# Второй шанс

Юрий Иванович

Пожилому ученому Александру Коху достается в наследство магический артефакт – скифская «даркана». Семейная легенда гласила, что это ключ к возвращению молодости. Никому не удавалось найти способ, чтобы воспользоваться чудодейственным средством, но академик Кох смог. Как и ожидалось, за ученым и его открытием начинается охота спецслужб и преступных авторитетов. Успешно опробовав семейную реликвию и уходя от погони, Кох попал из Москвы в деревенскую глушь, где встретил неожиданных помощников. «Даркана» не так проста – она может переносить сознание Коха в древнюю Скифию, и академику выпадает шанс исправить ошибки истории…

## Пролог

1

Широкий коридор многокомнатной квартиры – прекрасное место для утренней разминки. Особенно когда там установлена шведская стенка и велотренажёр, а удобные встроенные шкафы до самого потолка облицованы зеркалами. Визуально помещение превращается в большую комнату. И места хватает для всего. И дышится превосходно. Поэтому атлетически сложенный тридцатилетний мужчина не просто отрабатывал тягучие перемещения своего любимого ушу, а делал это в отличном настроении, с непроизвольной улыбкой на лице. Казалось бы, ничто не сможет омрачить эту праздничную атмосферу начинающегося дня.

Однако после короткого звонка у входной двери поведение мужчины резко изменилось. На несколько секунд он застыл на месте, меняясь в лице и напряжённо прислушиваясь. Куда делась благостность и расслабленность, сменившаяся озадаченностью и волнением? Он бесшумно скользнул к вешалке и сноровисто опоясался широким ремнём с кобурой и чехлом для армейского кинжала. Сам кинжал и пистолет, лежавшие отдельно на тумбочке, оказались моментально водружены на свои законные места. Мужчина натянул рубашку на мокрую от пота майку, и на плечо легли ремни подмышечной кобуры. Одевание завершила надетая поверх всего свободная куртка из джинсовой ткани.

Только после этого мужчина на цыпочках сместился к двери и включил экран наружного обзора. Присмотрелся к стоящей на лестничной площадке женщине, затем с помощью подвижной наружной камеры осмотрел лестницу вниз и вверх, обращая внимание на пустующую шахту лифта. Несмотря на длительность всех этих манипуляций, женщина продолжала стоять спокойно, небрежно опираясь на большую хозяйственную сумку на колёсиках.

– Кто там? – наконец-то пробормотал настороженный обитатель квартиры.

– Сто грамм! – ответил ему раздражённый женский голос. – И пончик! Или завтрак на сегодня отменяется?

Щёлкнули замки, и уже в открывающуюся дверь понеслось радостное возражение:

– Ну что вы, Вера Павловна! Уж вы-то всяко лучше готовите яичницу!

– Балабол! – ворчала входящая. – Как можно так долго спать? Лентяй и бездельник! – но, оказавшись внутри и дождавшись полного закрытия дверей, женщина сразу сменила тон, переходя на встревоженный шёпот: – Миша, что тут у вас?

– Да всё тихо! – с изумлением зашептал ей в ответ мужчина. – А с чего такая тревога? Что случилось?

– Увидела в «Пятёрочке» Бурого. Того самого типа, который руководит зачистками по поручению Лавсана! – шепча это, Вера уже сама осматривала лестницу и площадку через экран наружного наблюдения.

– Что, прямо вот так с ним и столкнулась, лоб в лоб?

– Хуже. Заметила его случайно, через зеркало витрины. Пытался от меня прятаться за дальними стеллажами.

– То есть явно за тобой следил? – уточнял Михаил, застёгивая рубашку.

– Несомненно! Поэтому и не стала заходить в подсобку, чтобы наших системных не спалить. Ну и нескольких подозрительных типов на улице заметила. Их пробить по памяти не смогла. Если верить картотеке, вроде таких в окружении Лавсана не было. Но всё равно опасно.

– Так что, вызываем подмогу? Или сами срочно эвакуируемся?

Прежде чем ответить, женщина коротко задумалась.

– Ну да, такие твари могут и средь бела дня полезть… А что академик делает?

– Спит. Всю ночь работал. Наши тоже отдыхают.

– Ребят буди. Я связываюсь с шефом. Если что, потом сама подниму академика. Но скорее всего будем отсюда уходить.

– Понял! – Михаил тут же устремился в конец коридора.

Вера Павловна, внешне казавшаяся не старше своего подчинённого, тут же отвезла сумку в кухню, на ходу доставая из кармана лёгкой курточки мобильный телефон. Но пользоваться им не стала. Зато из микроволновой печи вынула массивный телефон с толстой антенной спутниковой связи и со скоростью отличной стенографистки стала набирать сложные коды доступа. Только через минуту связь заработала. В динамике раздался короткий вопрос, и женщина приступила к докладу.

– Это я. У нас неприятности…

2

В наглухо тонированном автомобиле находились двое. Массивный, с широкими плечами парень пытался возмутиться.

– Слышь, Бурый, а чего это самое интересное пройдёт без моего участия? Я ведь всегда прекрасно справлялся. Что сегодня не так?

Второй мужчина, возрастом за пятьдесят, меланхолично двигал челюстями, перетирая жвачку. При этом внимательно рассматривал в бинокль интересующий его подъезд и прилегающий к нему участок двора. Отвечал с ленцой, с апломбом, делая длинные паузы между предложениями.

– Запомни, племяш, старших надо слушаться всегда… Тем более родственников… Они плохого не посоветуют… И на смерть не пошлют. А ты вон какой приметный вымахал!.. Недаром тебя Паровозом обзывают… Да и дело сегодня непростое…

– Да их там всего четверо, – горячился парень. – Сомнём одним ударом!

– Ну не скажи, не скажи… Один из них ещё тот стрелок… Много воевал… А уж Верка эта – так опасней десятка змей. Шефу-любовнику предана до самого кончика своего ядовитого хвоста. А уж если меня заметила да опознала… То у нас будут осложнения…

– Тогда зачем ты лично за ней в магазин попёрся?

– Уж очень хотелось понять, с кем она там контакт поддерживает…

– Ну и?..

– Вроде ни с кем. Просто жрачку закупала… наверное.

Еле слышно запиликал мобильный телефон, который вскоре оказался прижат Бурым к уху.

– У нас всё готово! – последовал доклад. – Когда начинаем?

– Ждите, дам команду! – после чего выключил один телефон и задействовал второй для следующего разговора: – Шеф? Торт купили, осталось только открыть шампанское. Празднуем? – получив в ответ короткое «Да!», Бурый отключился и повернулся всем корпусом к родственнику: – Теперь слушай внимательно! Двинешься со стороны второго подъезда и прикроешь возможную линию отхода по лоджиям и через смотровую площадку. Код подъезда ты знаешь, прикормленный таджик на входе сейчас отлучился.

– Там же Наркуша прикрывает! – удивился парень.

– А ты его подстрахуешь. Но так, чтобы он тебя вначале не заметил. А потом, когда последует отбой, надо сделать так, чтобы Наркуша остался на своём месте, но… – последовала многозначительная пауза, – но со свёрнутой шеей. Будто упал, нечаянно…

Паровоз нахмурился, пытаясь включить мизер своего интеллекта.

– А если он не упадёт?

Бурый тяжело вздохнул, но продолжил всё тем же спокойным тоном:

– Значит, ты ему поможешь.


Однако видя полное недоумение в глазах парня, снизошёл до пояснений.

– Крысятничать стал Наркуша. И ментам информацию сливать.

– А-а-а… тогда понятно. Сделаю!

– Вот и отлично, действуй! Через десять минут начнём!

Глядя на племянника, который покинул машину и двинулся ко второму подъезду, Бурый ещё раз вздохнул и потянулся за первым телефоном. Затем ловко сместился на водительское сиденье и, поглядывая на часы, пробормотал как заклинание:

– Ну, Господи, помоги!.. Если справимся, сегодня же десяток свечей тебе поставлю.

3

Из окна, закрытого тюлевой занавеской, открывался отличный вид на соседний дом и двор перед ним. В самой комнате находились трое мужчин: один в дорогом, ладно скроенном костюме, а двое – в экипировке спецназа. Старший по званию и гражданский в бинокли рассматривали машины во дворе и окна интересующего их дома. Ну а третий пытался справиться сразу с несколькими телефонами и станцией персональной связи.

Из динамиков станции время от времени поступали короткие доклады и сообщения.

– Вторая группа на месте! Рассредоточились. Помех нет.

– Здесь третий. У нас всё спокойно. Объекты затихли на чердаке, сидят как мыши.

– Здесь восьмой. Из автомобиля вышел Паровоз, двигается ко второму подъезду. На месте остался только Бурый. Сел за руль. Завёл двигатель.

Мужчина, наблюдавший за машинами, тотчас же, не оборачиваясь, отдал распоряжение:

– Капитан, всем объявляй высшую степень готовности!

В эфир близкой связи и в микрофоны для персоналок понеслись команды. Мужчина в гражданском костюме, опустив бинокль, нервно передёрнул плечами и поинтересовался:

– Полковник, вы уверены, что всё получится?

– И вам советую не сомневаться, Сергей Сергеевич! – твёрдо ответил тот.

– Если с академика хоть один волосок упадет – за ним и наши головы полетят.

– Не надо так сгущать краски и нас запугивать, – скривился полковник. – Тем более что у нас всё под полным контролем. Бандиты этого Лавсана и в подмётки не годятся нашим ребятам. Да и внутри квартиры нападающих ждёт горячая встреча. Все охранники из агентства вооружены до зубов.

– Их хоть предупредили?

– Естественно, – руководитель спецоперации отвечал уверенно, но взгляд отвёл, словно заинтересовавшись чем-то во дворе. Из-за этого Сергей Сергеевич продолжал дёргаться, потел и размахивал руками.

– А почему нельзя ударить по бандитам сразу? Так сказать, нанести по ним превентивный удар?

– Потому и нельзя, что мы обязаны действовать в рамках законности. Но как только последует взрыв, мы никого щадить не станем, всех повяжем. Даже этого Бурого, который старается остаться в стороне. Ушлая тварь!..

– Но вдруг академик попадёт под шальную пулю?

– Да полно вам, Сергей Сергеевич! – не стал скрывать досаду полковник. – Ещё сглазите!.. Ваше дело – научная консультация. Всё остальное – наша забота. И не забывайте, что вашего гениального учёного Лавсан тоже приказал брать без единой царапинки. В противном случае он своим отморозкам сам головы оторвёт.

Его собеседник согласно кивнул, но озабоченность из тона не исчезла.

– А как вам такой факт, что к телефону академик уже трое суток не подходит? Даже на звонок своего лучшего друга не отозвался. А ведь раньше такого никогда не было… Странно, не находите?

– Нет! – излишне резко ответил представитель силовых структур. И тут же постарался смягчить тон: – Просто представьте себя на месте учёного. Захочется вам в возрасте за девяносто, с кучей болячек и в прескверном настроении, общаться с таким же старым маразматиком? Тем более что тот только и жалуется на свои хвори. При этом учитывая, что даже поспать времени нет. А? Каково?

– Ну да, ничего приятного… Одержимый работой человек на такие разговоры отвлекаться не захочет.

– И напоследок… – полковник оглянулся на капитана, обложенного телефонными трубками, и понизил голос до шёпота: – Важность работ, их направление и существующие достижения мне известны. Поэтому неуместно будет вам напоминать, насколько я сам заинтересован в успехе операции. Всё это под контролем усамого…

– Тогда тем более надо действовать по-другому! Неужели давно нельзя было спрятать академика, создавая для него самые оптимальные условия при полной безопасности?

Полковник скривился и с досадой цыкнул языком.

– А вот не захотел старикан, и всё тут. Упёрся рогом, и ни в какую. Зато сейчас, после чёткого проявления намерений со стороны Лавсана и прочих враждебных сил, академик будет вынужден согласиться принять нашу помощь.

Сергей Сергеевич в упор уставился на собеседника, не скрывая крайнего недовольства.

– Странные у вас в конторе методы уговоров. Ведь при этом погибнут люди! И агентские пострадают, и ваши…

– Нет, пострадают только бандиты! – с непоколебимой уверенностью заявил полковник. И даже коротко рассмеялся: – В этом у нас стопроцентная гарантия!

4

– Борх, они начинают!

Человек, лежащий возле узкого чердачного окошка, услышав голос в наушнике, прижал к горлу кружок микрофона и заговорил в ответ:

– А что с дублёрами? Успели?

– На позициях. По сигналу все втроём через окна начинаете отстрел всего, что шевелится. Особо лови академика и его охрану. Не жалеть пуль для контрольных выстрелов. Остальных снимут дублёры. Во время отхода мы вас прикроем.

– Понятно! – не меняя положения тела, Борх подтянул винтовку с прицелом, подготовился к стрельбе. – Всех так всех… Больше заработаем.

– Ну да, в этот раз премиальные поражают, – согласился со снайпером невидимый собеседник. – О! Взрыв! Началось! – в тот же момент раздался глухой звук взрыва, и крыша дома напротив вспухла изнутри, словно кто наподдал снизу широченным тараном. – Ого, как все забегали! Ничего, мы подождём эвакуации… Борх? Не спишь?

– Заснёшь тут с вами! Да и не привык я спать на работе.

## Глава 1. Старость – не радость

Прасковья Григорьевна Козырева вышла на крыльцо своего небольшого домика и с грустью уставилась на почти заросшую тропинку, ведущую к её усадьбе. Метров через сто тропинка чуть расширялась, но только через три соседских участка превращалась в то, что можно было с натяжкой назвать грунтовой дорогой, пусть и заболоченной, и с глубокими колеями, забитыми грязью.

И всё, больше никаких признаков недавнего присутствия человека. Да и о самой цивилизации говорили только искривлённые временем столбы с электрическим кабелем. Кроме них и трёх унылых покосившихся хибар, в которых никто не жил и лишь хранился всякий мусор, ничего в поле зрения не попадало. Центр посёлка скрывался за молодой рощицей на взгорке, и за весь день порой не удавалось увидеть ни одной живой души.

Чудо ещё, что очками Прасковья Григорьевна пользовалась только при чтении да при написании личных дневников. В остальном дальнозоркость только радовала.

– Помру ведь, и не узнают, поди, месяц! – вслух высказалась старушка. И тут же такой тяжестью навалилась печаль, что в боку резко закололо, а в глазах потемнело от боли. Хозяйка с большим трудом смогла поставить возле ног помойное ведро и схватилась за перила крыльца. Чуть отдышавшись, попробовала пошутить.

– Всё! Больше о старухе с косой вспоминать не буду! Не хватало ещё сглазить!

Взгляд при этом непроизвольно уставился в полупустое ведро, и новые тоскливые мысли навалились тяжким бременем. Ведь ещё совсем недавно для неё было раз плюнуть вынести на огород полное ведро с помоями! И шла при этом чуть ли не бегом. Хотя… Когда это было? Она постаралась припомнить, но так и не смогла. Только и вспомнила, что до юбилея в девять десятков ей осталось два года. Как и своё недавнее предчувствие, что она до него не доживёт. В селе ни одного человека старше восьмидесяти не осталось, и если бы не благообразная, приятная внешность божьего одуванчика, давно могли бы прозвать Прасковью ведьмой. Хотя не факт, что не называют за глаза, завидуя долгожительству.

Тяжело вздохнув, Прасковья вновь взялась скрюченными артритом пальцами за дужку ведра и стала с ним осторожно спускаться с крыльца.

Кое-как зайдя на огород, с кряхтеньем выплеснула помои в выгребную яму. И только тут заметила, что не одна. От неожиданности ведро выпало из немощных рук и ухнуло в помои. Но старушка от этого даже не расстроилась. Хотя достать ведро теперь было ой как проблематично. Она во все глаза смотрела на стоящее сразу за забором существо. Вернее, человека. А ещё точнее – малыша лет пяти-семи. Тот выглядел таким жалким, грязным и оборванным, что Прасковья Григорьевна даже несколько раз сморгнула и перекрестилась. В бога она давно не верила, но хоть какую-то надежду на загробную жизнь иметь хотелось, потому и не забыла, как осенять себя крестным знамением.

Малыш на её действия как-то странно ухмыльнулся и спросил нечто несуразное:

– А что, бабушка, немцы в селе есть?

От какого-то подспудного ужаса у Прасковьи Григорьевны по спине пробежал озноб. Она нервно сглотнула, но всё-таки постаралась взять себя в руки. Как-никак давно жила одна и уже ничего и никого не боялась. Даже поспешно оглянулась кругом, пытаясь понять: может, её разыгрывают? Никого не заметив, глупо переспросила:

– Немцы?!

– Ну да! – подтвердил мальчуган. – Фашисты, в смысле! – заметив, с каким удивлением старушка на него смотрит, вновь ухмыльнулся и добавил: – Хотя, может, сейчас гражданская идёт, и беляки у вас село заняли? Иначе с чего бы такая разруха кругом и запустение?

– Ты мне тут глупости не говори! – наконец-то опомнилась Прасковья Григорьевна и придала своему голосу максимум имеющейся у неё визгливости. – Живо отвечай, как тебя зовут?!

– Александр Свиридович! – с невероятным достоинством ответил малыш. – А вас?

– Странный ты мальчик! – старушка недовольно поджала губы и с презрением сощурила глаза. После чего со всей строгостью и неожиданным для самой себя раздражением оглядев ребёнка с ног до головы, произнесла: – Не такая уж ты и цаца, чтобы тебя Александром величать! Санька, Сашка, Сань, Ашка… да как угодно! Только не полным именем!

– Тогда и я к вам буду обращаться не иначе как бабка, баба, тётка, тютка, клюшка, сушка, прибаутка!

– Да кто же тебя научил так со старшими разговаривать?! – возмутилась хозяйка домика.

– Такие взрослые, как и вы! Которые тоже к детям с презрением и недоверием относятся! – Малыш посмотрел таким глубоким, если не сказать старческим взглядом, что Прасковья Григорьевна содрогнулась от непроизвольной волны страха.

– Так ведь я не со зла… – растерянно пролепетала она.

– Небось со своим внучком сюсюкаетесь, а меня зазорно назвать тем именем, каким я представился? – настаивал ребёнок.

Вопрос о внуке ничего не затронул в душе хозяйки усадьбы. А вот чувство недоумения только усилилось. Прасковья Григорьевна ещё раз осмотрелась по сторонам и шагнула к забору, тяжело опёршись на него. Чувствуя себя при этом не то полной дурой, не то в каком-то странном сне. Ну не мог такой сопляк разговаривать подобным образом. Не мог!

– Ладно… хорошо… Александр! Но расскажи мне всё-таки, что ты тут делаешь? Да ещё в таком виде? И где твои родители?

– А сами представиться не хотите? Я ведь человек воспитанный, привык обращаться как положено.

– Прасковья Григорьевна.

– Ну вот, Прасковья Григорьевна, очень приятно с вами познакомиться. Теперь могу отвечать и на ваши вопросы. Только давайте договоримся – отвечать будем по очереди. Отвечаю на ваш первый вопрос. Только недавно вышел из леса, – малыш как-то странно указал большим пальцем себе за спину, – и сразу наткнулся на вашу великолепную усадьбу. Вот и стоял, думал, кто в теремке живёт. Теперь вас спрошу – какой сейчас год, месяц и число?

– Где? – хозяйка дома не сразу осознала суть вопроса.

– Да здесь же! – похоже, мальчик тоже стал нервничать. – Или вы не помните, какой сегодня день?

– Отчего ж не помню?! Двадцать шестое августа нынче…

– А год какой?

– Да всё тот же, две тыщи… тый.

– Уф! И то хорошо, что хоть недалеко забрался! – обрадованно выдохнул малыш. – Теперь вы спрашивайте!

– Это… как его… почему ты в таком виде?

– Заблудился я, Прасковья Григорьевна… – сказано это было детским звенящим голосом, но с такой тоской, словно говорил старик на смертном ложе. – Четыре дня через лес пробирался. Вот и одёжка того… тютю! Шёл всё время на юг…

– Да это и не лес, а урочище большое. Так правильнее… И похоже, что ты его по глупости своей с противоположного края на этот пересёк. Бедняга… Как же ты, дитя, юг определил?! – воскликнула старушка, заодно соображая, с какой скоростью мог двигаться ребёнок по лесному массиву. Получалось вполне возможно, что сказанные четыре дня.

– Теперь я спрашиваю! Кто с вами ещё живёт?

– Никого… Сама я… Вот уже шесть лет…

– Понятно! А юг я определяю по коре деревьев. Где мох – там и север. А юг в противоположной стороне! – бодро и с недетским ехидством оттарабанил Александр. – Теперь я снова спрашиваю. Можете вы, Прасковья Григорьевна, накормить усталого путника?

– Так… – старушка растерянно повела вокруг руками. – Отчего ж и не накормить добра молодца! – и впервые с начала разговора улыбнулась, сразу превратившись в добрую и милую старушенцию.

Малыш как-то облегчённо вздохнул, и они пошли вдоль изгороди ко двору. Там он сразу спросил:

– А помыться можно?

– Конечно! Воды я ещё сегодня не доставала из колодца… Тяжело… Если хочешь, бери из бочки дождевой…

Малыш по-деловому ковшиком начерпал воды в тазик, снял изорванную курточку, изгвазданную в глине рубаху и стал мыть лицо, шею и руки до самых плеч. При этом он пофыркивал со странной степенностью и солидностью. Бабулька мотнула головой, пытаясь отогнать совсем уж странные мысли, подала гостю полотенце, висевшее на верёвке для просушки, а потом всё-таки непроизвольно оглянулась на подступающий к огороду строй деревьев.

– Не страшно было в урочище?

– Да в наших лесах главное на медведя или волков не напороться. Но за четыре дня удалось с ними не встретиться.

– Так ведь, почитай, всех давно извели, – почему-то стала сокрушаться Прасковья. – Как понаехало в прошлые годы мужиков с ружьями да автоматами, так всю живность под корень. Разве что в самой глухомани какой волчишка схоронился.

– С автоматами? – Лицо малыша раскраснелось от холодной воды и растирания, но тон вопроса показался осудительным: – А кто же им разрешал так охотиться?

– Да всё те же отцы народа! Тьфу ты, вот нечисти развелось! Сам губернатор со своими приспешниками, поговаривают, давал разрешение на охоту. Да и сам не гнушался…

– Ясно. Везде одно и то же. Не страна, а кормушка для самых оголтелых бандитов.

– Господи, да где ж ты таких слов нахватался?

– Я, Прасковья Григорьевна, ещё и много других слов знаю. Какие вам и не снились. Но честно признаюсь, живот от голода свело и сил больше постничать не осталось.

– Ой, конечно! Заходи… э, Александр… Свиридович, в избу. У меня как раз каша на печи млеет.

Старушка первой вошла в сени, а потом и в горницу. При этом у неё мелькнула мысль накормить гостя да спать уложить. А самой тем временем к соседям сбегать. Но на кого мальца оставить? Вдруг опять в бега пустится? Ведь двери снаружи на замок закрыть можно, а вот окна изнутри открывались без труда и младенцем.

Пока она со вздохами и причитанием накладывала полную миску наваристой каши да нарезала хлеб с копченой колбасой, её глаза так и метались по избе. Явно выдавая свою хозяйку. И малыш каким-то чудом угадал причину беспокойства. Съев половину каши и солидный кусок хлеба с колбасой, он произнёс немного странную фразу.

– А ведь раньше я такую мамалыгу и на запах не переносил, – сказал он, а потом показал и свою догадливость: – Зря вы на окна так коситесь. Я ведь всё равно сбегу ещё до прихода соседей.

– Только попробуй! – Старушка попыталась развернуть согбенные плечи и уже потянулась рукой к уху ребёнка, как тот совершенно спокойно переспросил:

– А если не справитесь?

При этом он сидел совершенно спокойно и с таким независимым видом, что старческая рука замерла на полпути, а потом и вообще попыталась сделать вид, что поправляет край скатерти на столе. Хотя в мыслях Прасковья ещё пыталась себя завести на строгий голос, но вслух растерянно спросила:

– Так тебя ж, поди, родственники давно ищут?

– Нет у меня, теперешнего, родственников. Померли давно. А меня самого бандиты чуть ли не по всей стране ищут. Вполне возможно, что именно в таком вот детском теле. Ликвидировать хотят.

– Ты чего?.. – опешила старушка. – Что мелешь-то?

– Увы, Прасковья Григорьевна, – малец так тяжело вздохнул, словно помирать от старости собрался. – Чистая правда. И не смотрите вы на меня такими глазищами. Вопрос именно так и стоит: если спрячете меня – выживу. Если кто посторонний проведает обо мне – убьют.

– Да что же это в свете делается…

– Сами знаете – беспредел.

– И почто ж такого мальца убить хотят?

Александр задумчиво поковырял ложкой остатки каши, затем не спеша допил из стакана отвар из сухофруктов и только потом решительно взял ладонь старушки в свои маленькие детские ручки. Но так естественно это сделал, что у хозяйки и мысли не мелькнуло вырваться или удивиться.

– Может, это и хорошо, что я именно сюда, в такую глухомань, выбрался. И мы с вами, Прасковья Григорьевна, помочь друг другу сможем невероятно. Поэтому придётся мне вам открыться полностью и всю правду рассказать. Как бы эта правда ни тяжела. Как бы она ни опасна. Но в вашем возрасте – это единственный и последний шанс приобщиться к великому чуду. А то и вообще начать жизнь заново.

– Что значит заново? – Внешний вид гостя сбивал с мысли: – И где всё-таки твои родители?

– Ох! Ну если я скажу, что родители умерли тридцать лет и двадцать один год назад, вам это поможет?

Старушка отчаянно замотала головой, а потом, видимо на всякий случай, перекрестилась. Это малыша не только рассмешило, но и взбодрило.

– Вот потому и надо начинать мою историю издалека. Готовы слушать? Тогда не перебивайте.

Тяжело вздохнул и приступил к рассказу:

– А начну с того, что и не малец я вовсе. Внешность обманчива, а старость, оказывается, можно обернуть вспять… На самом деле мне уже девяносто два года.

## Глава 2. Встречный бой

Предчувствие беды и осознание какой-то неправильности происходящего навалилось на Бурого за две минуты до отдачи им команды о штурме. Почудилось, словно кто-то держит его в перекрестье прицела, несмотря на затемнённые бронированные стёкла дорогого автомобиля. Инстинкт самосохранения потребовал немедленно покинуть это место. Его звериное чутьё и раньше не подводило, так что человек с богатой боевой биографией и сейчас не стал ему противиться. Всё-таки в прошлом он не раз воевал в «горячих точках», потом служил участковым на очень криминогенном участке и вдобавок имел за плечами два срока совсем не на Черноморском побережье.

Только вот отменить операцию по захвату академика начальник силового отдела никак не мог. Вроде и занимал командную должность в структуре одного из олигархов преступного мира, и с его мнением обычно считались, но сегодняшнее дело организовывал, курировал и держал на жёстком контроле сам господин Лавсан. И сказано им было жёстко и однозначно: «Что бы ни случилось, хоть костьми все там лягте, но чтобы этот старикан сегодня же оказался в нужном месте!» После такого приказа дать отбой операции – себя не беречь. Можно и не пережить очередной разговор с Добрым Потрошителем, как за глаза называли босса его старые подручные.

Да и аргументировать «отбой» нечем. Свои инстинкты в оправдание не приведёшь, чувство опасности пощупать постороннему не дашь, а измышления к делу не подошьёшь – сразу сочтут трусом и саботажником. Вот если бы кто со стороны что-то заметил или аналитики с разведкой что-то опасное выяснили, тогда хоть имелись бы козлы отпущения. А так…

Бурый, он же в миру Николай Савельевич Буравский, только и смог что оттянуть неизбежное на несколько минут. Проехал через весь двор, давая круг и внимательно присматриваясь ко всем машинам, но так никого, кроме своих уголовников, не заметил. Но на прежнее место не встал. Выехал со двора и припарковался с включёнными аварийными фонарями прямо на улице. Остановка там была запрещена, да и движению остального транспорта машина мешала изрядно, особенно троллейбусу. Но с этого места уйти от любой погони – проще не бывает. Самое главное, что оттуда тоже было хорошо видно нужный подъезд.

Ощутив, как чувство опасности стало резко спадать, Бурый отдал команду по мобильному телефону.

– Начинайте!

Понятное дело, что с улицы он грохота взрыва не слышал, но хорошо представлял, как всё происходит. Вот в потолке нужной квартиры образуется отверстие, и уже в следующее мгновение вниз по верёвкам скользят шесть человек ударной группы. Лучшие боевики, годами собираемые в личной армии Доброго Потрошителя, могли дать фору бойцам спецназа, да и больше половины из них как раз и подбирались из тех самых структур. Такие зубры должны легко справиться с четвёркой гражданских лиц охранного агентства.

К тому же по лестнице уже поднимаются к двери две вспомогательные группы, которые после открытия входных дверей займутся эвакуацией академика и некоторых вещей, бумаг и устройств из его кабинета. Именно эти рискуют больше всех, потому что им придётся находиться в квартире дольше остальных. Но их и не жалко, Бурому они не подчиняются, – Лавсан этих умников где-то со стороны пригрел.

Оставалось совсем немножко выждать, и…

Момент, когда всё изменилось, бандит рассмотрел сразу: оставшийся на крыльце подельник, который присматривал за событиями во дворе, вдруг дёрнулся и стал заваливаться на спину, ударился головой о дверь и остался лежать. Затем даже на улицу донёсся грохот многочисленных выстрелов. В бой вступили бойцы прикрытия, находившиеся в нескольких машинах, расставленных по всему двору.

Дальше Бурый не присматривался и не прислушивался. Чуть не совершив аварию, под возмущённый рёв чужих клаксонов, он влился в движение городского транспорта и помчался прочь от места событий. В голове вертелась только одна мысль.

«Племянника жалко! Но… если не дурак, то выкрутится. Место для отхода я ему выбрал самое лучшее».


Упомянутый племянник, выйдя из машины своего дяди, старательно выполнял данные ему поручения. Вначале добрался до нужного места – части коридора на верхнем жилом этаже. Этот участок архитекторами задумывался как обзорная застеклённая площадка между лоджиями. В первую половину зимнего дня тут было солнечно, тепло и уютно, и здесь собиралась ребятня, которая под присмотром мамаш или бабушек играла своими кубиками и машинками. Но сейчас лето, выходной день, народ отсыпается, и солнце только-только коснулось ограждения из толстого стекла. В такую рань здесь никого не должно было быть, кроме Наркуши, стоящего на запасной позиции и следящего, чтобы никто не ушёл из оцепленного объекта по лоджиям.

Однако какой-то малыш лет шести уже игрался на площадке, ползая на четвереньках с пожарной машиной и увлечённо имитируя звук сирены. Видимо, мамаша отпустила на время, пока сама соберётся для утренней прогулки в парк.

Вначале Паровоз хотел пробраться незаметно и заблаговременно выполнить дядин приказ. Да только подкрасться по изгибающемуся коридору с его массивной фигурой не получилось. Настороженный подельник сразу двинулся навстречу, держа руку за спиной и внимательно всматриваясь в полумрак. Но, опознав пришедшего, удивился.

– Паровоз? А ты чего здесь?

– Бурый послал подстраховать, – свои родственные отношения они с дядей скрывали почти от всех. – Опасается, что крысы могут в твоём направлении прорваться. А у тебя что?

– Полное спокойствие, если этого шкета не считать. Не могу понять, откуда он тут взялся? Только на минуту на чердачный этаж глянул, вернулся, а он уже жужжит с машинками. Куда только его мамаша смотрит?

Они оба стояли на повороте в самом густом полумраке, просматривая сразу два направления: лестничную площадку и двери квартир за ней, и аппендикс, ведущий к обзорной площадке.

– Ладно, делаем вид, что не замечаем, – решил Паровоз.

– Так ведь за ним придут и нас обязательно заметят. Особенно твою… хм, фигуру… Придётся тётку валить, если напросится. Или бабку… И чего наши тянут? Почему не начинают?

– Вот-вот начнут… А стоим мы и в самом деле не там где надо.

Паровоз страшно досадовал, что с ходу выполнить главное задание не удалось. Убрать предателя ему казалось самым важным и существенным. О том, что именно сюда попытаются эвакуировать академика, он и не мечтал. Успел хорошо рассмотреть тех шестерых, которые устроят главный штурм квартиры и откроют входные двери для остальных. От таких зубров никто не уйдёт, зря дядя волновался.

Хотя было бы очень здорово доказать всем остальным свою крутость, ловкость и значимость, лично прихватив старикашку. А то даже такая гнида, как Наркуша, относится неуважительно. И это при двукратной разнице в габаритах! И при троекратном мускульном превосходстве!

С этими мыслями парень досадливо чмокнул губами, что вызвало очередную насмешку со стороны приговорённого.

– Не сцы, Ефимка, всё будет на мази!

Больше всего Ефим не любил своё имя, да ещё и в уменьшительной форме. Поэтому осатанел настолько, что красные круги пошли перед глазами. И когда донёсся глухой звук взрыва, действовал несколько сумбурно, на эмоциях. Повернувшегося в сторону лоджий Наркушу он попросту огрел пудовым кулаком по затылку. Тело рикошетом отбилось от стены, а затем рухнуло как мёртвое. И у Паровоза никаких сомнений, что крысу и предателя он убил, не возникло. Другим жертвам обычно такого удара хватало.

Косясь на продолжающего играть малыша, Ефим забрал оружие с тела Наркуши, подхватил его за пояс и воротник и лёгкими прыжками ринулся на чердачный этаж. Уже бросая бывшего подельника под чердачную дверь, он уловил мелькнувшую в голове мысль.

«Надо бы контрольным! Или всё-таки свернуть? – но ноги уже несли обратно. Слишком интересно было глянуть на развитие событий. – Потом заскочу и проверю…»

Что удивило на освещённой площадке, так это отсутствие малыша. Как только и успел прошмыгнуть по коридору к себе домой? И никакая дверь вроде не хлопала, и бабка не звала… Или звала?

Грянула ожесточённая перестрелка, заставившая громилу ускориться. На застеклённую площадку он выбежал, сжимая в кармане брюк рукоятку пистолета, и застыл, уткнувшись лбом в наружную прозрачную стену. Слишком уж солнце заслепило, заставляя сильно моргать, убирая невольные слёзы и перестраивая зрение.

И всё равно Паровоз почти сразу сумел рассмотреть женщину, которая ловко пробиралась вдоль лоджий по наружным кронштейнам для ящиков с цветами. Он узнал её. Та самая Вера Павловна, старшая охранной группы и частного детективного агентства. Она явно стремилась к площадке, чтобы потом уйти через другой подъезд.

– Зря стараешься, тётка! – пробормотал бандит, вынимая пистолет. – Дядя у меня умный, предусмотрительный…

Но угрожающий рёв, раздавшийся всего в паре метров, заставил его замереть.

– Брось оружие! Быстро! И только дёрнись, сразу в дуршлаг превратишься! На пол! Руки за голову!

Сразу было понятно, что силы не равны и сопротивление бесполезно. Ефим оказался под прицелом сразу двух штурмовых автоматов, ну и вид двух спецназовцев в бронежилетах принуждал к беспрекословному подчинению. Выстрелы начали стихать, означая полный разгром подельников, штурмующих квартиру академика.

Бурый всегда учил племянника, что геройствовать в заведомо проигрышной ситуации не стоит и выкупить родственника из тюрьмы всегда легче, чем оживить после облачения в «деревянный макинтош». Так дядя любил называть гроб.

Вот Паровоз и не стал ерепениться, уронил пистолет и покорно улегся на пол. В этот момент и Вера добралась до площадки, перемахнув внутрь через стекло в рост человека. Ей хватило одного взгляда, чтобы разобраться в обстановке, опознать спецназовцев как своих и с некоторым облегчением выдохнуть.

– Ребята?! – тут же попыталась спросить она: – А где?..

За пару секунд до вопроса интенсивность выстрелов резко возросла, и оба автоматчика получили по пуле в голову. Бедняги погибли сразу. Результаты выстрелов женщина видела прекрасно, поэтому постаралась сместиться в сторону и ринулась прочь с опасного места. Но и ей не повезло: пуля попала в плечо, развернув тело силой удара. Вера Павловна крутнулась волчком, свалилась с ног и рухнула чуть в стороне, под сплошной стеклянной стеной, отделяющей площадку от лоджий. Сознания она не потеряла, но крика боли сдержать не смогла. Тогда как Паровоз, уже подхватив своё оружие и вскакивая на ноги, ликовал, восхищаясь родственником.

– Ай да дядька! И тут всё предусмотрел! – это его и спасло. Стекло, прикрывающее его от снайперов, осыпалось дробным градом, а вторая пуля ударила в то место, где он только что лежал. – Ё-моё! А меня-то за что?! – орал бандит, уносясь в полумрак коридора и делая при этом самые несуразные прыжки в стороны. – Я-то тут при чём?! – продолжал кричать он, словно крики могли услышать стрелки, держащие его в перекрестии прицелов.

Несмотря на огромное негабаритное тело, в него так и не попали – спасли прыжки и качание. Хотя ещё несколько пуль влетело в глубь коридора, вышибая искры из напольного мрамора и рикошетом оббивая штукатурку на стенах.

– Ваши задницы, да на перила! – к этим словам Паровоз скороговоркой присовокупил ещё несколько морских загибов, которым обучился среди зэков. Но, пробежав в конец коридора и выглядывая там через окно во внутренний двор, огорчился ещё больше: – Ух, ё-моё! Бозя, возьми меня за пазуху!

Во дворе горели две машины и завершалась небольшая война между бандитскими группами наружной поддержки и теснящими их силами спецназа. Броского автомобиля Бурого нигде не было. Стрельба из автоматов почти прекратилась, зато отчётливо были слышны винтовочные выстрелы, и люди в бронежилетах продолжали падать, пока кто-то не крикнул в мегафон:

– Всем в укрытие! Работают неопознанные снайперы!

Отпрянув обратно, Ефим забормотал:

– Кажется, дядя перемудрил с прикрытием!.. Или всех подряд занёс в список крыс и предателей… А может, это Лавсан зачищает тех, кто не справился с заданием, и попутно ментов прореживает?..

Дальше ему повезло, видимо присно упомянутый «Бозя» всё-таки послал ангела-хранителя. Дверь одной из квартир открылась, и в коридор выглянула заспанная тётка лет тридцати.

– Что за шум?! Я только заснула после ночной…

Долго возмущаться дамочке Ефим не позволил. Быстро затолкал её обратно в квартиру, запер за собой дверь и очень душевно попросил:

– Если сама шуметь не будешь, то и своими похоронами людям проблем не создашь. Поняла? Вот и хорошо, пошли, чайком угостишь.

## Глава 3. Чудес так много на земле

Прасковья Григорьевна уже больше часа слушала откровения странного гостя. Порой задавала вопросы, порой позволяла себе спорить или шумно возмущаться. Некоторые детали уточняла, переспрашивая раз по пять, но всё равно история не укладывалась у неё в сознании.

Перед ней сидел ребёнок, мальчик, которому на самом деле девяносто два года. Точнее сказать – тело дряхлого старика омолодилось до невероятного состояния, а вот сознание осталось прежним. Разум отказывался верить в такое. Но стоило закрыть глаза, представить себе голос несколько иных модуляций, и тут же возникал образ убелённого сединами старца, опытного, всезнающего и измученного жизненными неурядицами.

Да и не мог ребёнок шести лет так убеждённо говорить, так грамотно излагать и красочно описывать, пользуясь при этом сложными оборотами речи. Подтрунивая порой над собой и над обстоятельствами, над человеческой жадностью и тупостью, девяностодвухлетний Александр Свиридович Кох рассказывал о себе и о самом главном за последние несколько лет своей жизни.

Прасковье Григорьевне самой только недавно исполнилось восемьдесят восемь, сама в жизни столько всего пережила, что хватило бы на несколько остросюжетных и многосерийных триллеров. Где только не бывала, с кем не общалась и под какой только меч беспощадной судьбы не попадала. Так что умела заглянуть в душу человека, могла отличить ложь от правды, верно оценивала наличие доброты или крайнюю степень цинизма.

Потому и понимала гостя. Потому, в конце концов, и поверила его рассказу. Пусть и пришлось иногда закрывать глаза и слушать именно сердцем то, чего быть не могло, но тем не менее…

Александр Кох смело мог назвать всю свою жизнь одним словом – преодоление. Сколько он себя помнил, ему приходилось, скрипя зубами от перенапряжения, преодолевать громоздящиеся на пути трудности.

Родился он в многодетной семье. Дед, Гельмут Кох, перебрался в Россию в конце девятнадцатого века. А своего сына-первенца от русской жены назвал редким именем Свирид.

Свирид Гельмутович прорвался в ранг уважаемого на то время учёного, историка и археолога. Александр у него родился в двадцать шестом году двадцатого столетия, уже имея трёх старших братьев и сестру. А после него семейство пополнилось ещё пятью детьми. Большая семья. И дружная.

Именно это помогло Александру Коху получить отличное разностороннее образование. Но уже в школьные годы он ощутил на себе весь гнёт социального неравенства и перекосы большевистской диктатуры. В начале Великой Отечественной войны стало десятикратно хуже: всю семью интернировали за Уральские горы, да и отца со старшими братьями и дедом Гельмутом на два года упрятали в лагеря. Дед там и погиб, а вот остальные родственники выжили практически чудом. В те времена, да и сразу после войны, немцам по национальности было непросто. Но именно в годы военного лихолетья Александр стал выбиваться из трясины произвола диктатуры. Шестнадцатилетний парень сумел совершить свой первый подвиг на ниве знаний: поступить в Омский машиностроительный институт на кафедру химии. Помогли отменные, можно сказать исключительные, знания, покорившие профессоров, принимавших экзамены. Хотя существенные трения из-за фамилии и происхождения с партийной ячейкой и представителями особого отдела возникали постоянно, но два года парень отучился блестяще.

Затем Саша, когда ему в сорок четвёртом исполнилось восемнадцать, настоял, чтобы учли его призывной возраст. Формальных причин отказать военкомат не нашёл, и вскоре молодой младший лейтенант оказался на фронте. И не просто отсиживался в тылах или прятался в окопах во время атаки, а воевал бесстрашно, мужественно, по-геройски. За свои подвиги успел в течение двух лет (в стаж вошла война с Японией) получить две медали и боевой орден. А также две контузии.

Затем была служба на границе с Китаем и, несмотря на мирное время, серьёзное ранение. Оно оставило хромоту на всю жизнь. Зато бой героя с нарушителями добавил Коху второй орден и офицерское звание старшего лейтенанта.

Александра комиссовали, но разрешили селиться и обучаться в любом городе, что для человека с фамилией Кох могло считаться благосклонностью фортуны. Ордена и медали помогли. Как помогали и в дальнейшем пробиваться в жизни, в том числе и сохранить полученную от родителей фамилию. Всё-таки не раз Александру настойчиво рекомендовали сменить немецкую родословную на более созвучную русскому уху.

Отделывался он от таких советчиков просто, с убеждением, вполне искренне восклицая в духе времени: – Я – русский, советский человек! Делаю для своей Родины всё, что могу, и готов вновь проливать за неё кровь, а то и жизнь отдать.

Не помогало, показывал ордена. А если и это не действовало на злобствующих оппонентов, не гнушался пожаловаться и раздуть скандал. Выкручивался как мог, хотя непосредственного участия в рядах партии сумел избежать.

После списания из армии он вначале восстановился в прежнем институте Омска, а потом перевелся в медико-биологический институт в Новосибирске. И всего себя отдал геронтологии.

В дальнейшем жизнь Александра Коха, посвящённая проблемам старения человека и борьбы с этим, проходила под одним всеобщим девизом: «Нет ничего лучше, чем учиться и познавать новое». Великая мечта тоже имелась – узнать причины старения и победить их. Учился, работал, экспериментировал и снова учился. На личную жизнь не оставалось ни сил, ни времени. Наверное, поэтому учёный так никогда толком и не создал семьи. Своих детей у него, при нескольких последовательно сменяющихся жёнах, так и не появилось. Довольствовался многочисленными племянниками, их детьми и внуками. Зато стал мастером в своём деле, академиком, труды и заслуги которого признали многие учёные, ценили и цитировали другие светила данного направления. Особенно его выводы, идеи и концепции зазвучали, получили должное признание после окончательного развала Союза, когда капитализм в России вновь стал таким же обычным явлением, как и по всему миру. Талантливым учёным стало работать проще, проблемы с выездом за границу исчезли, и встречаться с зарубежными коллегами никто больше препятствий не чинил.

Увы, нет худа без добра. И наоборот. Лопнули все ассигнования на науку, целенаправленно разворовали все достижения, лучшие умы потянулись в более богатые, обеспеченные страны. Та же Германия слизнула все интеллектуальные сливки с наследства Советского Союза. В начале девяносто третьего немцы предложили выехать на всё готовое и Александру Свиридовичу. И он даже стал собираться.

Остановил его отец, которому в то время исполнилось девяносто три. Всю свою жизнь он посвятил истории, изучению древних языков, ещё конкретней – археологии. И, даже будучи в таком преклонном возрасте, не впал в старческий маразм, продолжал писать монографии, давать консультации по истории скифов и сарматов, на которой специализировался, вести научные исследования. При этом он тщательно следил за успехами сына-геронтолога. Можно сказать, был в курсе всех его побед, свершений, а также неудач или временных отступлений, и не раз любил повторять странную, непонятную сыну фразу из какого-то стихотворения.

– Твой час придёт во время расставанья…

Тайна раскрылась во время памятного разговора в девяносто третьем. Свирид Гельмутович Кох специально вызвал сына к себе, пригласил в домашний кабинет и начал с торжественного заявления:

– Я мог умереть раньше, но тогда ты бы получил своё наследство от меня вместе с завещанием. Я и после сегодняшнего дня могу умереть в любое время, которое не просрочит следующие три года. Но скорее всего я не проживу больше.

Александр Свиридович, уже сам проживший к тому моменту шестьдесят семь лет и очень любивший отца, только саркастически хмыкнул в ответ.

– Ты научился предсказывать будущее? Или решил дать себе определённую установку? Самогипноз называется.

– Нашёл кого учить! – проворчал отец с улыбкой и потянулся к нижнему ящику своего письменного стола. – Постарайся настроиться на серьёзный разговор. Вечно любишь ёрничать…

После чего с громыханием опустил перед собой на стол этакую здоровенную блямбу с тиснёными на ней рисунками и значками какой-то письменности. Не идеальной овальной формы, примерно тридцать пять на двадцать пять сантиметров. Толщиной миллиметров пять и общим весом не меньше трёх килограммов.

Постучав по странной пластине костяшками пальцев, Свирид торжественно провозгласил:

– Реликвия нашего рода! Наследство от наших предков, которое я передаю тебе как потомку, наиболее близко стоящему к раскрытию великой тайны.

Сын проникся искренностью и пафосом слов отца, но вот гадать о самом главном стал издалека.

– Вроде как не похоже на золото…

– Ты прав, самая обычная медь. Хотя любой специалист моего уровня сразу определит предмет как «дарка€ну», родовую бляху-талисман, которая обычно делалась из бронзы и передавалась в одной семье из поколения в поколение. А сделанные тиснением надписи, на взгляд неискушённого человека, не могут нести какой-либо информации.

– То есть я бы мог преспокойно везти это через границу?

– Естественно. Эта реликвия пережила много обысков, краж и ограблений, но никто на неё не покусился и не заподозрил ценности всемирного значения.

– Даже так? – уже изрядно заинтригованный Александр потянулся к вещице. – Ну-ка, ну-ка…

Но старик поднятой ладонью остановил сына.

– Погоди. Спешки особой нет, да и лишние мгновения жизни мне никогда не повредят. Не то чтобы я зубами держусь за свою жизнь, – слава богу, немало землю топтал, но вначале выслушай все подробности, а уже потом бери этот артефакт в руки. Потому что после этого, не поленюсь повторить ещё раз, мне останется жить не больше трёх лет.

– Ого! Прямо-таки артефакт? Мистика? Или самовнушение? – не удержался учёный-геронтолог от сарказма.

Отец пожал плечами:

– Это ты уже сам решай, как наследник и полный правообладатель. Но вначале я тебе зачитаю вот эти строки, написанные скифскими буквами. Подобное не смогут прочитать нигде в мире, потому что никто ещё не смог этого расшифровать или понять. Эти строки известны только нашему роду… Потому я и стал историком-археологом… Слова известны каждому наследнику, передаваемые из поколения в поколение, разве что я чуть-чуть подправил перевод в удобную для русского языка стихотворную форму. По первой строке стиха ты его помнишь давно, а целиком он звучит вот так:

Твой час придёт во время расставанья…
Унылой старости развеется печаль,
Лик смерти улетит в прозрачности мерцанья,
И новой жизни приоткроется вуаль.

Дождавшись реакции в виде одобрительного хмыканья, старик продолжил, тыкая пальцем в нижний край пластины:

– А вот здесь надпись: «От Аргунта – своим потомкам». Сразу даю информацию, что Аргунт – это последний царь скифов, живший в третьем веке нашей эры.

– Ага! Ты ещё скажи, что мы царского рода, – опять не удержался Александр от шутливого тона.

Отец на это и плечами пожал, и кивнул несколько раз, а уже потом приступил к изложению всей истории.

Письменных подтверждений не осталось, завещание передавалось от отца к сыну устно, поэтому вполне возможно, что в какой-то момент истории артефакт достался жестокому победителю или более ушлому прохиндею. Хотя так думать о своих предках некрасиво и неприятно.

Как бы ни было на самом деле, но Гельмут, отец Свирида, поведал именно так: все мы прямые потомки последнего царя скифов, у которого личное имя, данное ему в детстве и обозначавшее род, как раз и было Кох. Поэтому род должен сохранить его. А в особенности беречь медную пластину, передавая её самому учёному из сыновей, дабы он постарался раскрыть великую тайну омоложения. При этом следовало учитывать, что при передаче наследства отец вместе с дарканой передаёт некую энергию своего тела и после этого не живёт больше трёх лет. Отец самого Гельмута Коха, как и его дед, погиб несколько раньше этого срока, да и он сам умер в лагерях на втором году после официальной передачи родового наследства.

Попутно с вольным переводом надписей, за века немного исказившегося, говорилось о самом главном: реликвия поможет сразить старость. То есть даёт обладателю возможность омолаживаться. Может, и сказка. Может – мечта. Но наверняка только по причине данного утверждения овальную пластину из меди берегли всегда пуще золота, бриллиантов, а то и собственной жизни. Потому что любой нормальный человек с возрастом начинал понимать: богатство – пыль! Прах под ногами! А вот вечная молодость – это высшее, самое желанное благо из всего сущего. Пусть оно и в виде неподтверждённой ничем мечты. Но оно в руках. Оно манит. Интригует! Греет сердце надеждой и сводит с ума!

Каждый обладатель в меру своих сил, умений и знаний пытался исследовать даркану. Проводились над ней обряды гадания, камлания и даже делались жертвоприношения. Если, конечно, верить дошедшим устным пересказам. Реликвию исследовали и в химических лабораториях. Носили к святым и аномальным местам. Напрягали фантазию, действуя совсем несуразно: спали с ней, носили повсюду, стояли на даркане на голове, капали кровью, лизали, покусывали и прочее.

Только перечисление проведённых предками воздействий заняло у Свирида Гельмутовича больше часа. Да и он лично в последние десятилетия, пользуясь своим положением и некоторым доступом в современные лаборатории, проделал невероятный объём исследований. Просвечивал, облучал, воздействовал целыми комплексами волн, средств и химических соединений.

Но в итоге – ничего. О чём он в финале своего рассказа и признался сыну.

– Никак эта штуковина со мной не заговорила. Ничем не отозвалась на мои призывы. Ни разу не содрогнулась от воздействия на неё кислотами и даже радиационным излучением. Потом еле отчистил… Честно говоря, разочаровался я в этом артефакте. И не совсем верю уже в его чудодейственность или исключительность. Но дальше всё в твоих руках.


На этом Александр Свиридович закончил повествование о той памятной беседе с отцом. С минуту посидел, припоминая и явно сражаясь с жуткой усталостью, одолевающей слабое детское тело. Затем продолжил уже о себе:

– На чём отец ещё настаивал, так это на утверждении: даркана лучше действует на пространствах своего создания. То есть на территории Великой Скифии. Вот по этой причине и потребовал от меня остаться в России. Как это меня самого ни удивляло, но я остался и несколько месяцев после этого довольно интенсивно занимался изучением данного мне артефакта. Уж мне-то казалось тогда, что с моими знаниями я быстро открою все его тайны. Только вот, увы и ах, мне тогда ничего ценного выявить не удалось. Постепенно мой интерес угас, закрутили дела, навалились другие проблемы, и мне стало казаться, что вся затея с наследством задумана отцом только ради одного – удержать меня в России.

Прасковья Григорьевна не удержалась от вопроса:

– Небось обиделся на него за такое?

– Нисколько! – вскинулся мальчик, зевнул, встряхнулся, прогоняя сон, и продолжил: – Скорей остался благодарен. Всё-таки жил я вполне нормально, обеспеченно, а к обладанию яхтами и салатницами с чёрной икрой я никогда не стремился. Ну и всё изменилось, когда истекло три года…

Отец прожил это время этаким живчиком: подвижным, активным, не прекращавшим научной деятельности и обожавшим возиться с многочисленными внуками и правнуками. Но к определённой дате Свирид Гельмутович напомнил наследнику о сроке, призвал к себе, особо акцентировав на доставке дарканы. Тот прибыл с целой перевозной лабораторией, перенесённой родственниками в спальню старца. Последний день отец с сыном провели в беседах, откровениях и научных дискуссиях. Громко и слишком бурно старались не спорить, хотя отличия в некоторых взглядах всё-таки всплыли и были подвергнуты критике каждой из сторон.

А к точному времени учёный историк принял душ, оделся во всё чистое и улёгся на кровать. При этом настойчиво твердил Александру:

– Ты ничего такого не думай, я хочу жить. И настроен даже побороться с неизбежным. Если оно существует, конечно… Но в данный момент я отношусь к происходящему как к эксперименту. Мне самому жутко интересно, что получится. Тем более что чувствую я себя превосходно и уж до столетнего юбилея по всем своим анализам, исследованиям, тестам и утверждениям врачей всяко дотянуть обязан. Но… Посмотрим, что случится в час «Х». Помнишь, во сколько ты впервые коснулся дарканы? Ровно в двадцать один час. Вот мы к этому времени и приближаемся. Поэтому давай, цепляй на меня свои липучки. А напоследок – укладывай артефакт мне на живот… Э-э-э… тяжело дышать-то! Давай лучше на ноги клади… вот так… И руку свою возложи на даркану. Вдруг нечто почувствуешь особенное.

Уже к тому времени, будучи академиком, младший Кох только посмеивался над папашей, шутил по поводу происходящего и утверждал, что когда этот балаган закончится, они обязательно себе позволят по рюмашке водочки. Историк-археолог на это тоже отвечал смехом, добавляя, что ради такого случая он и две рюмочки тяпнет. Крепкий был старик, позволял себе грамм сорок лучшей водки на большие праздники, раз в квартал.

Будучи всё-таки учёным до мозга костей, истинным поклонником науки геронтологии, Александр прихватил с собой всю возможную для транспортировки аппаратуру, приборы, устройства, осциллографы и самописцы. Не верил, что они пригодятся и что-то зафиксируют, но прихватил. Установил. Подключил. Опутал отца присосками и датчиками. Уложил пластину, как того и потребовал родной человек, и постарался в последний момент отвлечь отца от мысли о возможной смерти. То есть попытался сбить установку, самогипноз или что там было на самом деле. Знал, что это здорово помогает, уже накопилось достаточно подобных фактов и наблюдений. И чем поразить папеньку, продумал заранее. Как заранее простил себе и ложь во спасение.

– Ты знаешь, что мне придётся в очередной раз жениться?

– Как это? С какой стати? – поразился Свирид Гельмутович.

– А с такой! Помнишь мою ассистентку Галину, которая тебе ещё очень нравилась, но у нас с ней как-то не сложилось и до регистрации брака не дошло?

– Помню…

– Так вот у неё от наших встреч остались не только воспоминания, но и… дети! Двойня у меня!

– Ух ты! – Глаза старика засветились восторгом. Тем более что он больше всех переживал, что у единственного из всей огромной семьи ребёнка не было своих детей.

Вот с этим восторгом в глазах Свирид и умер.

Причём умер более чем странно. Сердце, пульс, мозг перестали функционировать одновременно, словно их отключили неведомые и невидимые силы. Легкие замерли на вдохе, глаза широко раскрылись, да так и остекленели. Пальцы, державшие руку сына, взялись моментальным трупным окоченением.

Приборы зафиксировали полный отказ всех органов.

Что ощутил Александр, кроме ужаса, скорби и недоумения – так это импульс горячего тепла, ощутимого ладонью, лежавшей на даркане.

Иначе говоря, артефакт, реликвия древнего скифского рода доказала свою исключительность, таинственность и некую могучую силу, в ней живущую.

Вот с того самого часа жизнь геронтолога Коха изменилась кардинально. Он все свои силы и возможности, умения и знания посвятил только изучению доставшегося ему наследства. Конечно, делал он это, стараясь сохранить все свои действия, намерения и ожидаемые результаты в строжайшей тайне.

– Наверное, не получилось с тайной-то, – досадовал мальчуган, уже обеими ручонками растирая красные от усталости глаза. – В одиночку нельзя объять необъятное. А родственников я банально побоялся в это втягивать. Иначе могли пострадать. Да и шантажировать меня могли племянниками и их внуками. Поэтому пришлось со всеми показательно и напрочь разругаться, сделаться мизантропом и всеми презираемым отшельником. Но всё равно что-то прорывалось наружу, достигало ушей посторонних. И пусть меня считали выжившим из ума фанатиком, кое-кто держал мои изыскания на контроле. Да и с охраной, помимо всех моих отказов, пришлось мириться. Благо что накопленные средства позволяли, а самому следить за обстановкой вокруг не было никаких возможностей. Предпосылки ведь были, грозовая атмосфера сгущалась всё больше и больше…

– Потому и решили тебя убить? – ахнула Прасковья.

– Нет, вначале попытались меня купить. Со всем. С потрохами. Слишком уж желанной показалась толстосумам курочка, несущая молодильные яички. Хуже всего, что предложения поступили сразу от пяти заинтересованных сторон. Но каждая из них меня не устраивала, – последнее слово перешло в такой затяжной зевок, что малец чуть себе челюсть не вывихнул, после чего мотнул головой и со слипающимися глазами пробормотал: – Но это уже другая история… И я больше не могу… Засыпаю…

Пришлось одинокой старушке чуть ли не на руках нести ребёнка к кровати и укладывать спать. Но, глядя на заснувшего гостя, она больше и мысли не допускала, что сейчас бросится к соседям и начнёт поднимать тревогу.

Верилось в услышанное с трудом. Но уж слишком хотелось в это верить.

## Глава 4. Печальные итоги

Полковник Байкалов отчитывался перед людьми, с которыми предпочёл бы вообще никогда не встречаться. Тем более при таких обстоятельствах. Стоял навытяжку как пионер и отвечал на вопросы. А перед ним вольготно, за столом, располагались три человека. Председатель госбезопасности, который издавна недолюбливал полковника. Советник президента и куратор по силовым вопросам, возможности которого позволяли лично, прямо здесь пристрелить командира спецназовцев. Ну и некий теневой кардинал при свите президента, олигарх, редко светящийся на публике, владелец всего и вся, господин Тьямов. Обращаться к себе по имени-отчеству, и уж тем более по имени, он запрещал.

И хуже всего, что научный консультант, Сергей Сергеевич, присутствовавший на проваленной операции, тоже находился в помещении. Он сидел за спиной полковника, и по его лицу можно было прочитать отношение к каждому неверному действию командующего всей операцией. Однако репликами он тоже не гнушался и втаптывал силовика в грязь и пучину валящихся на голову неприятностей.

Про себя Байкалов даже пообещал: «Только представится возможность, зашибу эту гниду или хотя бы подставлю по-крупному! О, как топит меня, гадёныш!..»