Иванов и его окрестности
городская сюита для трёх голосов, одного чердака и одного подвала с философическими отступлениями, блеском Янтарной комнаты и тайнами взыскующего ума
Александр Попадин

Автор предупреждает, что данное повествование предназначено для медленного чтения, и что все персонажи его, имеющие имена, существуют реально. Что из этого следует, хорошее ли повествование или плохое, надо ли его читать дальше или поостеречься, – автор не знает и никогда не мог понять, зачем подобные предупреждения публикуются. Тем не менее, он присоединяется к традиции и заявляет: все упоминаемые в книге существа – реальны, за исключением духов и призраков. Реальны даже кот Ясень и кот Невопрос, поющие майскими ночами весенним фальцетом. Проплывает по небу в это время луна, а в её тени встаёт тень Королевского замка, к которому, как известно, тянутся со всех окрестностей подземные ходы и тоннели. И где-то там, в подземельях, сверкает отражением лунного света Янтарная комната, мерцает её загадка…

© Александр Попадин, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Прелюдия. Ода Однокласснику

Иванов на остановке в ожиданье колесницы, в предвкушенье кружки пива – в понедельник утром жизнь тяжела. А кругом простые люди, что, толпясь, заходят в транспорт, топчут ноги Иванову, наступая ему прямо на крыла.

БГ

Описание моего одноклассника Вовки Иванова имеет давнюю историю. Будь я немного постарше, я бы со смелостью местного аксакала говорил, что Иванов – самый описанный человек в Калининграде, навроде того, как самым описанным в русской литературе городом является губернский город N. Именно таким «самым» не городом, но человеком является мой одноклассник Вовка Иванов.

Надо сказать, что в его случае «одноклассник» – почти профессия. Сначала он был одноклассником Алексея Леонова, человека и космонавта, который учился в школе №21 нашего города. Потом он был одноклассником Людмилы Шкребневой, будущей первой леди страны. Потом ему также случилось быть полгода одноклассником нашего городского заседателя, единственного заседателя, который умел играть в футбол. Именно его удары левой, с подкруткой, Вовка Иванов, стоя на воротах в тяжелых мотоциклетных перчатках, брал влёт, как ласточка, только-только вылетевшая из своего гнезда. Брал твёрдо и отдавал не сразу. После прыжка он отряхивался, пару раз стучал мячом о землю, дразня левого нападающего городского заседателя, и выбивал мяч далеко за штрафную линию, в ту точку, где в тот момент бегал белобрысый пацан, которому по недоразумению вручили футбольный свисток. Роль свистка футбольного играл свисток милицейский, а роль пацана на поле в тот момент играл я. ¹

Там я с ним и познакомился, на футбольном поле, и там, можно сказать, мы и стали одноклассниками.

Ничего удивительно в подобном разнообразии, собранном в одной фигуре, нет. Как всякий губернский город N маскируется то под Тулу, то под Керчь, а то и под саму матушку Столицу, так и Вовка Иванов появлялся в российской литературе под разными именами, в разные эпохи и в разнообразных обличиях. В одно столетие он режет лягушек, в другое воюет в гражданской войне то на одной, то на другой стороне, потом мы встречаем его в отряде партизан, взявших обоз Наполеоновской армии, отходящей по старой Смоленской дороге, и почти сразу, почти без перерыва, видим в одном взводе с Николаем Гумилевым, стоящем на передовой в прусской деревушке Танненберг. Салтыков Щедрин неоднократно обращался к фигуре Иванова, у Фёдора Михайловича в рассказе «Бобок» явственна его тень; и даже сам Александр Сергеевич лёгким пером прочертил силуэт нашего одноклассника на одном из балов, на который Женя Онегин по всем известным причинам не смог явиться.

Всякий раз Вовка ухитрялся прожить именно в своей эпохе, и ухитрялся в нужный момент поворачиваться разными сторонами своего одноклассного тела в мотоциклетных перчатках. Именно так он когда-то повернулся и ко мне, стукнул два раза о землю мячом, только что соскочившим с ноги городского заседателя, и выбил мяч прямо в ноги. Именно так я был принят в команду одноклассников Вовки Иванова, человека и одноклассника.

Будучи связан с разными знаменитостями, Вовка Иванов, против ожидания, не загордился. Он не стал неузнавать многочисленных людей, с которыми учился в одном классе, в параллельном классе, в одной школе или даже в параллельных школах – напротив, напротив! Он по-прежнему оставался старым знакомым, с которым можно встретиться на улице и поболтать о том – о сём, выпить пивка…

И вот однажды, по прошествии того самого золотого времени, когда яблоки растут в соседских огородах невероятно вкусные, а футбольные мячи летают через заборы неправдоподобно кожаные, – по прошествии тех времён я повстречался с Вовкой, и приключилась с нами одна история, берущая начало в том самом незабвенном ушедшем времени. Я даже не знаю, с кем конкретно она произошла: с ним, или со мною, или с нами вместе.

Да и история ли это вообще?

Часть первая.
Вверх

Глава I. Укрощение строптивого

Обмолвка

В детстве каждый приличный мальчик города Калининграда хочет отыскать подземный ход. Подземный ход ищется либо в огороде, либо в подвале у соседа, либо в любом другом месте, куда упадёт мальчишеский взгляд.

Я родился и вырос в Калининграде, и с самого детства я был приличным мальчиком. Меня дважды неопасно заваливало в подвалах; однажды я засунул голову в земляную щель и не мог её высунуть в течение трёх часов, а когда вытащил, чуть не лишился ушей. В возрасте 12 лет с лопатой я отправился на кольцо трамвая №4 рыть подземное убежище. Каждый приличный мальчик должен иметь подземное убежище, на всякий случай. Я его вырыл, и туда даже смогла поместиться кошка с недельным запасом провианта.

Но я ничего тогда не знал об ивановском доме!!! Можно сказать, моё детство прошло зря! Потому что Вовка про подвал мне сказал слишком поздно, когда детская пора покрылась золотистой коркой, то есть сказал сегодня, в наше время, а это невероятно поздно!

Вовка Иванов жил со старухой матерью в старом доме немецкой постройки о двух этажах, двух же сортирах общего пользования, двух кухнях и одним большим подвалом.

Подвал был двухэтажный. На первом этаже хранилась картошка, лук в оранжевых сетках, вневременная рухлядь и две издавна настороженные мышеловки, заросшие ржавью и паутиной. Рядом с одной из них, у клети с картошкой, имелся в полу большой прямоугольный люк с дырками по краю: люк вёл на второй подвальный этаж, в котором покудова проживает одна лишь загадочная неизвестность.

Про второй этаж подвала Иванов обмолвился как-то случайно, совершенно не предполагая, чем это может для него обернуться. Я, услышав, вздрогнул и затаился, и таился довольно долго, несколько недель. Я вспоминал свои зажатые в щели уши, я вспоминал список провианта кошки, которая не хотела жить в подземном убежище. И я понимал, что мне сегодня досталась находка, которая должна была достаться тому мальчику, которым я был когда-то. Он, этот мальчик, смотрел из меня давнего на меня сегодняшнего. Он, этот мальчик, видел то, чего не мог видеть я, и он хотел того, чего хотят все нормальные мальчики города Калининграда.

Я просто не мог не помочь ему. Иначе он мог уйти от меня навсегда…

План был прост. Для дальнейшего успеха надо было поймать сочетание обстоятельств, а именно – выждать, пока Иванов будет в расположенном духе; пока его мать не выйдет куда-нибудь из комнаты; и надо, чтобы в этот момент с нами находился Влад.

Влад нужен по многим причинам. Во-первых, он уважаем матерью Иванова, женщиной замечательной и неординарной. Во-вторых, Влад учился на философском факультете нашего университета. Хотя не вполне уверен, что этот пункт следует относить к достоинствам. И последнее: седьмое чувство мне подсказывало, что Влад в этой истории ой как пригодится! – и единственным способом проверить, не врёт ли седьмое чувство, это сделать так, как оно подсказывает. А потом делать выводы.

Но что мне представляется самым важным – вдвоем с Владом мы могли путём перекрёстной убедительности склонить Вовку к моему проекту. Одного лишь моего красноречия вряд ли хватит, а коль я рискну затронуть столь колеблемую нить, как подвал с хранящейся там покудова неизвестностью, то сия тема могла при неосторожном движении запечататься раз и навсегда. Как царь Соломон в своё время запечатал джинна в лампу Аладдина.

И тогда будет эта тайна валяться на дне ивановского своеволия, и ничего с нею поделать будет нельзя. Если только глубокий шторм не взбаламутит море до самого дна и не выбросит лампу на берег.

Первое правило женщин и котов

Всё так, всё так… Всё на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не мог загордиться человек, чтобы человек был жалок и испуган…

Венедикт Ерофеев

Есть события, которые скользят пунктирной линией, как тропка, наполовину занесённая временем. Раз начавшись, они затаиваются на неопределённый срок, чтобы при случае выпрыгнуть на поверхность жизни. Их ни в коем случае нельзя торопить, грубо подталкивать и спрашивать у неведомого божества, ведающего Сроками: ну когда? а можно скорее? Они чужды торопливому вожделению: тропинка тогда исчезает под вашими ногами, и исчезает навсегда. Необходимо терпеливое, точное в своей первоначальной цели . ожидание

Этим свойством обладают женщины и коты. И те, и другие могут часами – или годами, – ждать в засаде, когда мелькнёт мышиный хвост или некое подобие жениха. Дни у них проходят за днями, минуты за минутами, они погружают ожидаемое во глубину своей души, чтобы при случае мгновенно извлечь его оттуда и поймать событие в тот самый миг, когда, влекомое божествами Срока, является оно на поверхности жизни.

Всё это сродни искусству того охотника, что охотится дедовскими способами: ставит ловушки, настораживает петли, обходит тропы, таится в засаде. И у такого охотника, у таких котов и женщин уши насторожены, ноздри ловят запахи, глаз рассеянно-внимателен. Они ждут случая, , и событие одаривает их терпеливость давным-давно выжидаемой добычей. встречи

Фразу Вовки о двухэтажном подвале я намотал себе на ус, затаился, и стал ждать.

Мне всегда было жалко большие города, провисшие под собственной тяжестью и размерами. В таких городах у домов нет нормальных подвалов, нет крыш, да и назвать эти параллепипеды домами трудно. Не дома, а ящики из пропавшего комода, которые восприкасаются с небом не коньком, а асфальтовой площадкой. Чердаков там нет в помине. Вы представляете? Нету в помине!

Если уж нам всем свезло, и мы выросли и живём в Калининграде, под самым боком у всевозможных тайн, то непременно надлежало этим преимуществом воспользоваться. Коснуться покровов! Заглянуть в мерцающую полутьму! Открыть в своей душе кладезь загадок.

Дом по улице Вагоностроительной (Арндштрассе), в котором жил Иванов, располагал к самым сумасшедшим гипотезам на свой счёт. Он относился к тем редким в нашу эпоху вневременным домам, в которых Время оседает на стенах, и многие поколения выросших здесь детей оставили в коридорах такую густую пелену смеха и баловства, что в жаркий полдень, когда прошлое оттаивает и отлепляется от стен, подъезд наполняется туманом нефизической природы.

Ах, эти старые дома! Эти замысловатые фасады, милые и приятные мелочи, облепливающие дом в течение долгой жизни!

Казалось бы, простая вещь: стены, потолок, фундамент, крыша, двери. Вот – дом. Ан нет, не всё так просто. Так карточный домик бетонной новостройки отличается от Дома, кирпичный короб – от бесконечности важных мелочей, собранных в живую пригоршню и уводящую в другие измерения и времена. Мелкие чёрточки, слагающиеся в неповторимый лик: чердак и подвалы, тайные уголки и пустоты в стенах, лестницы с не поддающими счёту ступеньками (вчера было 12, сегодня 15, вчера высокие и труднодоступные, сегодня перемахиваем две зараз). Перила, водосточные трубы, почтовые ящики, пауки по углам, домовой за веником, эхо в подъезде – причём всегда эхо, без него подъезды не живут. Звуки дворовой жизни, отскакивающие от побеленного потолка и пола полированной гранитной крошки; черепичная крыша, голуби и коты, мыши и косиножки, по Гоголю зовомые «карамора». Блеск в окнах всходящего солнца и блеск солнца закатного; полночный блеск луны на глянцевитых боках водосточных труб; изредка – угрюмые завывания ветра, а может и не ветра, трудно перечислить всех, кто мог бы вот так угрюмо завывать в неведомой трубе.

Наружный лик дома ясен и понятен. Негласный, внутренний лик загадочен и таинственен. Можно прожить жизнь и его не заметить. Жить такой жизнью почему-то не хочется.

Обработка Иванова режущим и колющим инструментом

Коль индеец настоящий, он всегда найдёт оттяг, настоящему индейцу завсегда везде ништяк.

Ф. Чистяков. Песня о настоящем индейце

Шли дни, за ними шли недели, за ними шли месяцы. Осень сменилась зимой, вслед за нею пришла весна. За это время мне приходило в голову множество неправильных идей, но я крепился и не давал им ходу. Например, была идея про… а потом идея, как… а затем – «что, если…»

Но я крепился.

Наконец, случай представился. Время подобрало нужную лекалу, обстоятельства выстроились в благоприятную комбинацию.

В тот самый день я шел к Иванову мимо школы №14 и, подойдя к той самой площадке, что находилась напротив ивановского подъезда, в который раз принялся осматривать её. С моих детских пор, когда на площадке стоял редкий «запорожец» или «жигуль», а между ними обосновывалась тётка, перевязанная белым фартуком и торгующая пирожками, – с тех самых пор минуло семнадцать колов времени, и сейчас площадка была утыкана разнокалиберными автомобилями и киосками, половина которых на вечном замке. Но не они, неприглядные, волновали моё воображение. Взор мой проницал вглубь, и то, что он там угадывал, заставляло биться моё сердце, словно от весенней лихорадки…

Как известно, подземелья и тайные бункеры удобнее всего делать под незастроенными площадями. Пятачок голой брусчатки подходил для этой цели как нельзя лучше: будь я какой-нибудь досоветский немец, я непременно устроил бы под этим маленьким симпатичным плацем маленький симпатичный потайной бункер, а уже от него – подземные ходы: вверх один, вниз другой. Почему-то, наверное вследствие родства, я чувствую, что те самые досоветские немцы именно так и сделали: прокопали и построили. А нам, опять же вследствие метафизического родства, полагается теперь обнаружить и открыть. Всё правильно, всё сходится.

С этими мыслями я постучал в дверь ивановской комнаты.

В тот день я застал обстоятельства, повернутые к моему плану наиболее выгодным профилем. Иванов приобрел очередную книгу о символике готических храмов и увлечённо обсуждал её с Владом. Матери Иванова в комнате не было. Груда книг по всем возможным мистическим течениям лежала в углу на полу, они были нужны Вовке Иванову для подтверждения своего материализма. Этим он занимался с неукротимой настойчивостью: с каждой получки к груде прибавлялась одна-две книги, а материализм их обладателя становился крепче ещё на несколько кирпичей.

Спор был в самом разгаре. Влад утверждал, что готические храмы – необязательно самое неизведанное место на земле, есть неизведанней: пирамиды Майя, например, или истуканы острова Пасхи. Иванов утверждал, что готические соборы имеют настолько глубокие корни премудрости, что глуповатые истуканы и пустые пирамиды меркнут рядом с настоящим собором, например, Кёльнским. Влад в ответ утверждал, что…

Я с ними не спорил. У моего племянника недавно стали резаться зубы мудрости, и про корни я уже был наслышан. Я подождал, пока спорщики выдохнутся, а потом повернул разговор в нужное мне русло.

– Чего уж далеко лазить, – сказал я небрежно, крутя в руках купленную книгу. – Если уж так хочется тайн и загадок, необязательно ехать за тридевять земель.

Здесь я кривил душой. Конечно же, гораздо увлекательнее обследовать именно готический собор, желательно монастырский, наверняка имеющий множество подвалов и погребов и испещренный подземными кельями, в стены коих вмурованы останки усопших братьев. Но за неимением бесхозного собора мог сойти тщательно подобранный калининградский подвал!

Удивительное свойство человечества – исследовать тайны и загадки ушедших тысячелетий, пропуская мимо загадки и тайны сегодняшнего дня! Мне было жалко калининградские подвалы: десятилетие за десятилетиями их пропускают мимо, устремляя свое любопытство в толщи веков и в глубь экзотических континентов, а наши местные загадки как лежали себе сто лет, так и лежат без намека на раскрытие, словно забытые сокровища.

Сейчас эти сокровища охранял джинн трансцендентальных сомнений, вселившийся в Иванова в незапамятные времена – чуть раньше одноклассника Газманова, но позже одноклассника Леонова. Помня Первое Правило Женщин и Котов (ППЖК), приглушая свою походку до мягкой вкрадчивости, я осторожно приступил к усыплению джинна. Кто знает, по прошествии стольких веков и тысячелетий, от чего нынче усыпляются джинны? Кто знает, какими печатями запечатывают те сосуды?

Все знают: хитростью, хитростью, и только хитростью!

– Помнишь закон магии наличной секунды? – спросил я Иванова.

– Ну?.. – с подозрительностью буркнул Иванов, уставив на меня свои одноклассные буркалы. Чувствительный человек, однако!

– Так вот, . Просто его всегда  – , – что обычно человек запутывается в избытке наличного, не верит себе, смотрит, где копают другие – и пускается по чужим проторенным рельсам. Так и вы с Владом – копаете то, что давно раскопано и о чём потом пишут книги для просвещённых дилетантов. надо копать то, что есть того, что есть так много

Иванов поморщился. Только что его обозвали просвещённым дилетантом.

– Действительно! – подключился к моей атаке Влад. Он был в курсе моего плана и, видя, что я начал наступление по всему флангу, поддержал меня артиллерией. – Вон, сосед мой, в подвале в стене обнаружил тайник, а там – серебряный сервиз с геральдическими знаками, и шкатулка с драгоценностями.

– Ты не понимаешь! – с радостью возразил ему Иванов. Для Иванова появился шанс снять с себя обвинение в дилетантизме и переложить его на плечи Влада. – Он говорит, что настоящих искателей не интересуют сервизы, пусть даже серебряные. Их вообще интересуют находки. Они ищут , а не клад, – тайну лучшей жизни! Также, как алхимики искали не способ превращения коровьих лепешек в золото, а формулу мудрости! нематериальные тайну

Про мудрость было сказано весьма в тон. Иванов в отличие от нас возлежал на диване, подобрав под себя босые ноги, изредка только сменяя отлежанный бок. Своим умением вот так возлежать чуть ли не часами он мне всегда напоминал древнего грека.

Я задумался: а может ли так случиться, что Иванов учился и с Сократом тоже? Что-то слишком легко у него выходят некоторые… Когда я очнулся, то понял, что Влад уже давно и увлечённо что-то говорит, размахивая руками, а Иванов время от времени важно ему кивает и выпячивает губы трубочкой. Положительно, Вовка знаком с Сократом! Я даже стал припоминать иллюстрацию в каком-то учебнике: бородатый Сократ в палестре, а рядом юный кучерявый мальчик выпячивает губы трубочкой и выводит деревянным стилом по глиняной табличке своё греческое имя.

– …только за отсутствием в провинциальном Оксфорде нижних археологически-тоннельных слоев, Толкиен… – горячился тем временем Влад. Пока я отсутствовал, перенесясь во времена Афинской демократии, Влад уже крушил какие-то оксфордские твердыни. – … только потому Толкиен, преподаватель филологии и сопряжённых наук, был вынужден выйти за рамки своего жизненного курса заштатного профессора, и сочинить Сагу о Великих Кольцах, где всевозможные подземелья играют не последнюю роль. Именно потому же Эрнст Теодор Амадей Гофман, родившийся в Кёнигсберге, славящемся избытком подземных коммуникаций, именно потому у него вы не найдёте почти ни одного рассказа, связанного с подземельями. Что имеем – не храним, не имеем – ищем. Итак, да здравствует вывернутая логика и торжество недостаточности! Возведём комплекс в достоинство и пойдём с ним по жизни, высоко ставя голову!

Закончив столь блестящую речь на призывной ноте, Влад удовлетворённо замолк. Иванов вытянул губы трубочкой.

Признаться, я немного понял из этой речи. Наверное, не только я. Тишина, пронзённая эхом последних слов, спустилась на нас, и в этой тишине было слышно, как разбуженный неубедительным словом джинн сомнений шевелится в бутылке, пытаясь выпихнуть пробку. Мы с Владом переглянулись. Незаметно от Иванова Влад показал мне глазами на джинна: видишь? Конечно, я видел.

Я решил помочь Владу. Ясно, что он не имел опыта общения с джиннами, выпущенными наружу, и также не имел его с джиннами, сидящими в неплотно закупоренных бутылках. Я решил поменять джинна: вытащить из бутылки Сомнение и запечатать туда Страх. Сомнение развеять, а Страх упрятать глубоко-глубоко, глубже, чем кёнигсбергские подземелия, упрятать в подсознание. В его, Иванова, подсознание.

Но как? – спросит меня любой мало-мальский сведущий в психологии гражданин, – это ведь так сложно!

Правильно, – отвечу я гражданину, – Сложно. Но есть у меня один приёмчик. Ему меня обучила моя бабка. Она многому меня научила в моей жизни, прежде чем умереть семидесяти восьми лет от роду, и первое, чему она научила: «Говори всегда правду».

– Иванов! – громогласно произнес я, и образ моей бабки возник предо мною и почему-то подмигнул. Если, конечно, образ может подмигивать… – Иванов, – произнес я. – Мы же ничем не рискует. Не получится ничего – и ладно! Давай запечатаем твои страхи в непроницаемый сосуд и отправим его на самое дно реки сомнения.

– Забвения, – поправил меня Влад. Я смерил его тёплым взглядом.

– Ведь ты знаешь, Иванов, – продолжал я, – что любопытство сильнее страха.

Иванов молчал и блестел глазами.

– Представь себе, Иванов, – развивал я свою мысль, мысленно подмигивая своей бабке (или её образу), – всю жизнь я прожил с тобой на соседней улице, ты это знаешь.

– Знает, – согласился вместо Иванова Влад.

– И всю жизнь, ходя в школу или к тебе в гости, я проходил по мощеному пятачку напротив твоего подъезда. И всю жизнь я показывал тебе пальцем на заложенный брусчаткой люк и утверждал, что там находится подземный ход. Было дело?

– Было, – согласился Иванов, прекратив молчать и заблестев глазами так, что на него становилось трудно смотреть. Маленькие солнечные зайчики заплясали по стенам ивановской комнаты, отражаясь в дрожащем круге воды стакана с чаем.

Печать и воск

На диване лежу – но не Обломов,

вроде нигилист – но не Базаров.

Загадка

– Ты что это блестишь? – подозрительно спросил вдруг Влад. – Саш, чего он блестит? – в тревоге обратился он ко мне, – он не должен так блестеть!

– Не должен! – удовлетворённо и с торжественностью сказал Иванов. – Но буду!

– Ты что нам, не веришь?

– Верю. Пока что, – ответил Иванов.

Я продолжал:

– Я даже претерпел официальное замалчивание своей находки. Я написал «в письменном виде» заявку и отнёс её в госзаведение, которое разбирает заявления сумасшедших и отсутствующих свидетелей захоронения Янтарной комнаты. Там меня терпеливо выслушали, не задали ни одного вопроса, и когда я вышел, засунули мою бумагу в папку с надписью «Домыслы шизофреников». Видишь, как я страдал, как мучился!

– Что-то не очень, – Иванов скептически осмотрел меня. Я сделал вид, что не заметил. Действительно, одет я был нетипично для страдальца, а точнее так, как одеваются рыбаки, в шесть утра собирающиеся выехать на рыбалку: в толстый шерстяной свитер, в жёваные старые джинсы. Влад был одет идентичным образом, и отличался от меня только цветом облачения – в общем, мы выглядели как два завзятых рыбака, только без сапог. А, как известно любому школьнику, рыбаки к страдающей половине человечества ещё никому причислить не удалось. Потому что это счастливая половина человечества, просто не всякому дано понять столь специфического счастья.

Мне пришло в голову, что по тому, как мы с Владом наряжены, Иванов всё заподозрил, а потому всё понял. Но деваться было некуда, – я продолжал.

– И вот, спустя наше детство, мою молодость и первые позывы зрелости я выясняю, что в подвале друга моего детства…

– друга детства, – поправил Влад. Моего

– … что в твоём подвале, Иванов, находится люк, имеющий явное и непосредственное соединение с вожделенным люком моего детства!

– Теперь правильно, – вставил Влад. – Кстати, чисто по Фрейду.

– Фрейд не Цельсий, – возразил я. – Мог и ошибиться. – При этих словах передо мной опять появилась моя бабка и подмигнула теперь уже обоими глазами. Я ей ответил тем же. Моя бабка по своему возрасту вполне могла иметь роман или с Фрейдом, или с Цельсием, или с обоими сразу. С неё станется… – И вот осталось всего-то: выйти в коридор, отпереть дверь, спуститься в подвал, раскопать люк, а там…

Было видно, что Иванов представил себе, что именно могло обнаружиться . Пред мысленным его взором зажёгся экранчик, по которому замелькали сладкие картинки, видные только лишь его индивидуальному взору. Они ему явно понравились. Но для виду он ещё посопротивлялся, потрепыхался: там

– Хитрый какой! А если мы люк откроем, а оттуда полезут жуки-тараканы?

– У меня есть опыт и тренировка, – проговорил Влад. – Я даже специально для такого случая записался в клуб. Они мне корочку выдали. – Он вынул из кармана и показал что-то краснокожанное, мелькнувшее золотыми буквами «Поиск».

– Предъявишь первому попавшемуся привидению, – сказал я. – Тем более что тараканов там не может быть. Это трансцендентальный подвал: мы же ищем не клад, а тайну.

Иванов защищался как лев, он не хотел быть пассивным свидетелем вскрытия собственного подвала, пусть даже трансцендентальной отмычкой. Он хотел своими руками лепить свою судьбу! Лев, лепящий своими руками свою судьбу – что может быть достойней?

Но нам не нужен был Иванов-лев. Мы и без звериной личины уважали и любили его. Нам нужен был Иванов, героически стоящий в воротах нашей сборной в перчатках с резиновыми шипами на пальцах. Иванов, играющий в нашей команде – пусть даже не столь активно, как нам бы хотелось, но всё-таки играющий!

– На случай тараканов у нас есть Влад, – добавил я. – Отдадим им Влада. Чисто по Фрейду.

Иванов новыми глазами стал смотреть на Влада: сгодится он на съедение трансцендентальными тараканами, или не сгодится?

– Фрейд не Цельсий, и уж тем более не Гринвич, – наконец сказал Влад. – А с тараканами разберёмся.

– Так что же мы можем там обнаружить? – спросил вкрадчиво Иванов, уже обращаясь только ко мне. Было видно, что еще мгновение, и джинн разнесет свою бутылку, и мы падём на поле боя, раненные осколками этой трансцендентальной бутылки.

– У нас под боком имеются тайны не меньшие, – сказал я. – Просто мы про них не знаем. Вот смотри… – я взял со стола карандаш, и прямо на форзаце книжки о соборах нарисовал рисунок:

– Как вы думаете, что бы это значило?

И Влад, и одноклассник мой Вовка Иванов с любопытством уткнулись в форзац.

– Похоже на пентаграммы, – сказал Влад.

– Похоже на послание древних Ариев, – чуть подумав, сказал Иванов.

– И я не знаю, – сказал я, – а обнаружил рисунок в детстве, когда лазил по развалинам капеллы святого Адальберта, в подвале.

– А дальше что? – спросил Влад.

– А дальше подвалы завалили, половину кирхи разобрали и выстроили на ее месте предприятие для слепых, а другую половину, с башней, приспособили под научно-исследовательскую лабораторию. Измеряют магнитосферу Земли.

– Так-так-так… И где связь? – ни к кому не обращаясь, спросил Иванов.

– То-то и оно: нет связи! Магнитосфера есть, а связи нет! И уже никто и никогда не сможет понять, что таилось в подвалах кирхи. Какие такие прозаические или поэтические тайны… Никто! Никогда!

Воцарилась тишина. Было невыносимо смотреть на два эти слова. Они словно зачеркивали по куску существования каждого из нас.

– Поэтому я предлагаю исследовать то, что находится у нас под боком. Твой подвал, Иванов.

– Интересный рисунок, – сказал Иванов. Мы с Владом вздрогнули.

Чпок! – с мягким звуком неведомая сила затолкала властною рукою джина вовнутрь, и поставила на воске печать, очень напоминающую вторую сверху пентаграмму с моего рисунка. Дух сомнений был изгнан, а страх запечатан печатью равнобедренной, надёжной; и вместе с бутылью зеленого цвета брошен вон. Мы с Владом глядели, как она, покачиваясь, плывет по водам реки Забвения, а когда обернулись к реальности, Иванов, слезший было с дивана, чтобы надеть походное облачение, снова лежал и никуда, судя по виду, не собирался двигаться.

– Не, – сказал нам Иванов, когда мы вернулись к реальности, и в зрачках наших стоял последний кадр уплывающей вдаль бутылки. – Не могу. А вдруг мать увидит?

Фонарь и ангелы

Блестящий план на глазах провалился. Струна, что минуту назад звенела под наш с Владом аккордный перебор, вдруг издала неблагозвучный звук и лопнула. На глазах рушилось здание, в фундаменте которого краеугольным камнем находился согласившийся Иванов, стены выстроены из нашей прозорливости, а крыша которого несильно, – нам ведь сильно не надо, правда, Влад? – блестела славой первооткрывателей Кёнигсбергский подземелий и, может быть, может быть – Янтарной Комнаты!

Я стиснул зубы. На меня накатило видение, как я завтра прихожу в госсзаведение, вытаскиваю из папки с надписью «Послания параноиков» свой листок – и тычу им в лица многочисленных чиновников: вот, вот лежит где истина, у вас под носом, и давно ведь лежит! – а они говорят мне: «Нет! А вдруг кто-нибудь увидит?»

В этот момент в видение внедрился образ моей бабки. На этот раз она ничем мигать не стала, а только покачала головой, как бы говоря: не унывай, ещё не всё потеряно! Вспомни Фрейда! Вспомни Цельсия! Вспомни Гринвич, наконец! – покачала-покачала головой, и рассеялась.

Хотя действительно, чиновного клерка с матерью Иванова сравнивать нельзя. Потому что если касаться сути, то мать Иванова вполне могла сойти за одну из трансцендентальных сущностей, упоминаемых сегодня Владом. Не знаю, как они выглядят, сущности, но как-то так само получалось, что мать Иванова была на них похожа. Она всё время была дома, она всё время была на кухне и что-то готовила, либо она лежала в комнате на диване и смотрела телевизор, причём это могло происходить единовременно: одновременно на кухне, одновременно на диване, и одновременно, когда мы курили на улице или только-только подходили к дому Иванова, она непременно подходила с другой стороны и говорила нам: «Дома он, дома, ждёт уже», – или «Сейчас придёт, ждите», в зависимости от ситуации. И всегда обязательно она присутствует. А если нет, то вот-вот зайдёт, ляжет на диван или загремит кастрюлями на кухне, или поставит под навес метлу. Мать Иванова была, кажется, самой философской в мире профессии – дворник. Хотя, насколько я сейчас припоминаю, она одновременно работала ещё кем-то и ещё кем-то: то ли начальником гаража и фонарщиком, то ли уборщицей в детском садике и мастером ЖЭКа… В общем, она была что-то вроде смотрителя этого места, этой части города.

И уж конечно из всех знакомых мне загадочных сущностей мать Иванова была самой трансцендентальной. Много необычного таила в себе эта женщина. Я бы не удивился, если бы в полнолуние случайно встретил её пролетающей на метле. Увидев меня, она помахала бы рукой и крикнула: «Дома сидит! ждёт!» Я бы помахал бы в ответ, но ничего бы не сказал. Для таких разговоров привычка нужна, так сразу нужное словцо к языку не прилипнет.

– Надо, чтобы мать ни в коем случае не увидела. Вы же сами понимаете! – сказал нам Иванов.

Мы понимали.

Загремели ключи в скважине замка, входная дверь распахнулась.

– Здрасте, тёть Люб! – поздоровались мы с Владом.

– Здрасте, здрасте… Владик, дождь на неделе будет?

– На неделе – обязательно, с грозой, – солидно ответил Влад, и рассеянно посмотрел чуть левее и выше моего плеча, туда, где ожидался дождь с трескучими громами. Почему-то именно его она спрашивала постоянно о погоде и, по-видимому, весьма доверяла его погодному чутью. Выдержав паузу опытного синоптика, Влад произнёс хитрую фразу:

– Тёть Люб, у Саши фонарь перед домом не горит.

– Где не горит?! – нахмурилась она.

– Перед домом его, у Вагонки.

– И давно?

– С неделю.

– Надо сходить, посмотреть… – тётя Люба озабоченно загремела ключами в необъятном кармане фартука.

– Ну да, – подлил я масла в огонь. Я ясно различал, что именно за хитрость положил Влад в основание своей фразы. – Гудит и стрекочет, как жук огромный, а светить не светит… – Фонарь и вправду недели две уже не светил, а только лишь дребезжал тонким противным свистом, и я даже знал, почему. Соседский парень, Витька, привел как-то к себе домой девицу, а так как ночь была беззвездная, не стал менять своё обыкновение и подарил этой девице вместо далёкой звезды стоящий через дорогу фонарь. С тех пор тот не светит…

– Стрекочет… не греет… – озабоченно бормотала тётя Люба, – … синдром купидона. – Сказав эти непонятные слова, она исчезла.

– У нас есть 20 минут, – сказал Влад, когда дверь закрылась. Быстрыми движениями фокусника он из огромного пакета, принесённого с собой, извлёк болотные сапоги с тремя отворотами, обул их, потопал ногами – дескать, хорошо сидят! – и сказал, глядя на Иванова:

– Я готов!

Во-первых, предыдущая моя пламенная речь, во-вторых, сапоги Влада потрясли Иванова до самого основания. Он и не предполагал, что у нас уже всё готово и предусмотрено. Он почувствовал себя карасём, которого заманили в садок наглые гости. Простодушным доверчивым карасём, а не львом Ивановым чувствовал себя Иванов, и в душе его поднялось влажное полотнище протеста.

– Как это вы всё ловко подстроили! – произнёс Вовка. В глазах его набухала обида.

– Подстроили, подстроили, – проговорил Влад, вытаскивая из сумки другую пару болотных сапог. – Не тяни, одевайся, времени мало.

На сапогах белыми буквами, какими в детских садиках советской эпохи на эмалированных вёдрах писали «млад.» или «продлен», было написано «кальма».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Многие думают, что Алексей Леонов совершил подвиг, первым выйдя в открытый космос (ОК). Это, конечно, так: вышел. Но собственно подвиг состоял не в том, что он «вышел», а в том, что сумел «зайти» обратно: во время «выхода» скафандр непредвиденным образом раздуло от внутреннего давления, и он обратно не проходил в пассажирский тамбур. Алексей Леонов не растерялся, на ранцевом двигателе полетел к грузовому тамбуру (воздуха было на несколько минут), и чуть было не улетел в тот самый ОК, оторвавшись от тела корабля. Но не улетел, достиг грузового люка, что-то там отвинтил и выкинул отвинченное в ОК (где оно летает до сих пор вместо Алексея Архиповича), протиснулся в грузовой тамбур, и на излёте лёгких успел-таки задраить внешний люк, и тем самым спасся. Вот какие люди у нас учатся в школах!

Вернуться