Нелли Гореславская
Иосиф Сталин. Отец народов и его дети

…И все же, как бы ни развивались события, но пройдет время, и взоры новых поколений будут обращены к делам и победам нашего социалистического Отечества. Год за годом будут приходить новые поколения. Они вновь подымут знамя своих отцов и дедов и отдадут нам должное сполна.

Свое будущее они будут строить на нашем прошлом…

И. В. Сталин

Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно, не уважать оной есть постыдное малодушие, есть первый признак дикости и безнравственности.

А. С. Пушкин

Если хочешь прочитать будущее, изучай прошлое.

Конфуций

© Н. Гореславская, 2011

© Книжный мир, 2011

Их вырастил Сталин

А народ против

Эта книга была начата задолго до объявления компании десталинизации нашего общества. Что ж, теперь, когда она провозглашена на государственном уровне, тема Сталина, нашего общества при нем, воспитания молодежи в те сталинские времена только стала еще более актуальной. Особенно после событий на Манежной площади. А прошедшие в день рождения и день смерти вождя акции «Две гвоздики товарищу Сталину», когда могила вождя утопала в море цветов, слишком очевидно показали разницу отношения к нему народа и власти. Кстати, хотелось бы господам, заговорившим о десталинизации, напомнить: нас пытались десталинизировать не раз. Тотально – как помним, в сорок первом. Так что дорожка протоптана. Самим Адольфом Алоизычем по фамилии Гитлер.

И преступником Сталина первым объявил отнюдь не господин Медведев. Тут даже Гитлер был не первым. Первыми стали Троцкий и его сподвижники. Что же касается Медведева, то, вообще-то, удивительно, почему для этого приговора ему, дипломированному юристу, никакие судебные разбирательства не потребовались. Удивляют и его заявления о том, что Великую Отечественную выиграл народ, а «не Сталин и даже не военачальники при всей важности того, чем они занимались».

Правда, спасибо, что пока нам позволено иметь другую точку зрения. «Каждый человек имеет право на собственные оценки. Другой вопрос, что такого рода личные оценки не должны влиять на государственные оценки. А я вам ещё раз их воспроизвёл», – добавил Дмитрий Медведев.

Ну, во-первых, насчет того, какие оценки считать государственными, можно поспорить. Если единственным источником власти в Российской Федерации является ее многонациональный народ, как это сказано в Конституции РФ, то он свою оценку Сталину уже дал, и вовсе не ту, с которой выступает господин Медведев, призванный эту власть (то есть волю народа) осуществлять. А во-вторых, народу, в отличие от господина Медведева, никогда не приходило в голову отделять деятельность Верховного Главнокомандующего и других военачальников от своих, то есть народных, действий. Да, войну выиграл народ, но во главе со Сталиным и прочими командирами. Народ, опять же в отличие от не служившего в армии нынешнего Верховного Главнокомандующего, знает, что без командиров армии просто не существуют и, тем более, никогда не побеждают. Так, Александр Зиновьев, солдат Великой Отечественной, ученый с мировым именем, яростный антисталинист в первую половину своей жизни, диссидент, высланный на Запад и вернувшийся, чтобы умереть в России, писал: «…И Великую Отечественную войну мы могли выиграть только благодаря коммунистической системе. Я ведь войну с первого дня видел, всю ее прошел, я знаю, что и как было. Если бы не Сталин, не сталинское руководство, разгромили бы нас уже в 1941 году…».

Такого же мнения были, как ни покажется это странным, и наши враги – те, которые вели против нас ту страшную войну. Риббентроп вспоминал: «В те тяжелые дни после окончания боев за Сталинград у меня состоялся весьма примечательный разговор с Адольфом Гитлером. Он говорил – в присущей ему манере – о Сталине с большим восхищением. Он сказал: на этом примере снова видно, какое значение может иметь один человек для целой нации. Любой другой народ после сокрушительных ударов, полученных в 1941–1942 гг., вне всякого сомнения, оказался бы сломленным. Если с Россией этого не случилось, то своей победой русский народ обязан только железной твердости этого человека, несгибаемая воля и героизм которого призвали и привели народ к продолжению сопротивления. Сталин – это именно тот крупный противник, которого он имеет как в мировоззренческом, так и в военном отношении. Если тот когда-нибудь попадет в его руки, он окажет ему все свое уважение и предоставит самый прекрасный замок во всей Германии. Но на свободу, добавил Гитлер, он такого противника уже никогда не выпустит. Создание Красной Армии – грандиозное дело, а сам Сталин, без сомнения, – историческая личность совершенно огромного масштаба».

Но не будем спорить об очевидных для каждого адекватного человека вещах. Просто воспользуемся высочайшим разрешением на собственную точку зрения. Пока это разрешение еще дают. Задумаемся, в частности, над вопросом: в чем же была тайна тех великих побед – от боевых до спортивных, – которые одерживал наш народ в те годы? Кого растил и кого вырастил Сталин – на верность народу?

Граждан великой страны, первой в мире попытавшейся создать на своей территории справедливое общество без угнетателей и угнетенных? Граждан, которые, не щадя живота своего, вытащили эту страну из разрухи, отстроили, вооружили, отстояли от страшного врага, а потом восстановили после войны? Которые сделали ее великой державой, одной из двух сверхдержав мира, первой пославшей человека в космос?

Тогда почему вместе с ними выросли и те, которые эту страну возненавидели и сделали все, чтобы ее разрушить? Так, чтобы она бесславно и кроваво развалилась на радость нашим геополитическим противникам и поборникам «общечеловеческих ценностей» в нашем собственном доме.

Их тоже вырастил Сталин? Или этих уже растил Хрущев, после смерти вождя предательски извративший наше героическое прошлое, представив его кровавым и позорным, заставившим содрогнуться все «цивилизованные» народы и отшатнуться в ужасе от того пути, которым мы вначале так уверенно шли вслед за Отцом народов в светлое будущее? А ведь до того редкий из приличных людей на Западе не называл себя «левым» и не считал своим долгом поддерживать Советский Союз чем только мог, вплоть до ядерных секретов. Однако и Хрущев не с Луны к нам свалился, он был одним из соратников вождя, его выдвиженцем, славившим его едва ли не больше всех остальных…

Уже не одно исследование написано на тему, кто виноват в случившемся: Сталин ли допустил концептуальную ошибку при строительстве нового общества, его соратники, которые после смерти вождя извратили и «исправили» на свой лад его планы и начинания, или козни мировой закулисы, которая не могла мириться с существованием государства с иным, чем на всей остальной территории планеты строем? На самом деле, очевидно, имели место все три фактора: и Сталин допускал ошибки, можно только спорить о их значимости, и «товарищи по партии» свое дело сделали, и мировая закулиса не дремала. Но не полезнее ли нам, вместо споров о том, кто виноват, постараться понять, в чем же была тайна великих побед и подумать о том хорошем, что было, что мы потеряли и что могло бы нам пригодиться в будущем?

Мне, выросшей в селе, наша страна сегодня напоминает поле, где вместе с культурными растениями всегда растут и сорняки, причем часто они бывают более жизнеспособными, крепкими и плодовитыми, чем их полезные и нужные обществу собратья. Поэтому человек ведет с сорняками борьбу: пропалывает, поливает гербицидами, – словом, уничтожает. Можно сказать, репрессирует. И если он эту борьбу ослабляет, то сорняки, заполонившие поле, уничтожают весь урожай. Наступает голод.

Великий агроном в свое время сумел на наших вроде бы не слишком плодородных нивах, в суровом природном климате вырастить урожай, потрясший весь мир своим богатством и своими уникальными качествами – крепостью и стойкостью, способностью к выживанию в самых неблагоприятных, жестоких условиях, к восстановлению после страшных бурь и невзгод. Однако после его смерти все секреты, позволившие добиться небывалых результатов, оказались то ли потеряны, то ли спрятаны, то ли сознательно искажены и подменены, и нива, еще недавно радующая глаз своей красотой и изобилием, стала жухнуть, подгнивать и вырождаться, а поле поросло быльем и чертополохом.

И вот уже вездесущие коробейники на всех перекрестках кричат, что так и было всегда, что на наших землях сроду ничего мало-мальски съедобного и полезного для жизни не росло, и растить что-то здесь невыгодно – климат не тот. Да и зачем растить, мучиться, надрываться, если у них, коробейников, можно все купить незадорого – и бусы, и бананы, и «ножки Буша», и спирт «Ройаль», а также советников всех мастей, оптом и в розницу, как создать поле невиданной цивилизованности на широких российских просторах.

Ох, как понравилось это вначале почти всем! С каким благоговением прислушивались к словам заморских «гуру»! Редко у кого появлялось опасение, что коробейники могут так повысить цены, что товары их станут недоступными, что за долги они будут вправе отобрать и дом, и сад, и последнюю рубашку. Но «процесс пошел». И, когда очнулись, стало поздно. Вдобавок оказалось, что товар-то заморский лежалый – с душком и гнилью, с вредными добавками, генно-модифицированный и безвкусный, может быть, даже опасный для жизни, не говоря уж о здоровье.

Что ж делать-то? Возможно ли снова вырастить свою собственную жизнеспособную и жизнеспасительную ниву?

Причем все более понятно, что не поможет нам в этом ни Запад, ни Восток – не выгодно им это, к тому же и сами-то мы – не европейцы, не американцы и совсем не китайцы. Поэтому некуда нам обратиться за ответом и опытом, кроме как к собственному прошлому, которое, чем больше проходит времени, тем кажется все более величественным и почти необъяснимо чудесным. В самом деле, ведь Сталин тоже принял страну не в лучшем состоянии – разоренную братоубийственной войной, умиравшую от голода и холода, в тифозных вшах и разрухе. К тому же не было у него тогда и власти единоличной и безусловной, а была, напротив, сильнейшая оппозиция в лице Троцкого и его сторонников и других скрытых и явных противников нового строя и нового общества.

И все же тогда удалось выстроить державу, которая победила сильнейшего врага, создала передовую науку, вырастила множество талантов, восхищавших весь мир, первой вышла в космос!

Каким образом? За счет чего?

«У того, кто предал свое прошлое, нет будущего»

Так гласит восточная мудрость, перекликаясь с одной из заповедей Божьих: «Почитай отца своего и матерь свою, чтобы тебе было хорошо и чтобы ты долго жил на земле». Потому что наше прошлое – это их, наших родителей, жизнь. Проклиная свое прошлое, отрекаясь от него, мы, по сути, обесцениваем эту жизнь, обесцениваем дела наших отцов и матерей, их мечты и стремления, их подвиги по имя нашего счастливого будущего.

Выходит, забыли мы Христову заповедь, несмотря на демонстративное, во главе с руководителями страны, возвращение к православию? Впрочем, что говорить о нас, если пастыри православные сами наше прошлое хулят так, что лишь брызги летят с разгоряченных уст. Если уже договорились до реабилитации Власова, который встал на сторону страшнейшего врага, с которым воевали не на жизнь, а на смерть наши отцы и деды. Впрочем, это закономерно: если власовский триколор, 65 лет тому назад считавшийся символом предательства, на Параде Победы брошенный в числе вражеских знамен к мавзолею, теперь развевается над Кремлем, – то может ли быть иначе? А то, что священнослужители ни о Христовых заповедях, ни о приличиях, витийствуя на телеэкранах, видимо, совсем не вспоминают, как не вспоминают и о своем народе, который при «безбожном» строе плодился и размножался, а нынче мрет, словно от моровой язвы, так это объяснимо – слаб человек. В самом деле, Бог далеко, а власть со своими «государственными» оценками здесь, рядом.

Потому и не вспоминают практически никогда ни служители церкви, ни политические деятели, ни работники пера и экрана о том, что Сталина называли Отцом народа. Не все, скажут, называли. Не все, но подавляющее большинство, причем абсолютно искренне.

Кажется, никто из современных «идеологов» и «политологов», захвативших «ящик», не задается вопросом: за что же так любили деспота, вампира и тирана, что после его смерти рыдала вся страна? А ведь народное горе невозможно сыграть или изобразить. Можно заставить себя бояться, можно заставить даже уважать, но нельзя заставить себя любить. Причем даже телевизора не было в то время, чтобы часами нагнетать соответствующее моменту настроение. А вот потом ТВ появилось и на всю катушку использовалось в этом смысле, но ни по Хрущеву, ни по Брежневу почему-то никто не рыдал. Совсем напротив, крестились с облегчением. Правда, к Леониду Ильичу ни ненависти, ни злобных чувств, в отличие от Хрущева, народ не испытывал, просто смотреть на превратившегося в дряхлую развалину руководителя великой еще в то время страны стало уже невмоготу.

А вот на Сталина смотрели по-другому. Помню, что во времена моего раннего детства во многих домах висели его портреты, иногда даже среди семейных фотографий, которые украшали тогда переднюю стенку деревенских изб. Портреты, конечно, громко сказано – обычно это были вырезанные из газет или журналов его небольшие снимки. (Потом, после пресловутого XX съезда, а особенно после снятия Хрущева они перекочевали на лобовые стекла машин – так еще вполне молодые и полные в те времена сил фронтовики молча, но настойчиво требовали от власти восстановить попранную Хрущевым историческую справедливость. Но не дождались.) Мало кому почему-то приходило в голову поместить среди семейных фотографий фото Ленина, тем более руководителей, пришедших после Сталина, а вот его портреты висели повсеместно. Чеканные черты строгого лица с красивыми усами. Да, это было лицо Отца, строгого, даже сурового, жесткого, порой, может быть, и несправедливого – ведь не Бог же он, а человек, который тоже ошибается.

Но от него исходила надежность и сила. С ним были не страшны никакие несчастья и невзгоды, никакие трудности. Напротив – была твердая уверенность, что с ним мы не пропадем: с ним мы выйдем из любой передряги, он не выдаст, не сдаст страну никакому врагу, не «сольет» за дружеское похлопывание по плечу или гамбургеры никакому новоявленному «другу», он не уступит ни пяди территории, ни грана нашего достояния. И никому не позволит такое сделать. За это – главное! – можно простить, забыть и несправедливость, и ошибки.

Мало того – у такого отца и дети должны быть его достойны. Должны быть на него похожи. Должны быть такими же сильными и волевыми. Помните: «Когда страна прикажет стать героем, у нас героем становится любой». И они становились героями – Стахановы, Ангелины, Чкаловы, Байдуковы. За ними появились другие – Талалихины, Матросовы, Космодемьянские… Они действительно верили, что им «…нет преград ни в море, ни на суше», что им «не страшны, ни льды, ни облака», что они рождены, «чтоб сказку сделать былью». И что жить надо по заповеди: «раньше думай о Родине, а потом о себе». Жить надо так, чтобы было за что умирать. Так и жили. И страна, поставленная на дыбы революцией, взнузданная Героями, пробежала за десять лет тот исторический промежуток, который другим покорялся за сто, а потом одержала победу в страшнейшей битве против сил всей соединенной Европы, за пятилетку восстановилась из разрухи и стала одной из двух сверхдержав мира, достигнув пика своего исторического развития.

В какой еще стране вождя, под чьим руководством она этого пика своего развития достигла, так проклинают и поливают грязью? Только в нашей. «Мертвые сраму не имут», имут его живые – мы. И мы его имем, имеем полной мерой на потеху и злорадство всего мира. Мы, зашедшие вместо светлого будущего в тупик, не понимающие, что же мы строим, куда идем, чего хотим в конце концов добиться.

Собственно говоря, иначе сегодня и быть не может, поскольку не проклинать прошлое наши записные идеологи не могут. Иначе придется признать, что тот строй, от которого мы с таким воодушевлением отказались, был, при всех его недостатках (а без недостатков ничего не бывает на нашей грешной земле), лучше для страны и для народа: он позволял стране развиваться без кризисов, безработицы, инфляции и без оглядки на «вашингтонский обком» и «цивилизованный запад», а народу – не так уж плохо жить, расти и множиться. И главное – быть уверенным в завтрашнем дне.

Но если это признать, то надо возвращаться, пусть с поправками и коррективами, к тому, от чего мы ушли. А значит – надо снова национализировать все богатства страны, отобрать ушедшее в алчные загребущие ручонки нынешних «хозяев жизни» государственное общенародное имущество, наше общее богатство, данное нам Богом и созданное общим трудом наших отцов и дедов и сегодняшних пенсионеров – недра и землю, заводы и фабрики, газеты и пароходы. Нет, не для того, чтобы взять и поделить – это они, новоявленные нувориши, делили и растаскивали по своим карманам то, что принадлежало всем, что входило в неделимую общенародную собственность, – а чтобы вновь превратить в общенародное достояние.

Но прекратить этот захватывающий процесс для них, наших «хозяев жизни», хуже смерти! Поэтому, чтобы не допустить такого развития событий, надо представлять наше прошлое, тот семидесятилетний социалистический эксперимент сплошным кошмаром, черной дырой истории, в которой были лишь репрессии невиновных, лагеря и бессудные казни, дикая нищета и рабский труд. А человека, стоявшего во главе того великого, уничтоженного сейчас государства, изображать чудовищем, сатрапом и монстром – прямо-таки средоточием всемирного зла. Что и делают прикормленные олигархической верхушкой журналисты, историки, кинематографисты – несть им числа… А одурманенный дружным хором этих «творческих личностей» народ, потеряв уже всякие ориентиры, потеряв надежду на лучшую жизнь и веру хоть в какую-то справедливость, просто спивается и вымирает – едва ли не по миллиону в год, как говорит даже официальная статистика.

Есть и еще одна причина для того, чтобы делать Сталина воплощением мирового зла – русский народ, как верно заметил Гитлер, становится непобедимым, если у него есть лидер, вождь, авторитет которого безусловен. Если же нет вождя, если некому и не в кого верить, не за кем идти, нас можно брать голыми руками, такая вот национальная особенность. Поэтому задача-максимум – уничтожить не только вождя и его авторитет, но и мысли о подобном, скомпрометировать саму идею лидера, подставив вместо нее пугало «культа личности». Что и было сделано в свое время, спасибо сталинским «соратникам» – Хрущеву и его предтечам, поскольку борьба со сталинским авторитетом началась даже не на XX съезде, а сразу после его смерти, когда главным человеком в стране еще был Берия, а рядом с ним стояли Маленков, Молотов, Булганин и другие товарищи.

Как писал в свое время в газете палестинских патриотов «Аль-Кодс» Алексей Балиев, «В 1955 году всевозможные публикации насчет преодоления ошибок «периода культа личности» и важности «коллективного, ленинского руководства» становились в СССР уже традиционными. Еще в 1954 году были отменены Сталинские премии за укрепление мира и дружбы между народами и в области литературы, искусства и науки. И уже с мая 1953 года прекратилось издание произведений Сталина…»

Это не говорит о том, что Берия, Маленков, Молотов и другие тоже были врагами народа. Нет, они лишь хотели, видимо, во-первых, подправить, подкорректировать направление развития государства в том, в чем были не согласны со Сталиным, во-вторых, им это виделось способом укрепления собственного авторитета и удержания власти. Но и тут они, как оказалось, просчитались.

XX съезд и его отзвуки

Между прочим, моему отцу в свое время тоже пришлось принять участие в разоблачении «культа личности». После окончания института его как отличника, фронтовика и молодого коммуниста, вступившего в партию на фронте, взяли на работу в обком, конечно, на самую маленькую должность, кажется, инструктором в сельхозотдел. Мы переехали в областной центр, но прожили там недолго, потому что вскоре отца в составе так называемых «тридцатипятитысячников» отправили «усиливать партработу на селе». Село было большое, фабричное, по тем меркам богатое. Это уже шел год знаменитого XX-го съезда, и отцу, естественно, надо было «проводить разъяснительную работу по решениям партсъезда на низовом уровне». Проводил он ее оригинально, это вообще было его любимое слово и любимый подход к делу. Он приглашал мужиков к нам домой и вел свои беседы с ними за столом с бутылкой водки и нехитрой закуской. А я слушала их споры, сидя за уроками в соседней комнате, я уже была большая, училась в первом классе. Конечно, я понимала, о чем идет речь, только упрощенно: отец, разъясняя доклад Хрущева, говорил о преступлениях Сталина, а мужики, ожесточенно дымя своими цигарками с махоркой и самосадом, с ним спорили и не соглашались.

Я не помню, сколько раз они собирались – село, как уже сказано, было большое, мужики приходили разные, в том числе и беспартийные, приходили и по второму разу, не доспорив, видимо, в предыдущий. Но ни один из них с отцом так и не согласился. Ни разу и ни в чем. Нет, отца мужики уважали – он был такой же крестьянский сын, такой же фронтовик, как и они, к тому же ученый и грамотный. Но Сталина не сдал никто. Ни один человек. Это вам не Политбюро и не Пленум ЦК, это были простые сельские мужики, они не боялись отставки, потери высокой должности, карьеры, почему-то не боялись никаких лагерей и посадок за «не ту позицию» и безбоязненно говорили то, что думали и в чем были уверены.

Я очень любила отца – он был для меня самый сильный, самый умный, самый красивый и бесстрашный, самый-самый… С ним было надежно и не страшно даже в грозу. Но тут я поняла: он, мой любимый отец, не прав, правы мужики. Не потому, что их много, а он один, а… потому что правы. Почему – объяснить я бы не смогла, но ощущение, что правда на их стороне, было сильным.

Отец вскоре ушел с партийной работы на хозяйственную, его дружно избрали председателем колхоза, где он и проработал много лет, пока не поссорился с местным начальством и резко не сменил род деятельности, уйдя при этом в прямое подчинение Москве. Но до тех пор ему «на собственной шкуре» пришлось вынести все дурацкие, бесконечные хрущевские эксперименты, больше всего ударившие именно по селу: все эти укрупнения и разукрупнения, когда колхоз то становился, по его словам, «величиной со Швейцарию», то возвращался почти к прежним размерам; превращение колхозов в совхозы и обратно; ликвидацию МТС, кукурузную кампанию… Наконец, обрезание приусадебных участков и ликвидацию личного стада, за что Хрущева крестьяне просто возненавидели. Это творческая интеллигенция могла к нему относиться двойственно, порицая за отношение к «авангардистам» и прославляя за разоблачение «культа личности», а на селе я за все детство не слышала ни разу, чтобы кто-то называл его Никитой Сергеевичем, тем более «дорогим», только – «Хрущ», «кукурузник», «толстый боров» и «лысый черт». «Лояльнее» всех относился к нему отец, называя его с уничижительной усмешкой «Микиткой». И никак иначе. Интересно, знал ли он, что так же нередко называл Хрущева и Сталин? Вряд ли. В те годы о подробностях жизни больших людей книг не писали.

Со временем, когда моего родного отца давно уже не было в живых, а во время перестройки началась очередная антисталинская кампания, заставив нас снова переосмыслить наше прошлое, я поняла, что на самом-то деле отец у меня был ярко выраженным сталинистом. Рассматривая его фотографию в молодости, я с удивлением увидела, что он – светловолосый, синеглазый, с мягкими чертами округлого, типично славянского лица – тоже подобие Сталина. И дело не только в прическе под вождя – дело в выражении лица, волевом и решительном, во взгляде, бесстрашном и победительном. И характер был соответствующий, его даже и называли в колхозе не иначе как «Сам» или «Хозяин». Как того, самого главного «Хозяина», хотя время было уже давно послесталинское. Однако молодость-то его, появившегося на свет в далеком 1925-м, проходила в сталинские годы, и отец мой, как и все его сверстники и старшие братья, делал себя под него, под вождя. Они были воспитаны тем временем, пропитаны его духом.

Но искренне ли он вел тогда свою «разъяснительную работу»? Думаю, что искренне, испытав, как и все, огромное потрясение от разоблачений «чудовищных преступлений сталинского режима». Изменил ли он потом свое отношение к Сталину? Не знаю, отец рано умер от рака, возникшего на месте страшного осколочного ранения. Поговорить с ним на эту тему я не успела.

Между прочим, мои детские воспоминания и ощущения по поводу Хрущева подкрепляет своими словами известный «шестидесятник» Владимир Буковский, который пишет: «Конечно, после того шока, который дало нам всем разоблачение Сталина, ни один коммунистический вождь никогда уже любим народом не будет и ничего, кроме насмешек и анекдотов, не заслужит. Но никто, видимо, и не вызовет столь единодушной и лютой ненависти, как Хрущёв. Всё раздражало в нём людей. И его неумение говорить, неграмотность, и его толстая ухмыляющаяся рожа – кругом недород, нехватка продуктов, а он ухмыляется, нашёл время веселиться! До него тоже бывал голод, была безысходность, но была вера в усатого бога, которая заслоняла всё. Он отнял эту веру… и вся горечь, вся ненависть, вызванная смертью бога, обрушилась на Хрущёва. Лишив людей иллюзий… он тотчас же оказался для всех виновен».

Не прав Буковский, думается, только в том, что не иллюзий лишил людей Хрущев, а веры во власть, которой с тех пор действительно не стало. И второе, не менее важное – не толстая рожа и не неумение говорить раздражало людей, нередко Хрущев был вполне по-народному красноречив. Его не столько даже ненавидели, сколько презирали – за предательство. Это теперь у нас предательство стало едва ли не нормой жизни, и власовский флаг над Кремлем говорит об этом сильнее всего, а в ту пору, когда главную роль везде играли еще молодые и сильные фронтовики, предательство считалось самым позорным из пороков.

…Еще раз имя Сталина коснулось моей жизни уже в начале семидесятых, когда я училась на последних курсах факультета журналистики МГУ. У меня был приятель, работавший в «Комсомольской правде», к которому я частенько забегала. Однажды при мне в его кабинет зашел руководитель отдела.

– Послушай, девочка, я хочу с тобой поговорить, – вдруг обратился он ко мне. – Ты давно к нам забегаешь, мы давно тебя наблюдаем, и ты нам очень нравишься. Ты хочешь пойти к нам работать?

Это был шок. Меня, провинциальную девчонку, еще студентку, еще никак себя не проявившую на ниве современной журналистики, спрашивают, хочу ли я пойти работать в самую популярную и известную газету страны? Уж не сон ли мне снится? Может ли быть такое наяву? Или меня разыгрывают? Слава Богу, за годы учебы в МГУ я уже поняла, что творческие люди большие любители розыгрышей. Как же это выяснить? И я попыталась сделать робкую попытку.

– Да, конечно, – пролепетала я. – Но вы же не знаете, подхожу ли я вам. Может быть, вам не понравится, как я пишу…

– Для нас это и не важно, – со снисходительным высокомерием прервал меня мой собеседник. – Писать у нас есть кому. Для нас важно, чтобы человек был «наш».

Я вытаращила глаза. Вот уж не догадывалась, что при поступлении на работу в такую газету будут не важны профессиональные навыки и способности.

– А лакмусовая бумажка, – продолжал заведующий отделом комсомольской жизни, – отношение к Сталину. Так как ты относишься к Сталину?

Мне очень хотелось работать в «Комсомолке». Но я не была «их» человеком, как-то сразу я это поняла. И врать не умела, да и не хотелось. Поэтому постаралась ответить обтекаемо, хотя вполне честно.

– Я пока не определилась. Ведь в ту эпоху было много всего, и хорошего и плохого.

– Что?! – голос моего собеседника взвился, зазвенев от «праведного гнева». – Двадцать миллионов расстрелянных и погибших в лагерях, а она не определилась?! Да у тебя, дорогая, нет элементарного нравственного чувства! – И он выскочил из кабинета, раздраженно бабахнув дверью.

Больше в «Комсомолку» я не ходила. Дружба с приятелем сама собой сошла на нет. (Только после 90-х мне стало понятно, в какую клоаку я могла бы попасть, если бы «все срослось». Какое счастье, что этого не случилось!) А интерес к Сталину и той эпохе с тех пор стал особо острым и пристрастным.

– Двадцать миллионов репрессированных? А почему не сорок? Чего мелочиться-то? – возмутилась моя подруга, которой я, оскорбленная до глубины души обвинением в безнравственности, приехав в общежитие, рассказала о произошедшем. (В наше время это число, как мы знаем, доходит временами и до сорока, и до шестидесяти, и даже до ста миллионов. Мелочиться давно перестали). – Ты только подумай: на войне, где каждый день били пушки и стреляли пулеметы, тоже погибло двадцать миллионов. Так в твоей семье сколько на войне родственников погибло? Два дяди, и отец был страшно ранен. И у меня два дяди погибло. И так в каждой семье, кого ни возьми. А репрессированные у тебя в семье есть? Нет? И у меня нет, и знакомых таких не знаю. Откуда же двадцать миллионов? Ведь там, в лагерях, люди не воевали, а работали. Пусть в тяжких условиях, пусть их плохо кормили, но пулеметы-то не стреляли!

Ей, моей подруге по факультету, уже тогда все было ясно – ее еще на школьной скамье просветила по этому поводу другая подруга, более старшая, тоже потерявшая двух «дядьёв», только во время «красного» революционного террора, когда зверствовала та самая «ленинская гвардия», которую в основном и репрессировали в пресловутом 37-м.

Но на всякий случай мы решили во время каникул провести свое собственное расследование и порасспрашивать родственников и знакомых о репрессированных – может быть, их было много и среди «простого народа», но о них нам не рассказывали? Провели. Поспрашивали. Подруга не нашли никого, мне моя тетка рассказала об одном мужичке из Плеса, который не давал житья местным начальникам, постоянно критикуя их за головотяпство, дурость и корыстолюбие.

– Вот они его и засадили, чтобы он им жить не мешал, – рассказала мне тетя. – Боевой слишком был, принципиальный. Только при чем тут Сталин? Разве он им такой приказ дал? Мог ли он знать, что в такой огромной стране разные начальнички вытворяют? Подозревал, конечно, и за это многих из них наказывал, а они наказывали тех, кто им был неугоден или мешал. Нет, дочка, мы тогда жили и мы знаем, что тогда было, нас не обманешь…

Кстати, моего знакомца из старой «Комсомолки», так лихо давшего мне отпор и урок в те далекие 70-е, я не так давно увидела по телевизору в передаче Татьяны Малкиной, где речь шла об отношении к нынешним богатым нуворишам. Жив, курилка, и даже неплохо выглядит, руководит каким-то гламурным женским журналом с английским названием. Что ж, идеологические битвы позади, победа за ними (и тут уж действительно вопреки Сталину), пора и об обеспеченной старости подумать, а в наше время журналы с бабскими сплетнями дохода приносят несравненно больше, чем с обрыдшей всем либерально-демократической демагогией. Что же касается английского названия, так теперь это язык новой «элиты», каким был в свое время французский для русских бар. Не «Ярославной» же, в самом деле, называть журнал для «рублевских» жен.

Но не о нем, одном из маленьких, однако многочисленных подвижников и деятелей, готовивших и совершавших нашу «катастройку», здесь речь. Речь о том, почему эти деятели появились в стране в то время, когда она достигла пика своего могущества за всю её большую историю, став второй державой в мире, а по каким-то показателям и первой. Или это случилось раньше? И почему, за что они ее так возненавидели, что решили уничтожить? Не повторяется ли это с Россией?

И не пора ли нам, вместо проклятий «проклятому советскому прошлому», задуматься наконец о том, как и за счет чего государства добиваются величия или проваливаются в историческую пропасть? Как и почему обычные люди становятся героями, а в иных условиях – «поколением пепси», для которого главное – «не дать себе засохнуть»? И вспомнить, что героями этими становились не древнегреческие боги, а наши же родители! Что же давало им силу, за счет чего они одерживали великие победы и совершали подвиги?

Ну не страх же, в самом деле, не репрессии…

«Революцию в белых перчатках делать нельзя…»

Стоит лишь посмотреть старую хронику – съемки с первомайских парадов 30-х годов, на которых красивые, крепкие, пышущие здоровьем девушки-физкультурницы демонстрировали праздничные спортивные выступления, наподобие тех, что сейчас устраиваются перед Олимпиадами. Глядя на лучащиеся радостью счастливые лица этих девушек, невозможно поверить, что они чего-то боятся или лишь изображают то, что должны, потому что так изображать радость невозможно. Во всяком случае, русские так не умеют – не американцы, знаете ли. Им, чтобы так улыбаться, надо по-настоящему испытывать и радость и счастье.

Чему же они так радовались в разгар тех «чудовищных» репрессий, о которых нам не устают рассказывать, вставляя обязательные сцены и рассказы о них в любой фильм о том тридцатилетии, когда во главе страны стоял Сталин? Ведь все это происходило на их глазах, отчеты о процессах печатались в газетах, передавались по радио, а они сами на митингах дружно выступали за самое жестокое наказание обвиняемых, почему-то не думая, что завтра «топор страшных репрессий» нависнет и над ними. Почему-то были уверены, что над ними не нависнет. И об этом говорит не только наше студенческое самодеятельное исследование, но и статистика – репрессировали в подавляющем большинстве, как известно, элиту и ее обслугу из числа деятелей культуры, искусства и СМИ, до народа иногда долетали лишь «щепки».

Но, глядя на элиту сегодняшнюю, предающую и продающую оптом и в розницу все, что можно и нельзя, грабящую и терзающую народ, уничтожающую, по сути, страну, невозможно отделаться от кощунственной мысли: а стоит ли сожалений такая «элита»? Стали бы мы сегодня горевать, если бы все эти Абрамовичи, Вексельберги, Дерипаски, Гайдаро-Чубайсы и Грефо-Кудрины и их более мелкая, но не менее паразитическая поросль, а также их теле-радио-журнальная гламурная обслуга были отправлены в столыпинских вагонах на Колыму? Как ни чудовищно звучит этот вопрос для нашей «элиты», для народа он риторический – народ был бы счастлив и так же воодушевлен, как те красивые девушки и спортивные юноши на сталинских парадах. Народ бы воспринял это как восстановление исторической справедливости, как долгожданное возмездие за все, что они сделали со страной и с нами, и как «бич Божий», ударивший наконец по тем, кто это давно заслужил.

Но можно ли сравнить нашу «элиту», скажете вы, с той, революционной «ленинской гвардией», которая сражалась не за свои богатства, а за благо трудового народа, которая и осуществила революцию? Безусловно, та, революционная элита была много умнее, энергичнее и деятельнее, дееспособнее нынешней. Но вот по отношению к народу и его благу…

Тут невольно вспоминаются слова о «красном терроре», которые с таким восторгом произносил один из главных деятелей революции Лев Троцкий, считавший, что террор является важнейшим средством и оружием революционеров.

«Революцию, товарищи, революцию социальную такого размаха, как наша, в белых перчатках делать нельзя! Прежде всего это нам доказывает пример Великой Французской революции, которую мы ни на минуту не должны забывать.

Каждому из вас должно быть ясно, что старые правящие классы свое искусство, свое знание, свое мастерство управлять получили в наследство от своих дедов и прадедов. А это часто заменяло им и собственный ум, и способности.

Что можем противопоставить этому мы? Чем компенсировать свою неопытность? Запомните, товарищи, – только террором! Террором последовательным и беспощадным! Уступчивость, мягкотелость история никогда нам не простит. Если до настоящего времени нами уничтожены сотни и тысячи, то теперь пришло время создать организацию, аппарат, который, если понадобится, сможет уничтожать десятками тысяч. У нас нет времени, нет возможности выискивать действительных, активных наших врагов. Мы вынуждены стать на путь уничтожения, уничтожения физического всех классов, всех групп населения, из которых могут выйти возможные враги нашей власти.

Предупредить, подорвать возможность противодействия – в этом и заключается задача террора…

Есть только одно возражение, заслуживающее внимания и требующее пояснения, – продолжает спокойным, академическим тоном оратор. – Это то, что, уничтожая массово, и прежде всего интеллигенцию, мы уничтожаем и необходимых нам специалистов: ученых, инженеров, докторов. К счастью, товарищи, за границей таких специалистов избыток. Найти их легко. Если будем им хорошо платить, они охотно приедут работать к нам. Контролировать их нам будет, конечно, значительно легче, чем наших. Здесь они не будут связаны со своим классом и с его судьбой. Будучи изолированными политически, они поневоле будут нейтральны.

Патриотизм, любовь к родине, к своему народу, к окружающим, далеким и близким, к живущим именно в этот момент, к жаждущим счастья малого, незаметного, самопожертвование, героизм – какую ценность представляют из себя все эти слова-пустышки перед подобной программой, которая уже осуществляется и бескомпромиссно проводится в жизнь!»

Эти слова Троцкого, услышанные на собрании партийного актива в Курске, проводившегося как раз в связи с приездом в город этого вождя революции, приводит в своих записках белоэмигрант А. Л. Ратиев.

В другом месте Лев Давыдович сделал еще более поразительное и чудовищное заявление: «Если в итоге революции 90 % русского народа погибнет, но хоть 10 % останется живым и пойдет по нашему пути, – мы будем считать, что опыт построения коммунизма оправдал себя».

Не отставали от Троцкого в революционной беспощадности и некоторые другие деятели революции. «Не ищите на следствии доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны решить судьбу обвиняемого». «Если можно обвинить в чем-нибудь ЧК, то не в излишней ревности к расстрелам, а в недостаточности применения высшей меры наказания», – учил, например, своих сотрудников М. Лацис, помощник председателя ВЧК Ф. Дзержинского.

Удивительно ли, что в середине тридцатых годов, когда память о революционном беспределе двадцатых была еще свежа, когда знали еще поименно и тех, кто этот беспредел творил, с таким восторгом и одобрением воспринимались сталинские чистки, уничтожавшие этих «революционных гвардейцев», которых теперь принято считать «невинно пострадавшими»? Пусть их судили вроде бы не за то – не за террор против народа и издевательство над ним, а за шпионаж и предательство (но разве не объясняет одно другого?), – воспринимались эти процессы все равно как восстановление справедливости, как возмездие. Так, старый революционер, а затем эмигрант, не принявший Октябрьскую революцию, Владимир Львович Бурцев писал во время процессов 1936–1938 годов: «Все радовались, что наконец-то казнены эти палачи, и были счастливы, что могут открыто, на площадях и на собраниях кричать анафему казненным, о которых они до сих пор принуждены были молчать. Мы с полным правом можем сказать в защиту Сталина, что в бывших троцкистско-зиновьевских-бухаринских процессах он не проявил никакого особенного зверства, какого все большевики, в том числе и сами ныне казненные Зиновьев, Бухарин, Пятаков не делали раньше – все время после 1917 года со своими врагами – небольшевиками».

Однако, конечно же, не репрессиям радовалась молодежь, хотя без них, опять же, как кощунственно бы это ни звучало, не было бы того ощущения справедливости новой жизни, о котором писала почему-то именно в тридцатые, а не в двадцатые годы Мариэтта Шагинян, непосредственная участница тех событий: «Есть на языке человечества не то медицинское, не то психологическое или философское слово – эйфория. Оно говорит о полном, лишенном всяких других оттенков, чувстве освобождения, совершенной легкости – словно чьи-то тяжелые лапы вдруг сняты с твоих плеч, и тебя не покидает пронизывающее ощущение свободы, обретенного счастья. Вот так было пережито мною и моим поколением единомышленников чудо Октябрьской революции».

И теперь можно было с открытым сердцем радоваться новой жизни, в которой они могли участвовать в парадах и праздниках, учиться в школах, на рабфаках и в университетах, петь, танцевать, ставить спектакли, заниматься спортом в многочисленных кружках, студиях и секциях. Делать все то, о чем раньше им, детям простого народа, не приходилось и мечтать.

«Большевицкое руководство было неоднородно»

Чтобы понять их чувства, стоит вспомнить то время, когда Сталин принял страну от тех, чьи внуки и идеологические наследники ныне входят в состав нашей правящей верхушки, занимая практически все посты в политическом и экономическом пространстве сегодняшней России.

К 1921 году Россия буквально лежала в руинах. От бывшей Российской империи отошли территории Польши, Финляндии, Латвии, Эстонии, Литвы, Западной Украины, Белоруссии, Карской области (в Армении) и Бессарабии. Во время военных действий особенно пострадали Донбасс, Бакинский нефтяной район, Урал и Сибирь, были разрушены многие шахты и рудники. Из-за нехватки топлива и сырья останавливались заводы. Рабочие были вынуждены покидать города и уезжать в деревню. В общем уровень промышленности сократился в 5 раз. Оборудование давно не обновлялось. Металлургия производила столько металла, сколько его выплавляли при Петре I.

Сельское производство сократилось на 40 % Почти вся имперская интеллигенция была уничтожена. Оставшиеся в срочном порядке эмигрировали, чтобы избежать этой участи. В ходе гражданской войны от голода, болезней, террора и в боях погибло (по различным данным) от 8 до 13 млн человек, в том числе около 1 млн бойцов Красной Армии. Эмигрировало из страны до 2 млн человек. Резко увеличилось число беспризорных детей после Первой мировой и Гражданской войн. По одним данным в 1921 году в России насчитывалось 4,5 млн беспризорников, по другим – в 1922 году было 7 млн беспризорников. Ущерб народному хозяйству составил около 50 млрд золотых руб., промышленное производство упало до 4–20 % от уровня 1913 года.

По подсчётам специалистов, численность населения на оставшихся территориях едва дотягивала до 135 миллионов человек. Потери на этих территориях в результате войн, эпидемий, эмиграции, сокращения рождаемости составили с 1914 года не менее 25 миллионов человек. В их число, безусловно, следует включить и жертв так называемого «красного террора», воспеваемого Троцким и его сторонниками.

Сравните эти цифры потерь в результате Гражданской войны и революции (по материалам Википедии) с масштабами сталинских репрессий: по данным Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), чьи фонды содержат документы внутренней отчетности карательных органов перед высшим руководством страны, за время с 1921 года по 1953 год (то есть за 32 года!) за контрреволюционные преступления было осуждено 3 777 380 человек, в том числе к высшей мере наказания – 642 980 человек, к содержанию в тюрьмах и лагерях на срок от 25 лет и ниже – 2 369 220, в ссылку и высылку – 765 180 человек. Это данные из справки, представленной Хрущеву 1 февраля 1954 года. Она была подписана Генеральным прокурором Р. Руденко, министром внутренних дел С. Кругловым и министром юстиции К. Горшениным. Причем данные, приводятся, как видите, с 1921 года, когда во главе руководства страны еще стоял Ленин, а рядом с ним Троцкий, на долю которых стоило бы отнести значительное число из этих жертв. Тем не менее, это точное количество лиц, пострадавших от политических репрессий и во время «сталинизма», и в период нэпа. Приуменьшать масштабы репрессий ежовско-бериевские «монстры» были не заинтересованы – материалы не предназначались для широкой публики.

С приведенными данными о людских потерях и развале экономики страны во время Гражданской войны согласны и зарубежные исследователи. Как считает американский историк Хилари Пилкингтон, «в 20-х гг. после Первой мировой и Гражданской войн, голода в деревнях и полного разрушения экономики все общество находилось на грани развала. Население перемещалось из одной части страны в другую, люди искали, где им легче выжить: из деревни бежали в города, потом назад в деревни, потом обратно. Беспризорники объездили, исколесили всю страну. Безработица, проституция, пьянство, в целом преступность невероятно выросли». (Лекция доктора Хилари Пилкингтон в Ульяновском филиале МГУ для студентов-социологов в ноябре 1995 года).

Мало того, ущерб, нанесенный экономике и хозяйству, заключался не только в разрушенных заводах и шахтах, но и в вывозе из страны огромного количества всевозможных ценностей.

Сейчас появилось множество книг и исторических исследований, в которых весьма убедительно, с помощью документов и фактов, доказывается, что вся революция была ничем иным, как геополитическим заговором международного финансового капитала с целью подчинения им России и захвата ее богатств.

Об этом сегодня спорят между собой так называемые «красные» и «белые», причем стоят и те и другие на самых радикальных позициях: если для одних революция 1917 года – однозначно великое и светлое событие нашей истории, то для других – трагедия, обернувшаяся кровавым кошмаром. И трагедию эту, как они доказывают, готовили на чужие деньги, причем главную роль в организации сыграли международная масонерия и международный же торгово-промышленный капитал с единственной целью – сделать Россию территорией собственной добычи. Причем революцию финансировали не только деятели из немецкого генерального штаба, но и «акулы Уолл-Стрита», чтобы потом вернуть вложенное сторицей. (Так, внук известного американского банкира Якоба Шиффа оценил затраты своего деда на революцию в России в сумму около 20 миллионов долларов). И, видимо, вернули.

На сей счет основатель издательства «Русская идея» Михаил Назаров приводит следующие факты: «Российские ценности, как пишет проф. Саттон, шли за границу целыми пароходами. Газета “Нью-Йорк Таймс” сообщала, например, что только за первые восемь месяцев 1921 г. США импортировали золота на 460 миллионов долларов, из них 102,9 миллионов приходятся на фирму, основанную Шиффом “Кун, Леб и Ко.” Однако из России – “величайшего военного трофея, который когда-либо знал мир” (так Россия была названа в меморандуме 1918 г. финансиста У. Б. Томпсона Ллойд Джорджу о необходимости поддержки большевиков) – поток золота был наиболее мощным, учитывая, что оно декларировалось как привозимое из Швеции. Франции, Голландии и других стран, – так как прямые поставки золота в США от большевиков осложнялись из-за их дипломатического непризнания.

В документах проф. Саттона показано, что Госдепартамент нашел для этого удобную уловку, допуская возможность “незнания”(!) американскими фирмами советского происхождения ввозимых ценностей. Однако американские газеты не раз описывали (как и проф. Саттон) механизм “отмывания” награбленного большевиками золота: оно переплавлялось в Скандинавии и ввозилось в США с новыми клеймами. В частности, “директор шведского Монетного двора заявил, что в этом году [то есть с 1.1. по 22.4.1921. – М.Н] они переплавили 70 тонн золота стоимостью около 42 миллиона долларов США, и большая часть этого золота ушла в США в уплату за товары. На переплавленное золото ставились клейма шведского Монетного двора. Количество большевицкого золота, находящегося в настоящее время в стокгольмских банках, оценивается в сумму более 120 миллионов долларов США”, – сообщил он.

Не случайно именно в 1921 г., с началом советского нэпа, золото хлынуло в США небывалым потоком. “Нью-Йорк Таймс” выносит на первую полосу заголовок “Золотой потоп в Пробирной палате” и сообщает: “В результате непрерывного потока золота со всех краев земли, сейфы правительственной Пробирной палаты оказались до отказа набиты золотом в брусках, полосах и монетах, в результате чего она была вынуждена приостановить прием и спасовать перед тем количеством, которое банкиры собирались вывалить перед ней для переплавки и сертификации…”. В итоге, если в 1913 г. золотой запас США составлял 1,9 миллиарда долларов, то в 1927 г. он увеличился до 4 миллиардов.

“Нью-Йорк Таймс” сообщает и о прибытии 29 апреля 1921 г. “советского золота” в Париж на 10 миллионов долларов – “первой из нескольких партий согласно контракту, подписанному в Москве французской делегацией”. Коммунистическая газета “Интернасьональ” сообщила ранее о поставке во Францию 200 ящиков золота стоимостью более 50 миллионов долларов и высказала мнение, что Франция стала перевалочной базой для поставок советского золота в Швейцарию и Англию.

…Не забудем и о размахе концессий: большевики, выгнав и уничтожив своих капиталистов, ради сохранения своей власти были готовы сдавать в аренду чужим организаторам-капиталистам не только недра (добычу золота, угля, цветных металлов), но и огромные территории; в 1920 г. Ленин (тайным соглашением!) был готов передать Америке “для экономической утилизации” всю Камчатку (этому помешали претендовавшие на эти же территории японцы, которые поэтому поддержали там антибольшевицкие выступления)…

Однако большевицкое руководство было неоднородно. После смерти Ленина обострилась борьба за власть, а в ней как оружие использовались не только “идеологические уклоны” противников, но и то, что еще недавно было их преимуществом: связь с западными влиятельными кругами. До этих аргументов дошло в 1930-е гг. на серии процессов против антисталинской оппозиции». (М. Назаров. «Тайна России»).

Поэтому не будем отрицать очевидное – да, революция делалась с помощью западных денег, которые давались совсем не для того, чтобы принести народам Российской империи свободу и справедливость. Да, для достижения этих целей у Запада были свои эмиссары, занявшие на первых порах главные посты в новом революционном правительстве. Но махровый антисоветчик и монархист Назаров заметил важнейшую особенность и главное противоречие революции, которое нынешние «красные» и «белые» в пылу своих споров чаще всего не хотят замечать. Большевистское руководство было неоднородно!

Об этой неоднородности большевистского руководства, пожалуй, лучше всех написал Сергей Дмитриевский, в прошлом эсер, затем большевик, советский дипломат, в 1930 году оставшийся на Западе и оттуда осмысливавший события революционного и послереволюционного периода в жизни страны.

«Партия Ленина никогда не была вполне единой ни по своему человеческому материалу, ни по идеям и интересам, движущим ее людьми. Единство ее выступлений вовне ее «генеральной линии» охранялось сильной рукой и непререкаемым авторитетом ее создателя и вождя.

<…> В процессе революции партия выросла. Она вобрала в себя и все почти активные революционные элементы населения, вобрала в себя и многие тысячи случайных, пристраивавшихся к власти людей. Наличие в руках партии власти меняло подход к идейным разногласиям. Идеи получили в революции жизненное значение, за идеями стояла власть и возможность через эту власть много осуществлять. Наметилась неизбежность жестокой борьбы. <…>

Троцкому на Россию как таковую было наплевать. Его бог на небе был Маркс, на земле – западный пролетариат, его священной целью была западная пролетарская революция. Троцкий был и есть западный империалист наизнанку, взамен культурного западного капитализма, взорвав его, он хотел иметь культурный западный пролетарский социализм. Взамен гегемонии над миром западной буржуазии – гегемонию западного пролетариата. Лицо мира должно было измениться только в том отношении, что у власти вместо буржуазии становился пролетариат. Прочая механика должна была остаться примерно прежней – то же угнетение крестьянства, та же эксплуатация колониальных народов. Словом, это была идеология западных социалистов, и разница была одна: те не имели мужества дерзать, Троцкий дерзал; те хотели только разделять власть над миром, Троцкий хотел иметь ее целиком в руках своих и избранного класса.

Россия для Троцкого была отсталой страной с преобладанием «подлого» земледельческого населения, поэтому сама по себе на пролетарскую революцию она не была способна. Роль хвороста, разжигающего западный костер, роль пушечного мяса западной пролетарской революции – вот роль России и ее народов. Гегемоном мирового революционного движения Россия не могла быть. Как только огонь революции перебросится на «передовые», «цивилизованные» страны, к ним перейдет и руководство. Россия вернется в свое прежнее положение отсталой страны, на задворки цивилизованной жизни, из полуколонии культурного капитала превратится в полуколонию культурного социализма, в поставщика сырья и пушечного мяса для него, в один из объектов западной пролетарской эксплуатации, которая неизбежно должна быть, ибо иначе нет возможности сохранить для западного рабочего его привилегированное положение.

В самой России Троцкий стремился утвердить безраздельное господство рабочего класса, вернее привилегированных верхушек его. Только таким образом удастся погнать на чуждую им борьбу тупую массу деревенских рабов. Только таким образом, организовав из русского рабочего класса касту надсмотрщиков-управителей, удастся в дальнейшем подчинить русскую деревню западному паразитическому пролетариату. Отсюда враждебное отношение Троцкого к идее «рабоче-крестьянского» государства и союза, ставка на «рабочее» государство, на полное порабощение – как политическое, так и экономическое – городом деревни. Отсюда же, в дальнейшем, идея «сверхиндустриализации» России: опять не в интересах России как таковой, но во имя быстрого создания в ней мощного рабочего класса-властителя.

Жизнь разбивала все идеи и все планы Троцкого. Революции на Западе не происходило. Наоборот, капитализм на Западе все больше «стабилизировался». В то же самое время от русской революции все крепче начинало пахнуть мужицким, сермяжным духом.

Под давлением разбившей их жизни Троцкий и его группа пришли в конце концов к «ликвидаторству»: русская революция потеряла для них смысл».

Дмитриевский упускает из виду только одно – то, о чем выше пишет Назаров: почему и зачем финансовая олигархия Запада снабжала Троцкого деньгами. Неужели для «безраздельного господства рабочего класса», хотя бы и западного? Может быть, это делалось все же для господства над миром другого «избранного класса»? Что и вышло в конце концов наружу, когда троцкистская оппозиция, оттесненная от власти, уже открыто стала сотрудничать с западной буржуазией, а сам Троцкий опустился даже до сотрудничества с Гитлером.

Но обратимся теперь к другой части высшего большевистского руководства, которой Дмитриевский дает не менее интересную характеристику:

«Судьба революции решалась не в кабинетах и квартирах партийных чиновников… не в столицах и городах вообще, но на фронтах гражданской войны, на широких полях земли, в дыму крестьянских восстаний, среди голода. Там редко бывали люди типа Троцкого. Изредка только проносились они по огненной линии фронта и по развороченным полям в блестящих салон-вагонах – и не столько помогали, сколько мешали. Там были свои люди. Там вырастал слой крепких людей русской просторной земли, который именно и лег в основу ленинской партии, который именно и проделал подлинную работу революции: черную, трудную, кровавую. Эти люди в своем большинстве прежде почти никому не были известны.

Часть из них, но очень небольшая, принадлежала к партийной «старой гвардии» – к русской подпольной ее части. Но большинство принадлежало к молодежи… Тут были выходцы из разных общественных слоев: и простые дети народа, низов, рабочей и крестьянской среды, и интеллигенты, все – вплоть до дворян, до аристократов. В результате тяжелой жизни, упорной и кровавой борьбы они все стали внутренне на одно лицо. Их души поросли звериной шерстью, покрылись мозолями – и стали непроницаемыми для праздных сантиментов и сомнений. Много, много уродства было в их душах, как много было уродства и в сложившейся в своеобразных русских исторических условиях народной душе. Но эти люди были плоть от плоти народа. И именно такие люди были нужны стране в жестокую эпоху революции. Они походили на пионеров американского Запада. Они были пионерами новой России, которую не только хотели обратить во вторую Америку, но поставить еще выше, выше всех прочих стран, выше всего мира…

В теории они часто сбивались. Некогда было ею серьезно заниматься. И они боролись не столько за отвлеченные принципы, сколько за родную землю, за ее независимость, богатство, мощь. Они называли себя коммунистами. Но коммунизм был для них не столько целью, сколько орудием национальной борьбы. Внутри страны ими разрушались фактории иностранного капитала – динамитом коммунистических идей они хотели взорвать западный империализм в его собственных твердынях. Кроме того, идеи коммунизма вносили какой-то высший смысл в их борьбу. Они делали Россию носительницей огромной идеи мирового счастья, обетованной страной всех угнетенных народов, священной родиной социализма. Совокупность их идей легла в основу своеобразного русского национал-коммунизма. Из них родились теории социализма в одной стране и красного империализма, ставшие краеугольными камнями сталинской системы.

С такими идеями долгое время шли на борьбу, пробивались к власти народные, основные слои партии, по преимуществу ее молодое, второе поколение…

Вождем этих слоев был Сталин. Он сам был плоть от плоти их, вырос, воспитался в тех же, что они, условиях. И эти слои на своих мускулистых руках и вынесли его к власти».

Троцкисты и сталинисты

О западничестве Троцкого и его связях с западной финансовой олигархией убедительно пишет и другой исследователь нашей истории, кандидат исторических наук Александр Елисеев: «Вообще же по отношению к Троцкому, его соратникам и союзникам в партийно-государственном руководстве было нечто вроде консенсуса. “Демона революции” боялись больше, чем кого бы то ни было. И дело здесь не только в его несомненных политических талантах, а также героическом ореоле “второго человека после Ленина”. Троцкий был наиболее радикальным и последовательным сторонником проведения прозападной политики, ориентированной на Англию, Францию и США. Он действительно был агентом иностранных разведок, но не фашистских, а “буржуазно-демократических”. За ним стоял не только самый левацкий и авантюристический из всех революционных проектов. За ним стояла и мощь ведущих западных держав.

И когда в 1936 году открылась связь Зиновьева и Каменева с Троцким, и Сталин, и почти все его противники пришли в ужас. Речь шла уже не только о политической борьбе, но и о работе на иные страны. То есть о шпионаже очень высокого уровня. Шпионов такого ранга обычно называют почтительно – “агенты влияния”. Но суть от этого не меняется».

Здесь, пожалуй, А. Елисеев упрощает. Агент влияния – это не просто шпион, хотя передача нужных сведений в центры влияния, естественно, не исключается. Но все же «агент влияния» – это, в первую очередь, человек, способный именно влиять на общественное сознание, это сознательный проводник политики, враждебной интересам государства, в котором он свое влияние распространяет. (Вспомним хотя бы небезызвестного А. Н. Яковлева, бывшего таким агентом влияния в годы перестройки). О том, собственно, и пишет далее Елисеев: «Сердце Троцкого принадлежало Западу, в особенности – США, с чьими спецслужбами он сотрудничал на закате своей жизни. Еще до событий 1917 года “демон революции” предсказывал их хозяйственное и культурное доминирование во всем мире. Вот отрывок из его воспоминаний об “открытии Америки” в 1916 году: “Я оказался в Нью-Йорке, в сказочно-прозаическом городе капиталистического автоматизма, где на улицах торжествует эстетическая теория кубизма, а в сердцах – нравственная философия доллара. Нью-Йорк импонировал мне, так как он вполне выражает дух современной эпохи”.

И надо сказать, что Западу Троцкий тоже импонировал. В том числе – и некоторым западным капиталистам. Вообще, как это ни покажется странным, но многие деловые круги на Западе были весьма заинтересованы в развитии революционного движения. Марксисты были убеждены в необходимости и неизбежности отмирания как наций, так и государств. Поэтому они своей деятельностью способствовали стиранию национально-государственных различий, что на руку транснациональному капиталу. К тому же на революциях в некоторых странах можно очень неплохо поживиться, используя свои связи среди самих революционеров». (Александр Елисеев. Кто развязал «Большой террор»?)

Как раз об этом и говорилось выше.

Надо ли говорить, что Троцкий был не одинок в своих взглядах и пристрастиях? Все эти прибывшие тогда в Россию в пломбированных вагонах и приплывшие на американских пароходах и заняли ключевые посты в новом правительстве. Прослойка же местных, российских революционеров, которые вели рабочие кружки, проводили маевки, организовывали забастовки, сидели в тюрьмах и ссылках ради построения нового справедливого общества, на первых порах была чрезвычайно тонкой в руководящих органах нового государства. Только позже, с приходом Сталина на пост генерального секретаря партии, в результате его кадровой политики их число постепенно увеличилось. Впрочем, различие между двумя этими группировками, между которыми и развернулась кровавая борьба за власть, вряд ли стоит проводить только по принадлежности или непринадлежности к эмиграции. Можно было и в России находиться все время, как, например, Свердлов, но связь с западными влиятельными кругами иметь, причем весьма крепкую, основанную даже на родственных узах.

Позднее людей из двух этих лагерей стали называть сталинистами и троцкистами, по именам главных фигур, олицетворявших и возглавлявших каждое направление. Как видим, разница между ними проявлялась не только в очередности этапов и задач, связанных с мировой революцией, но и – главное! – в определении ее миссии, ее целей, а также в методах революционной борьбы и в отношении к русскому, да и другим народам России. В отношении к стране, которую одни воспринимали как «вязанку дров в костер мировой революции» и территорию узаконенной добычи, а другие – как самодостаточный субъект мировой политики, где должны царить законы социальной и классовой справедливости.

И тут надо отметить еще одно различие между этими людьми. Практически все, так или иначе примыкавшие к Троцкому, относились к выходцам либо из интеллигенции, либо из буржуазии. Неудивительно, что они с презрением относились к Сталину и его окружению – в основном, выходцам из народа, пусть и обладавшими какими-то талантами, но, по сравнению с ними, малообразованными и малокультурными, даже, как правило, иностранных языков не знавшими. Что ж, зато эти последние, как и заметил Дмитриевский, были сильны своей связью с народом, пониманием его стремлений и чаяний, что и определило в конечном счете их победу. Понимал различие между этими группировками на каком-то глубинном, чувственном уровне и народ. Это нам сейчас неясно, о чем спрашивал Чапаева хитрый мужичок, допытываясь за «большевиков он аль за коммунистов», потому что мы думаем, будто речь идет о проблеме ложного выбора, а мужичкам-то тогда все было понятно: за «большевиков» – значит, за народ, за то, чтобы народ хорошо жил, чтобы была справедливость. А вот за что боролись «коммунисты», народ четко, может, и не понимал, но добра от них не ждал. Пусть сами они такого деления не признавали, народ их разделял.

Различие между представителями двух группировок проявлялась (что, на самом деле, глубоко логично) даже в отношении их личного обустройства во время революции, гражданской войны и в первые годы Советской власти. Если нарком продовольствия Цюрупа падал в голодные обмороки, Сталин ходил в старой шинели и не имел даже угла в Москве, то Троцкий, как известно, ездил по фронтам Гражданской в «царском» поезде и ел деликатесы с царской посуды, Зиновьев устраивал в голодном Петрограде лукулловы пиры, Пятаков – оргии, о которых полнилась слухами Москва, а Каменев имел собственный коньячный погреб.

(Как же напоминает все это «забеги в ширину» в Куршавеле и на других западных курортах сегодняшней так называемой «элиты» на фоне бесконечных техногенных катастроф и голодовок российских рабочих, требующих всего лишь выплаты нищенской заработной платы, позволяющей им хотя бы не умирать голодной смертью!)

Сын царского генерала Александр Нагловский, одно время работавший под началом Троцкого, вспоминал: «Троцкий был очень властолюбив и тщеславен, подчас даже мелочно. Так, помню приезд его в Петроград весной 1919 года. Из Москвы в Петроград Ленин обычно ездил в купе 1-го класса. Троцкий – в комфортабельном поезде. В этот поезд я был вызван к нему на Николаевский вокзал. На Николаевском вокзале – поезд из вагонов бывших царских поездов, оборудованный по последнему слову комфорта, тут и типография, и отдельный вагон для свиты, и первоклассная кухня, и ванны, словом, «царский» поезд. Чтобы дойти до поезда, мне пришлось пройти сквозь две цепи солдат. Троцкий принял меня в салон-вагоне».

А вот воспоминание другого современника, писателя Романа Гуля, о Зиновьеве.

«В периоды опасности (октябрьская революция, восстание Кронштадта, наступление Юденича) Зиновьев превращался в дезориентированного, панического, но необычайно кровожадного труса. В периоды же спокойного властвования Зиновьев был неврастеничен, безалаберен и, в противоположность многим старым большевикам, не имевшим вкуса к плотским “прелестям жизни”, Зиновьев с большим удовольствием предавался всем земным радостям. Хорошо выпить, вкусно поесть, сладко полежать, съездить в театр к красивым актрисам, разыграть из себя вельможу и мецената – все это Зиновьев чрезвычайно любил и проделывал с большим аппетитом.

В то время как при Ленине в Петербурге частная сторона жизни комиссаров в Смольном была в полном небрежении, при Зиновьеве на нее сразу же было обращено сугубое внимание. По его личному распоряжению в Смольном стали даваться так называемые комиссарские обеды, которые не только уж на фоне революционного всеобщего недостатка, но и в мирное-то время могли считаться лукулловскими. Только когда в столице голод принял чрезвычайно сильные размеры, комиссары стали указывать Зиновьеву на неудобство в Смольном этого “гурманства” и “шика”. И Зиновьев приказал перенести комиссарские обеды в “Асторию”, гостиницу, целиком занятую коммунистической знатью, где подобные “отдыхи” могли проходить более незаметно. …Как в демагогии, так и в интриге Зиновьев был мастер. От природы необычайно хитрый и ловкий, Зиновьев тут возвышался до большого мастерства…»

Задумывались ли Троцкий и его соратники о кричащем противоречии между лозунгами, которые они провозглашали, и их поведением, их бытом? О том, что народ это противоречие не мог не замечать, отчего они казались ему всего лишь «новыми барами», только еще более жестокими и чуждыми, чем прежние, которых он сбрасывал и изгонял? Мало того, они становились чуждыми самим революционным преобразованиям общества, которые они же и возглавляли. Уже только эти противоречия, при участии Сталина или без него, в новых условиях, помимо всякой оппозиционной деятельности, рано или поздно должны были смести их с исторической сцены.

Для сравнения – воспоминание о Сталине во время революции Серго Кавтарадзе, бывшего его соратника, а затем противника, осужденного по делу Мдивани, Думбадзе, братьев Окуджава (дяди и отца ныне покойного барда): «Когда мы познакомились с ним, на нем был ободранный пиджак уличного разносчика и разбитые сапоги. Многодневная щетина на лице и глаза фанатика. Но смешон он никогда не был. Мы работали в одной организации. Я знавал много революционеров, но такого одержимого делом, неприхотливого, бесчувственного ко всему, что касалось лично его – еды, развлечений – не встречал».

Подчеркнем, что это было сказано противником Сталина, причем уже после его смерти и развенчания.

Что касается Ленина, то он, безусловно, был революционным романтиком: «кремлевским мечтателем» – по выражению Герберта Уэллса, «Лениным Ламанчским» – по выражению того же Сталина. Народ относил его к «большевикам». Это, однако, не мешало ему вполне прагматически пользоваться связями и деньгами из заграничных поступлений, добытых с помощью собратьев по эмиграции, использовать их самих и их методы – и сотрудничать с теми и другими, принимая то одну, то другую сторону. Что и позволило впоследствии и тем и другим прикрываться его именем, оправдывая свои противоположные по смыслу действия. Непростым человеком был Владимир Ильич.

Однако Ленин находился у власти недолго. И после его смерти борьба за власть между двумя группировками революционеров обострилась до крайней степени. Главным вопросом, вокруг которого шла эта борьба, был, конечно, вопрос о путях развития революции и страны, который вскоре преобразовался в знаменитый вопрос о возможности построения социализма в одной отдельной стране. Троцкий утверждал, что это невозможно. По мнению же Сталина, суть троцкистской концепции «перманентной революции» заключалась в ее презрении к русскому народу, в неверии в силы и способности российского пролетариата.

«Военная тайна» Советской власти

Что же бы случилось, если власть после смерти Ленина все же удалось бы захватить сторонникам Троцкого с ним во главе? Многие историки считают, что это было вполне возможно. Культ личности Троцкого начали раздувать намного раньше сталинского. Так, последний салют Ленину отдал поднявшийся по Неве миноносец «Троцкий», портреты Троцкого висели на каждом углу. В 1922 году Гатчину назвали Троцком (хотя Петроград еще не был Ленинградом), а на книжных лотках лежали брошюрки, где Троцкого называли «экстрактом революции» и ее «душой». Однако на почве неприязни к Троцкому тогда объединилось большинство членов Политбюро, и это не удивительно. Троцкому удалось испортить отношения почти со всеми: «экстракт революции» презирал людей и не считал нужным это скрывать.

Особенно он презирал Россию и ее самый многочисленный класс – крестьянство, так что, видимо, при его власти со страной произошло бы нечто страшное, по сравнению с чем ужасы «сталинского ГУЛАГа» могли бы показаться райской жизнью. В лучшем случае, было бы то же, что и сейчас, когда в результате «перестройки» его духовные наследники, по давней исторической традиции называющие себя демократами и либералами, сумели-таки захватить власть в стране и превратили-таки её в территорию узаконенной добычи и сырьевой придаток Запада.

Но тогда, в 20–30-е годы прошлого века, Сталину удалось их переиграть. Каким образом?

Много, много раз уже писалось и говорилось, что Россия – страна идеократическая, что только высший смысл может поднять ее на подвиги и великие свершения, заставить сделать немыслимое. Именно такое отношение к ней как к стране – «носительнице огромной идеи мирового счастья, священной родины социализма», воплощения идеи социальной справедливости – и стало тем секретом, той «военной тайной», которая сплотила народ вокруг Сталина, которая возбуждала невиданный энтузиазм народа, позволивший России в считанные годы превратиться в великую державу, победить страшного врага в мировой войне, вырваться в космос. Эта «военная тайна» была, как ни странно, известна невозвращенцу Дмитриевскому, но недоступна Троцкому и его апологетам, Россию презиравшим.

Молодежь, о которой писал Дмитриевский, молодежь, рожденная революцией, чьими умами овладела эта великая идея, и стала движущей силой всех послереволюционных преобразований – от борьбы с «религиозными пережитками» до строительства новых заводов и фабрик, преобразований на социалистических началах сельского хозяйства, освоения новой техники.

На самом деле, так происходит всегда – молодежь становится движущей силой всех революционных преобразований, так как она более пассионарна, легка на подъем, ее всегда влекут новые идеи. Причем чем более велик масштаб, тем более привлекательна идея. Здесь же масштаб был поистине грандиозен – указать человечеству путь к счастью! За такую идеею и жизнь отдать не жаль – ни свою, ни чужую. И отдавали, и не жалели тех, кто этой великой и прекрасной идее по каким-то причинам сопротивлялся, выступал против преобразования страны и общества с оружием в руках или другими, как считала эта молодежь, более хитрыми и коварными методами, вроде саботажа индустриализации или сопротивления коллективизации.

Конечно же, эта революционная молодежь не могла не объединяться. Еще в 1917 году, сразу после февральской революции, в разных городах начали создаваться молодежные организации социалистической ориентации. Например, в Петрограде организационно оформился ориентирующийся на большевиков Социалистический союз рабочей молодёжи (ССРМ). В 1918 году эти организации объединились в одну общероссийскую – Российский коммунистический союз молодёжи – комсомол.

«Мемуары многих комсомольцев первого поколения дают (помогают) нам понять, что сначала эта организация была невероятно привлекательной для молодежи. Одни шли (поступали) в комсомол по чисто идеологическим убеждениям потому, что действительно хотели непосредственно участвовать в борьбе за «светлое будущее». Для других комсомол открывал новые горизонты: работу и возможность для продвижения по службе, участие в общественной деятельности. Чем более тяжелой была борьба за новую жизнь, тем больше молодежь тянулась к комсомолу – во время гражданской войны число членов этой организации выросло с 22 тыс. в 1918 г. до 400 тыс. за 1920 г., а в период НЭПа в 1922 г. было всего 247 тыс. членов комсомола. Тем не менее в течение 20-х годов комсомольская молодежь активно участвовала во всех «задачах дня» – особенно активными они были в кампании ликвидации неграмотности, борьбе с религиозными предрассудками и за коллективизацию в деревнях. Когда началась первая пятилетка, в ее первых рядах опять же была молодежь. Миллионы молодых людей добровольно уехали на грандиозные стройки сталинских времен, веря в то, что они действительно построят новое социалистическое общество». (Лекция доктора Хилари Пилкингтон в Ульяновском филиале МГУ для студентов-социологов. 1995 г.)

В то, что страна строит новое справедливое социалистическое общество, верила не только молодежь. Этой верой был объят весь народ. А. С. Макаренко в своей книге «Педагогическая поэма» рассказывает, как он с несколькими педагогами, отнюдь не коммунистами, тем не менее, нисколько не сомневающимися в идеалах революции, в 1920 году начинал работу в колонии малолетних преступников. Между прочим, и сам Макаренко коммунистом не был.

Залогом успеха им служила только эта их вера и желание сделать настоящих, новых людей из бывших воришек, «шестерок» при бандах, на что, с их пороками и криминальным прошлым, вроде бы и надеяться не приходилось. Однако уже через два года колония действительно стала образцовым педагогическим заведением, а ее воспитанники – столь же убежденными в правильности революционных, большевистских идей, творческими и инициативными личностями.

Поистине, вера города берет. И не только города, но и души. Причем тут вера была взаимной – Макаренко верил, что его воспитанники станут настоящими, порядочными, образованными и сознательными людьми, строителями новой жизни, а они верили ему, своему воспитателю и моральному лидеру, который жил с ним одной жизнью, ходил в такой же рваной одежде, ел тот же «кондер». Он мог быть жестким и суровым, мог, доведенный до предела, даже ударить, и все же он был справедлив, был выше их нравственно и несравнимо образованнее. Но самое главное – они видели, что он живет и работает для них, для того, чтобы сделать их самих и их жизнь лучше, богаче, чище, сделать ее качественно другой. И верили, что он знает, как этого добиться.

Более всего в «Педагогической поэме» поражает рассказ, как Макаренко со 120 воспитанниками коммуны имени Горького буквально в один момент совершили преображение почти трехсот беспризорников из Куряжа, находившихся до их прибытия в самом ужасном моральном и физическом разложении. Как описывал это сам Макаренко, «…подготовляясь к борьбе с Куряжем, я рассчитывал на один молниеносный удар, – куряжан надо было взять сразу. Всякая оттяжка, надежды на эволюцию, всякая ставка на «постепенное проникновение» обращали всю нашу операцию в сомнительное дело. Я хорошо знал, что «постепенно проникать» будут не только наши формы, традиции, тон, но и традиции куряжской анархии… А мне уже было известно, что самые первосортные мальчики в рыхлых организационных формах коллектива очень легко превращаются в диких зверёнышей».

Результаты блестяще подтвердили мысли Макаренко – Куряж был молниеносно «взят», преображен и в короткий срок превращен в столь же образцовый педагогический коллектив, каким уже стала к тому времени колония имени Горького, еще раз показав великую силу коллективного воспитания. Этот феномен также подтвердил его же, Макаренко, мысль, что человек, помещенный в нормальные, человеческие условия, в подавляющем большинстве случаев без особых усилий и сам становится нормальным, вполне нравственным индивидом. «…Нет детей-правонарушителей, а есть люди, не менее богатые, чем я (Разумеется, Макаренко имел в виду богатство не материальное, а духовное – богатство внутренней жизни, – прим. авт.), имеющие право на счастливую жизнь, не менее, чем я, талантливые, способные жить, работать, способные быть счастливыми и способные быть творцами. И тогда, конечно, совершенно ясно, никакие специфические педагогические задачи перевоспитания уже не могли стоять передо мной. Стояла обыкновенная задача – воспитать человека так, чтобы он был настоящим советским человеком, чтобы он мог быть образцом поведения».

Вот так же и революция одномоментно преобразовала страну, поставив ее на другой путь развития, задав этому пути другое направление по сравнению с прошлым, по сравнению со всем известным до сих пор, с тем направлением, по которому шло человечество. И люди, поставленные в другие условия, стали другими. Не все с этим согласились, не обошлось без борьбы, без войны и крови, но основная масса граждан страны с энтузиазмом пошла по новому пути, приняла новые правила и новые принципы общественной жизни, посчитав их более справедливыми и правильными – теми, которых она искала и жаждала многие века и годы. На этом пути не могло не быть ошибок и жертв – мы были первопроходцами, мы шли там, где никто и никогда до нас не ходил, мы искали новый путь методом проб и ошибок, и списывать, подглядывать, учиться было не у кого. Напротив – другие учились у нас, другие смотрели на нас с надеждой и восхищением (а кто-то и со страхом), как беспризорники Куряжа смотрели на колонистов-макаренковцев. А мы верили в идею, в свою миссию, и верили вождю, который указывал путь, как колонисты верили Макаренко.

Правда, Сталину нужно было научить жить по-новому не несколько сотен сбившихся с пути подростков, а огромную страну. Великая Отечественная показала, что эта задача была решена. Иначе мы бы не победили…

Как уже говорилось, главная роль в этом грандиозном переустройстве страны принадлежала молодежи. После окончания Гражданской войны комсомол направил все усилия на восстановление разрушенного народного хозяйства. Эти юные Павки Корчагины участвовали в восстановлении заводов Петрограда, Москвы, Урала, шахт и заводов Донбасса, железных дорог страны. Они рождали новые формы общественного труда. Так, в сентябре 1920 года был проведён первый Всероссийский субботник молодёжи. Комсомольцы вместе с коммунистами, не страшась ни бандитских пуль, ни финки из-за угла участвовали в борьбе со спекуляцией, вредительством, бандитизмом.

Именно молодежь участвовала в сплошной коллективизации, в борьбе с кулачеством, пополняла ряды органов ВЧК, ОГПУ, НКВД, КГБ, с энтузиазмом шла в Красную Армию, формировала ряды новой советской интеллигенции, активно боролась с общей и политической неграмотностью.

Комсомольцы деревни разъясняли декреты новой власти, участвовали в организации товариществ по совместной обработке земли, пропагандировали передовые приёмы земледелия. Они боролись за ликвидацию неграмотности, за искоренение религиозных суеверий, пережитков прошлого в быту, с мещанством, частнособственнической психологией, рваческим отношением к труду. На селе комсомольцы организовывали избы-читальни, клубы, распространяли книги, газеты, журналы, плакаты, листовки, участвовали в проведении политических и культурных мероприятий партии и Советской власти. Нередко, конечно, их молодой энтузиазм оборачивался перегибами и необоснованным левачеством, особенно в борьбе с религией, но вряд ли в той обстановке могло быть иначе. Это сейчас легко судить, занимаясь подсчетами жертв репрессий, но «каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны», и совсем по-другому все представляется тем, кто оказывается в гуще боя.

Во всяком случае, за 1918–1928 гг. было построено, восстановлено и введено в действие 2200 предприятий. И это в то время, когда основным орудием труда были рабочие руки плюс кайло да лопата.

Однако кайло и лопата не могли удовлетворить строителей нового общества, поэтому основным звеном плана построения социалистического общества для страны стало восстановление и развитие машинной индустрии, а также электрификация всей страны. Электрификация рассматривалась как первейшая ступень в создании материально-технической базы социализма и коммунизма. Ленинский лозунг «Коммунизм – это есть Советская власть плюс электрификация всей страны» вызывал огромный энтузиазм у молодежи. «Лампочка Ильича» вместо керосиновой лампы и лучины в деревенской на 80 % России казалась невиданным прогрессом.

Но чтобы участвовать в электрификации, в развитии машинной индустрии, нужно было учиться. И в 1920 году по инициативе комсомола были созданы школы фабрично-заводского ученичества для подготовки квалифицированных рабочих и рабочие факультеты (рабфаки) для подготовки рабочей молодёжи к поступлению в вузы, которые стали для нее первой ступенью на пути овладения новыми знаниями.

Тогда же, в двадцатые годы, комсомол выступил застрельщиком социалистического соревнования, в 1927 начал массовый поход за рационализацию производства, за повышение производительности труда. На предприятиях создавались комсомольско-молодёжные ударные бригады. В 1929 ЦК ВЛКСМ провёл ленинский набор молодёжи в эти бригады. После опубликования 20 января 1929 года в «Правде» статьи Ленина «Как организовать соревнование» газета «Комсомольская правда» призвала молодёжь начать Всесоюзное социалистическое соревнование.

А ведь сначала это новшество встретили в штыки, назвав соревнование конкуренцией и пережитком буржуазного строя, отчего пришлось пострадать от бюрократов Наркомпроса тому же Макаренко, у которого в его Горьковской колонии соревнование между ребятами возникло стихийно на сельхозработах, и было им поддержано…

«Вдруг почувствовали люди силу свою…»

Уже в первую пятилетку индустриализация охватила всю территорию страны – от Полярного круга до пустынь Средней Азии. Как писали тогда газеты, «Вдруг почувствовали люди человечью силу свою, мощь своих рук и коллективных усилий. Все стало возможным: покорение пустынь и перековка людей, осушение болот и переделка мира. Уже заканчивался Турксиб и зачинался Беломорский канал. Покорялась Арктика, и ждала топора колымская тайга. Арматурщики Сталинграда, закончив свое дело на Тракторном, долгими эшелонами уходили на восток, в Магнитную степь, о которой было известно, что она пустынная, рыжая, злая и что ветры над нею свистят свирепо».

Комсомол выдвинул из своих рядов десятки тысяч рационализаторов, изобретателей, организовал всесоюзный сквозной комсомольский контроль за доставкой грузов подшефному ВЛКСМ строительству Урало-Кузбасса. 9-й съезд ВЛКСМ (прошедший в январе 1931 г.) объявил комсомол ударной бригадой 1-й пятилетки (1929–1932 гг.).

В соответствии с этим призывом в 1929 году комсомол провёл первую мобилизацию молодёжи на новостройки 1-й пятилетки. Свыше 200 тыс. человек приехало на стройки по комсомольским путёвкам от своих организаций. Это их руками были построены Днепрогэс, Московский и Горьковский автозаводы, Сталинградский тракторный завод, Магнитогорский металлургический комбинат, железная дорога Турксиб и другие предприятия страны. Постановлением Президиума ЦИК СССР 21 янв. 1931 года «за проявленную инициативу в деле ударничества и социалистического соревнования, обеспечивающих успешное выполнение пятилетнего плана развития народного хозяйства…» ВЛКСМ был награждён орденом Трудового Красного Знамени. Этот орден был заслужен самоотверженным, поистине героическим трудом молодых строителей новых гигантов советской индустрии, осуществлять который приходилось порой в самых ужасных и невыносимых условиях, в голоде и холоде. Прочитайте у Маяковского «Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка», написанный после разговора с реальным человеком: «Под старою телегою рабочие лежат… Сидят в грязи рабочие, сидят, лучину жгут… Сливеют губы с холода…». Рабочий Хренов – не вымышленное лицо, а реальный знакомый поэта, строитель Кузнецка.

Что же заставляло людей терпеть эти лишения? Трудиться, надрывая жилы, отдавая все силы? У них, в отличие от нас, в отличие от нынешнего молодого поколения, которого со всех телеэкранов призывают брать от жизни все, была вера. Вера в светлое будущее, которое они непременно построят.

И города вставали, заводы вздымались трубами, турбины зажигали по городам и селам «лампочки Ильича».

В 1935 по примеру молодых рабочих: шахтёра Алексея Стаханова, паровозного машиниста Петра Кривоноса, ткачих Евдокии и Марии Виноградовых, фрезеровщика Ивана Гудова и других началось массовое движение стахановцев, когда за счет лучшей организации трудового процесса нормы труда многократно перекрывались. Мгновенно это движение распространилось по всей стране.

Менялась и деревня. Там проходила коллективизация, которую ныне представляют лишь актом страшного насилия над крестьянином, не принесшим стране ничего, кроме огромных безвинных жертв. Жертвы были, коллективизация была проведена троцкистскими методами и во многом их руками. Хотя и она в разных районах проходила по-разному. Как пишет С. Г. Кара-Мурза в своем фундаментальном исследовании «Советская цивилизация», «Поначалу образование колхозов шло успешно, крестьяне воспринимали колхоз как артель, известный вид производственной кооперации, не разрушающий крестьянский двор – основную ячейку всего уклада русской деревни. Коллективизация виделась как возрождение и усиление общины. Вскоре, однако, оказалось, что обобществление заходит так далеко (рабочий и молочный скот, инвентарь), что основная структура крестьянского двора рушится. Начался отток из колхозов, возникло сопротивление, административный нажим, а потом и репрессии.

Много было написано о «перегибах» в коллективизации: вопреки намеченным в центре темпам, местные парторганизации, а с ними и органы власти, стремились силой загнать крестьян в колхозы за невероятно короткий срок, развивая при этом огромную энергию и упорство. «Разверстка» на число раскулаченных означала предельные цифры (типа «раскулачить не более 3 % хозяйств») – но они повсюду перевыполнялись…»

Почему так старались активисты на местах, написано много. Имел место и обыкновенный карьеризм, и искренний идейный фанатизм, и троцкистские умышленные перегибы, чтобы обострить обстановку в стране и, воспользовавшись смутой, взять власть в свои руки.

Но, оказывается, было и другое. Однажды, во время студенческой практики в Костромской областной газете, у меня произошел удивительный разговор с одной старой крестьянкой, у которой мне пришлось переночевать в командировке. Это было начало 70-х годов. Бабушке тоже было уже лет под семьдесят, но она все еще работала в колхозе. И в доме у нее, как у многих наших русских деревенских старушек-тружениц, у которых скотины на дворе уже почти нет, а дети выросли и живут отдельно, царила чистота и необыкновенный, теплый, деревенский патриархальный уют: пикейные покрывала, выбитые кружева подзоров, тюлевые накидушки на пышных подушках, скатерки.

– Тяжело, наверно, уже вам в поле-то работать, – посочувствовала я ей.

– Что это? – удивилась бабушка. – А как же без работы-то жить? Да нас, старых, уже на тяжелую-то работу и не посылают. Нет, сейчас не тяжело. Вот раньше – да, тяжело было, до коллективизации(!), когда полный двор скотины держали. Ее ведь обиходить надо, накормить-напоить, с ведерными-то чугунами так накувыркаешься за день, что рук-ног к вечеру не чувствуешь. Да и в поле работы полно, и дома. Только когда скотину на колхозный двор свели, мы, бабы-то, и вздохнули. Скотина в колхозе, детки в яслях – живи да радуйся! У нас деревня дружная была, работящая. На сенокос выйдем, на лугу бабы с девками все нарядные, все друг перед другом работать на выхвалку стараются – кто быстрее да ловчее. На работу идем с песнями, с работы – с песнями… Хороший колхоз у нас был.

– А чем же вы питались, если всю скотину на колхозный двор свели? – помня страшные рассказы о коллективизации, расспрашивала я. – Где же молоко-то брали? Уж о мясе я не говорю.

– Как это где? – обиделась моя старушка. – Да на колхозный двор заходи и выписывай, сколько надо, и молока и мяса.

– Что, всегда можно было выписывать и молоко и мясо? – снова поразилась я.

– Да хоть каждый день. Говорю, у нас колхоз до войны хороший был. А как в войну всех мужиков-то поубивало да поранило, так и захирели…

Так что большая у нас страна, по-разному жили люди в разных ее районах, по-разному происходила и коллективизация, все же не везде со зверствами, а иногда и вот так, мирно, с одобрения большинства и с очевидно положительными результатами. Надо думать, много зависело от тех, кто эту коллективизацию проводил – нормальные люди и вели себя нормально, а жестокие и действовали жестоко.

Но все же, так или иначе, а дело свое коллективизация сделала – продовольственная проблема в стране была решена. Колхозы и совхозы накормили город, а во время войны кормили и фронт и тыл, тогда как сейчас, после деколлективизации, продовольственную безопасность страны мы потеряли.

И здесь, в деревне, снова огромную роль играла молодежь. В рядах деревенского комсомола в 1928 году было около 1 млн. молодых крестьян. 8-й съезд ВЛКСМ призвал их быть «организаторами и застрельщиками коллективизации» и обязал каждого комсомольца, самостоятельного домохозяина показать пример другим – вступить в колхоз. Комсомольцы и на селе постоянно рождали новые формы работы: проводили Всесоюзный поход за урожай, «месячник плуга», создавали «отряды красных пахарей», «агроразведчиков» и т. д. и т. п. В числе двадцатипятитысячников – рабочих, выехавших в деревню, – более двух тысяч человек были комсомольцами. Они перенесли в деревню опыт социалистического соревнования и ударничества, уже освоенный ими в промышленности и строительстве. Скоро всей стране стали известны имена молодой колхозницы-ударницы Марии Демченко, трактористки Прасковьи Ангелиной и других. Молодые рабочие помогали в ремонте сельхозинвентаря, создавали комсомольские тракторные колонны, помогали создавать и строить машинно-тракторные станции (МТС). «Комсомолец – на трактор!» – этот лозунг стал одним из самых популярных в деревне.

8-й съезд ВЛКСМ (1928 год) объявил Всесоюзный культпоход по ликвидации неграмотности. Были созданы «ударные отряды по ликбезу», тысячи комсомольцев влились в ряды «культармейцев». Они обучали неграмотных, создавали новые школы ликбеза, открывали читальни и библиотеки. В 1930 году комсомол взял шефство над всеобучем, выступил инициатором создания двухгодичных вечерних школ для малограмотных. За годы 1-й пятилетки в стране было обучено грамоте около 45 млн. чел. Молодежь и сама училась. Про рабфаки уже говорилось. Комсомол объявил поход молодёжи в науку. В 1928–1929 гг. по комсомольским путёвкам пошли учиться на рабфаки 15 тыс. чел., на курсы по подготовке в вузы – 20 тыс., в вузы и техникумы – 30 тыс. человек. В 1934 году рабочая прослойка среди студентов достигла 47,9 %.

В стране был создан культ науки и техники. Быть учёным, первопроходцем, изобретателем стало престижно. Именно в то время выросли и состоялись такие учёные, имена и изобретения которых знает весь мир – Курчатов, Келдыш, Капица, огромное количество других учёных и конструкторов. Для них создавались практически идеальные усилия для творчества. Была развёрнута колоссальная по своим масштабам система исследования территории страны. Почти все месторождения, которые разрабатываются сейчас, были открыты в то время – в сталинском СССР.

Менее чем за 10 лет в неграмотной доселе стране произошла культурная революция – СССР стал самой читающей страной мира. В каждом селе открывались Дома Культуры, библиотеки, культурные клубы. Стремительно развивалось радио и киноискусство. Весь народ получил возможность заниматься искусствами в кружках творчества – музыки, театра и так далее.

И страна преображалась. Ее успехи в хозяйственном и культурном строительстве доказывали: путь, по которому она идет, правильный. Идея о стране – носительнице идеи мировой справедливости и всеобщего счастья, – казалось, осуществлялась на глазах. Весь мир был поражен этим историческим феноменом: Россия, многонациональное государство, где были миллионы беспризорных, голодных, неграмотных детей и подростков, Россия, изможденная двумя войнами, прошедшими одна за другой – первой мировой и Гражданской, за два десятилетия превратилась в мощную державу с высоким уровнем образованности, культуры, духовности и патриотизма. Поколение, выросшее в те годы, в основном и определило нашу победу в Великой Отечественной войне.

Сталин в докладе XVII съезду Коммунистической партии, состоявшемуся в 1934 году, говорил: «СССР за этот период преобразился в корне, сбросив с себя обличие отсталости и средневековья. Из страны аграрной он стал страной индустриальной. Из страны мелкого единоличного сельского хозяйства он стал страной коллективного крупного механизированного сельского хозяйства. Из страны темной, неграмотной и некультурной он стал – вернее, становится – страной грамотной и культурной, покрытой громадной сетью высших, средних и низших школ, действующих на языках национальностей СССР».

«Жить стало лучше, жить стало веселей»

Вопреки страшилкам, которые сочиняют сейчас о том времени, именно в те предвоенные годы существовала не часто встречающаяся в жизни симфония власти и народа. Народ, одушевленный великой идеей построения первого в истории человечества справедливого общества без угнетателей и угнетенных, показывал чудеса героизма и самоотверженности. А государство в те годы, ныне изображаемое нашими либеральными историками и публицистами чудовищной репрессивной машиной, отвечало народу заботой о нем. Бесплатные медицина и образование, санатории и дома отдыха, пионерлагеря, детские сады, библиотеки, кружки стали массовым явлением и были доступны всем. Не случайно во время войны, по воспоминаниям очевидцев, люди мечтали только об одном: чтобы снова все стало, как до войны.

Вот что писал, например, о том времени посол США в 1937–1938 гг. Джозеф Е. Дэвис: «С группой американских журналистов я посетил пять городов, где осмотрел крупнейшие предприятия: тракторный завод (12 тыс. работающих), завод электродвигателей (38 тыс. рабочих), Днепрогэс, алюминиевый завод (3 тыс. рабочих), который считается крупнейшим в мире, Запорожсталь (35 тыс. рабочих), больницу (18 врачей и 120 медсестер), ясли и детские сады, завод Ростсельмаш (16 тыс. работающих), Дворец пионеров (здание с 280 помещениями для 320 преподавателей и 27 тыс. детей). Последнее из этих учреждений представляет собой одно из наиболее интересных явлений в Советском Союзе. Подобные дворцы возводятся во всех крупных городах и предназначаются для воплощения в жизнь сталинского лозунга о детях, как наиболее ценном достоянии страны. Здесь у детей раскрываются и развиваются их дарования…»

И каждый был уверен, что его дарование не зачахнет и не пропадет втуне, что у него есть все возможности для осуществления любой мечты во всех сферах жизни. Перед детьми рабочих и крестьян открылись двери средней и высшей школы. На полную мощность работали социальные лифты, вознося вчерашних рабочих и крестьян на вершины власти, открывая перед ними горизонты науки, премудрости техники, подмостки сцены. «В буднях великих строек» поднималась новая, невиданная миром страна – «страна героев, страна мечтателей, страна ученых».

А для того, чтобы уничтожить всякую возможность эксплуатации человека – будь то частник или государство, – первыми же декретами в СССР был введен восьмичасовой рабочий день. Кроме того, был установлен шестичасовой рабочий день для подростков, запрещён труд детей до 14-летнего возраста, установлена охрана труда, введено производственное обучение молодёжи за счёт государства. В то время как США и страны Запада задыхались в тисках «Великой депрессии», в Советском Союзе в 1936 году 5 млн. работников имели шестичасовой и более сокращенный рабочий день, почти 9 % промышленных рабочих пользовались выходным после четырех дней работы, 10 % рабочих, занятых в непрерывном производстве, после трех восьмичасовых рабочих дней получали два выходных.

Более чем в два раза выросла заработная плата рабочих и служащих, а также личные доходы колхозников. Взрослые, наверно, уже не помнят, а молодые и не знают, что в Великую Отечественную войну некоторые колхозники дарили фронту самолеты и танки, построенные на личные сбережения, которые они успели накопить за не столь долгое время, прошедшее после «преступной» коллективизации. Каким образом им это удалось? Дело в том, что количество обязательных трудодней для «бесправных рабов» составляло в тридцатые годы 60–100 (в зависимости от района). После этого колхозник мог работать на себя – на своем участке или в производственном кооперативе, которых было огромное количество по всему СССР. Как пишет создатель сайта «Русский проект» публицист Павел Краснов, «…В сталинском СССР желающие проявить личную инициативу имели всю возможность сделать это в кооперативном движении. Нельзя было только пользоваться наёмным трудом, договорно-кооперативным – сколько угодно.

В стране существовало мощнейшее кооперативное движение, в кооперативах постоянно работали почти 2 миллиона человек, которые производили 6 % валовой продукции промышленности СССР: 40 % всей мебели, 70 % всей металлической посуды, 35 % верхнего трикотажа, почти 100 % игрушек. Кроме того в стране было кооперативных 100 конструкторских бюро, 22 экспериментальные лаборатории, два научно-исследовательских института. Это без учёта кооперативных сельских артелей с частичной занятостью. В них работало в 30-е годы до 30 миллионов человек. Можно было заниматься индивидуальным трудом – например, иметь свою фотолабораторию, платя с этого налоги, врачи могли иметь частную практику и так далее. В кооперативах обычно участвовали высококлассные профессионалы своего дела, организованные в эффективные структуры, чем объясняется их высокий вклад в продукцию СССР.

Всё это было ликвидировано Хрущёвым ударными темпами с 56 года – имущество кооперативов и частных предпринимателей было конфисковано, даже личное подсобное хозяйство и частный скот».

Добавим, что тогда же, в 1956 году и количество обязательных трудодней было повышено до трехсот. Результаты не заставили себя долго ждать – тут же появились первые проблемы с продуктами.

В тридцатые годы также широко применялась сдельная оплата труда. Практиковалось дополнительное премирование за сохранность механизмов, экономию электроэнергии, топлива, сырья, материалов. Вводилось в практику премирование за перевыполнение плана, снижение себестоимости, выпуск продукции повышенного качества. Осуществлялась продуманная система подготовки квалифицированных работников промышленности и сельского хозяйства. Только за годы второй пятилетки было подготовлено около 6 млн. человек вместо 5 млн., предусмотренных планом.

Наконец, в СССР впервые в мире была ликвидирована безработица – труднейшая и неразрешимая в условиях рыночного капитализма социальная проблема. Для всех стало реальным закрепленное Конституцией СССР право на труд. Уже в 1930 году, во время первой пятилетки, прекратили свое существование биржи труда.

Вместе с индустриализацией страны, со строительством новых заводов и фабрик велось и жилищное строительство. Государственными и кооперативными предприятиями и организациями, колхозами и населением во второй пятилетке было введено в действие 67,3 млн. квадратных метров полезной площади жилищ. С помощью государства и колхозов труженики села возвели 800 тыс. домов. Инвестиционные вложения государственных и кооперативных организаций в жилищное строительство вместе с индивидуальным увеличились в 1,8 раза по сравнению с первой пятилеткой. Квартиры, как мы помним, предоставлялись бесплатно при самой низкой в мире квартплате. И, наверно, мало кто знает, что за вторую пятилетку в жилищное, коммунальное и культурное строительство, в здравоохранение в бурно развивающемся Советском Союзе было вложено почти столько же средств, сколько в тяжелую промышленность.

В 1935 году вошел в строй лучший в мире по техническому оснащению и художественному оформлению Московский метрополитен. Летом 1937 года был сдан в эксплуатацию канал Москва-Волга, решивший проблему водоснабжения столицы и улучшивший ее транспортные связи.

В 30-е годы в стране не только выросли десятки новых городов, но в 42 городах был построен водопровод, в 38 – канализация, развивалась транспортная сеть, запускались новые линии трамваев, расширился автобусный парк, начал вводиться троллейбус.

В годы предвоенных пятилеток в стане впервые в мировой практике были сформированы общественные фонды народного потребления, которыми, сверх оплаты труда, пользовалась каждая советская семья. Средства из них шли на строительство и содержание жилья, культурно-бытовых учреждений, бесплатное образование и медицинское обслуживание, на различные пенсии и пособия. Втрое, по сравнению с первой пятилеткой, увеличились расходы на социальное обеспечение и социальное страхование.

Быстро ширилась сеть санаториев и домов отдыха, путевки в которые, приобретенные на средства социального страхования, распределялись профсоюзами среди рабочих и служащих бесплатно или на льготных условиях. Только за одну вторую пятилетку в домах отдыха и санаториях отдыхало и лечилось 8,4 млн. человек, в 10,7 раза увеличились по сравнению с первой пятилеткой расходы на содержание детей в яслях и детских садах. Выросла средняя продолжительность жизни.

Такое государство не могло не восприниматься народом как свое, народное, родное, за которое не жаль отдать жизнь, ради которого хочется совершать подвиги… Как воплощение той революционной мечты об обетованной стране, где зримо, на глазах воплощалась в жизнь великая идея народного счастья. Над словами Сталина «Жить стало лучше, жить стало веселей» в перестроечные и постперестроечные годы стало принято глумиться, однако они отражали реальные изменения в социальной и экономической жизни советского общества.

Эти изменения не могли остаться незамеченными и на Западе. Мы же привыкли, что доверять советской пропаганде нельзя, что правду о том, как у нас обстоят дела, говорят только на Западе. Что ж, посмотрим, как оценивали успехи советского государства господа капиталисты.

Так, Гиббсон Джарви, председателя банка «Юнайтед доминион», заявлял в октябре 1932 года: «Я хочу разъяснить, что я не коммунист и не большевик, я – определенный капиталист и индивидуалист… Россия движется вперед, в то время, как слишком много наших заводов бездействует и примерно 3 млн. нашего народа ищут в отчаяньи работы. Пятилетку высмеивали и предсказывали ее провал. Но вы можете считать несомненным, что в условиях пятилетнего плана сделано больше, чем намечалось… Во всех промышленных городах, которые я посетил, возникают новые районы, построенные по определенному плану, с широкими улицами, украшенными деревьями и скверами, с домами наиболее современного типа, школами, больницами, рабочими клубами и неизбежными детскими яслями и детскими домами, где заботятся о детях работающих матерей… Не пытайтесь недооценивать русских планов и не делайте ошибки, надеясь, что Советское правительство может провалиться… Сегодняшняя Россия – страна с душой и идеалом. Россия – страна изумительной активности. Я верю, что стремления России являются здоровыми… Быть может самое важное – в том, что вся молодежь и рабочие в России имеют одну вещь, которой, к сожалению, недостает сегодня в капиталистических странах, а именно – надежду».

А вот что писал журнал «Форвард» (Англия) в том же 1932 году:

«Бросается в глаза огромная работа, которая происходит в СССР. Новые заводы, новые школы, новое кино, новые клубы, новые громадные дома – всюду новые постройки. Многие из них уже закончены, другие еще окружены лесами. Трудно рассказать английскому читателю, что сделано за последние два года и что делается дальше. Надо это все видеть для того, чтобы этому поверить.

Наши собственные достижения, осуществленные нами во время войны – лишь пустяк по сравнению с тем, что делается в СССР. Американцы признают, что даже в период самой стремительной созидательной горячки в западных штатах там не было ничего похожего на теперешнюю лихорадочную творческую деятельность в СССР. За последние два года в СССР произошло так много изменений, что отказываешься даже представить себе, что же будет в этой стране еще через 10 лет:

Выбросьте из головы фантастические страшные истории, рассказываемые английскими газетами, которые так упорно и нелепо лгут об СССР. Выбросьте также из головы всю ту половинчатую правду и впечатления, основанные на непонимании, которые пущены в ход дилетанствующими интеллигентами, покровительственно глядящими на СССР сквозь очки среднего класса, но не имеющими ни малейшего представления о том, что происходит там: СССР строит новое общество на здоровых основах. Чтобы осуществить эту цель, надо подвергаться риску, надо работать с энтузиазмом, с такой энергией, которых мир до сих пор не знал, надо бороться с огромнейшими трудностями, неизбежными при стремлении построить социализм в обширной стране, изолированной от остального мира. Посетив эту страну вторично за два года, я получил впечатление, что она идет по пути прочного прогресса, планирует и строит, и все это в таком масштабе, который является ярким вызовом по адресу враждебного капиталистического мира».

«Форварду» вторил американский «Нейшен»:

«Четыре года пятилетнего плана принесли с собой поистине замечательные достижения. Советский Союз работал с интенсивностью военного времени над созидательной задачей построения основной жизни. Лицо страны меняется буквально до неузнаваемости: Это верно относительно Москвы с ее сотнями заново асфальтированных улиц и скверов, новых зданий, с новыми пригородами и кордоном новых фабрик на ее окраинах. Это верно и относительно менее значительных городов.

Новые города возникли в степях и пустынях, по меньшей мере, 50 городов с населением от 50 до 250 тыс. человек. Все они возникли в последние четыре года, каждый из них является центром нового предприятия или ряда предприятий, построенных для разработки отечественных ресурсов. Сотни новых райэлектростанций и целый ряд гигантов, подобно Днепрострою, постоянно воплощают в жизнь формулу Ленина: «Социализм есть советская власть плюс электрификация». Советский Союз организовал массовое производство бесконечного множества предметов, которые Россия никогда раньше не производила: тракторов, комбайнов, высококачественных сталей, синтетического каучука, ширико-подшипников, мощных дизелей, турбин в 50 тыс. киловатт, телефонного оборудования, электрических машин для горной промышленности, аэропланов, автомобилей, велосипедов и нескольких сот типов новых машин.

Впервые в истории Россия добывает алюминий, магнезит, апатиты, йод, поташ и многие другие ценные продукты. Путеводными точками советских равнин являются теперь не кресты и купола церквей, а зерновые элеваторы и силосные башни. Колхозы строят дома, хлева, свинарники. Электричество проникает в деревню, радио и газеты завоевали ее. Рабочие учатся работать на новейших машинах. Крестьянские парни производят и обслуживают сельскохозяйственные машины, которые больше и сложнее, чем то, что видела когда-либо Америка. Россия начинает «мыслить машинами». Россия быстро переходит от века дерева к веку железа, стали, бетона и моторов».

Так отзывались о СССР в 30-х годах гордые англичане и американцы, завидуя советским людям – нашим родителям.

«Человек для нас самое дорогое…»

Изменения в обществе влияли на сознание людей, изменяя его в нужную государству сторону. Но велось и целенаправленное воспитание общества, особенно детей и молодежи. Причем совсем не так, как многие из нас это помнят по годам брежневского «развитого социализма», когда говорились правильные, но скучные, набившие оскомину слова, которым никто не верил, считая их лишь данью обязательному, свыше установленному ритуалу.

Очевидно, главное различие брежневского времени со сталинским состояло именно в том, что в сталинские годы словам верили. Верили не потому, что были наивны и доверчивы. Просто слова тогда подкреплялись делами, обещания выполнялись, планы претворялись в жизнь. Страна реально строилась, создавала мощную, современную индустрию, социальные лифты работали на полную мощность, любая мечта могла стать явью, если проявить настойчивость и характер.

А главной мечтой того времени совсем неслучайно стала авиация. Да, почетом окружали ученых, конструкторов, рабочих-стахановцев, но главными героями были летчики. Страна буквально бредила небом, о летчиках снимали фильмы, писали картины, сочиняли песни и стихи. Трудно было найти мальчишку, который бы не хотел стать летчиком. И государство шло навстречу этим мечтам. В 1936 году в стране насчитывалось 150 аэроклубов, тогда как в 1930-м их было только четыре, кроме того – 240 планерных станций с 1200 инструкторами и 2000 планеров, 600 парашютных вышек. Парашютные вышки строились даже в колхозах. В журналах печатались подробные инструкции по сооружению вышек, подсказывалось, что «под парашютную вышку можно приспособить любое сооружение: колокольни церквей, башни минаретов, башни крепостных стен, фабричные трубы». По приблизительной статистике за 1935 год с парашютом прыгнуло более миллиона человек, в 1936-м, по разным оценкам, прыжки совершили более 1,3 млн человек.

По мнению В. В. Волкова, декана факультета политических наук и социологии Европейского университета в Санкт-Петербурге, «летчики и парашютисты являлись центральными культовыми фигурами середины 30-х годов, образцами героизма как мужского, так и женского, моделями, созданными для подражания. Атмосфера тридцатых годов – это стремление к полету на всех возможных технических средствах: самолетах, планерах, дирижаблях, воздушных шарах, а также прыжки с парашютом, ставшие особенно массовыми в 1936 году. Конечно, покорение воздушного пространства было частью более широкого и всеохватывающего движения. В этот ряд героических практик следует включить и стахановское движение, и покорителей Северного полюса, и спортсменов, и военных и других. Но летчики, в силу ряда присущих им особенностей, занимали особое место. Они совмещали в себе высшие достижения технического прогресса, зрелищность, риск, эстетику, наглядный и продолжительный героизм…».

И становились мощным фактором воспитания нового человека, человека будущего, которому покоряется не только земля, но и небо. Великая идея, овладевшая массами, особенно молодежью, давая крылья в духовном плане, требовала и физически реализовать этот порыв. Эти молодые мечтатели и энтузиасты хотели летать, летать «все выше, и выше, и выше, преодолеть пространство и простор…», веря, что именно так они перелетят из прошлого в прекрасное светлое будущее, веря, что для этого «нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца – пламенный мотор». С другой стороны, с рациональной точки зрения, такое стремление ввысь, к небу, к полету легко объяснимо приближающейся войной, необходимостью овладевать новой техникой, которая скоро может стать боевой. Ведь освоение воздушного пространства и авиационной техники есть часть военного строительства, обороны страны. («И в каждом пропеллере слышим спокойствие наших границ»). Кроме того, оно входило и в более широкий индустриальный проект, милитаризацию страны, военизацию населения.

Не случайно тридцатые годы стали временем выдающихся рекордных полетов и перелетов. Советскими летчиками были установлены многочисленные мировые рекорды. Именно на 30-е годы приходятся подвиги Чкалова, спасение челюскинцев, беспересадочный перелет в США Белякова и Байдукова, полет на Северный полюс Водопьянова, полеты в стратосферу Коккинаки. Сам знаменитый конструктор космических аппаратов академик Королев начинал как летчик в 30-е годы.

Мало того, героическая профессия летчика перестала быть привилегией только мужчин. В самом деле, если революция провозгласила равноправие женщин, то почему советское государство должно препятствовать девушкам летать, становиться летчицами и парашютистками? И девушки тоже устремились в небо. Летчицы Гризодубова, Раскова и Осипенко (экипаж самолета «Родина») установили женский мировой рекорд дальности беспосадочного полета. В войну, как помним, были эскадрильи девушек-летчиц, немалое число которых стало Героями Советского Союза. С парашютных клубов начинали и наши космонавтки, хотя после войны число женщин-летчиц стало резко снижаться.

Освоение воздушного пространства имело и другой – социальный – эффект. «По сравнению с двадцатыми, в тридцатые годы произошел существенный политико-культурный сдвиг, – пишет В. В. Волков. – Его зафиксировали по-разному многие исследователи советской культуры. Это переход от коллективизма к большему индивидуализму… от массового человека к выдающимся личностям. Коллектив перестает быть героем социалистического строительства; начиная с 1935 года и особенно в 1936 году и далее таким героем становится личность, своего рода сталинский сверхчеловек».

Как считает профессор Волков, «известный феномен культа личности вождя на самом деле был лишь кульминацией более широкого явления культивирования личности, то есть культ личности Сталина был частным случаем культа личности как таковой. Выдающиеся летчики и летчицы выступали как культовые мифологические персонажи и при этом всегда были связаны специфическими отношениями со Сталиным… Летчики и стахановцы есть прежде всего некоторый тип коллективной репрезентации новой общности – семьи, отцом которой выступает Сталин…»

По мнению С. Г. Кара-Мурзы, «Сущность институтов государства и права могут быть поняты лишь исходя из типа того общества, которым они порождены. Определять тип общества по признаку господствующей в нем социально-экономической формации (феодальное, капиталистическое, социалистическое) – недостаточно. Россия, Китай и Англия различны независимо от экономической формации».

Более важным и определяющим является понятие современного и традиционного общества. Вопреки либеральным утверждениям, они отличаются друг от друга вовсе не тем, что одно является свободным и гуманным, иными словами – цивилизованным, а второе – жестоким и деспотическим. Как мы знаем, в западном современном обществе долгое время процветало рабство, которое никак не смущало ни его отцов-основателей, ни граждан. Так, основатель теории гражданского общества философ Б. Локк помогал составлять конституции рабовладельческих штатов и вложил все свои сбережения в работорговлю.

Главным отличием является положение человека в обществе, его связи с другими. Так называемое современное общество – это общество неких индивидуумов, соединенных отношениями купли-продажи, рынка, конкуренции, свободных от этических ценностей и выражаемых чисто количественной мерой цены. Каждый человек выступает по отношению к другому человеку как собственник. Общей, всеобъемлющей метафорой общественной жизни становится рынок.

«Напротив, в обществе традиционном люди связаны множеством отношений зависимости. Акты обмена между ними по большей части не приобретают характера свободной и эквивалентной купли-продажи (обмена равными стоимостями) – рынок регулирует лишь небольшую часть общественных отношений. Зато велико значение отношений типа служения, выполнения долга, любви, заботы и принуждения. Все это отношения с точки зрения либерала несвободные и не поддающиеся рациональному расчету, они в значительной части мотивируются этическими ценностями. Общей, всеобъемлющей метафорой общественной жизни становится в традиционном обществе семья.

Принципиальное отличие традиционного общества от западного в том, что в нем всегда есть ядро этических ценностей, признаваемых общими для всех членов общества («неписаный закон»). Само западное общество и возникло через расчленение этой общей (тоталитарной) этики на множество частных, профессиональных этик – коммерческой, административной, политической и т. д. В большой мере очистив отношения людей от внерациональных сил (заменив ценности ценой), гражданское общество приобрело большую устойчивость, стало нечувствительным к потрясениям в сфере идеалов. Так, оно стало полностью равнодушным к проблеме признания социального порядка справедливым или несправедливым – критерий справедливости исключен из процесса легитимации общественного строя. Напротив, для традиционного общества идеал справедливости играет огромную роль в обретении или утрате легитимности». (С. Кара-Мурза. Советская цивилизация.)

Естественно, что во главе традиционного общества-семьи стоит Отец. В дореволюционной России это был Царь-батюшка, в СССР – Отец народов. Таким образом, можно сказать, что Октябрьская революция не изменила тип общества, хотя изменила форму собственности и тип экономических отношений. Вдобавок она дала обществу новую, необычайно привлекательную и отвечающую менталитету народа мессианскую идею, как говорилось выше. Эта идея воспитывала и направляла народ уже сама по себе, будучи закрепленной в государственном устройстве. Однако для того, чтобы она укрепилась в сознании как единственно верная, стала его доминантой, государство применяло и соответствующие воспитательные усилия, в основном, разумеется, при воспитании молодого поколения.

Это стало большой культурной программой того времени, в ходе которой, помимо школы и обычного агитпропа в виде кино, радио, театра и т. п., было изобретено множество новых социальных форм – от шахматных кружков и спортивных секций до пионерских лагерей, парашютных и аэроклубов. Именно парашютные и аэроклубы стали особенно важной формой воспитания личности нового человека, овладения им техникой контроля над собой.

«Журналы публикуют описания опыта прыжков, а также исследования по психофизиологии прыжка, – пишет В. В. Волков в своем исследовании «Покорение воздушного пространства и техники личности сталинского времени». – Все описания практически одинаковы. Первый раз парашютист испытывает большое волнение, его обычно хлопают по плечу, указывая ему на то, что пора прыгать, иначе он стоит над люком совершенно невменяемый. Все, кто прыгает, не помнят момент первого прыжка, не отдают себе отчет. От руки к кольцу протянута веревочка, так как многим в состоянии паники кольцо не найти. Люди не помнят деталей. Освоение парашюта, по сути, сводится к освоению техники сознательного прыжка, т. е. самообладания, показателем чего является тот факт, что человек осознает и помнит все, что и как делал, он учится сознательности. Психологи установили определенные закономерности влияния прыжков с парашютом на развитие характера в сторону «повышения эмоционально-волевой устойчивости»…

Прыжки с парашютом, таким образом, стали одновременно и актом массового героизма, и практикой воспитания личности».

Причем в воспитании такой личности принимал участие сам Отец народов, как это показывает Волков на примере его отношений с Чкаловым.

«Имеется множество вариантов его (Чкалова, – прим. авт.) биографии, написанных как им самим, так и другими. Биографии варьируются по степени подробности, но тем не менее все они содержат одни и те же ключевые моменты, показывающие личность в процессе становления. Сначала это стихийная сила, юношеское богатырство, которые некуда, кроме драки, применить. Вместе с тем, биографии подчеркивают его народное происхождение. Потом Чкалов становится летчиком – дерзким, рискованным, но очень умелым. Совершив бреющий полет над железной дорогой и «прыжок» через встречный паровоз, самолет Чкалова задевает станцию и терпит крушение. Это уже второй разбитый им самолет, за что его в 1929 г. отстраняют от полетов. Одноименный фильм показывает другой знаменитый хулиганский трюк Чкалова – пролет под Троицким мостом в Ленинграде. Основными чертами героя являются порывистость, сила, стихийность с элементами хулиганства. Но в 1932 г. Чкалову, наконец, находят соответствующее применение – он становится летчиком-испытателем на Московском авиационном заводе. Далее 2 мая 1935 г. происходит событие, которое меняет его жизнь и дает толчок развитию личности. На аэродром им. Фрунзе приезжает Сталин. Чкалов показывает воздушные трюки, потом они беседуют. Впоследствии Чкалов напишет: «После встречи с великим вождем содержание моей жизни стало богаче, я стал летать более дисциплинированно, чем летал раньше, в меня, казалось, влились новые огромные силы для служения нашей прекрасной родине».

Диалог Сталина и Чкалова на аэродроме стал известен на всю страну, его цитировали во всех массовых изданиях. Сталин спрашивает у летчика, берет ли он с собой парашют, когда летает. Чкалов отвечает, что нет, не берет, так как он испытывает дорогие машины и сохранить машину важнее всего, а о себе заботиться – дело, мол, вторичное. «Нет, товарищ Чкалов, – говорит Сталин, – надо пользоваться парашютом, так как человек для нас самое дорогое, дороже техники». Чкалов поразился этой сталинской «заботе о человеке» и пообещал впредь брать с собой парашют. Увы, в 1937 году он все же разбился.

Однако речь о другом. Во всех биографиях Чкалова выстраивается единая, четкая линия: движение от стихийности, необузданности, порывистости к большей самодисциплине, точному расчету, самоконтролю, где Сталин выступает как дисциплинирующая инстанция, запускающая активную работу над собой, поднимающая уровень сознательности. Аналогичные переходы имеются и в биографии Байдукова – от хулигана к рациональному, рассчитанному героизму.

То же самое можно проследить и в отношении к стахановскому движению, которое поначалу ассоциировалось просто с перевыполнением нормы, с физическим порывом, с простым напряжением сил. Но постепенно, особенно после первого съезда стахановцев в декабре 1935 году и известной речи Сталина, смысл стахановского движения меняется. «Стахановцы, – говорит Сталин, – это люди культурные и технически подкованные, дающие образцы точности и аккуратности в работе, умеющие ценить фактор времени в работе и научившиеся считать время не только минутами, но и секундами».

То есть по отношению к стахановцам Сталин выполняет ту же воспитательную роль, что и по отношению к летчикам. Культурная логика движения смещается в сторону самодисциплины, технических навыков, гигиены и общей культурности. Итогом стахановского движения должен стать рост сознательности. Трудовой порыв воспринимается как вредный, если он не основывается на знании и расчете.