, а наш лучше. Дом теплый, нестарый, в пятьдесят втором году ставили с Шуркой и с Васькой Грачевым. Осенью. Сталина еще потом весной хоронили. Веранду и крыльцо – как раз в шестьдесят первом я доделал. Крышу железом крыли совсем недавно. Не отдавай дешево! Огород на задах у нас не оформленный, но ты не говори ничего.

Денег Сашке жениться коплю, а помру, так отдай ему. Пусть сам уж, память ему обо мне. Об нас с бабкой. Она надоумила, царство небесное. На обзаведенье. А может, еще и сам отдам. Спроси у него, жениться-то не скоро думает? Да чтоб не мотал! Я лишний раз рюмки не выпил, Шурка куркулем из-за них меня зовет.

Шурка сам ничего не возьмет. Так ты отнеси ему тулуп мой, пусть ушьет и носит, он на него завидовал. И пусть всю мастерскую себе заберет. Скажи ему, что, мол, Пашка велел. Курей он, наверное, откажется, он их не любит. Он только яйца любит да как петух орет. Вот и пусть петуха берет. Вдвоем будут.

Да, если помру, напиши его Верке, чтоб она про отца не забывала. Я писал ей, да она не ответила. А ты напиши, что дядя Паша, мол, помер, отец тут один!

Так вот, пока. Пока все. Завтра, может, еще чего надумаю…»


Дядь Шура вошел, громко брякнув дверью в сенях, похмельный и почти веселый, если бы не лихорадочный блеск в глазах. Заговорил торопливо, как будто что-то хорошее забыл сказать:

– Посылку-то твою он получил! На почту только не успел сходить, ети ее мать! Два дня собирался, да уголь этот… Хвастался, – дядь Шура растопырил руки и выставил ногу, передразнивая деда: – теперь у меня, говорит, такие же, как у тебя, носки будут!

## После грозы

Конец августа. Полдень. Жара. Мы с Белым рыбачим посреди широкой волжской протоки. Час назад рыба вдруг перестала клевать, и мы валяемся у своих снастей, разморенные духотой и бездельем. Вокруг теплые летние просторы. Широко. Ближние острова еще видны, а дальние на левой стороне Волги едва угадываются сквозь марево. Наша большая деревянная лодка плавно поднимается и опускается на сильном течении. Якорные веревки дрожат от напряжения и уходят наискосок в зеленую прохладу, пробитую мерцающими столбами солнечного света. Укачивает. Давно понятно, что делать здесь уже нечего, но даже пошевелиться лень.

– Может, поедем уху сварим? Еды совсем никакой!

– …

– Белый?!

Юрка убирает майку с сонного лица и лежит с открытыми глазами, сон, видно, вспоминает. Потом садится, зевает и внимательно щурится куда-то мне за спину. Лицо его как-то неожиданно быстро меняется, и он бодро сползает с рундука.

– Вставай давай! – начинает вытаскивать свои донки.

Я оборачиваюсь и не верю своим глазам – небо за Волгой черное! Хватаюсь за ближайшую леску – у меня три удочки на двадцатиметровой глубине! Торопимся. Сопим. Поглядываем на быстро наползающее грозовое небо. Минут бы десять еще, думаю, а сам рад – все-таки удирать от грозы веселее, чем маяться от безделья.

Ветер пришел вместе с черным небом, погнал рябь, закачал.

– Удочки сматывай на лещотки, а то все перепутается, – ворчит на меня Белый. Он уже смотал свою, стоит изучает тучу. Мне, скотина, не помогает из принципа – считает, не надо так много удочек ставить.

– Сейчас врежет, – заявляет решительно. – В прошлом году такая буря пароход на Пески выкинула. Как раз оттуда идет!

Последнюю леску вытягиваю, не сматывая, прямо себе под ноги. Ветер еще наддал, пошел сильными холодными порывами. Сорвал один из якорей, развернул лодку, и она неловко переваливается с боку на бок, едва не черпая тяжелым бортом. Вокруг уже темно, как в сумерках.

Пока я вожусь с мотором, Белый тащит носовой якорь. Лодка то зароется носом до самой каюты, то будто в гору лезет. Белый босой, ему скользко, раскорячился, тянет мокрую вибрирующую веревку, орет мне что-то, но я не слышу, никак не намотаю промасленный ремень на маховик. Наконец удается. Крепко захватываю конец ремня, другой рукой упираюсь в рундук и дергаю. Мотор у нас очень старый, заводится, когда сам захочет, вот и сейчас, словно раздумывая, неуверенно тукнул два-три раза, но, слава богу, взревел. Хватаю штурвал и среди больших уже волн аккуратно, по длинной дуге закручиваю в сторону лагеря. Лодку здорово кидает.

До нашего острова километра два. Движок стучит неровно, лодка то вдруг замирает на месте, упираясь в огромную серо-желтую волну, то несется вниз по гладкой горке, прямо в глубину. Сердце невольно замирает, кажется, сейчас точно нырнем! Но там впереди что-то меняется, гора воды превращается в другую, ползущую навстречу. Она мягко охватывает нос и взлетает белыми крыльями с двух сторон. Достается и нам с Белым, под стланями уже хлюпает.

Над островами из темного неба хлещут молнии. На душе страшновато, но и весело, по всему видно, что это обычная летняя гроза. Пролетит, оставляя после себя умытые деревья и траву и свежие речные запахи.

– Сейчас влупит. – Белый, хватаясь за что придется, мотается по лодке, прячет вещи в каюту.

– Червей убери, – кричу.

– Чего?

– Черви! – Показываю ведерко под лавкой.

Ливень настигает у самого лагеря. Чалимся, привязываем лодку и, притащив на себе кучи мокрого песка, залезаем в палатку. С нас течет. Где-то рядом в кустах с треском, словно дерево, падает молния. Мы замираем. Слушаем – может, и правда дерево? В воздухе сильно пахнет электричеством. В палатке все же не так страшно, а когда удар уже прошел, кажется, что и совсем не страшно. Я вытираюсь сухой рубашкой и подвязываю вход, чтоб видно было наружу.

Ветер ослабел, перестал качать деревья и драть кусты, а вскоре и совсем стих. Все замерло. Только ливень все набирает силу, тяжело валится сверху хлыстами воды. По песку мимо палатки текут мутные ручьи. Река кипит на всем пространстве. Там никого, только непонятная одинокая лодка с едва различимым мужским силуэтом медленно сплывает вдоль нашего острова.

– Похоже, у него мотор сломался… – думает вслух Белый.

– Блеснит вроде в отвесную.

– В такой ливень?!

– Да хрен его знает… Вроде удилищем машет.

Белый уткнулся в свою «фантастику», а я все наблюдал за лодкой. Человек в ней завел мотор, поднялся выше судачьей ямы, заглушился и снова опустил снасть на глубину. Я разглядел его. Мужик был без рубахи и штанов, в одних трусах. Его нещадно поливало дождем.

– Белый, а у него клюет! Он опять переехал!

Юрка поморщился, не отрываясь от чтения.

– Может, попробуем после дождя?

Белый, жадный до судаков, откладывает книгу и высовывается из палатки. Ливень не стихает, он теплый и мощный и вскоре должен кончиться. После ливня всегда хорошо рыбачить. Ясно, что Белому тоже охота поехать, но сначала он должен возразить:

– А уху?

– Да хрен с ней, потом сварим!

– А блесны?!

Он как будто даже обрадовался, что у нас нет отвесных блесен, на которые ловил промокший мужик, и снова уткнулся в книжку. Я откинулся на подушку. Ливень не унимался, норовил порвать тент, а в палатке было тепло, я натянул на себя одеяло и уснул.


Когда проснулся, дождь уже кончился. За тонкими стенками палатки тишина, только слышно, как громко падают с деревьев одинокие тяжелые капли. Птички заливаются звонкими, промытыми голосами. На берегу слышен голос Белого.

– Ни хрена себе… – это он уже второй раз повторяет.

– Ну, п-пока д-д-дощ-то шел, как по-поперло, – отвечал сильно заикающийся, окающий голос.

Я вылез из палатки. У берега стояла широкая деревянная лодка с местными деревенскими номерами, в которой что-то рассматривал Белый. У костра на корточках сидел мужик лет сорока со слипшимися, как мочалка, светлыми волосами и протягивал руки к огню. Длинные семейные трусы в цветочек и с прорехами мокро облепляли его худые ноги. Только что зажженный костер горел плохо, больше дымил. Мужик, отчаянно дрожа – тряслись руки, плечи и даже колени, – пытался подкладывать мелкий сушняк.

– Здорово.

Мужик не сразу ответил. Не мог унять тряску:

– З-з-з, ой, еп… Здо-до-рово, …т-тут у вас по-погреться, – выпалил он наконец. – Красненького вмажешь? – мотнул головой на бутылку вина, лежащую рядом на песке.

– Не, спасибо, – отказался я, покосившись на бутылку без этикетки с прилипшим к ней речным мусором.

– Чё ты, давай… красное… – Он зубами содрал пробочку-бескозырку, взял одну из наших кружек, дунул в нее, налил трясущимися руками и медленно выпил сразу все. Сморщился, как от кислого. – У вас пожрать-то ничего нет? С утра не жравши – с бабой разосрался, прям с утра раннего…

– Нет ничего. Не варили, – махнул я в сторону грязного котла с немытой посудой.

У нас действительно ничего не было. Только две банки тушенки, заначенные на черный день. Да и, сказать честно, не очень приятно было, что он приперся к нам в лагерь, где мы все бросали без присмотра.

– Это ты вот на эту самоделку ловил? – Белый все не мог успокоиться.

– Ну, – кивнул мужик.

Я подошел к лодке. В ней было полно воды. На всплывших стланях лежали с десяток крупных судаков и две пустые бутылки.

Мы с Юркой бросились мастерить блесны. Мужик смешно дрожал и подсказывал, как лучше сделать. Когда уезжали рыбачить, он оставался у костра. Здорово захмелевший, сидел на корточках, спиной к нам, что-то бормотал и время от времени взмахивал руками. Мы, признаться, посматривали за ним – не упер бы чего, больно уж простой, да и крепкий пьяница, видно, но когда он уехал, не заметили. Блеснили долго и бесполезно. Ничего не поймали. Я временами неприятно вспоминал про тихо исчезнувшего мужика, брать у нас нечего было, но документы на лодку и мой паспорт лежали в палатке.

– Может, он свою блесну в бормотухе мочил? – кисло пошутил Белый, когда мы на закате причалили к лагерю.

На острове было тихо, сыро, и казалось, что холодно. Солнце садилось за Попов остров, красило тревожным оранжево-красным воду, палатку, прибрежные кусты и деревья.

– Всё на месте, – сказал Белый, вылезая из палатки.

Я привязал лодку и наткнулся на двух здоровых судаков. Они лежали на песке у самой воды. Я недоверчиво тронул ногой – судаки были свежие.

– Белый, ты посмотри-ка, он нам рыбы оставил!

– Ты иди сюда посмотри!

Я подошел. Возле костра, вдавленная в песок и аккуратно прикрытая кружкой, стояла мужикова бутылка.

Отпитая ровно на треть.

## Степа

Пока сын отчерпывал воду, отец сложил в лодку канистры с бензином, палатку, костровой котел, еду, патроны… Сверху навалил утиные и гусиные чучела в больших сетках, потрамбовал, но все равно получилось горкой. Дюралевая «Казанка», что они взяли у егеря, старенькая, давно уже без переднего стекла, оказалась не такой и большой. Все было готово, чтобы плыть, но отец что-то медлил. Еще раз придирчиво осмотрел вещи и пошел к егерскому дому.

Степан доскреб со дна лодки грязную, с песком и мусором воду и уселся поближе к мотору. Было тихо. Серое небо сыпало на речку мелкую морось. Капельки были такие маленькие, что не оставляли следа на темной текучей поверхности. Степан подставил ладошку, она была мокрая и холодная и тоже не чувствовала, но дождь ощущался щеками, и все вокруг мокро блестело.

Отец вернулся с ящиком, из которого торчала рыболовная сеть.

– Ты как? Не промок?

– Нет. Дай я порулю, – попросил Степан.

Отец кивнул согласно, подкачал бензин и завел мотор. Лодку зацепило и повлекло течением. Дым из теплой егерской избы стелился по мокрому лугу. Михалыч с охапкой дров стоял на крыльце и молча смотрел им вслед.

– Ну что, Степаша, с Богом, что ли? Про льдины помнишь?

Степан включил скорость, лодка медленно двинулась, а отец вытер мокрые руки о штаны и достал сигареты. Дождь, конечно, малость портил дело, но настроение было хорошее. Пока удачно все складывалось. И из Москвы они проехали почти шестьсот верст всего за семь часов, и егерь, с которым толком не было связи, оказался дома. Отец еще раз окинул взглядом укладку – всё вроде положили.

Они были здесь первый раз; судя по всему, места неплохие. Егерь сказал, что утки уже полно, летали и гуси, но все это было не важно. Отец закурил и весело глянул на Степана, сидевшего за мотором. Ему захотелось подмигнуть своему девятилетнему сыну, но тот внимательно смотрел вперед – и видел, что отец смотрит, но даже не покосился – занят же, чего ж тут… Ну-ну – отец тихо улыбался в усы.

Когда-то они так же охотились со старшим сыном. Но старший вырос, уже студент, его ревниво кольнуло, что и младший вырастет, и ему тоже станет неинтересно с отцом. Мысль была для него не новой, но сейчас было не до нее. Они с младшим ехали на дальнее лесное озеро, где сейчас никого нет и полно уток и где они будут охотиться и рыбачить целых три дня.

Пока плыли вдоль деревеньки, Степа держал небольшую скорость. Ему, может, и хотелось, чтобы кто-то увидел, как он рулит, но думал он не об этом. Он не понимал, как вообще здесь живут. Дорога была такая, что даже их здоровый джип два раза застревал. Вся деревня была скучная, покосившаяся, тихая и безлюдная под дождем. Он хотел спросить у отца, кто же здесь живет, но не стал – уже проезжали последнюю, почерневшую от старости баньку на берегу. Степа добавил газу, мотор зазвенел, лодка заскользила свободнее, и он крепче ухватился за борт.

Был уже конец апреля, но весна сильно запаздывала – в заливах еще стоял лед. Тихо, почти по-зимнему текла речка. По крутому правому берегу тянулся старый сосняк, мокрый от весенних туманов и дождя. Из него тянуло сырым лесным снегом.

Степан внимательно глядел вперед, он уже дважды наезжал боком на невидимые в воде тяжелые льдины, а один раз зазевался и зацепил край сухих прошлогодних камышей. Речка местами была совсем узкая, он сбрасывал скорость на поворотах, зато на плесах разгонялся. Волна от лодки желтоватым шелковым веером уходила вбок.

– Руки не замерзли? – кивнул отец на мокрую детскую ручку, сжимающую толстый румпель. – Может, я поведу?

Степан покачал головой, а отец глянул на часы. Двадцать пять километров по речке, потом большая дельта с островами – вспоминал он разъяснения Михалыча. Там и надо будет ставить палатку. Время еще было.

Через полчаса Степан явно замерз, отец устроил его от ветра на дно лодки, а сам сел за мотор. Поехали быстрее. Через какое-то время справа пришла небольшая речка. Вода в ней была мутная, по верху плыл лесной мусор. Он сбросил скорость и снова глянул на часы – уже должна была начаться дельта, но и намека на нее не было.

Отец был опытным охотником и знал, что незнакомая дорога всегда настораживает и оттого кажется длиннее, но прошло уже больше часа, а речка все так же – поворот за поворотом – шла хорошим старым сосняком. Казалось, что они плывут не к озеру, а в какую-то лесную глушь. Все дальше и дальше забираются. Из-за пасмурного неба казалось, что вот-вот стемнеет. В голову лезла всякая чушь, иногда он думал даже, что поехал не в ту сторону и что, может быть, озеро находится вверх по течению.

Кончился бензин, и отец ткнулся в песчаный берег. Место было красивое – сосняк, чисто, прямо у воды небольшая полянка для палатки, усыпанная мягкой хвоей. Хорошо было бы здесь ночевать, костер на песочке запалить, посидеть, погреться, на весеннюю воду посмотреть. Так думал отец, наливая бензин, и так действительно было бы лучше, но это нарушало их планы, а он не любил отступать.

Мотор все звенел и звенел в холодном вечернем воздухе. Степа лежал среди вещей, уже не глядя по сторонам. Надо останавливаться, думал отец, сам-то уже замерз, но он даже скорости нигде не сбавил, видимо, что-то чувствовал, не раз же так бывало, что уже готов сдаться и ночевать где придется, а тут как раз и огонек костра впереди, в полной уже темноте.

Река сделала длинный правый поворот, и лес начал расступаться, как будто даже посветлее стало. Русло расходилось, появились небольшие островки, придавленные половодьем. Лодка быстро скользила по нервной, бегучей глади. Вскоре лес кончился. Впереди были камышовые острова с проблесками воды между ними. Это уже разливы дельты. Судя по простору, который открывался впереди, озеро большое. Чем ближе охотники подплывали к озеру, тем чаще и чаще взлетали утки. Справа, слева, сзади.

– Крякаши, Степ, смотри! – Отец провожал взглядом тяжело поднимающихся крупных уток. – Красиво! Шулюм из вас сварим!

Это было настоящее охотничье счастье – утки было много. У отца зачесались руки зарядить ружье, но охота открывалась только завтра с утренней зари. Он решил ничего не трогать по дороге; все-таки это тоже здорово – когда вокруг полно непуганой дичи. Он представлял себе, как поставят палатку, разожгут костер и будут ужинать среди этого птичьего рая. Под кряканье, пересвисты и хлопанье крыльев.

Лодка уверенно вписывалась между камышовыми островами, оставляя за собой резвый белый след, отец со Степаном ошалело вертели головами за широконосками и чирками, рассматривали их и показывали друг другу. В одном месте – они как раз выскочили из-за камышей – слева вдруг загоготало, захлопало, отец заглушил мотор и пригнулся.

Совсем рядом с черных грязей небольшого острова, с полегшей рыжей травы взлетали гуси. Тяжелые неуклюжие птицы, скандально и резко крича, коротко разбегались, помогая себе сильными крыльями, и почти разом поднимались в воздух. Соседний островок тоже неожиданно загоготал и захлопал крыльями.

– Вон еще, – шептал Степан, показывая направо.

В небе вокруг летало больше сотни гусей. Горланили недовольно, никакого порядка, обычного для этих умных птиц. Большинство отправились в сторону озера, но многие тут же планировали на посадку на соседние острова, а некоторые неосторожно налетали на выстрел.

– Достать ружье? – спросил Степа шепотом, прячась за сеткой с гусиными чучелами.

– Терпи, Степаша, не будем пугать, посмотрим, куда они тянут.

Лодка на самом малом, почти беззвучно двинулась по протоке в сторону озера. Вскоре острова кончились, пошли редкие камышовые колки, залитые половодьем по самые макушки. Но вот кончились и камыши, и они выехали на чистое. Впереди по всему серому горизонту прямо на воде лежало густое облако тумана, ничего не было видно – ни другого берега, ни островов, о которых говорил егерь.

Отец опять заглушил мотор. Из тумана глухо слышался многоголосый гусиный гул, и не из одного места, а отовсюду спереди – облако гоготало и горланило на разные голоса.

– Господи, сколько же их там…

– Это все гуси?! – спросил Степан, стягивая мокрый капюшон с головы.

– Это не просто гуси, это очень много гусей, Степа! – Отец как будто и не радовался, он был то ли сосредоточен, то ли растерян, не понять по нему было.

Дождь неожиданно усилился. Посыпался крупными каплями, заколотил по лодке, по пластиковым гусиным чучелам, пузырями зашипел по воде. Но отец словно не замечал дождя:

– Что же нам делать, Степа? – только и повторял он, прислушиваясь к гусиному гулу, идущему из тумана.

– Мы же хотели на остров…

Отец еще некоторое время что-то соображал, потом решительно завел мотор. Лодка вползала в туман, как входят в парилку с мокрым паром, – ничего не стало видно.

– Глянь-ка назад, Степаша!

Теперь уже и сзади ничего не было.

– Мы внутри облака, – Степа осторожно загребал рукой белый воздух. – Под нами тоже небо.

Отец шел на самом малом, опасаясь во что-то врезаться. Довольно долго шел, а вокруг по-прежнему ничего не было видно. Он уже думал вернуться и поискать место где-нибудь в дельте, но туман стал редеть, отец добавил ходу, и вскоре впереди обозначилась темная гребенка леса на другом берегу, а по озеру открылись острова.

Недалеко от них был большой остров, заросший высоким кустарником и камышом. Там, скорее всего, и палатку можно поставить, и сушняк нашелся бы. Степа устал, и ему хотелось на какой-нибудь берег. Они встали сегодня в пять утра. Когда он понял, что отец не собирается чалиться, он хотел было запротестовать, но посмотрел на отца и не стал – тот был похож на их кота Ваську, крадущегося к птице. Даже сквозь бормотание мотора хорошо слышался шум гусиного базара, туда и направлялась лодка с охотниками.

Впереди среди темной воды торчал странный светлый бугор. Это был крохотный островок – тридцать шагов в длину и двадцать в ширину. Он едва выступал над водой и был покрыт слоем полегшей прошлогодней травы. С одной стороны на него наторосило ветром гору льда, которую они и увидели. Отец причалил, вылез в воду и вытащил лодку.

– То, что надо, Степушка, гуси где-то совсем близко.

– Но здесь нет дров, – не согласился Степа. – Давай лучше на том острове.

В это время из тишины тумана раздался мощный шипящий гул. Охотники замерли.

– Вон они! – отец показал куда-то в разрывы тумана. – Видишь?

– Нет.

– Да вон же, – шептал отец, – двести метров. На льдине они сидят, поэтому здесь туман!

На огромной серой льдине, края которой не видно было из-за тумана, копошилась темная масса птиц. Время от времени часть гусей, как пчелиный рой, поднималась в воздух, и возникал этот странный шипящий ветер. Сделав небольшой круг, гуси тут же садились. Издали казалось, что друг на друга.


Работалось легко. Они поторапливались, вынули из лодки вещи, стлани, весла. «Какой же он у меня молодец, – думал отец, откручивая мотор, – вполне помощник». Он опять вспомнил про старшего: был бы тот сейчас, они бы, конечно, всё побыстрее сделали. Старший толковый и стреляет прекрасно. Сейчас бы уже всё устроили и сели ужинать втроем. Он снял мотор, отнес на траву и выволок пустую лодку боком к ледяной горе тороса. Гора была выше человеческого роста и хорошо их прятала.


– Степа, а ты не обратил внимания на одно приятное изменение? – Отец, довольный, сел на край лодки и достал сигареты.

Степан осмотрелся, они часто так играли.

– Ничего не наблюдаешь? Такое – приятненькое…

– Лодка на берегу стоит?

– Остроумно, но ответ неправильный.

Степа внимательно смотрел на отца.

– Дождик кончился! – состроил отец веселую рожу.

– Так он давно кончился, – не согласился Степан.

Отец закурил. Хорошо было. Даже вроде и тепло. К гусиному гомону они привыкли, и казалось, что совсем тихо. Вокруг, кроме влажного воздуха, ничего не было видно. Степа доставал из сетки чучела гусей. Они были плавучими, на каждом веревочка с грузиком на конце – чтобы не уплыли. Он разматывал веревочки и расставлял пластиковых птиц на мелководье.

– Штук пять на земле, на мысочке посади. Там больше всего гусиного помета, ты заметил?

Когда закончили, уже хорошо стемнело. Нос лодки был завален льдом, тщательно натянутая маскировочная сетка совершенно ее скрывала. Степан нарезал травы и навтыкал в дырки сетки. Отец отошел на дальний конец островка. Все было очень неплохо. Ни лодку, ни вещи, спрятанные под сеткой, не было видно. Казалось, что это просто островок, на который наторосило лед.

– Шикарно! Травой не порезался?

Степан порезал ладошку, но ничего не сказал. Ему было приятно работать на равных с отцом. Снова закапал дождь, но у них все было готово к охоте и до рассвета оставалось недолго. Чуть тревожное охотничье ожидание царило в душе.

– Ну все, Степка, давай ужинать, – отец достал из-под тента сумку с продуктами. – Что тут у нас? О-о-о! Яйца вареные, ветчина! Я голодны-ы-й! На-ка, порежь!

– А я какой голодный, – Степа раскладывал ножичек и хитро смотрел на отца. – Могу всю ветчину съесть!

Это была старая шутка. Когда ему было пять лет, он, пока отец с братом охотились, не торопясь слопал почти килограммовый кусок ветчины. Они не поверили, думали, шутит, даже обыскали все, но ветчины не было, а пока они искали, Степа ушел в палатку и мирно уснул. Такая была история на охоте.

Вскоре на коврике лежали хлеб, зелень, ветчина, огурцы и помидоры, порезанные на половинки и посыпанные солью. Степа налил себе чая из термоса, а отец открыл коньяк.

– Степа, старый я осел, сетку-то забыли поставить!

У Степы в одной руке было очищенное яйцо, в другой огурец, и он как раз решал, что он откусит первым, но отец уже тащил ящик с рыболовной сетью к берегу.

– Давай! Не будем лениться! – Отец взял конец сетки и пошел с ним в воду. – Следи, чтобы не цеплялась!

Мягкой змеей ползла сеть из ящика через Степины руки вслед за отцом. Сначала, сухая, она плыла по поверхности, потом намокала и уходила нижним пригруженным концом на дно. Когда в ящике осталось совсем мало и Степа приготовился поймать конец, движение вдруг остановилось.

– Ой-ёй-ёй! – Отец, ухватив вершины сапог, выходил на берег. – Не заметил, что глубоко… черт, и задница мокрая!

Он сел на ящик, снял сапоги, отжал шерстяные носки и стал стягивать мокрые штаны. Ноги на глазах покрывались гусиной кожей.

– Ни запасных штанов, ни полотенца не взял, ну что у тебя за папаша! Дай-ка мне коньячку! – Отец никогда не унывал в таких ситуациях.

– Я сейчас… – Степа побежал к лодке, достал из непромокаемого ящика сухую чистую рубаху. – На, вытрись!

Отец растирал ноги Степиной рубашкой и завидовал сам себе, с нежностью думая о сыне. У Степана всегда ясная голова. И азарт охотничий, но и недетская наблюдательность, и терпение, и широкий ясный взгляд на мир. С ним всегда интересно. Со старшим почему-то не так.


Тем временем ночь уже наступила. Светлая северная ночь, когда всё вокруг только теряет цвет и погружается в короткую дрему. Снова заморосил мелкий, едва заметный дождик. Отец надел мокрые носки и штаны, и они сели есть. Степа выплеснул остывший чай, налил горячего, а отцу коньяку. Отец взял кружку, задумался на секунду.

– Хочу за тебя выпить, как за своего… товарища. – Отец хотел сказать «друга» или даже «брата», но не сказал, стеснялся смотреть на сына. Любовь его переполняла, как о ней скажешь вслух. – Мне с тобой очень хорошо на охоте. По-настоящему. Ты понимаешь? И вообще… спасибо тебе! – И он выпил.

Степан ел холодный помидор и запивал его чаем. Ему тоже стало как будто немножко неудобно, он откусил слишком большой кусок помидора, облился его соком и стал усиленно отряхиваться.

Легли поспать. Степке в пуховом спальнике было тепло, но все время мерещились гуси, налетающие на их скрадок. Он просыпался, высовывался в серую и сырую ночь – не пора ли вставать. А отец задремал поначалу, но быстро замерз в мокром спальнике. Лежал, кемарил вполглаза и следил, чтобы Степка не раздевался. Когда уже совсем начинал дрожать, вставал, выпивал коньяку и начинал приседать, пока не согревался. Гуси ночью кричали меньше, иногда совсем замолкали.

Еще не рассвело, когда он стал готовиться к охоте. Свернул спальник и коврик, распихал все под маскировочную сеть. Просмотрел, чтобы ничего не мешало, чтобы быстро можно было развернуться с ружьем в любую сторону. Справа от себя устроил сиденье для Степы. Из специального ящичка достал патроны, манки, разложил все так, чтобы было под рукой. Манков у него было два: толстый деревянный с грубоватым голосом – на гуменника и маленький прозрачный, слегка писклявый – на белолобого гуся. Он негромко «ка-гакнул» в каждый – все работало. Все было готово. Только Степка нарушал маскировку островка ярко-желтым спальником. Будить его не хотелось.

Было уже без десяти шесть, но горизонт оставался серым и тяжелым и почти ничем не отличался от ночи, да и пусто и тихо вокруг, как всегда бывает перед рассветом. Отец открутил крышку термоса и налил в нее чаю. Подумал и добавил коньяку. За маскировочной сеткой было уютнее и как будто теплее. Можно было и позавтракать, как раз бы и начало светать, но без Степана не хотелось.

В это время Степа, словно услышав отца, завозился в спальнике. Отец присел возле. Степа спал крепко, даже слегка похрапывал. «Устал мальчишка», – отец разглядывал правильные черты смуглого Степкиного лица.

– Степа, – позвал осторожно. – Степаша! Пора уже вставать! Давай чайку попьем…

Степан резко поднял голову, сел и стал шарить руками очки, широко глядя на отца красивыми темными глазами. «Что-то уж очень быстро проснулся», – подумал отец. Степа вылез из спальника, отошел к берегу и стал расстегивать штаны.

– А что, пора уже? – Голос сонный, лишь струйка бодро звенит по песку. – Гуси же позже начинают летать?

– Сейчас все что хочешь может быть. Надо приготовиться.

– А где же облако? – Степа смотрел в сторону льдины.

Отец оглянулся – туман уходил на их глазах. Не сдвигался, не поднимался, как это часто бывает, а исчезал, будто испарялся. Все прояснялось. Несмотря на утреннюю сумеречь, уже хорошо были видны и озеро, и острова. Отец с сыном стояли и как завороженные смотрели в сторону льдины. На ней было черно от гуся. Собственно, самой льдины почти не было видно, это была широкая темная полоса. Гуси вели себя на удивление тихо. Отец достал бинокль – большинство птиц спокойно спали, завернув головы на спины.

– Так, Степка, это интересно, они спят… – отец отдал бинокль. – Давай-ка в скрадок! Позавтракаем, может, они проснутся?

– Сколько же их там! – восхищался Степа, не отрываясь от бинокля.

– Давай-давай, из скрадка их тоже хорошо видно!

Он достал вареные яйца, порезал огурцы, нашел соль и стал наливать чай… И тут прямо над ними раздались громкие гусиные крики. Гуси, видимо, спокойно заходили на посадку на их чучела, снизились и увидели охотников. С резкими сиплыми криками развалились они в воздухе в разные стороны, а отец привычно кинулся за ружьем и тут же понял, что ружье он еще не собирал.

– Вот, черт, Степка, ружье-то! – голос его внезапно оборвался, а взгляд застыл.

Отец глядел на Степана, но видно было, что он сейчас где-то в другом месте.

– Степа, блин! Я ружье забыл! – выдохнул отец убитым голосом и опустился на ящик.

Он ясно вспомнил, как во дворе у егеря взял чехол с ружьем из кучи вещей и отнес под навес от дождя. Подумал еще – не забыть бы… «Елки-палки! Ну, я даю!» Отец при Степе не матерился и теперь только скрипел зубами.

– Забыл?..

Степка по-детски полагался на отца в таких вопросах. Тот обычно что-нибудь придумывал, но… что же сейчас можно придумать? Степан совсем не готов был к такому. Он никогда еще не стрелял по летающей дичи и вчера, когда увидел, сколько вокруг гусей, подумал, что отец обязательно даст ему попробовать…

Степа смотрел на отца, ожидая его решения, а отец обреченно глядел куда-то вдаль, потом сказал спокойно, как будто ему было все равно:

– Вон одиночка летит.

Степа аккуратно высунулся над маскировкой, но ничего не увидел.

– Где?

– Над самой водой, к нам идет.

Одинокий гусь летел, едва не касаясь воды, казалось, что он совсем не машет крыльями, но приближался он быстро, и, глядя на него, отец понял, что взошло солнце. Грудь и шея гуся были чуть красноватыми.

Солнце поднималось над дельтой, над камышами, прозрачным утренним золотом скользило по студеной воде, отражалось в ближних островах и проясняло небо. Только что безликий и серый сосновый лес на берегу нежно зазеленел, а по голубой уже глади озера поплыли редкие белые облака. Отец недоуменно присматривался. «Господи, хорошо-то как! – неожиданно подумал он. – Сейчас солнце согреет, высушит все, вон гуси летают. – За одиночкой тянулись еще несколько штук… – Блин, и ружья нет!» Он отвернулся от гусей. Где-то внутри перемкнуло. Он сидел и тупо смотрел себе под ноги. «Это же надо – отмахать шестьсот верст, целый вечер строить скрадок под дождем… вокруг гуся немерено, и я сижу, как…»

Гусь между тем, не долетев совсем немного до их чучел, раскрылся, сильно замахал крыльями, слышно было, как трещат перья, и, забороздив воду оранжевыми лапами, сел. Завертел головой в разные стороны. Охотники замерли за своей сеткой, гусь был в двадцати шагах, в него ничего не стоило попасть камнем, но у них даже камня не было.

– Совсем не боится, – прошептал Степа.

– Одиночка, пару ищет. Видишь, охорашивается.

Гусь несколько раз подряд окунул голову и крылья, окатил себя водой, встряхнулся и принялся поправлять перышки на груди.

– А-ка! – крикнул он вдруг громко и, повернувшись боком к чучелам, замер.

Охотники от неожиданности нагнули головы и тут же пригнулись еще сильнее – прямо напротив них, с шипением разрезая чистую гладкую поверхность, один за другим плюхнулись еще шесть гусей. Эти вели себя иначе. Сплылись и замерли настороженно, совсем как чучела. Только волны вокруг говорили о том, что они живые. Отец с сыном боялись шелохнуться, большие серые птицы были в десяти метрах. Степана колотило внутри, ему казалось, что если сейчас быстро побежать – главное, не запутаться в маскировке, – то гуси не успеют взлететь и обязательно хоть одного, да схватишь. Но он боялся даже шевельнуться, только скосил глаза и увидел, что отец тоже на него смотрит, скорчив страдающую гримасу.

Гуси, опасливо поглядывая на их сооружение, потихонечку отплывали к дальнему краю островка. Следом за ними отправился и одиночка. Этот был совершенно спокоен и даже что-то потихоньку гергекал. Отец осторожно повернулся к Степану: