# Зеленый – цвет опасности

Кристианна Брэнд

В военном госпитале во время несложной операции погибает пациент.

Врачебная ошибка?

Инспектор Кокрилл, которому поручено разобраться в обстоятельствах трагедии, так не считает. Он убежден: жертву хладнокровно убили и совершил преступление кто-то из врачей и медсестер.

Но кому мог помешать убитый – местный почтальон, у которого никогда не было врагов?

Серия «Эксклюзивная классика»


Christianna Brand

GREEN FOR DANGER


Перевод с английского Т. Китаиной


Печатается с разрешения литературных агентств A. M. Heath и Andew Nurnberg.


© Christianna Brand, 1944

© Перевод. Т. Китаина, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

## От автора

Читателю, надеюсь, очевидно, что я не стала бы выбирать подобное место действия для своего романа, если бы не была на собственном опыте знакома с работой военного госпиталя. Также надеюсь, ясно, что я старалась сделать все от меня зависящее, чтобы избежать описания каких-либо конкретных людей или какой-нибудь конкретной больницы. Однако во всех медицинских учреждениях имеются операционные, палаты и коридоры, и везде работают офицеры медицинской службы, медицинские сестры и добровольные помощники. Поскольку у всех персонажей имеется нос, рот и два глаза, а выбор цвета кожи и волос весьма ограничен, я призываю читателей не пытаться быть умнее автора – не надо распознавать портреты там, где автор их не планировал.

## Глава I

В трех милях от Геронсфорда, в графстве Кент, почтальон Джозеф Хиггинс катил свой старенький красный велосипед в горку по направлению к Геронс-парку. До войны здесь был детский санаторий, который теперь срочно переоборудовали в военный госпиталь. Его унылые серые строения виднелись среди деревьев. Толкая вверх по склону вилявший из стороны в сторону велосипед, почтальон костерил госпиталь и его обитателей последними словами. Еще бы! Ему пришлось сделать крюк в шесть миль ради каких-то семи писем, которые вполне могли подождать до завтрашнего утра. Опершись рукой о руль, почтальон развернул конверты веером и теперь с отвращением их рассматривал. Первый был адресован начальнику госпиталя. Видать, от кого-то из новых лекарей, проницательно заключил Хиггинс, разглядывая письмо на просвет. Конверт из дорогой плотной бумаги со штемпелем Харли-стрит, надписанный неразборчивым врачебным почерком…

* * *

Сидя в своем кабинете, Джарвис Иден тоже проклинал все и вся: он только что написал начальнику госпиталя в Геронс-парке, что намерен незамедлительно приступить к исполнению своих обязанностей. Последняя из его «очаровательных дам» только что удалилась, оставив на память о себе чек и приглашение на ужин. Она сразу же почувствовала себя лучше после «волшебного» укольчика (беспримесной H2O). Иден не тешил себя иллюзиями, что жалованье хирурга Королевских вооруженных сил позволит ему вести шикарный образ жизни, но после мюнхенских событий подал заявление о включении его в список резервистов, и дальше отлынивать от службы было уже неловко. По крайней мере, он хоть на какое-то время отделается от «очаровательных дам». Бросив взгляд в зеркало, Иден в тысячный раз отметил некрасивое лицо, седеющие волосы, тощую угловатую фигуру и беспокойно движущиеся руки. Одному богу известно, что все эти женщины в нем находили.

Иден позвонил в звонок и попросил явившуюся на его зов хорошенькую секретаршу отправить письмо. Она сразу же разразилась слезами при мысли о его отлучке; в конце концов из одного только человеколюбия ему пришлось потратить пару минут на то, чтобы утешить бедняжку.


Хиггинс отложил письмо Идена и обратился к следующему. Большой квадратный конверт, надписанный крупным подчерком. Так обычно пишут женщины: энергично, размашисто, заполняя все свободное пространство. Какая-нибудь медсестра…


Джейн Вудс написала два письма: одно в Австрию, другое в Геронс-парк. Закончив три рисунка с совершенно очаровательными, хотя и абсолютно непрактичными моделями комбинезонов – чтобы быстро нацепить их на себя, если среди ночи потребуется добежать до бомбоубежища, – она отправила их мистеру Сесилу с Риджент-стрит, который платил ей по три гинеи за каждый, а потом выдавал за свои. Швырнув оставшиеся работы в мусорное ведро, она обзвонила компанию обаятельных подонков общества, к которой принадлежали ее друзья, и созвала их на вечеринку в маленькую, элегантно обставленную однокомнатную квартиру.

– Ешьте, пейте и предавайтесь любви! – воскликнула мисс Вудс. – Поскольку уже завтра мы вступаем в добровольческие подразделения помощи фронту.

Она стояла перед камином с бокалом шампанского в руке: крупная смуглая женщина лет сорока с некрасивым, слегка потасканным лицом, большой грудью и удивительно стройными ногами.

– Джейн, дорогая, мы ведь просили тебя не ходить на эти фантастические лекции, – воскликнули подонки общества, которые все, как один, тоже туда ходили. – Вуди, я просто не представляю, как ты будешь подносить больным утки!

– Вуди, с чего вдруг тебе это взбрело в голову?

Джейн приготовила друзьям в подарок небольшой набросок – она в образе Флоренс Найтингейл склоняется над постелью героического страдальца. (Да убери же ты свою чертову лампу, Фло!) Оставшись наконец одна, мисс Вудс уткнулась в подушку и зарыдала, размазывая краску для ресниц: непереносимые муки совести вынудили ее пожертвовать беззаботной жизнью и успешной карьерой во искупление греха, в котором не было ее вины, да и самого греха, возможно, не было.


Следующее письмо было написано девичьим почерком, немного сползающим вниз в конце каждой строки. «Признак депрессии, – отметил Джозеф Хиггинс, поскольку только два дня назад прочел об этом в воскресной газете. – Еще одна медсестра. Наверное, ей, бедняжке, совсем туда не хочется».


Тут он ошибся. Эстер Сэнсон всей душой стремилась в Геронс-парк.

Стоя с письмом в руке, она глядела на мать и улыбалась: уж слишком близко к сердцу принимала миссис Сэнсон последние события в Геронсфорде, где располагалось одно из подразделений Добровольческой женской службы.

– Нет, мам, ни за что не поверю! Ну не могла она связать носки для моряков из этой детской пряжи! Ты все выдумала!

– Даю тебе честное слово, Эстер, одна пара – розовая, другая – голубая. Я глазам своим не поверила, когда увидела. Я ей говорю: «Миссис Толсти…»

– Миссис Толсти!.. Мама, ты меня разыгрываешь, таких фамилий не бывает!

– Честное слово, миссис Толсти или что-то в этом духе… «Миссис Толсти, – говорю я ей…» – Мать внезапно замолчала, и веселый огонек в ее голубых глазах померк. – Кому ты пишешь, Эстер? Неужели в госпиталь?

– Я буду медсестрой в стационаре, – быстро ответила Эстер. – Я указала, что не могу уехать из Геронсфорда. И оставаться на ночные дежурства тоже не смогу.

– Но авианалет может случиться и днем. А если во время налета я окажусь заперта здесь, в квартире на последнем этаже? Ведь я, со своей больной спиной, буду совершенно беспомощна!

– Твоя спина в последнее время тебя почти не беспокоит, дорогая! Выбралась же ты сегодня на встречу в местное отделение Добровольческой женской службы.

– И теперь чувствую себя просто ужасно! – воскликнула миссис Сэнсон. В то же мгновение, словно по волшебству, у нее под глазами прорисовались темные круги и лицо исказилось выражением сдерживаемой боли. – В самом деле, Эстер, ты приносишь в жертву нас обоих! Я просто не справлюсь тут без тебя.

Она сидела на диване, свернувшись клубочком, как котенок, и смотрела на дочь из-под длинных светлых ресниц. Старое испытанное средство до сих пор ни разу ее не подводило.

– Конечно, дорогая, если тебе очень хочется…

Неподвижно стоя у окна, Эстер смотрела на открывавшийся перед ней чудесный сельский пейзаж. Впервые за всю свою жизнь она промолчала. В этом году ей исполнилось двадцать семь лет. У нее были узкие ступни и тонкие руки, которые принято связывать с хорошими манерами, и правильное, овальной формы лицо, обрамленное тусклыми волосами, словно у мадонны, спустившейся из ниши в стене тихой старой церкви и сдержанно шествующей сквозь бушующие страсти незнакомого мира. И хотя Эстер не привыкла противиться воле матери, она понимала, что теперь решение предстоит принимать ей одной. Медленно отойдя от окна и повернувшись к нему спиной, она сказала:

– Дело не в том, хочется мне или нет, просто я должна это сделать.

– Но почему, дорогая?

– Потому что я не могу оставаться в стороне. А кроме того, там у меня появятся какие-то навыки, какая-то… ну, не знаю… другая жизнь! Подумай, какой одинокой и беспомощной я останусь, если с тобой что-нибудь случится. У меня не будет ни денег, ни знаний, ни друзей… А так хоть получу какой-то опыт… Кроме того, я всегда хотела ухаживать за больными…

– У тебя слишком возвышенные представления, дорогая, – заметила миссис Сэнсон. – На самом деле это просто ужасно: грязь, убожество и вонь.

Эстер несколько лет нежно ухаживала за совершенно здоровой матерью и в этом замечании не услышала ничего для себя нового. Она только лишь улыбнулась и сказала, что готова к любой работе.

– Ведь я иду туда не ради удовольствия, правда? Возможно, придется с утра до вечера мыть полы, и мне даже не доверят стелить постели. – Она подошла и села на пол перед диваном, уткнувшись головой в материны колени. – Мамочка, не сердись! Ты тоже должна принести жертву. Ты у нас сильная и храбрая, соберись с духом и отпусти меня.

Мать отодвинулась и, свернувшись испуганным комочком в углу дивана, закрыла свои большие голубые глаза маленькими ладошками.

– Но авианалеты, Эстер! Авианалеты! А если я окажусь здесь, наверху, одна-одинешенька, когда вокруг начнут падать бомбы? Как же я справлюсь? Что я буду делать? Эстер, дорогая, не оставляй меня, скажи, что ты отказываешься… Порви письмо!

Однако Эстер встала, медленно, словно через силу, сошла вниз по лестнице и опустила письмо в почтовый ящик.


Два следующих конверта были надписаны знакомыми Хиггинсу почерками. В одном он распознал каракули старого мистера Муна – хирурга, работавшего в Геронсфорде с незапамятных времен, а в другом – руку местного анестезиолога Барнса.

– Что же получается, они оба сюда собрались? – удивился Хиггинс, хмуро разглядывая конверты. – Мне казалось, что по крайней мере Барнс поедет куда-нибудь в другое место. Ведь у военнослужащих нет выбора, они должны ехать туда, куда их пошлют…


Примерно то же самое сказал мистер Барнс, когда они с мистером Муном, отправив письма, возвращались домой.

– Я подал заявление в Геронс-парк, чтобы иметь возможность время от времени помогать отцу, но теперь мы на военной службе, нравится нам это или нет.

– Мне, пожалуй, нравится, – ответил мистер Мун, двигаясь рядом с приятелем по круто поднимавшейся вверх дороге. Благодаря добросовестным утренним пробежкам он ни капли не запыхался. – Даже очень нравится.

Немного сутулящийся и полноватый коротышка Мун походил на Черчилля в миниатюре, с розовыми щечками и пушистыми седыми волосами, заметно редеющими на макушке. Его голубые глаза лучились добротой, и разговаривал он словно персонаж романа Диккенса, пересыпая свою речь маленькими смешками и междометиями, – правда, без диккенсовской слащавости.

– Теперь все будет по-другому, – сказал Барнс.

– Знаешь, а я не против перемен, Барни, – ответил Мун, чуть скривившись. – Теперь у меня будет возможность вырваться из дома. Сам не пойму, как я столько выдержал. Пятнадцать лет прожил тут один-одинешенек! И не было дня, когда бы я не начинал вдруг прислушиваться… мне постоянно чудилось, будто я слышу смех моего мальчика, его шаги по ступенькам. Да что говорить… Теперь в глубине души я даже рад – в смысле теперь, когда началась война. Он как раз подходил по возрасту, и мне бы пришлось провожать его во Францию или куда-нибудь на Восток. А потом я с нетерпением ждал бы новостей и получил бы сообщение, что он пропал без вести или убит, причем без всяких подробностей. Просто прислали бы телеграмму… Наверное, я бы этого не перенес. И его мать не перенесла бы, будь она сейчас жива. Очевидно, богам видней, что к добру, что к худу, правда, Барни? Мог ли я представить себе времена, когда я буду радоваться, что моего мальчика убили?

Барнс промолчал, но не от недостатка сочувствия: просто он всегда с трудом находил нужные слова. Ему было под сорок. Невысокий и не очень привлекательный внешне, скромный почти до болезненности, он обладал неотразимым обаянием прямодушия. Барнс тоже был рад предстоящим переменам.

– Я постоянно думаю об этой девушке, которая умерла во время операции, мисс Эванс, – сказал он. – Я сегодня получил анонимное письмо с обвинениями в ее смерти. Наверное, даже хорошо, что мне придется оставить практику анестезиолога. Теперь я стану храбрым капитаном Барнсом на службе королю и отечеству, а к тому времени, когда война закончится, это дело уже забудут.

– Мой милый юноша, вы совсем не виноваты в ее смерти!

– Ну, теперь-то мы это знаем, – пожал плечами Барнс, – а тогда… Мне показалось, что трубки кислорода и закиси азота переплелись. Я пошел в операционную и попросил их проверить; к тому времени, разумеется, все уже убрали, однако никто ничего необычного вроде бы не заметил. Но ведь персонал в больнице в основном из местных, и мой вопрос вызвал у них подозрения; наверняка они судачили между собой. Даже после завершения расследования мать девушки обвинила меня в смерти дочери. Это было ужасно! Разумеется, родня решила, что результаты расследования подтасованы. Мать заявила, что они заставят меня уехать из города. Вполне допускаю, что они своего добились бы. В таком маленьком городишке, как Геронсфорд, всякая дрянь прилипает очень легко. Так что мне, можно считать, повезло, что война началась именно сейчас. Отец справится со своей практикой и без меня, а к тому времени, когда я вернусь из армии, все забудется.

– Да, чудной народ – здешние пациенты, – заметил Мун, задумчиво шагая рядом с приятелем. – Подумать только, это после всего, что вы, Барнс, и ваш отец сделали для города!


Еще два письма: оба от женщин. Первый конверт из красивой серовато-голубой бумаги с аккуратно приклеенной в углу маркой был надписан красивым, круглым почерком. На втором, простом, адресованном сестре-хозяйке, почерк был неровным, сбивающимся. Фредерика Линли из Добровольческого подразделения помощи фронту и сестра Бейтс из Королевского армейского сестринского корпуса имени королевы Александры сообщали в военный госпиталь…


Отец Фредерики всю жизнь прослужил на дальнем форпосте империи и считался там личностью легендарной. Когда по прошествии тридцати лет он вышел в отставку и осел в Динарде, он никак не мог свыкнуться с тем, что местные жители не только не признают в нем легенду, но и слыхом не слыхивали о существовании дальнего форпоста. Война положила конец этой несуразице. Во время своего спешного бегства в Англию он познакомился с богатой вдовой, которая относилась к отважным первопроходцам Востока с должным пиететом, и сделал ей предложение. Фредерика встретила эту новость, как обычно, спокойно.

– По-моему, она страхолюдина, папа, – сказала дочка. – Впрочем, спать с ней тебе, а не мне.

Вскоре Фредерика поступила на подготовительные курсы и наконец отправила в Геронс-парк письмо, в котором говорилось, что она готова незамедлительно приступить к исполнению своих обязанностей. Поскольку невозможно представить, чтобы расплывшаяся пятидесятилетняя толстуха успешно соперничала с утонченной, сдержанной девицей двадцати двух лет от роду, бывшая вдова не сожалела о ее отъезде.


Реакция сестры Бейтс на перевод с гражданской на военную службу была проста и недвусмысленна. Она подумала: «Наверняка мне удастся найти там симпатичных офицеров». И на случай, если кто-либо осмелится порицать ее за то, что она могла думать лишь о противоположном поле, можно заметить: подобные невинные устремления в большей или меньшей степени разделяли все двадцать будущих членов сестринского корпуса и по меньшей мере пятьдесят добровольных помощниц.


Семь писем: пожилой мистер Мун и молодой доктор Барнс, Джарвис Иден, хирург с Харли-стрит, сестра Мэрион Бейтс, Джейн Вудс, Эстер Сэнсон и Фредерика Линли. Хиггинс нетерпеливо сгреб письма в стопку, обмотал грязной лентой и засунул себе в карман, а потом двинулся вверх по склону, толкая перед собой велосипед. Тогда он еще не знал, что всего лишь год спустя один из этих семи умрет, признавшись в убийстве.

## Глава II

1

Сестра Бейтс стояла перед потертым плюшевым занавесом в актовом зале госпиталя и исполняла песню «Деревья». На ее хорошеньком глуповатом лице застыло выражение ужаса, а руки висели по бокам, как куски сырого мяса. Вошедший мужчина был ротным капралом, и все гадали, специально ли он ведет себя как шут гороховый или нет. Капрал поднял руку, требуя тишины, а затем мрачно возвестил:

– Начальник госпиталя!

Каждый начальник госпиталя начинает с того, что требует что-нибудь перекрасить. Считается, что это способствует укреплению его авторитета. Полковник Битон произвел фурор, потребовав, чтобы надпись «мусор» на стоящих в коридоре ведрах заменили на «отходы» – черным по белому, большими буквами. В этот момент его популярность была на пике. Он напоминал бутылку со слишком глубоко утопленной пробкой; хотелось взять его за голову и резко дернуть, чтобы возникло хоть какое-то подобие шеи. В этой бутылке не было почти никакого содержимого – сплошная пена. Полковник обратился к собравшимся с краткой воодушевляющей речью.

– …прошу прощения, что прерываю всеобщее веселье, но, как вы могли заметить, начался авианалет! Подобные мероприятия позволены лишь с условием, что в случае опасности они будут сразу же прекращены. Наличие жертв среди персонала создаст нам дополнительные трудности, – с серьезным видом пояснил он. Все сочли данное замечание глупым и неуместным, поскольку это и так было очевидно. – Кроме того, сегодняшний налет на Геронсфорд причинил множество разрушений, в том числе пострадал центр гражданской обороны. Городская больница переполнена, и часть раненых придется перевезти сюда. Поэтому я прошу всех немедленно разойтись по своим местам. Без паники, – добавил полковник машинально, хотя слушатели восприняли его речь с полным хладнокровием, и, чуть поклонившись сестре Бейтс, стоявшей в нерешительности у края сцены, продолжил: – Нам всем очень понравилось представление, а теперь пора за работу.

Он слез с помоста и торопливо вышел из зала.

– А я не видел никакого представления, – недоуменно признался один из ходячих больных своему соседу.

Госпиталь по форме напоминал гигантское колесо – его спицы образовывали различные отделения с палатами на втором этаже и в подвале, а втулка – большой круглый зал, по форме, размеру и бурному кипению жизни напоминавший вестибюль станции «Пиккадилли-серкус» в час пик. Лифт располагался прямо в зале, лестница огибала его по спирали. Основная операционная находилась на первом этаже, из нее можно было быстро попасть в любую палату, а экстренная – в подвале. Ее использовали только во время авианалетов.

Мэрион Бейтс работала в Геронс-парке операционной сестрой. Она помчалась вниз, чтобы проверить, все ли готово для ночной смены в экстренной операционной, и в голове у нее мешались хирургические инструменты, «Песня песней» и Джарвис Иден. Она догадывалась, что ее жалкие попытки снискать симпатию доктора не увенчались успехом. «Слава богу, до танца дело не дошло! – думала она, проскакивая между створок двери, ведущей в операционную. – Он бы только посмеялся». При мысли о том, каким безумием было рассчитывать таким образом произвести на него впечатление, на лбу Бейтс выступил холодный пот. Вот Фредерика Линли… Но Фредерика ни за что не станет так унижаться. Хорошо хоть сегодня вечером он точно был не с ней. Линли вернулась к себе в палату, а Джарвис ходил по центральному залу вместе с Вудс. Ей не меньше сорока, и лицо у нее помятое, как задний бампер кеба. Зажимы, расширители, ножницы, скальпели. Зато у Вудс красивые ноги! Снаружи гремело и грохотало, слышались разрывы снарядов и треск зенитных пулеметов; даже здесь, на глубине двадцати футов под землей, помещение сотрясалось от бомбежки. «Интересно, о чем он разговаривал с Вудс, – думала Бейтс, машинально перебирая позвякивающие инструменты. – А может, они до сих пор там? Надо тихонько пробраться туда и проверить».

Фредерика вернулась в свою палату вместе с Эстер, у которой в тот день было дневное дежурство.

– Я задержусь, помогу, – сказала Эстер. – Остались всего две свободные кровати, а ночью обязательно привезут новых раненых. В одиночку тут не справиться, особенно сейчас, когда такая нехватка санитаров.

Сменяющаяся медсестра Джонс им очень обрадовалась.

– Дежурный врач еще не закончил обход, Линли. Когда он придет, попросите его выписать морфий двум грыжам и аппендициту, прооперированным сегодня, и посмотреть, что можно сделать с астмой в седьмой палате.

– Хорошо, я ему скажу.

– Черт бы побрал эти авианалеты! – жизнерадостно воскликнула Джонс, напяливая уродливое синее пальто перед пробежкой по парку в сторону бомбоубежища. – Из-за них больные не могут уснуть.

Палата располагалась на первом этаже, напротив главной операционной: просторная комната с высоким потолком и большими окнами; на ночь окна закрывали светомаскировочными шторами. По стенам комнаты стояли пятнадцать кроватей, между которыми оставался небольшой проход. В открытых шкафчиках были аккуратно разложены вещи больных, на нижней полке – аккуратными стопками лежала военная форма, а шинели и фуражки висели на крючках над изголовьями кроватей. В углу был выгорожен небольшой закуток для медсестер – с письменным столом и парой стульев. Здесь заполняли формы, писали отчеты, спорили с начальством, выпивали бесчисленное количество чашек чая и устраивали всякие нелегальные развлечения. В перегородке проделали довольно большое отверстие, закрытое стеклом, сквозь которое было видно, что происходит в палате. Тот факт, что из палаты также можно было видеть, что происходит внутри закутка, особенно если внутри горел свет, часто ускользал от внимания его обитателей.

Над головой непрерывно гудели моторы самолетов, здание содрогалось от грома расположенных неподалеку зениток и глухих разрывов бомб. Раненые тревожно ерзали в своих кроватях и отпускали глуповатые шуточки:

– Ого, как близко! Прямо на волосок от меня прошла! Им разведка доложила, что у нас сегодня был пудинг, вот они и пытаются прикончить повара.

Штатный больничный юморист сел в кровати и при каждом взрыве бомбы ударял себя по затылку так, что его вставная челюсть вылетала наружу.

– Нечего жечь свет попусту, – строго сказала Фредди и двинулась вдоль кроватей, выключая на ходу все лампы.

В дверном проеме возникла ночная медсестра.

– Ой, мисс Сэнсон, что вы тут делаете?

– Я же сказала, что останусь помочь мисс Линли, если вы не возражаете.

– Ну, разумеется. Полагаю, она очень обрадуется. У нас много работы – в больницу привезли сразу четырех тяжелораненых. Однако если вам что-то будет нужно, посылайте за мной немедленно. Только что позвонили из приемного покоя – поступил больной с переломом бедра, вы уложите его в кровать, ладно? Пусть полежит в тепле, ничего с ногой не делайте. Майор Иден подойдет через пару минут его посмотреть. Пошлите за мной, если я ему понадоблюсь.

Она торопливо удалилась.

– Сколько шума! – спокойно заметила Фредерика, глядя ей вслед.

Вскоре появились двое дружинников с парусиновыми носилками.

– Мы правильно пришли, мисс? Старичок в приемном покое велел нам отнести его сюда самим – все санитары заняты.

– Правильно, положите его вот на эту кровать, в углу. Эстер, займись им, пожалуйста, а я пока закончу с остальными.

Дружинники перенесли мужчину на кровать.

– Почему его сразу не отправили в реанимационную? – удивилась Эстер, взглянув на раненого.

– У них там все забито, и он не так плох, как остальные. Двое уже умерли. По правде говоря, их и нести-то смысла не было, но мы подумали, мало ли… Бомбы попали в штаб гражданской обороны, в паб и еще в несколько мест. Одного парня до сих пор откапывают. Он вместе с другими спасателями как раз собирался на вызов. А теперь его самого нужно спасать, – весело сообщил дружинник и заботливо отбросил мокрую от пота прядь со лба раненого. Потом забрал носилки и, негромко насвистывая, вышел из палаты.

Раненый лежал неподвижно, весь обложенный грелками, с бессильно вытянутыми по бокам руками, закрытыми глазами и перемазанным грязью лицом. Нога была примотана бинтами к длинной деревянной шине. Ботинки сорвало взрывом, одежду изорвало в клочья, но Эстер решила не раздевать его сразу, а подождать, пока под воздействием тепла и покоя пульс станет ровным, а дыхание глубоким. Прижав ладонь к губам раненого, она почувствовала на костяшках пальцев холодное дыхание. Он немного повернул голову, прижавшись грязной щекой к ее запястью с невыразимо трогательным выражением полного доверия и надежды.

– Не бойтесь. Просто полежите спокойно. Теперь вы в безопасности. Все будет хорошо.

Он закрыл глаза, и Эстер отвернулась, чтобы не видеть выражения его лица. Со дня смерти матери прошло всего шесть месяцев. Два дня и две ночи она мучительно следила за тем, как спасатели разбирают груду кирпичей – бывший многоквартирный дом. Своими слабыми руками разгребала балки и бетон, которые сначала оказались ненадежным укрытием, а затем превратились в глубокий склеп. К концу второго дня старшина команды спасателей подошел к ней и, устало вытирая со лба пот и грязь, сообщил, что уже нет смысла разгребать завалы – здание может обрушиться в любую минуту и похоронить под своими обломками и мертвых, и живых. На следующий день дом начали сносить, и наутро следующего дня из-под обломков достали мать. Мамочка, такая красивая, такая веселая и смешная… Бескорыстному сердцу Эстер ее простодушный эгоизм и детские капризы были в сто раз дороже любой добродетели. Одна во всем мире, она, как сомнамбула, прошла через надрывающие сердце подробности опознавания и похорон, а потом глушила раскаяние тяжелым, изнуряющим трудом в больничной палате. В то ужасное время, когда она изо дня в день, словно в бесконечном кошмаре, исполняла свои рабочие обязанности, а по ночам лежала без сна, Вудс и Фредерика пришли ей на помощь. Без невозмутимой рассудительности Фредди и добродушной материнской опеки Вудс Эстер ни за что не одолела бы горечь утраты.

В палату зашла Фредерика.

– Послушай, Эстер, уже десять часов, а я вдруг поняла, что у меня с утра во рту маковой росинки не было. Ты не продержишься тут еще десять минут, пока я сбегаю перекусить? У нас сегодня просто какой-то дурдом! Если я сейчас не поем, то придется голодать до самого утра.

– Конечно, дорогая. Не торопись, я справлюсь.

Фредди убежала. В палату заглянул Джарвис Иден, дежурный хирург.

– Вы не видели старшую медсестру?

– Она в какой-то другой палате. Сходить за ней? – За порогом госпиталя Эстер, Фредди и Вудс обращались к Идену по имени, Джарвис, но сейчас Эстер, соблюдая субординацию, добавила «сэр».

– Нет, не надо. У нее и так, наверное, дел по горло. Майор Мун только что принял раненого…

– Вон он, сэр, лежит в углу. В приемном покое поставили диагноз «перелом бедра». Два с половиной часа назад, когда его откапывали, ему сделали укол морфия. Имя мне не сказали, видимо, еще не выяснили.

– Вы его помыли?

– Нет. Он был в шоковом состоянии, поэтому я решила подождать – пусть согреется и придет в себя. Я правильно сделала?

– Да, все правильно, – ответил Иден.

Склонившись над пациентом, он ощупал короткими тонкими пальцами сломанную кость. Раненый сжался и застонал.

– Потерпите, осталось недолго. Сделаем вам еще укольчик успокоительного, и вы уснете. Ничего страшного, скоро поправитесь. – Иден выпрямился и отошел от постели больного. – Да, действительно, перелом бедра. А в остальном все в порядке. Никаких внутренних повреждений.

Старшая сестра появилась, когда он мыл руки в туалете рядом с палатой.

– Сегодня лучше его не трогать, – сказал Иден, чтобы ввести ее в курс дел. – У раненого шок, но его жизни ничего не угрожает. В приемном покое ему зафиксировали ногу шиной, а завтра прооперируем. Сначала надо еще рентген сделать… – Он сверился с расписанием. – Майор Мун в половине десятого оперирует язву двенадцатиперстной кишки, а затем возьмем нашего.

– Конечно, сэр.

– Хорошо. Оставьте ногу как есть, только помойте его немного, а потом сделайте укол морфия. Утром я его еще раз осмотрю.

– И прикройте раненого ширмой, – распорядилась старшая сестра, – чтобы свет не беспокоил. Я выдам вам морфий. Кстати, майор Иден, какие будут указания для двух аппендицитов и двух грыж, которые майор Мун сделал сегодня? И еще больной в седьмой палате, у него развился тяжелый приступ астмы…

Они вместе вышли из палаты.

2

Фредерика вернулась, дожевывая на ходу.

– Ты просто ангел, что отпустила меня, дорогая. Никаких происшествий?

– Да нет, все было тихо, только Джарвис заходил. – Эстер пересказала его распоряжения. – Я останусь и закончу с переломом бедра. Можешь пока заниматься своими делами. Я справлюсь.

Фредерика выскользнула из палаты. Свет моргал. Где-то неподалеку упала бомба. Раненый старик вздрогнул и застонал:

– Бомбы! Бомбы! Опять бомбы!

– Это не бомбы, – постаралась успокоить его Эстер. – Это наши орудия.

Но бомбы его уже мало интересовали.

– Больно!

– Потерпите немного, – сказала она. – Вас надо раздеть и немного вымыть, а потом вы уснете и обо всем забудете.

Эстер стояла рядом со стариком, уперев тазик с водой в бедро и перекинув через руку полотенце. Жаль его. Несчастный, потерянный, испуганный маленький человечек… Она обмакнула марлю в горячую воду и начала нежно обмывать его лицо.

3

Старшая сестра оставила на маленькой скамейке поднос с четырьмя таблетками морфия по четверти грана каждая. Фредерика заглянула в журнал назначений. Три «для безотлагательного приема» и одна «в случае необходимости».

– Ты займешься этим, Эстер? Одна для твоего старика, две – обеим грыжам, а аппендицит, похоже, задремал, так что его таблетка пусть полежит, дадим, если потребуется. Я пока посмотрю, что там с астмой.

Эстер зажгла крохотную спиртовку, положила одну из таблеток в чайную ложку, добавила дистиллированной воды и еще раз простерилизовала все вместе в пламени спиртовки, всосала получившийся раствор в шприц и, взяв смоченную йодом ватку, подошла к одному из пациентов с грыжей.

– Вот и все, – сказала она, улыбаясь и вытирая место укола ваткой. – Теперь до утра спокойно проспите.

Он вяло улыбнулся в ответ.

– Спасибо, сестра.

Потом она сделала укол второй грыже и третий – сломанному бедру. Бедолага бормотал про себя:

– Бомбы! Опять бомбы! Все пропало… Теперь нам не выжить!

– Сейчас боль утихнет, и вы уснете.

– Совсем никого не осталось, все погибли… Дом обрушился и завалил нас… – Старик на какое-то время замолчал, потом снова забубнил: – Жалкие бесхребетные остатки великой Англии Черчилля… Забились в свои кроличьи норы, прячемся от могучей немецкой авиации…

Фредерика подошла и встала рядом у изножья кровати.

– Что за бред он несет?

– Похоже, что-то пересказывает. Он не в себе.

– Все погибло, – стонал раненый. – Никого не осталось, я последний…

Из Фредерики вышла идеальная медсестра. Если она и была тронута видом страданий и страха, то внешне ничем этого не выдавала. Ее деловой тон часто действовал гораздо лучше, чем уговоры и утешения. И теперь она мягко, но безапелляционно заметила:

– Вам вредно много разговаривать. Сейчас морфий подействует, и вы уснете. Постарайтесь ни о чем не беспокоиться, ни о чем не думать. Все будет хорошо. Лежите спокойно и потихоньку засыпайте.

Монотонный голос успокоил старика. Он прилег на подушку и замолчал. Фредерика выключила верхний свет и расположила вокруг раненого ширму, оставив его в полной темноте. Лампа на столе в центре палаты отбрасывала желтый круг на слой обвалившейся от взрывов штукатурки. Больные тревожно ерзали, готовясь к долгой ночи, раздалось несколько голосов:

– Доброй ночи, сестра! Благослови Господь! Поцелуй меня перед сном, сестричка!

За окном по-прежнему слышался грохот зениток, в небе, расколотом снарядами, сверкали вспышки, и гул бомбардировщиков периодически заглушался пронзительным свистом падающих бомб.

4

Эстер задула спиртовку и насухо вытерла чайную ложку.

– Ну что ж, дорогая, думаю, моя помощь тебе больше не нужна.

– Да, дружочек. Спасибо, ты меня просто спасла. Сегодня мы ждем еще одного больного из реанимации. Не знаю, как бы я справилась без тебя.

– Может, мне остаться?

– Нет-нет, что ты. Все под контролем. Самое худшее, что из-за проклятых авианалетов больные не спят.

– Думаю, нам с Вуди придется спуститься в это затхлое бомбоубежище. Одна польза от ночных дежурств – тебе разрешают остаться наверху. Как ты думаешь, если мы тихонько ляжем спать, нас оставят в покое?

– Вряд ли, моя дорогая. Джоан Пирсон и Хибберт попробовали, и в результате начальник госпиталя вытащил их из постелей и отправил вниз, не дав даже времени одеться. Теперь все знают, что Хибберт ложится спать в трусах и в майке.

– Нам стесняться нечего. Ну, вытащит начальство меня из постели в пижаме – мне-то что! Надеюсь, Вуди успела выпить чаю.

– Попей здесь, Эстер, потом пойдешь.

– Нет, мне пора домой, а то она будет волноваться, не случилось ли со мной чего. Спокойной ночи. Храни тебя Господь.

– Сладких снов, – ответила Фредерика. – Ты выглядишь усталой, дорогая.

5

В половине одиннадцатого Эстер ушла, и Фредерика, выпив чашечку чаю, принялась за мелкие дела. На ее стол упала чья-то тень.

– Привет, Фредди.

– О, привет, Барни, рада тебя видеть. Хочешь чаю? Свежий, только что заварила.

– Спасибо, с удовольствием, – сказал он устало. – Жуткий был день. Перкинс неделю в отпуске, а больше у нас анестезиологов нет, и я постоянно был в операционной. Много тяжелых ранений – уже двое умерли. Знаешь, что тебе скоро должны привезти еще одного больного? Сложный перелом большой и малой берцовых костей. Ему промыли рану и поставили вытяжку. Решил сбегать, проведать тебя, пока передышка. – Барнс аккуратно поставил чашку на стол, обошел вокруг стола и обнял Фредерику. – Я только и живу что ожиданием нашей встречи.

Она коротко поцеловала его и мягко отстранилась.

– Вам нужно сосредоточиться на работе, капитан Барнс, а не мечтать о девушке!

Если его и задели ее слова, то он не подал виду. Какое-то время он продолжал размешивать чай в чашке, а потом вдруг спросил:

– Фредерика, ты ведь никогда меня не бросишь?

– Конечно, нет, милый, – ответила она как-то слишком быстро и легкомысленно.