# Погребенный великан

Кадзуо Исигуро

Каждое произведение Кадзуо Исигуро – событие в мировой литературе. Его романы переведены более чем на сорок языков. Тиражи книг «Остаток дня» и «Не отпускай меня» составили свыше миллиона экземпляров. «Погребенный великан» – роман необычный, завораживающий. Автор переносит нас в средневековую Англию, когда бритты воевали с саксами, а землю окутывала хмарь, заставляющая забывать только что прожитый час так же быстро, как утро, прожитое много лет назад. Пожилая пара, Аксель и Беатриса, покидают свою деревушку и отправляются в полное опасностей путешествие – они хотят найти сына, которого не видели уже много лет. Исигуро рассказывает историю о памяти и забвении, о мести и войне, о любви и прощении. Но главное – о людях, о том, как все мы по большому счету одиноки.

Kazuo Ishiguro

The Buried Giant


Copyright © 2015 Kazuo Ishiguro Copyright © Photo by Jeff C.


Перевод с английскогоМарии Нуянзиной

## Часть первая

### Глава 1

Извилистую тропинку или сонный луг, которыми Англия позже прославилась, вам пришлось бы еще поискать. Вместо них на многие мили вокруг расстилались земли пустынные и невозделанные, изредка перемежавшиеся неторными тропами по скалистым горам или мрачным заболоченным пустошам. Дороги, оставшиеся от римлян, к тому времени в основном либо превратились в сплошные колдобины, либо заросли травой, часто уводя в глухомань и там обрываясь. Над речками и болотами нависал ледяной туман – прекрасное убежище для огров[1], которые в те времена чувствовали себя в этих краях как дома. Люди, жившие по соседству, – остается только догадываться, какое отчаяние заставило их поселиться в таких мрачных местах, – наверняка боялись этих тварей, чье тяжелое дыхание раздавалось из хмари задолго до появления их безобразных туловищ. Но чудовища эти потрясений не вызывали. Наткнуться на огра считалось делом вполне обыденным, так как в те времена было множество других поводов для волнений: как извлечь пропитание из каменистой почвы, как не остаться без дров для очага, как остановить хворь, которая может всего за один день прикончить дюжину свиней или раскрасить детские щечки зеленоватой сыпью.

В общем, огры больших неприятностей не доставляли, если, конечно, их не беспокоить. Приходилось мириться с тем, что время от времени, возможно, после какой-нибудь таинственной распри с сородичами, разъяренное чудовище вваливалось в деревню и, сколько ни кричи и ни потрясай оружием, бушевало, увеча любого, кто не успел убраться с его пути. Иногда же огр утаскивал в хмарь ребенка. В те времена приходилось философски относиться к подобным бесчинствам.

В одном подобном месте – на краю огромного болота в тени островерхих гор – жили-были пожилые супруги Аксель и Беатриса. Возможно, их звали не совсем так или имена не были полными, но усложнять ни к чему, и именно так мы и будем их называть. Я мог бы сказать, что супруги эти вели жизнь уединенную, но в те дни мало кому удавалось жить «уединенно» в том или ином привычном для нас смысле. В поисках тепла и защиты крестьяне жили в укрытиях, многие из которых были вырыты в склоне холма, соединяясь друг с другом глубокими подземными переходами и крытыми коридорами. Наши пожилые супруги жили в одной из таких разросшихся нор – назвать это домом было бы слишком большим преувеличением – вместе с примерно шестью десятками других обитателей. Если выйти из норы и минут двадцать идти вокруг холма, можно было дойти до следующего поселения, и, на ваш взгляд, оно бы ничем не отличалось от предыдущего. Но сами жители указали бы на множество отличий, служивших поводом для их гордости или стыда. Мне совсем не хочется создавать у вас впечатление, что в те времена в Британии ничего другого не было, что в эпоху, когда в мире пышным цветом цвели великолепные цивилизации, мы только-только выбрались из железного века. Будь у вас возможность перемещаться по всей стране в мгновение ока, вы, разумеется, обнаружили бы замки с музыкой, изысканными яствами, спортивными состязаниями или монастыри, чьи обитатели с головой ушли в науку. Но ничего не поделаешь. Даже на крепкой лошади в хорошую погоду можно было скакать дни напролет и не увидеть на зеленых просторах ни замка, ни монастыря. В большинстве случаев вы обнаружили бы поселения, подобные вышеописанному, и, если у вас не было лишней еды или одежды, чтобы принести в дар, или вы не были вооружены до зубов, вам вряд ли можно было рассчитывать на теплый прием. Жаль рисовать нашу страну настолько неприглядной, но дела обстояли именно так.

Но вернемся к Акселю и Беатрисе. Как я уже сказал, пожилые супруги жили на самом краю норы, где их кров был мало защищен от непогоды и куда почти не доходило тепло от костра в большом зале, где все обитатели собирались по вечерам. Возможно, было время, когда они жили ближе к огню, – время, когда они жили со своими детьми. Собственно, именно об этом подумалось Акселю, когда в смутный предрассветный час он лежал в постели с крепко спящей подле него женой, и сердце его сжималось от необъяснимого чувства потери, мешая вернуться ко сну.

Возможно, в том и была причина, почему именно в то утро Аксель окончательно встал с постели и тихо выскользнул наружу, чтобы сесть на стоявшую у входа в нору старую покосившуюся скамейку в ожидании первых лучей солнца. Уже пришла весна, но воздух по-прежнему обжигал морозом, не помог даже плащ Беатрисы, который Аксель накинул по пути. Однако он был настолько погружен в свои мысли, что, когда понял, как сильно замерз, звезды уже успели погаснуть, на горизонте занималась заря, а из сумрака послышались первые звуки птичьих трелей.

Аксель медленно встал, сожалея, что так долго просидел на холоде. На здоровье он не жаловался, но не так давно он переболел лихорадкой, оправиться от которой получилось далеко не сразу, и ему не хотелось снова захворать. Ноги у Акселя онемели от сырости, но, уже повернувшись, чтобы вернуться в жилище, он понял, что вполне доволен, потому что этим утром ему удалось вспомнить несколько вещей, которые уже давно от него ускользали. Более того, ему казалось, что он вот-вот примет какое-то важное решение – из тех, что уже очень долго откладывались, – и внутри у него разгорелось возбуждение, которым ему захотелось поделиться с женой.

В коридорах внутри норы было по-прежнему совершенно темно, и небольшое расстояние до двери в свою комнату Акселю пришлось преодолеть на ощупь. Дверями в норе часто служили арки, отделявшие комнаты от коридора. Открытость такого обустройства вовсе не казалась насельникам покушением на их личное пространство, ведь благодаря этому в комнаты попадало тепло, расходившееся по коридорам от большого костра или костров поменьше, какие разрешалось жечь в норе. Однако, поскольку комната Акселя и Беатрисы находилась слишком далеко от какого бы то ни было костра, там было нечто, что мы могли бы признать за настоящую дверь, – большая деревянная рама с привязанными к ней крест-накрест ветками, вьющимися лозами и чертополохом, которую всякий раз, входя или выходя, приходилось откидывать в сторону, но которая не пускала внутрь холодные сквозняки. Аксель был бы счастлив обойтись без этой двери, но со временем она стала для Беатрисы предметом особой гордости. По возвращении он часто заставал жену за выдергиванием из этого сооружения пожухших побегов и заменой их на свежие, собранные накануне.

Этим утром Аксель приподнял загородку ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь, стараясь шуметь как можно меньше. Тем временем сквозь щели во внешней стене в комнату потек свет ранней зари. Ему удалось разглядеть очертания собственной руки, а на земляной кровати – силуэт Беатрисы, по-прежнему крепко спавшей под толстыми одеялами.

Акселя мучило искушение разбудить жену. Он был почти уверен, что, если бы в этот миг она бодрствовала и говорила с ним, какие бы препятствия ни оставались между ним и его решением, они бы окончательно рухнули. Однако до всеобщего пробуждения и начала рабочего дня оставалось еще немного времени, поэтому он уселся на низкий табурет в углу комнаты, продолжая кутаться в женин плащ.

Акселю стало любопытно, насколько густой окажется утренняя хмарь и не увидит ли он с рассветом, что она сочится сквозь трещины прямо к ним в комнату. Но потом его мысли поплыли прочь, обратно к тому, что их занимало. Всегда ли они жили вот так, вдвоем, на отшибе от остальных? Или когда-то все было по-другому? Откуда-то извне к Акселю вернулись обрывки воспоминаний: краткий миг, когда он шел по длинному главному коридору норы, обняв за плечи одного из своих детей, при этом он слегка прихрамывал, но не из-за возраста, как сейчас, а просто потому, что старался в полумраке не удариться головой о балки. Наверное, ребенок только что говорил с Акселем, рассказал ему что-то забавное, и они оба смеялись. Но теперь, совсем как тогда, когда он сидел снаружи, у него в голове все кружилось, и чем больше он пытался сосредоточиться, тем бледнее становились обрывки воспоминаний. Возможно, это были всего лишь видения старого дурака. Может, дело было в том, что Господь так и не дал им детей.

Вы спросите, почему Аксель не обратился к соседям по деревне, чтобы те помогли ему вспомнить все, но это было не так просто, как могло показаться на первый взгляд. Потому что у них в общине прошлое обсуждали редко. Я не хочу сказать, что на него было наложено табу. Просто оно каким-то образом растворилось в хмари, такой же густой, как та, что висела над болотами. Жителям деревни просто не приходило в голову думать о прошлом, даже самом недавнем.

Вот, например, что долго не давало Акселю покоя: он был уверен, что не так давно среди них жила женщина с длинными рыжими волосами и что в деревне ее очень почитали. Стоило кому-нибудь пораниться или заболеть, тут же посылали за рыжеволосой, которая была сведуща во врачевании. Но теперь женщины пропал и след, и никто, похоже, не стремился узнать, что с нею сталось, и даже не выказывал сожаления о ее отсутствии. Когда однажды утром Аксель заговорил о ней с тремя соседями, вместе с которыми разбивал в поле мерзлые комья земли, их ответ убедил его, что они искренне не понимают, кого он имеет в виду. Один даже прервал работу, силясь вспомнить, но в конце концов покачал головой:

– Наверное, это было очень давно.

– Я тоже не помню такой женщины, – сказала Беатриса, когда он однажды вечером заговорил с ней об этом. – Может быть, Аксель, ты намечтал ее себе для собственной нужды, хотя у тебя под боком жена, чья спина будет попрямее твоей.

Разговор этот случился прошлой осенью, и супруги лежали рядом на кровати в кромешной тьме, слушая, как по их кровле барабанит дождь.

– Верно, ты с годами почти не постарела, принцесса. Но та женщина – никакая не выдумка, и ты сама ее вспомнишь, если чуть призадумаешься. Не далее как месяц тому назад она стояла у нашей двери, добрая душа, и спрашивала, не принести ли нам чего. Ты точно это помнишь.

– Но с чего это ей вздумалось что-нибудь нам принести? Она что, нам родня?

– Не думаю, принцесса. Она просто была добра. Ты не можешь не помнить. Она часто подходила к нашей двери спросить, не замерзли ли мы и не голодны ли.

– А почему она именно к нам приставала со своей добротой?

– Я сам тогда об этом подумал, принцесса. Помнится, я говорил себе: вот женщина, чья забота – лечить больных, а ведь наше с тобой здоровье ничуть не хуже, чем у любого из деревни. Может, поговаривают о приближении чумы, и она пришла нас осмотреть? Но выяснилось, что никакой чумы нет и в помине и что она просто была к нам добра. Сейчас, когда мы заговорили о ней, мне вспоминается еще больше. Она стояла вон там и говорила, чтобы мы не обращали внимания на то, как дети нас обзывают. Вот и все. И с тех пор мы больше ее не видели.

– Эта рыжеволосая женщина не просто плод твоих снов, Аксель, она к тому же дура, потому что ее волнуют дети да детские забавы.

– Именно так я тогда и подумал, принцесса. Какой вред могут причинить нам дети, которые всего лишь укрылись от бушующей за стеной непогоды. Я сказал ей, что мы даже не обратили на них внимания, но она все повторяла то же самое. И еще я помню, как она жалела, что нам приходится коротать ночи без свечи.

– Если это создание пожалело нас за то, что у нас нет свечи, – ответила Беатриса, – по крайней мере, она хоть в чем-то оказалась права. Какое оскорбление лишать нас свечи в такие темные ночи, когда руки у нас ничуть не слабее, чем у любого другого. И это при том, что некоторые из тех, у кого свечи есть, валяются каждую ночь пьяные от сидра, или у них есть дети, которые частенько устраивают кавардак. Но свечу-то забрали у нас, и теперь я едва вижу твой силуэт, Аксель, хоть ты и сидишь прямо рядом со мной.

– Никто не хотел оскорбить нас, принцесса. Так уж все устроено с начала начал, вот и все.

– По крайней мере, не только женщине из твоего сна кажется странным, что у нас забрали свечу. Вчера или позавчера, не помню точно, я ходила на реку и прошла мимо прачек, которые говорили – можешь поверить, я слышала их разговор, когда они думали, что я уже далеко, – какой это позор, что такие достойные супруги, как мы, вынуждены каждую ночь сидеть в темноте. Так что не только приснившаяся тебе женщина так думает.

– Говорю тебе, принцесса, она мне не приснилась. Еще месяц назад все здесь были с ней знакомы и готовы были перемолвиться с ней добрым словом. Что же это такое, отчего все, даже ты, забыли, что она здесь жила?

Весенним утром, вспоминая тот разговор, Аксель был почти готов признать, что ошибался насчет рыжеволосой. В конце концов, он был всего лишь стариком, у которого временами ум за разум заходит. Однако тот случай с рыжеволосой был всего лишь одним из длинной вереницы похожих загадочных происшествий. К своему отчаянию, он не мог сразу вспомнить еще примеры, но их, несомненно, было множество. Вот взять хоть историю с Мартой.

В деревне была девочка лет девяти-десяти, которая славилась бесстрашным нравом. Сколько бы сказок ни рассказывали ей о том, что бывает с заблудившимися детьми, ее тяга к приключениям не ослабевала. Поэтому однажды вечером – до заката оставалось меньше часа, уже наползала хмарь, и на склонах гор слышался волчий вой, – когда кто-то пустил слух, что Марта пропала, все в тревоге побросали свои дела. Ее долго окликали по всей норе, а по коридорам раздавались шаги селян, обыскивавших каждую спальную комнату, кладовые, пустоты за стропильными балками, каждый укромный уголок, куда девочка могла бы забраться из шалости.

Потом, в самый разгар паники, в большой зал вошли два пастуха, вернувшиеся со смены в горах, и сели греться у очага. Пока они грелись, один из них объявил, что накануне они видели, как у них над головой пролетел крапивник, сначала один раз, потом второй, потом третий. Никакой ошибки, это действительно был крапивник. Слух быстро облетел нору, и вскоре вокруг очага собралась целая толпа, чтобы послушать пастухов. Даже Аксель поспешил туда, потому что появление у них в краях крапивника было большой новостью. Помимо прочего крапивникам приписывали способность отпугивать волков, и, если верить молве, стоило им где-нибудь появиться, как волки в тех краях исчезали напрочь.

Поначалу пастухов забрасывали вопросами и заставляли повторять рассказ снова и снова. Но постепенно слушателей стали одолевать сомнения. Кто-то заметил, что похожие истории рассказывали уже много раз, но они постоянно оказывались выдумками. Другой заявил, что не далее как весной прошлого года те же пастухи рассказывали то же самое, но птиц никто так и не видел. Пастухи сердито отрицали, что когда-нибудь раньше приносили подобные вести, и вскоре толпа разделилась на тех, кто занял сторону пастухов, и тех, кто якобы помнил, как в прошлом году произошел похожий случай.

В разгар ссоры у Акселя возникло знакомое ноющее чувство, будто что-то идет не так, и, выбравшись из крика и давки, он вышел наружу посмотреть на темнеющее небо и стелющуюся по земле хмарь. Через какое-то время обрывки в его сознании стали складываться в единое целое, вызывая в памяти пропавшую Марту, опасность и то, как совсем недавно все были заняты поисками девочки. Но эти воспоминания тут же спутывались, совсем как сон спустя пару секунд после пробуждения, и Аксель удержал мысль о маленькой Марте только великим усилием воли, а тем временем голоса у него за спиной все спорили о крапивнике. Потом, не сходя с места, он услышал детский голосок, напевавший песенку, и увидел, как перед ним из хмари вынырнула Марта.

– Ну и странная же ты девочка, дитя мое, – сказал Аксель, когда она вприпрыжку подошла к нему. – Разве ты не боишься темноты? Или волков с ограми?

– О, сэр, я их боюсь, – ответила она с улыбкой, – но я умею от них прятаться. Надеюсь, родители про меня не расспрашивали. На прошлой неделе я нашла отличный тайник.

– Не расспрашивали? Разумеется, расспрашивали. Разве вся деревня тебя не ищет? Послушай, какой внутри переполох. Это все из-за тебя, дитя мое.

Марта рассмеялась:

– О, сэр, перестаньте! Я знаю, что они меня не хватились. И вовсе не обо мне там кричат.

Стоило ей это сказать, как Аксель понял, что девочка права: голоса внутри спорили вовсе не о ней, а о чем-то, не имевшем к ней никакого отношения. Он нагнулся к дверному проему и прислушался – и, уловив в гуле возбужденных голосов отдельную фразу, вспомнил о пастухах с крапивником. Пока он раздумывал, следует ли объяснить Марте, в чем, собственно, дело, она вдруг прошмыгнула мимо него и вошла внутрь.

Аксель последовал за ней, предвкушая облегчение и радость, которые вызовет ее появление. И, говоря по правде, ему пришло в голову, что если он вернется вместе с ней, то ее благополучное возвращение будет признано немного и его заслугой. Но, когда они вошли в большой зал, собравшиеся были по-прежнему поглощены спором о пастухах, и почти никто даже не взглянул в их сторону. Мать Марты вышла из толпы ровно на столько времени, сколько потребовалось, чтобы сделать внушение чаду: «Вот ты где! Чтобы не смела больше так пропадать! Сколько повторять нужно?» – и тут же вернулась обратно к кипевшему вокруг очага спору. Марта одарила Акселя широкой усмешкой: «Что я говорила?» – и исчезла в сумраке искать товарищей по играм.

В комнате посветлело. Спальня супругов находилась у внешней стены норы, и в ней было маленькое окошко, хотя и расположенное слишком высоко, чтобы в него можно было выглянуть, не вставая на табурет. Сейчас оно было завешано тряпкой, но ранний солнечный луч пробился сквозь уголок, бросив на спящую Беатрису полоску света. Луч зацепил нечто вроде насекомого, парившего в воздухе прямо над головой пожилой женщины. Чуть погодя Аксель понял, что это паучок, повисший на невидимой отвесной нити и прямо под его взглядом размеренно скользящий вниз. Бесшумно поднявшись, Аксель пересек комнатушку и провел рукой в пустоте над спящей женой, поймав паука в ладонь. И постоял немного, глядя на Беатрису. На ее лице застыло умиротворение, которое ему все реже доводилось видеть, когда она бодрствовала, и, созерцая его, он внезапно задохнулся от счастья, что немало его удивило. И тогда Аксель понял, что решение принято, и ему снова захотелось ее разбудить, просто для того, чтобы поделиться новостью. Но поступить так было бы эгоистично, и, кроме того, как он мог быть настолько уверен в том, как она к этому отнесется? Наконец он тихо вернулся к табуретке и, усаживаясь обратно, вспомнил про паучка – и осторожно раскрыл ладонь.

Дожидаясь рассвета на скамейке у входа, Аксель пытался вспомнить, как им с Беатрисой впервые пришла в голову мысль о путешествии. Ему даже показалось, что он вспомнил разговор, который они вели как-то ночью в этой самой комнате, но теперь, наблюдая за паучком, прыгнувшим с ребра его ладони прямо на земляной пол, Аксель отчетливо понял, что впервые они заговорили о нем в тот день, когда в деревню забрела странница в черных лохмотьях.

Дело было серым утром – неужто так давно, в ноябре прошлого года? – и Аксель мерил широкими шагами бегущую вдоль берега реки тропу под пологом из нависших ив. Он спешил с поля обратно в нору – возможно, чтобы захватить какой-то инструмент или за новым поручением мастера. Как бы то ни было, его остановил многоголосый крик из-за кустов справа от тропы. Сразу же подумав об ограх, Аксель быстро огляделся в поисках камня или палки. Но тут же понял, что хоть голоса – все до единого женские – и были злыми и возбужденными, но в них не было обычного при нападении огров ужаса. Тем не менее Аксель решительно двинулся сквозь заросли можжевельника и выбрался на прогалину, где увидел сбившихся в кучу пятерых женщин – не первой молодости, но еще не вышедших из детородного возраста. Ему были видны только их спины и слышны крики, обращенные куда-то вдаль. Он уже почти поравнялся с ними, прежде чем одна из женщин его заметила, вздрогнув, но остальные обернулись на него чуть ли не с пренебрежением.

– Ну-ну, – сказала одна из них. – Наверное, это судьба или еще чего. Но раз пришел ее муж, есть надежда, что он приведет ее в чувство.

Женщина, которая увидела его первой, сказала:

– Мы говорили вашей жене не ходить туда, но она не послушалась. Она вбила себе в голову отнести страннице еды, хотя, вернее всего, это дьявол или того хуже – ряженый эльф.

– Моя жена в опасности? Дамы, прошу вас, объяснитесь.

– Здесь все утро бродит странная женщина, – вступила другая. – Волосы ниже плеч, плащ из черных лохмотьев. Она заявила, что она из саксов, но мы никогда не видели, чтобы саксы так одевались. Она пыталась подобраться к нам на берегу, когда мы занимались стиркой, но мы вовремя увидели ее и отогнали подальше. Но она все время возвращалась обратно и вела себя так, словно ее изводит какое-то горе, и иногда просила у нас еды. Мы уверены, что все это время она направляла свои чары прямо на вашу жену, сэр, потому что нам дважды за утро пришлось удерживать Беатрису за руки, так ей хотелось подойти к дьяволу. А теперь она вырвалась и пошла к старому терновнику, где тот ее дожидается. Мы удерживали ее, как могли, сэр, но, видно, в нее уже проникла дьявольская сила, потому что неестественно для женщины с такой тонкой костью и пожилой, как ваша жена, быть такой сильной.

– К старому терновнику…

– Она только что туда отправилась, сэр. Но это точно дьявол, поэтому, если пойдете за ней, берегитесь, чтобы не споткнуться или не порезаться об отравленный чертополох, потому что рана может никогда не зажить.

Аксель приложил все силы, чтобы скрыть от женщин свое раздражение, и вежливо ответил:

– Благодарю вас, дамы. Пойду посмотрю, что на уме у моей жены. Простите.

Для жителей нашей деревни выражение «старый терновник» обозначало как само терновое дерево, будто выросшее прямо из камня на краю выступа скалы в нескольких минутах ходьбы от норы, так и живописное место, украшением которого дерево являлось. В солнечный день, если не было сильного ветра, там можно было приятно провести время. Перед глазами открывался отличный вид на окрестные земли вплоть до самой реки, на ее изгиб и расстилавшиеся за ним болота. По воскресеньям вокруг кряжистых корней часто играли дети, иногда отважно прыгая с края уступа, обрыв под которым, по правде сказать, был совсем невысоким, и ребенок не мог пострадать, а просто скатился бы, как бочонок, по травянистому склону. Но утром на неделе, когда и взрослые, и дети были заняты работой, это место должно было пустовать, и Аксель, поднимаясь сквозь хмарь вверх по склону, вовсе не удивился, увидев, что женщины там совсем одни, выделяясь на фоне белесого неба черными силуэтами. Действительно, незнакомка, сидевшая, прислонившись спиной к скале, была одета престранным образом. По крайней мере, с расстояния ее плащ казался сделанным из множества сшитых вместе лоскутков и полоскался на ветру, придавая своей владелице сходство с огромной, собирающейся взлететь птицей. Рядом с ней Беатриса – по-прежнему стоявшая, хотя и наклонив голову в сторону собеседницы, – казалась маленькой и беззащитной. Обе были поглощены разговором, но, увидев подходившего снизу Акселя, замолчали и уставились на него. Потом Беатриса подошла к краю утеса и крикнула:

– Стой там, муж, ни шагу дальше! Я сама к тебе подойду. Только не лезь сюда и не нарушай покой этой бедной женщины, которая только что присела дать отдых ногам и перекусить вчерашним хлебом.

Аксель стал ждать, как ему было сказано, и вскоре увидел, как жена спускается по длинному проселку к месту, где он остановился. Она подошла к нему вплотную и, без сомнения, заботясь о том, чтобы ветер не донес их слова до странницы, тихо сказала:

– Муж мой, это те глупые женщины послали тебя за мной? Когда я была в их возрасте, страх и нелепые поверья были уделом старух, которые считали каждый камень проклятым, а каждую бродячую кошку – злым духом. Но вот я сама состарилась, и оказывается, что это молодые забивают себе головы глупостями, словно никогда не слышали обет Господа всегда идти подле нас. Посмотри на эту бедную странницу, убедись сам, какая она усталая и одинокая, ведь она уже четыре дня бродит по лесам и полям, от деревни к деревне, и отовсюду ее гонят. И ведь идет она по христианской земле, а ее принимают за дьявола или за прокаженную, хотя на ее коже нет и следа проказы. Вот, муж мой, надеюсь, ты пришел не для того, чтобы запретить мне дать бедной женщине утешение и ту жалкую снедь, которую я ей принесла.

– Я бы не стал говорить ничего подобного, принцесса, потому что сам вижу, что ты говоришь правду. Еще по пути сюда я думал, как это постыдно, что мы разучились принимать странников с радушием.

– Тогда возвращайся к своим делам, муж мой, не то тебя опять начнут попрекать, что ты медленно работаешь, и не успеешь оглянуться, как на нас снова натравят детвору, которая будет нас дразнить.

– Никто никогда не попрекал меня за медленную работу, принцесса. С чего ты это взяла? Ни разу не слышал подобных жалоб, и с работой я справляюсь ничуть не хуже любого мужчины, будь он хоть на двадцать лет моложе меня.

– Я просто дразню тебя, муж мой. Твоя правда, никто не жалуется на твою работу.

– Если же дети нас обзывают, то не потому, что я медленно работаю, а потому, что их родители – слишком глупы, а еще вернее, пьяны, чтобы научить их хорошим манерам или уважению.

– Успокойся, муж мой. Сказала же, я просто тебя поддразнила и больше не буду. Незнакомка рассказывает мне кое-что прелюбопытное, может, когда-нибудь тебе тоже будет интересно об этом узнать. Но ей нужно закончить рассказ, поэтому прошу еще раз, поспеши по своим делам и оставь меня с ней, чтобы я ее выслушала и утешила, чем могу.

– Прости, принцесса, если я был с тобою груб.

Но Беатриса уже повернулась и поднималась обратно по тропинке, ведущей к терновому дереву и фигуре в развевающемся плаще.

Немного погодя, когда Аксель, выполнив поручение, возвращался в поле, он, рискуя терпением товарищей, отклонился с пути, чтобы снова пройти мимо старого терновника. Дело в том, что полностью разделяя презрение жены к подозрительности деревенских женщин, Аксель не мог избавиться от мысли, что странница действительно представляла угрозу, и ему было не по себе с тех пор, как он оставил Беатрису в ее обществе. Поэтому, увидев на холме перед скалой одинокую фигуру жены, глядящую в небо, он вздохнул с облегчением. Она казалась погруженной в раздумья и не замечала его, пока он ее не окликнул. Пока Аксель смотрел, как она спускается по тропе – медленнее, чем в прошлый раз, – ему уже не впервые пришло в голову, что с недавних пор в ее походке что-то изменилось. Она не то чтобы хромала, но словно пыталась скрыть какую-то тайную боль. Когда она приблизилась, Аксель спросил, что сталось с ее странной спутницей, но Беатриса ответила лишь:

– Пошла своей дорогой.

– Она наверняка благодарна тебе за доброту, принцесса. Долго ты с ней говорила?

– Да, и у нее было что рассказать.

– Вижу, то, что она сказала, беспокоит тебя, принцесса. Возможно, те женщины были правы, и от нее стоило держаться подальше.

– Она вовсе не расстроила меня, Аксель. Просто заставила задуматься.

– Странное у тебя настроение. Ты уверена, что она не наложила на тебя никакого заклятия, прежде чем исчезнуть?

– Дойди до терновника, муж мой, и увидишь ее на тропе, она еще не успела уйти далеко. Надеется, что по ту сторону горы будут щедрее на подаяние.

– Ну, раз ничего плохого не приключилось, принцесса, я тебя оставлю. Господь порадуется твоей бесконечной доброте.

Но на этот раз жене явно не хотелось его отпускать. Беатриса схватила Акселя за руку, как будто для того, чтобы восстановить равновесие, а потом положила голову ему на грудь. Его рука словно непроизвольно поднялась погладить ее спутанные от ветра волосы, и, опустив взгляд на жену, Аксель с удивлением обнаружил, что ее глаза по-прежнему широко открыты.

– Странное у тебя настроение, странное. Чего та незнакомка тебе наговорила?

Беатриса задержала голову на его груди еще на миг. Потом выпрямилась и отпустила его.

– Аксель, я тут подумала, и мне кажется, что в том, что ты всегда говоришь, что-то есть. Чудно, что все забывают друг друга и то, с чем имели дело только вчера или днем раньше. Нас всех словно поразила неведомая болезнь.

– Именно так, принцесса. Взять хотя бы ту рыжеволосую женщину…

– Оставь ты в покое рыжеволосую, Аксель. Мы не помним много чего другого.

Все это Беатриса сказала, глядя в окутанную хмарью даль, но теперь она посмотрела в упор на мужа, и взгляд ее был исполнен печали и острой тоски. Тогда-то – он был в этом уверен, – она и сказала:

– Знаю, Аксель, ты всегда этому противился. Но пришло время снова подумать об этом. Мы должны отправиться в путь, и откладывать больше нельзя.

– В путь, принцесса? Куда же?

– В деревню нашего сына. Это недалеко, муж мой, мы оба это знаем. Даже нашим медленным шагом идти туда не больше нескольких дней, за Великую Равнину и чуть на восток. И весна уже скоро.

– Конечно, принцесса, мы можем отправиться в путь. Это рассказ странницы натолкнул тебя на эту затею?

– Аксель, эта затея пришла мне в голову давным-давно, а рассказ той бедняжки убедил меня, что медлить больше нельзя. Сын ждет нас у себя в деревне. Сколько еще нам заставлять его ждать?

– Принцесса, весной мы обязательно подумаем о таком путешествии. Но почему ты говоришь, что я всегда ему противился?

– Сейчас мне не припомнить всего, что было между нами по этому поводу, Аксель. Только то, что ты всегда этому противился, а мне очень этого хотелось.

– Что ж, принцесса, давай вернемся к этому разговору, когда у нас не будет срочной работы и соседей, готовых назвать нас лентяями. Я пойду. Скоро мы все обсудим.

Но в последующие дни, даже если мысль о путешествии и приходила им в головы, супруги ни разу по-настоящему о нем не заговорили. Всякий раз, когда разговор поворачивался в эту сторону, им становилось до странного неловко, и вскоре между ними, как это бывает между мужем и женой, много лет прожившими вместе, установилось молчаливое согласие по возможности избегать этой темы. Я говорю «по возможности», потому что время от времени у одного из них возникала нужда – импульсивное желание, если угодно, – которой они были вынуждены уступать. Но любые их беседы в подобных обстоятельствах быстро заканчивались уклончивостью или плохим настроением. А когда Аксель напрямик спрашивал жену о том, что сказала ей странница у старого терновника, лицо Беатрисы мрачнело, и казалось, что она вот-вот расплачется. В итоге Аксель стал избегать любого упоминания о незнакомке.

Спустя какое-то время Аксель уже не мог вспомнить, с чего вообще начался разговор о путешествии и в чем было его назначение. Но этим утром, пока он сидел на предрассветном холоде, его память пусть и немного, но прояснилась, и многое вернулось к нему: рыжеволосая женщина, Марта, незнакомка в черных лохмотьях и другие воспоминания, которые мы оставим за пределами нашего повествования. И ему живо припомнилось, что произошло всего несколько недель назад – в то воскресенье, когда у Беатрисы отобрали свечу.

Воскресенье было для жителей деревни днем отдыха, по крайней мере, в том смысле, что им не приходилось работать в поле. Но скотину все равно нужно было кормить, да и других дел хватало, поэтому священник смирился с невозможностью наложить запрет на все, что можно было бы счесть трудом. Так что, когда в то самое воскресенье Аксель выбрался на весеннее солнце, проведя утро за починкой сапог, его глазам предстали соседи, рассевшиеся перед норой – кто на кусочках дерна, кто на скамеечках или бревнах – и коротавшие время за беседой, смехом и работой. Повсюду играли дети, а вокруг двух мужчин, мастеривших на траве колесо для телеги, собралась кучка любопытных. Это было первое воскресенье в этом году, когда погода позволила заняться подобным делом, и атмосфера была почти праздничная. Тем не менее, стоя у входа в нору и глядя мимо своих соплеменников туда, где земля уходила вниз к болотам, Аксель увидел поднимавшуюся хмарь и пришел к заключению, что после полудня их снова накроет серая морось.

Аксель простоял так достаточно долго, пока его внимание не привлекла суматоха у ограждения перед пастбищем. Сначала он не нашел в ней ничего интересного, но тут ветер донес до его ушей нечто, заставившее его распрямиться. Потому что если зрение у Акселя с годами и ослабло, что немало его раздражало, то слух оставался ему верен, и в беспорядочных криках, доносившихся из толпы у забора, он разобрал голос Беатрисы, возвещавший о том, что она попала в беду.

Остальные тоже побросали дела, чтобы взглянуть, что происходит. Но Аксель уже спешил сквозь толпу, чудом огибая бродивших всюду детей или брошенные на траву предметы. Однако прежде, чем он успел добраться до маленького людского клубка, тот вдруг распался и из его сердцевины выпала Беатриса, обеими руками прижимая что-то к груди. По лицам окружающих было видно, что происходящее их в основном забавляет, но тут из-за плеча жены выскочила женщина – вдова кузнеца, умершего год назад от лихорадки, – с лицом, перекошенным от ярости. Беатриса отбивалась от своей мучительницы, сохраняя на лице суровую, лишенную всякого выражения маску, но, увидев спешившего к ней Акселя, расчувствовалась.

Теперь, когда Аксель об этом вспоминал, ему казалось, что лицо жены тогда прежде всего выражало огромное облегчение. Не то чтобы Беатриса верила, что с его появлением все закончится благополучно, но его присутствие означало, что расстановка сил изменилась. Она посмотрела на него не просто с облегчением, а почти с мольбой и протянула ему предмет, который так ревностно защищала.

– Она наша, Аксель! Нам больше не придется сидеть в темноте. Бери ее побыстрее, муж мой, она наша!

Беатриса протягивала ему короткую, бесформенную свечу. Вдова кузнеца снова попыталась ее выхватить, но Беатриса оттолкнула тянувшуюся к ней руку.

– Возьми ее, муж мой! Вот эта девочка, малышка Нора, принесла ее мне сегодня утром, она сама ее сделала, поняв, что мы устали коротать ночи во тьме.

На это раздался новый взрыв криков и даже хохота. Но Беатриса продолжала смотреть на Акселя, и в ее взгляде сквозили доверие и настойчивая мольба, и именно ее лицо, каким оно было в тот миг, первым возникло у него перед глазами в это утро, когда он сидел, ожидая рассвета, на скамье у входа в нору. Как он мог это позабыть, ведь все случилось не больше трех недель назад? Как получилось, что до сегодняшнего дня он ни разу об этом не вспомнил?

Аксель протянул руку, но ему не удалось схватить свечу – толпа не давала ему до нее дотянуться, – и тогда он сказал, громко и уверенно:

– Не волнуйся, принцесса. Ты только не волнуйся.

Аксель понимал, как мало в этих словах было смысла, поэтому очень удивился, когда толпа затихла, и даже вдова кузнеца отступила назад. Только тогда он понял, что силу возымели не его слова, а появление у него за спиной священника.

– Что это за выходки в Божий день? – Священник широкими шагами прошел мимо Акселя и свирепо глянул на разом примолкшую толпу. – Ну?

– Это все госпожа Беатриса, сэр, – сказала вдова кузнеца. – Она раздобыла свечу.

Лицо Беатрисы снова превратилось в напряженную маску, но она выдержала взгляд священника.

– Вижу, что это правда, госпожа Беатриса. Но ведь вы помните, что совет постановил, что вам с мужем запрещено жечь свечи у себя в комнате.

– Ни он, ни я в жизни еще ни одной свечи не опрокинули, сэр. Мы отказываемся ночь за ночью сидеть в темноте.

– Таково решение, и вы будете ему подчиняться, пока совет его не отменит.

Аксель увидел, как ее глаза вспыхнули гневом.

– Это просто бессердечие. Вот что это такое, – она произнесла это тихо, словно выдохнув, но в упор глядя на священника.

– Отберите у нее свечу, – потребовал тот. – Делайте, как я сказал. Отберите.

К Беатрисе потянулось несколько рук, но Акселю показалось, что она не совсем поняла, что сказал священник. Потому что продолжала стоять в центре давки с непонимающим взглядом, все так же вцепившись в свечу, словно повинуясь позабытому инстинкту. Потом Беатрису охватила паника, и она снова было протянула свечу Акселю, но пошатнулась под напором толпы. Не упав из-за плотно окруживших ее односельчан, Беатриса пришла в себя и снова протянула свечу мужу. Аксель попытался схватить ее, но свеча исчезла в чужой руке, и тут же прогремел голос священника:

– Довольно! Оставьте госпожу Беатрису с миром, и чтобы никто не смел сказать ей дурного слова. Она старая женщина и не понимает всего, что творит. Довольно, я сказал! Не подобает так вести себя в Божий день.

Наконец, дотянувшись до Беатрисы, Аксель заключил ее в объятия, и толпа постепенно рассеялась. Когда он вспоминал тот миг, ему казалось, что они простояли так очень долго, обнимая друг друга, и она положила голову ему на грудь, так же, как в день появления странницы, словно просто устала и хочет перевести дух. Он все держал ее, и священник снова велел толпе разойтись. Когда они наконец отстранились друг от друга и осмотрелись, то обнаружили, что стоят в одиночестве рядом с коровьим пастбищем с деревянными воротами, запертыми на перекладину.

– Да разве это важно, принцесса? На что нам сдалась свеча? Мы отлично привыкли обходиться без нее. И разве не хватает нам беседы для развлечения, со свечой или без?

Аксель пристально посмотрел на жену. Беатриса выглядела задумчивой и не особенно расстроенной.

– Мне жаль, Аксель. Свечи больше нет. Мне нужно было держать ее в секрете, чтобы никто, кроме нас, о ней не знал. Но я слишком обрадовалась, когда та девочка принесла ее мне и сказала, что сама ее для нас сделала. А теперь ее больше нет. Ничего страшного.

– Совсем ничего, принцесса.

– Они держат нас за двух дураков, Аксель.

Беатриса шагнула вперед и снова положила голову на грудь мужу. Вот тогда-то она и сказала приглушенным голосом, так что сначала ему показалось, что он ослышался:

– Сын, Аксель. Помнишь нашего сына? Когда сейчас меня толкнули, я вспомнила сына. Красивого, сильного, справедливого. Зачем нам здесь оставаться? Давай уйдем в деревню сына. Он защитит нас и проследит, чтобы никто не обращался с нами грубо. Ведь столько лет прошло, Аксель, неужто сердце твое не смягчилось? Ты все еще считаешь, что нам нельзя его навестить?

Беатриса сказала это глухо, продолжая прятать лицо на груди мужа, но сказанное разворошило бесчисленные обрывки его памяти, да так сильно, что он чуть не потерял сознание. Ослабив объятия, Аксель шагнул назад в страхе, что пошатнется и жена потеряет из-за него равновесие.

– Что это ты такое говоришь, принцесса? Разве это я противился нашему путешествию в деревню сына?

– Конечно, ты, Аксель. Кто же еще?

– Когда же я возражал против этого путешествия, принцесса?

– Мне всегда казалось, что возражал, муж. Но, ох, Аксель, сейчас, когда ты спросил, я уже и не помню наверняка. И почему это мы стоим здесь в такой-то чудесный день?

Беатриса снова казалась растерянной. Она заглянула Акселю в лицо, потом посмотрела вокруг, заметив прекрасную погоду и соседей, которые снова принялись на них оборачиваться.

– Пойдем посидим в комнате, – сказала она, помедлив. – Побудем немного вдвоем. День прекрасный, спору нет, но что-то я утомилась. Пойдем домой.

– Правильно, принцесса. Присядь и отдохни подальше от этого солнца. Тебе скоро станет лучше.

Обитатели норы начали просыпаться. Уже должны были отправиться на пастбище пастухи, но Аксель так крепко задумался, что ничего не слышал. Беатриса забормотала на другом конце комнаты, словно собираясь запеть, и перевернулась под одеялами. Распознав эти признаки, Аксель молча подошел к кровати, осторожно сел на край и стал ждать.

Беатриса перевернулась на спину, приоткрыла глаза и посмотрела на Акселя.

– Доброе утро, муж мой, – наконец сказала она. – Рада, что духи не забрали тебя, пока я спала.

– Принцесса, нам надо поговорить.

Беатриса продолжала смотреть на него из-под прикрытых век. Потом села, задев лицом луч, который раньше зацепил паука. Ее седая грива, неубранная и спутанная, свисала с плеч жесткими прядями, но Аксель по-прежнему чувствовал, как при виде жены в утреннем свете у него в сердце шевелится счастье.

– Что такого ты хочешь сказать, Аксель, что не может подождать, пока я не протру глаза?

– Мы как-то говорили с тобой, принцесса, о путешествии, которое могли бы совершить. Вот, пришла весна, и, наверное, самое время отправиться в путь.

– Отправиться в путь, Аксель? Когда же?

– Как только соберемся. Мы уйдем всего на несколько дней. В деревне без нас обойдутся. Со священником мы договоримся.

– Мы пойдем навестить сына, Аксель?

– Именно туда. Навестить сына.

Птицы снаружи запели хором. Беатриса перевела задумчивый взгляд на окно, перед которым завис просочившийся сквозь ткань солнечный свет.

– Бывают дни, когда я отчетливо его помню. А на следующий день на память словно падает пелена. Но наш сын – хороший и добрый человек, в этом я уверена.

– Почему же сейчас он не с нами, принцесса?

– Не знаю, Аксель. Может быть, он поссорился со старейшинами и ему пришлось уйти. Я спрашивала у соседей, но никто его не помнит. Но он бы не сделал ничего такого, что покрыло бы его позором, в этом я не сомневаюсь. Разве ты сам ничего не помнишь, Аксель?

– Когда я сидел снаружи, то попытался спокойно припомнить все, что можно, и многое ко мне вернулось. Но я не могу вспомнить сына, ни лица, ни голоса, хотя иногда мне кажется, что я вижу его, каким он был когда-то в детстве, как я веду его за руку по берегу реки или как я тяну к нему руки, когда он как-то раз заплакал, чтобы успокоить. Но как он теперь выглядит, где живет, есть ли у него собственный сын, я вовсе не помню. Я надеялся, что ты вспомнишь больше, принцесса.

– Он наш сын, поэтому я его чувствую, даже если память меня подводит. И я знаю, что он ждет не дождется, когда мы уйдем отсюда и заживем под его крылом.

– Он наша плоть и кровь, так с чего бы ему противиться нашему воссоединению?

– Но я все равно буду скучать по дому. По нашей комнатке и деревне. Не так-то легко сдвинуться с места, где прожил всю жизнь.

– Никто не просит нас поступать необдуманно, принцесса. Пока я сидел, дожидаясь восхода солнца, мне подумалось, что нужно сходить в деревню к сыну и поговорить с ним. Потому что даже родителям нельзя явиться как снег на голову и потребовать, чтобы вся деревня их приняла.

– Твоя правда, муж мой.

– Меня еще кое-что беспокоит, принцесса. Его деревня может быть в нескольких днях пути, как ты и говоришь. Но как мы узнаем, где именно ее искать?

Беатриса молчала, глядя прямо перед собой, и ее плечи чуть приподнимались в такт дыханию.

– Думаю, мы легко отыщем дорогу, Аксель, – наконец сказала она. – Даже если мы пока не знаем, в какой именно деревне он живет, мы с товарками часто бывали в соседних селениях, торгуя медом и оловом. Да я с завязанными глазами дойду до Великой Равнины и до саксонской деревни, где мы часто останавливались на привал. Деревня нашего сына всего лишь чуть дальше, и мы без труда ее отыщем. Аксель, мы правда скоро туда пойдем?

– Да, принцесса. Начнем собираться сегодня же.

### Глава 2

Однако прежде, чем отправиться в путь, супругам пришлось переделать много дел. В такой деревне, как у них, многие вещи, необходимые в путешествии, – одеяла, фляги для воды, трут – находились в общем пользовании, и, чтобы заполучить их себе, пришлось долго рядиться с соседями. Более того, и на Акселе, и на Беатрисе, несмотря на преклонный возраст, лежали ежедневные обязанности, и они не могли просто уйти, не получив на то согласия общины. А когда они наконец-то были готовы отправиться в путь, испортилась погода, снова их задержав. Ибо какой смысл терпеть ненастье в виде тумана, дождя и холода, когда стоит чуток подождать, и снова выглянет солнце?

Но в конце концов в одно ясное утро, когда по небу плыли белоснежные облака и дул свежий ветер, супруги отправились в путь с дорожными посохами в руках и котомками за спинами. Аксель хотел выступить с рассветом – у него не было сомнений, что день будет ясным, – но Беатриса стояла на том, чтобы дождаться, пока солнце взойдет повыше. Она уверяла, что до саксонской деревни, где они собирались укрыться в первую ночь, не больше дня пешим ходом, а границу Великой Равнины им уж точно следовало пересечь как можно ближе к полудню, когда обитающие там темные силы сморит сон.

Супруги уже давненько никуда не ходили вместе, и Аксель тревожился, хватит ли жене сил. Но уже через час он успокоился: несмотря на медленный шаг – он снова заметил, что при ходьбе Беатриса немного припадает на одну ногу, словно стараясь смягчить боль, – она шла вперед уверенно, пригибая голову от ветра на открытой равнине и бесстрашно сражаясь с чертополохом и молодой лесной порослью. Когда дорога шла в гору или была такой грязной, что было трудно вытаскивать ноги, она сбавляла шаг, но продолжала идти вперед.

В дни, предшествовавшие выходу, Беатриса все больше уверялась, что помнит путь, по крайней мере до саксонской деревни, которую она уже много лет часто навещала вместе с другими крестьянками. Но, стоило им потерять из виду скалистые горы над их поселением и пересечь долину за болотом, как уверенности у нее поубавилось. На развилках или у открытого всем ветрам поля Беатриса останавливалась и долго стояла, окидывая окрестности взглядом, в котором сквозила паника.

– Не волнуйся, принцесса, – твердил Аксель в таких случаях. – Не волнуйся и никуда не спеши.

– Но, Аксель, – отвечала она, оборачиваясь к нему, – нам надо спешить. Если мы хотим избежать опасности, нужно пересечь Великую Равнину к полудню.

– Мы будем там вовремя, принцесса. Никуда не спеши.

Я мог бы отметить, что в те времена ориентироваться на открытой местности было намного труднее, и не только за неимением надежных компасов и карт. Не было еще зеленых изгородей, которые сегодня так удобно делят угодья на поля, дороги и луга. Путешественник в те времена зачастую оказывался посреди безликого пейзажа, практически неизменного, в какую сторону ни глянь. Ряд стоячих камней на горизонте, поворот реки, перепад высоты на дне долины – при прокладке маршрута приходилось полагаться только на такие ориентиры. И неверный поворот часто приводил к гибельным последствиям. Не считая возможности сгинуть от непогоды, сбиться с пути означало неминуемо подвергнуться риску нападения со стороны человека, зверя или существа сверхъестественного, которые устраивали засады в стороне от торных дорог.

Возможно, вы бы удивились тому, как мало Аксель с Беатрисой беседовали по пути, ведь у наших супругов всегда хватало тем для разговоров. Но в те времена, когда сломанная лодыжка или воспалившаяся царапина могли стоить жизни, считалось естественным уделять все внимание ходьбе. Возможно, вы бы также заметили, что всякий раз, когда тропа становилась слишком узкой, чтобы идти по ней рядом, первой шла именно Беатриса, не Аксель. Это тоже могло вас удивить, ведь считается, что мужчине больше пристало первым ступать на таящую неведомые опасности землю, и, разумеется, в лесу или там, где можно было повстречать волка или медведя, они бы без лишних слов поменялись местами. Но в большинстве случаев Аксель следил, чтобы жена шла первой, потому что каждое чудище или злой дух, которые могли им повстречаться, обычно выбирали для нападения того, кто шел последним, – думаю, примерно так же большие кошки преследуют антилопу, замыкающую стадо. Частенько бывало, что путник, оглянувшись за идущего следом товарища, обнаруживал, что тот бесследно исчез. Именно боязнь подобного происшествия заставляла Беатрису то и дело переспрашивать на ходу: «Аксель, ты еще здесь?» На что тот неизменно отвечал: «Здесь, принцесса».

Супруги достигли Великой Равнины, когда утро было уже на исходе. Аксель предложил продолжать путь, чтобы побыстрее пройти это опасное место, но Беатриса настояла, чтобы дождаться полудня. Они сели на камень на вершине склона, спускающегося к равнине, и принялись наблюдать за укоротившимися тенями посохов, воткнув их перед собой в землю.

– Небо, может, и чистое, Аксель. И я никогда не слышала, чтобы в этом уголке равнины с кем-нибудь приключилось что-то дурное. И все же давай дождемся полудня, тогда никакому дьяволу уж точно не придет в голову выскакивать и глазеть на нас.

– Подождем, как скажешь, принцесса. И ты права, Великая Равнина есть Великая Равнина, пусть здесь и царит благодать.

Какое-то время они сидели молча, рассматривая расстилавшийся перед ними пейзаж. Тишину нарушила Беатриса:

– Аксель, когда мы встретимся с сыном, он обязательно станет настаивать, чтобы мы остались жить в его деревне. Разве не странно будет покинуть соседей, с которыми мы прожили столько лет, путь даже они и осыпают насмешками наши седые головы?

– Ничего еще не решено, принцесса. Вот увидимся с сыном, все и обсудим. – Аксель продолжал задумчиво смотреть на Великую Равнину. Потом покачал головой и тихо сказал:

– Это так странно, что я совершенно его не помню.

– Кажется, прошлой ночью он мне приснился. Он стоял у колодца и, чуть повернувшись в сторону, кого-то звал. Что было до и после, не помню.

– По крайней мере, ты его видела, принцесса, пусть и во сне. Какой он был?

– Помню, лицо у него решительное и красивое. Что до цвета глаз, формы скул – их я не запомнила.

– Я совсем не помню его лица. Наверное, это из-за хмари. Я многое был бы рад в нее опустить, но не иметь возможности воскресить такое драгоценное воспоминание – мучительно.

Беатриса придвинулась ближе к мужу и положила голову ему на плечо. Под жестокими порывами ветра ее плащ распахнулся. Обняв ее, Аксель поймал хлопающий край и поплотнее его запахнул.

– Ну, мне кажется, один из нас обязательно его вспомнит, и очень скоро.

– Давай попробуем, Аксель. Давай попробуем вместе. Это все равно как если бы мы задевали куда-то драгоценный камень. Но мы его обязательно отыщем, если будем искать вместе.

– Конечно отыщем, принцесса. Но, смотри, тени почти исчезли. Пора спускаться.

Беатриса выпрямилась и начала копаться в своей котомке.

– Вот, возьмем это.

Она вручила ему нечто, с виду напоминающее две гладкие гальки, но, присмотревшись, он заметил на каждой из них затейливую резьбу.

– Положи их себе за пояс, Аксель, так, чтобы знаки смотрели наружу. Это поможет Господу нашему Иисусу Христу нас защитить. А эти я возьму себе.

– Мне хватит и одного, принцесса.

– Нет, Аксель, поделим их пополам. Вот, помнится, там есть тропа, и, если дождь ее не размыл, идти будет много легче, чем до сих пор. Но есть место, где следует быть осторожными. Аксель, ты слушаешь? Там, где тропа проходит над могилой великана. Для тех, кто ничего об этом не знает, это просто обычный холм, но я подам тебе знак, и, когда ты его увидишь, нужно будет сойти с тропы и обойти холм по краю, пока мы не выйдем на ту же тропу, когда она пойдет вниз. Топтать такую могилу добра не принесет, будь то в полдень или нет. Ты хорошо меня понял, Аксель?

– Не волнуйся, принцесса, я очень хорошо тебя понял.

– Не стоит и напоминать: если нам встретится незнакомец, не важно, будет ли он стоять у нас на пути или окликнет с расстояния, или несчастный зверь, который попал в капкан или лежит в канаве раненый, или что-то еще, бросающееся в глаза, не говори ни слова и не замедляй шаг.

– Я не дурак, принцесса.

– Ну, тогда, Аксель, нам пора.

Как и обещала Беатриса, пройти по Великой Равнине требовалось только совсем немного. Тропа, пусть временами и тонувшая в грязи, оставалась хорошо видна и никогда не уводила их с солнца. Спустившись поначалу, дальше она все время вела вверх, пока супруги не обнаружили, что идут вдоль высокого горного кряжа, а по обе стороны от них расстилаются вересковые пустоши. Дул жестокий ветер, но с ним вполне можно было смириться, потому что он служил противовесом полуденному солнцу. Земля вокруг сплошь поросла вереском и можжевельником, никогда не поднимавшимися выше колен, и только иногда взгляд цеплялся за дерево, всякий раз одинокое, похожее на старую каргу, чья спина согнулась от постоянного ветра. Потом справа показалась долина, напомнив о мощи и тайнах Великой Равнины и о том, что им выпало пересечь всего лишь маленький ее уголок.

Супруги шли гуськом, вплотную друг к другу, Аксель едва не наступал жене на пятки. Но всю дорогу Беатриса то и дело вопрошала, словно читала литанию: «Аксель, ты еще здесь?» – на что тот отвечал: «Здесь, принцесса». За исключением этих ритуальных реплик, они хранили молчание. Даже когда супруги достигли кургана, под которым был погребен великан, и Беатриса замахала руками, указывая, что нужно сойти с тропы в вереск, они размеренным тоном продолжали перекличку, словно для того, чтобы обмануть злых духов, вздумай те их подслушивать. Аксель все время следил, не надвигается ли хмарь и не темнеет ли небо, но ни на что подобное не было и намека, а вскоре и вся Великая Равнина осталась позади. Пока супруги карабкались вверх через пролесок, наполненный щебетанием певчих птиц, Беатриса молчала, но Аксель заметил, что жена как-то расслабилась и уже не казалась такой отстраненной.

Супруги сделали привал у ручья, где помыли ноги, поели хлеба и наполнили фляги. Дальше их путь лежал по длинной просевшей дороге, оставшейся от римлян, окаймленной дубами и вязами, – идти по ней было гораздо легче, хотя при этом требовалось остерегаться других путников, которые неминуемо должны были им встретиться. И действительно, в первый же час им встретились женщина с двумя детьми, мальчик со стадом ослов и двое странствующих жонглеров, спешивших догнать свою труппу. Каждый раз путники останавливались, чтобы обменяться любезностями, но однажды, заслышав приближавшийся грохот колес и копыт, спрятались в канаве. Грохот тоже оказался безобидным – это была повозка с лошадью, доверху полная дров, которой правил крестьянин-сакс.

После полудня в небе принялись сгущаться тучи, как бы ненароком возвещая бурю. Супруги отдыхали под раскидистым дубом, повернувшись спиной к дороге и укрывшись от других путников. Перед ними расстилался широкий простор, поэтому они тут же заметили надвигающиеся перемены.

– Не волнуйся, принцесса. Под этим деревом мы укроемся и переждем дождь, пока не вернется солнце.

Но Беатриса уже поднялась на ноги, подалась вперед и приложила ладонь козырьком ко лбу.

– Я вижу, что дорога поворачивает, Аксель. И тут неподалеку есть старая вилла. Как-то раз нам с товарками случилось в ней укрыться. Развалина развалиной, конечно, но крыша тогда была еще цела.

– Успеем ли мы добраться до нее до того, как разразится буря, принцесса?

– Успеем, если пойдем прямо сейчас.

– Тогда поспешим. Нет никакого резону простудиться до смерти, промокнув до костей. А в кроне этого дерева, как я посмотрю, полно дыр, сквозь которые отлично видно все небо над головой.

* * *

Разрушенная вилла оказалась дальше от дороги, чем запомнилось Беатрисе. Уже упали первые капли дождя, небо над головой стремительно темнело, а супруги все брели по узкой тропинке по пояс в крапиве, которую приходилось отбивать посохами. С дороги руины было хорошо видно, но остальную часть пути они все больше скрывались за деревьями и зелеными зарослями, поэтому, когда они вдруг выросли прямо перед ними, путники испытали облегчение и потрясение одновременно.

Во времена римлян вилла наверняка была великолепна, но теперь от здания осталась только малая часть. Когда-то богато украшенные полы, предоставленные непогоде, были покорежены стоячими лужами, сквозь поблекшие плитки пробивалась сорная трава. Остатки стен, местами лишь по щиколотку высотой, открывали взгляду прежнюю планировку комнат. В уцелевшую часть здания вела каменная арка, и Аксель с Беатрисой осторожно приблизились к ней и прислушались на пороге. Наконец Аксель позвал: «Есть здесь кто-нибудь?» И, когда ответа не последовало, добавил: «Нас тут двое стариков-бриттов, мы ищем укрытия от грозы. Мы пришли с миром».

Ответом было молчание, и супруги вошли через арку в сумрак того, что когда-то должно было служить коридором. Коридор вел в залитую серым светом просторную комнату, хотя и в ней одна из стен была полностью разрушена. Соседняя комната совершенно исчезла, и внутрь настойчиво лез вечнозеленый кустарник, сдерживаемый только остатками пола. Однако три оставшихся стены, над которыми даже сохранился потолок, могли послужить укрытием. Здесь, у закопченной каменной кладки, оставшейся от когда-то побеленных стен, на некотором расстоянии друг от друга находились две темные фигуры, стоящая и сидящая.

На выпавшем из кладки камне сидела маленькая, похожая на птицу старуха, возрастом старше Акселя с Беатрисой, в черном плаще, капюшон которого был сдвинут назад, давая рассмотреть выдубленное годами лицо. Глаза у нее запали так глубоко, что их почти не было видно. Сгорбленная спина едва касалась стены. У нее на коленях что-то копошилось, и Аксель разглядел крепко зажатого в костлявых руках кролика.

У дальнего края той же самой стены, словно специально отодвинувшись от старухи как можно дальше, оставаясь при этом под крышей, стоял худой, необычно высокий человек. На нем был плотный длинный плащ, вроде тех, что пастухи надевают на выпас в холодную ночь, но из-под него торчали голые лодыжки. Обут незнакомец был в башмаки, какие Акселю доводилось видеть на рыбаках. Хотя он, возможно, был еще молод, макушка его была совершенно лысой, а вокруг ушей торчали пучки темных волос. Человек стоял неподвижно, спиной к комнате и опирался одной рукой на стену перед собой, словно напряженно прислушиваясь к происходящему по другую сторону. Когда Аксель с Беатрисой вошли, незнакомец глянул на них через плечо, но ничего не сказал. Старуха тоже посмотрела на супругов молча, и только когда Аксель проговорил: «Мир вам», – оба немного оттаяли. Высокий человек произнес:

– Входите же, друзья, или сухими вам не остаться.

И верно, небеса разверзлись, и сквозь разрушенную часть крыши хлынула вода, падая на пол рядом с местом, где остановились путники. Поблагодарив незнакомца, Аксель подвел жену к стене, выбрав место между хозяевами. Помог Беатрисе снять котомку и свою тоже поставил на пол.

Какое-то время все четверо молчали, а гроза разбушевалась еще яростней, осветив их убежище вспышкой молнии. Странные скованные позы, в которых замерли высокий человек со старухой, словно околдовали Акселя с Беатрисой, и супруги тоже замолкли, неподвижно застыв. Создавалось впечатление, что, оказавшись перед картиной и войдя в нее, они и сами были вынуждены превратиться в нарисованных персонажей.

Когда ливень превратился в размеренный дождь, птицеподобная старуха наконец прервала молчание. Гладя кролика одной рукой и цепко удерживая его другой, она проговорила:

– Господь с вами, родичи. Простите, что не поприветствовала вас раньше, уж очень удивилась, увидев вас здесь. Однако знайте, что вам здесь рады. Прекрасный был день для путешествия, пока не налетела гроза. Но вот увидите, она из тех, что прекращаются так же внезапно, как и начались. Она не задержит вас надолго, зато у вас будет время отдохнуть. Куда вы направляетесь, родичи?

– Мы идем в деревню сына, – ответил Аксель, – где он с нетерпением нас дожидается. Но сегодня мы остановимся на ночлег в саксонской деревне, до которой надеемся добраться к вечеру.

– Саксы – дикий народ. Но с путниками они гостеприимнее, чем мы сами. Садитесь, родичи. Там, за вами, сухое бревно, я сама на нем часто сижу и нахожу его весьма удобным.

Аксель и Беатриса последовали ее совету, и на какое-то время между соседями снова повисло молчание, которое нарушал лишь шум льющего с неба дождя. В конце концов старуха пошевелилась, и Аксель посмотрел на нее. Она тянула кролика за уши и, пока зверек пытался вырваться, крепко сжимала его рукой, похожей на когтистую лапу. Под взглядом Акселя старуха достала другой рукой большой ржавый нож и приставила его к горлу животного. Почувствовав, как вздрогнула Беатриса, Аксель понял, что темные пятна у них под ногами и по всему разбитому полу были въевшейся кровью и что к запаху плюща и мокрой лепнины примешивался еще один, слабый, но устойчивый, – запах бойни.

Приставив нож к горлу кролика, старуха снова замерла. Аксель увидел, что ее запавшие глаза безотрывно смотрят на высокого человека у дальнего конца стены, словно она ждала от него сигнала. Но тот по-прежнему хранил неподвижность, почти касаясь лбом стены. Он либо не замечал старухи, либо решил не обращать на нее внимания.

– Добрая госпожа, – произнес Аксель, – убейте кролика, если вам так угодно. Но просто сверните ему шею. Или возьмите камень и ударьте как следует.

– Будь у меня на то силы, сэр, но я слишком слаба. У меня только острый нож, и ничего больше.

– Тогда буду рад вам помочь. Нож не понадобится. – Аксель встал и протянул руку, но старуха не сделала ни одного движения, чтобы отдать кролика. Она сидела все в той же позе, приставив нож к горлу зверька и не сводя глаз с человека в другом конце комнаты.

Наконец высокий человек повернулся к ним лицом.

– Друзья, – произнес он, – ваше появление меня удивило, но теперь я ему рад. Ибо я вижу, что вы добрые люди, и умоляю вас, пока вы пережидаете здесь грозу, выслушать рассказ о моей беде. Я – простой лодочник, который возит путников через бурные воды. Со своей работой я свыкся, хотя труд это тяжелый, и, когда у переправы собирается много народу, мне редко удается поспать, и каждый взмах весла отдается болью в руках. Я работаю и в дождь, и в ветер, и под палящим солнцем. Но мне не дает унывать мысль об отдыхе. Потому что нас, лодочников, несколько, и каждый по очереди имеет право на отдых, пусть для этого и нужно отработать несколько долгих недель. У каждого из нас есть особое место, где мы проводим свободные дни, и мое, друзья, находится здесь. В этом доме я провел беззаботное детство. Он уже не тот, что прежде, но для меня он полон драгоценных воспоминаний, и я прихожу сюда, желая только спокойно ими насладиться. А теперь слушайте. Всякий раз, когда я здесь появляюсь, где-то через час после моего прихода в арку входит эта старуха. Усаживается поудобнее и принимается гнобить меня, час за часом, день и ночь подряд. Ее упреки жестоки и несправедливы. Самые жуткие проклятия она приберегает на ночь. Не дает мне ни отдыху, ни сроку. Иногда, как видите, она приносит с собой кролика или другую мелкую тварь, чтобы зарезать ее здесь и осквернить кровью священное для меня место. Я, как мог, пытался убедить ее оставить меня в покое, но если Господь и наделил ее жалостью, то она научилась не обращать на нее внимания. Она не уходит и не прекращает своих злобных упреков. На этот раз только ваше внезапное появление помешало ей продолжить меня гнобить. Уже очень скоро придет время собираться в обратный путь, а потом меня ждут недели тяжкого труда на море. Друзья, умоляю вас сделать все, что в ваших силах, чтобы она ушла. Убедите ее, что такое поведение нечестиво. Может, у вас получится на нее повлиять, ведь вы люди пришлые, и она вас не знает.

Когда лодочник выговорился, повисло молчание. Позже Акселю вспоминалось, что тогда у него возникло смутное желание ответить, и в то же самое время – чувство, что тот человек говорил с ним во сне и что на самом деле ответа вовсе не требовалось. По-видимому, Беатриса тоже не чувствовала потребности ответить немедленно, потому что, не отрываясь, смотрела на старуху, которая успела убрать нож от кроличьего горла и теперь чуть ли не с нежностью гладила мех зверька краем лезвия. Наконец Беатриса заговорила:

– Госпожа, умоляю, позвольте моему мужу помочь вам с кроликом. Нет никакой необходимости проливать кровь в таком месте, и здесь нет подходящей посудины, чтобы ее собрать. Вы навлечете несчастье не только на этого честного лодочника, но и на саму себя, и на всех путников, которые забредут сюда в поисках крова. Отложите нож и забейте эту тварь милосердно где-нибудь в другом месте. И какой вам прок в том, чтобы так гнобить человека, как вы – этого работящего лодочника?

– Давай не будем торопиться упрекать эту женщину, принцесса, – тихо сказал Аксель. – Мы не знаем, что произошло между ними. Лодочник кажется честным человеком, но пусть даже так, у нее могут быть свои причины приходить сюда и делать то, что она делает.

– Вы выразились как нельзя лучше, сэр, – откликнулась старуха. – Нравится ли мне коротать свои последние дни подобным образом? Я бы предпочла быть далеко отсюда со своим мужем, с которым разлучена из-за этого самого лодочника. Мой муж был мудрым и осторожным человеком, сэр, и мы с ним долго обсуждали это путешествие, говорили и мечтали о нем много лет. И когда мы наконец подготовились и собрали все, что было нужно, то отправились в путь и через несколько дней нашли гавань, откуда можно было переправиться на остров. Мы стали ждать паромщика и через какое-то время увидели, что к нам плывет лодка. Но вот незадача – в ней был этот самый человек. Видите, какой он высоченный. Лодка качалась на воде, а он стоял в ней со своим длинным веслом на фоне неба – ни дать ни взять скоморох на ходулях, такой же худой и высокий. Он пристал к скалистому берегу в том месте, где стояли мы с мужем, и привязал лодку. И я до сего дня не могу понять, как ему это удалось, но он нас обманул. Мы были слишком доверчивы. Ведь до острова было рукой подать, и лодочник забрал мужа и оставил меня ждать на берегу, а ведь мы сорок лет прожили супругами и ни дня не провели порознь. Не знаю, как он это сделал. Наверное, его голос нас убаюкал, потому что я и опомниться не успела, как он уже греб прочь с моим мужем, а я осталась на берегу. Но даже тогда я ничего не заподозрила. Кто стал бы подозревать лодочника в такой жестокости? Я принялась ждать. Я сказала себе, что все дело в том, что лодка не может взять за раз больше одного пассажира, потому что в тот день море было неспокойно, а небо почти такое же темное, как сейчас. Я стояла на скале и смотрела, как лодка становится все меньше, пока она не превратилась в точку. А я все ждала, и вот эта точка стала расти – лодочник возвращался. Вскоре я уже могла рассмотреть его гладкий, как галька, череп, и видно было, что лодка пуста. И я вообразила, что пришел мой черед и что скоро я воссоединюсь со своим возлюбленным. Но когда он подплыл к тому месту, где я ждала, и привязал веревку к шесту, он покачал головой и отказался меня перевозить. Я спорила, рыдала, кричала на него, но он меня не слушал. Вместо этого он предложил мне – какая жестокость! – предложил мне кролика, которого, по его словам, поймал в капкан на острове. Он привез его мне, полагая, что из него выйдет отличный ужин в мой первый одинокий вечер. Потом, видя, что никто больше не ждет переправы, он уплыл прочь, оставив меня рыдать на берегу с его гнусным кроликом. Я тут же выпустила его в вереск, потому что, говорю вам, в тот вечер у меня не было аппетита, да и потом он нескоро появился. Вот почему каждый раз, как я прихожу сюда, я приношу ему свой подарочек. Кролика на рагу в обмен на доброту, которую он в тот день проявил.

– Тот кролик предназначался на ужин мне, – прозвучал голос лодочника с другого конца комнаты. – Мне стало ее жаль, и я отдал его ей. Просто решил сделать доброе дело.

– Мы ничего не ведаем о ваших делах, сэр, – сказала Беатриса. – Но бросить женщину в одиночестве на берегу – это жестокий обман. Что заставило вас так поступить?

– Добрая госпожа, остров, о котором говорит эта старая женщина, не простой. Мы, лодочники, за долгие годы многих туда перевезли, и по его полям и лесам бродят уже сотни жителей. Но это место обладает странным свойством: тот, кто туда попадает, обречен бродить по полям и лесам в одиночестве, не встречая ни души. Иногда, в лунную ночь или накануне шторма, он может почувствовать присутствие соседей. Но большую часть времени каждому путнику мнится, что он – единственный его обитатель. Я бы с радостью перевез туда эту женщину, но когда она поняла, что расстанется с мужем, то заявила, что такое одиночество ей не нужно, и отказалась ехать. Я уважил ее решение, как и должен был, и отпустил ее восвояси. Кролика же я отдал ей по доброте душевной. И вы сами видите, как она меня отблагодарила.

– Лодочник хитер, – заявила старуха. – Он смеет обманывать вас, невзирая на то что вы пришли из чужих краев. Он заставит вас поверить, что всякая душа бродит по тому острову в одиночестве, но это ложь. Стали бы тогда мы с мужем столько лет мечтать о подобном месте? Правда в том, что многим венчанным мужьям и женам дозволяется переплыть море вместе и вместе жить на острове. Многим выпадает бродить по тем лесам и тихим берегам рука об руку. Мы с мужем об этом знали. Знали с самого детства. Добрые родичи, если вы пороетесь у себя в памяти, вы тут же вспомните, что это правда. Дожидаясь в той гавани, мы даже не подозревали, насколько жесток окажется лодочник, который к нам приплывет.

– То, что она говорит, правдиво лишь отчасти. Иногда мужу с женой разрешается переправиться на остров вместе, но очень редко. Для этого их должны связывать исключительно сильные узы любви. Такое бывает, не стану отрицать, и поэтому, если в очереди на переправу оказываются супруги, пусть даже и невенчанные, мы обязаны тщательно их допросить. Потому что именно мы решаем, настолько ли сильна их любовь, чтобы отплыть в одной лодке. Эта женщина не хочет признаться, но ее привязанность к мужу была слишком слаба. Пусть она заглянет себе в душу, а потом посмеет сказать, что в тот день я рассудил не по совести.

– Госпожа, – обратилась к той Беатриса. – Что вы на это скажете?

Старуха молчала. Она не поднимала глаз, продолжая насупленно водить лезвием по меху кролика.

– Госпожа, – произнес Аксель, – когда дождь перестанет, мы вернемся на дорогу. Почему бы вам не уйти отсюда вместе с нами? Мы с радостью разделим с вами часть пути. А на досуге сможем развлечь вас беседой. Пусть этот добрый лодочник спокойно насладится тем, что осталось от этого дома, пока он окончательно не развалился. Зачем вам здесь сидеть? А прежде чем наши дороги разойдутся, я аккуратно забью для вас кролика, если пожелаете. Что скажете?

Старуха молчала, не подавая виду, что услышала слова Акселя. Через какое-то время она медленно поднялась на ноги, прижимая кролика к груди. Старуха направилась к разбитой стене, и, поскольку она была крошечного роста, плащ волочился за ней по полу. Сквозь дыру в потолке ее обдало водой, но она не обратила на это внимания. Дойдя до дальнего конца комнаты, она посмотрела на льющий снаружи дождь и подступающие к дому зеленые заросли. Потом, медленно согнувшись, опустила кролика на пол у своих ног. Поначалу зверек, явно оцепеневший от страха, не двигался. А потом юркнул в траву.

Старуха осторожно выпрямилась. Повернувшись, она, судя по всему, посмотрела на лодочника – ее странно запавшие глаза не позволяли определить точно – и сказала:

– Эти странники отбили у меня аппетит. Но он вернется, не сомневаюсь.

С этими словами она подобрала полы плаща и медленно шагнула в траву, словно в пруд с водой. Оказавшись под сплошной пеленой дождя, она поглубже натянула на голову капюшон и направилась в высокие заросли крапивы.

– Обождите чуток, и мы пойдем с вами, – крикнул ей вслед Аксель. Но тут же почувствовал, как ему на плечо легла рука Беатрисы, и услышал ее шепот:

– Не нужно с ней связываться, Аксель. Пусть себе идет.

Когда через несколько секунд Аксель подошел к месту, откуда шагнула вниз старуха, он почти ожидал увидеть ее где-нибудь, заплутавшую среди растительности и не способную двигаться дальше. Но той и след простыл.

– Спасибо, друзья, – сказал стоявший у него за спиной лодочник. – По крайней мере сегодня мне будет позволено без помех вспомнить детство.

– Скоро мы тоже перестанем нарушать ваш покой, – ответил Аксель. – Как только утихнет гроза.

– Вам нет нужды спешить. Ваша речь была исполнена благоразумия, и я благодарен вам за нее.

Аксель, не отрываясь, смотрел на дождь. За спиной послышался голос жены:

– Наверное, когда-то этот дом был великолепен, сэр.

– О, вы правы, добрая госпожа. Когда я был мальчишкой, я и не знал, насколько он великолепен, потому что никогда не видел ничего другого. Он был полон прекрасных картин и сокровищ, добрых и мудрых слуг. Вон там был обеденный зал.

– Должно быть, грустно видеть его таким, сэр.

– Я благодарен, добрая госпожа, что он хотя бы еще стоит. Потому что этот дом повидал войну, когда многие, ему подобные, были сожжены дотла и от них осталась разве что пара кочек, поросших травой да вереском.

И тут Аксель услышал шаги Беатрисы и почувствовал, как ее рука легла ему на плечо.

– В чем дело, Аксель? – спросила она, понизив голос. – Ты встревожен, я вижу.

– Ничего, принцесса. Дело в этих руинах. Мне на миг показалось, что это я предаюсь здесь воспоминаниям.

– Каким воспоминаниям, Аксель?

– Не знаю, принцесса. Когда этот человек говорит о войнах и сожженных домах, у меня словно что-то всплывает в памяти. Должно быть, то, что было до нашего с тобой знакомства.

– А было ли время, когда мы не были знакомы, Аксель? Иногда мне кажется, что мы вместе с младенчества.

– Мне тоже так кажется, принцесса. Просто в этом странном месте на меня находит какая-то дурь.

Она задумчиво посмотрела на него. Потом сжала ему руку и тихо сказала:

– Это и вправду странное место, и оно может оказаться для нас опаснее, чем любой дождь. Аксель, мне не терпится уйти отсюда. Пока та женщина не вернулась или не случилось еще чего похуже.

Аксель кивнул. Обернувшись, он сказал в другой конец комнаты:

– Ну, лодочник, небо, вроде, проясняется, поэтому мы пойдем. Премного благодарны за приют.

Лодочник ничего на это не ответил, но, когда они принялись надевать котомки, подошел помочь и подал им посохи.

– Доброго пути, друзья. Желаю вам найти сына в добром здравии.

Они снова его поблагодарили и уже выходили через арку, когда Беатриса вдруг остановилась и посмотрела назад.

– Раз мы расстаемся, сэр, и, возможно, никогда больше не встретимся, позвольте задать вам один вопрос.

Лодочник, не отходя от стены, внимательно на нее посмотрел.

– Вы тут рассказывали, сэр, – продолжала Беатриса, – о том, что должны задавать вопросы парам, которые приходят на переправу. Вы сказали, что нужно удостовериться, что узы их любви достаточно крепки, чтобы позволить им отплыть на остров вместе. И, сэр, мне вот что интересно. Какие вопросы вы задаете им, чтобы это выяснить?

Лодочник заколебался. Но в конце концов ответил:

– По правде, добрая госпожа, мне не полагается говорить о таких вещах. На самом деле по правилам мы не должны были сегодня встретиться, но волею странного случая встретились, и я об этом не сожалею. Вы оба были добры и встали на мою сторону, и за это я вам благодарен. Поэтому постараюсь ответить, как смогу. Да, вы правы, моя обязанность – допрашивать всех, кто хочет переправиться на остров. Если речь идет о таких супругах, как вы говорите, которые утверждают, что их связывают крепкие узы, тогда я прошу их открыть мне свои самые драгоценные воспоминания. Сначала спрашиваю одного, потом другого. Каждый супруг должен говорить отдельно. Так быстро открывается истинная природа их связи.

– Но разве это не трудно, сэр, – разглядеть, что именно скрыто в людских сердцах? Внешность бывает обманчива.

– Это верно, добрая госпожа, но ведь мы, лодочники, за долгие годы повидали столько народу, что нам не требуется много времени, чтобы распознать обман. Кроме того, когда странники рассказывают о самых драгоценных воспоминаниях, им никогда не удается скрыть правду. Пара может заявить, что их связывает любовь, но мы, лодочники, можем увидеть вместо нее неприязнь, злобу, даже ненависть. Или полнейшее равнодушие. Иногда – страх одиночества, и ничего больше. Верную любовь, пережившую годы, мы видим очень редко. Когда же она нам встречается, мы только рады перевезти супругов вместе. Добрая госпожа, я уже сказал больше, чем мог.

– Благодарю вас, лодочник. Вы удовлетворили старушечье любопытство. Теперь мы оставим вас с миром.

– Доброго вам пути.

* * *

Супруги вновь зашагали по прежней тропе сквозь заросли папоротника и крапивы. Прошедшая гроза осложнила путь, поэтому, как бы ни хотелось им оказаться от виллы подальше, шли они с осторожностью. Когда они наконец добрались до разбитой дороги, дождь все еще шел, и они укрылись под первым попавшимся большим деревом.

– Ты промокла насквозь, принцесса?

– Не волнуйся, Аксель. Плащ послужил мне на славу. Как ты сам?

– Ничего такого, чего не высушит солнце.

Они положили котомки наземь и прислонились к стволу, переводя дух. Спустя недолгое время Беатриса тихо сказала:

– Аксель, мне страшно.

– Почему, принцесса, что случилось? Тебе больше ничто не угрожает.

– Помнишь ту странную женщину в черных лохмотьях, с которой ты застал меня тогда у старого терновника? Может, она и походила на сумасшедшую странницу, но история, которую она мне рассказала, очень похожа на историю этой старухи. Ее мужа тоже забрал лодочник, и она осталась на берегу одна. А когда, рыдая от одиночества, она возвращалась из гавани, то увидела, что идет по краю высокой долины, а впереди и позади тянется длинная тропа, и по ней бредут люди, рыдающие, в точности как она сама. Услышав это, я не особенно испугалась, сказав себе, что к нам с тобой, Аксель, это не имеет отношения. Но она все твердила, что эти земли прокляты хмарью забвения, что мы с тобой часто и сами замечали. А потом она спросила: «Как вы с мужем докажете свою любовь друг к другу, если не помните вашего общего прошлого?» И с тех самых пор это не идет у меня из головы. И временами мне становится очень страшно.

– Но чего здесь бояться, принцесса? Ведь у нас нет ни намерения, ни желания ехать ни на какой остров.

– Пусть даже так, Аксель. Что, если наша любовь увянет раньше, чем нам придет в голову подумать о таком месте?

– Что ты такое говоришь, принцесса? Разве может наша любовь увянуть? Разве теперь она не сильнее, чем когда мы были глупыми юными любовниками?

– Но, Аксель, я даже не могу припомнить тех дней. Ни лет, что нас от них отделяют. Мы не помним ни наших пылких ссор, ни мгновений, которыми наслаждались и которые так ценили. Мы не помним ни собственного сына, ни почему его нет с нами рядом.

– Мы сможем вернуть эти воспоминания, принцесса. Кроме того, чувство к тебе, что живет в моем сердце, останется прежним, не важно, вспомню я что-то или забуду. Разве ты не чувствуешь то же самое?

– Чувствую, Аксель. Но я все равно спрашиваю себя, чем отличаются чувства, которые сейчас живут в наших сердцах, от дождевых капель, которые все падают на нас с мокрых листьев, хотя дождь давно уже перестал. Я боюсь, что без воспоминаний наша любовь неминуемо померкнет и умрет.

– Бог ничего подобного не допустит, принцесса. – Аксель произнес это тихо, почти в такт дыханию, потому что сам чувствовал, как в нем пробуждается необъяснимый страх.

– В тот день у старого терновника, – продолжала Беатриса, – странница предупредила меня, что нельзя терять времени. Она сказала, что нам нужно сделать все возможное, чтобы вспомнить то, что мы пережили, как хорошее, так и плохое. И вот лодочник, когда мы уходили, дал мне именно тот ответ, которого я ждала и страшилась. На что нам надеяться, Аксель, если мы останемся такими же, как сейчас? Если кто-то вроде него спросит о наших самых драгоценных воспоминаниях? Аксель, мне так страшно.

– Ну, принцесса, бояться нечего. Наши воспоминания не исчезли бесследно, просто затерялись где-то из-за этой проклятой хмари. Мы найдем их снова, одно за другим, если будет нужно. Разве не за этим отправились мы в путь? Как только мы увидим перед собой сына, многое, без сомнения, сразу же вспомнится.

– Надеюсь, что так. Слова лодочника меня еще больше напугали.

– Забудь о нем, принцесса. Что нам за дело до его лодки или до того острова, если на то пошло? И ты права, дождь уже перестал, и мы быстрее высохнем, если мы выйдем из-под этого дерева. Давай продолжать путь, и не будем ни о чем беспокоиться.

### Глава 3

С отдаленной возвышенности саксонская деревня показалась бы вам больше похожей на собственно деревню, чем нора Акселя и Беатрисы. Во-первых, наверное, саксы были более склонны к клаустрофобии – потому что тут никто не зарывался в недра холма. Спускаясь по крутому склону, как Аксель с Беатрисой тогда вечером, вы увидели бы внизу сорок или даже больше отдельных домов, расположенных на дне долины двумя неровными кругами, один внутри другого. Возможно, с такого расстояния было бы трудно заметить различия в размерах и богатстве отделки, но вы наверняка разглядели бы соломенные крыши и то, что многие из них – это так называемые круглые дома[2] и ненамного отличаются от тех, в которых довелось вырасти некоторым из вас или, возможно, вашим родителям. Однако если саксы и были готовы пожертвовать толикой безопасности ради прелестей свежего воздуха, они позаботились о мерах предосторожности: деревня была целиком обнесена высоким забором из связанных между собой кольев с заостренными, точно у гигантских карандашей, концами. На любом отрезке он был по меньшей мере вдвое выше человеческого роста, а чтобы перспектива забраться на него стала еще менее заманчивой, вдоль всего забора снаружи был выкопан глубокий ров.

Вот какая картина открылась Акселю и Беатрисе, когда они остановились перевести дух, спускаясь с холма. Солнце уже садилось за горизонт, и Беатриса, у которой зрение было получше, снова встала, чуть наклонившись вперед, в траве с одуванчиками, доходившей ей до пояса, на пару шагов впереди Акселя.

– На воротах четверо, нет, пятеро стражников. И, по-моему, у них в руках копья. Когда мы с товарками были здесь в последний раз, на воротах стоял только сторож с парой собак.

– Ты уверена, что здесь нас ждет добрый прием, принцесса?

– Не волнуйся, Аксель, мы с ними достаточно хорошо знакомы. Кроме того, один из их старейшин – бритт, и все считают его мудрым предводителем, пусть и чужой крови. Он позаботится подыскать нам на ночь надежный кров. Но все равно, Аксель, мне кажется, здесь что-то случилось, и мне не по себе. Вот пришел еще один с копьем, а с ним свора свирепых собак.

– Кто знает, что там у саксов происходит. Возможно, стоит поискать приют на ночь в другом месте.

– Аксель, скоро стемнеет, а те копья предназначены вовсе не для нас. Кроме того, в деревне есть женщина, которую мне хотелось навестить, у нас дома никто не разбирается в снадобьях так, как она.

Аксель ждал, что жена скажет еще что-нибудь, но та снова принялась вглядываться в даль, и тогда он спросил сам:

– А зачем тебе понадобились снадобья, принцесса?

– Временами я чувствую небольшое недомогание. Знахарка может подсказать, чем его облегчить.

– Что за недомогание, принцесса? В каком месте у тебя болит?

– Ерунда. Я и подумала-то об этом только потому, что нам нужно здесь переночевать.

– Но где она прячется? Твоя боль?

– Ох… – Не оборачиваясь, она приложила руку к боку чуть пониже ребер и рассмеялась. – И говорить не о чем. Видишь ведь, она не помешала мне сюда дойти.

– Она нисколечко тебе не помешала, принцесса, это мне пришлось молить о привале.

– И я о том же, Аксель. Стало быть, беспокоиться не о чем.

– Она совсем тебе не помешала. Правда, принцесса, силы в тебе больше, чем в иной женщине вдвое тебя моложе. И все же, если здесь живет та, что cможет облегчить твою боль, разве повредит нам к ней зайти?

– И я о том же, Аксель. Я взяла с собой немного олова, чтобы обменять на снадобья.

– Кому нужны эти недомогания? У каждого они есть, и все мы избавились бы от них, будь такая возможность. Бога ради, давай пойдем к той женщине, если она сейчас здесь и те стражники дадут нам пройти.

К тому времени, как супруги перешли ров по мосту, уже почти стемнело и по обеим сторонам ворот зажглись факелы. Стражники были высокими здоровяками, но приближение Акселя с Беатрисой явно внушило им страх.

– Подожди, Аксель, – тихо сказала Беатриса. – Я пойду одна, поговорю с ними.

– Держись подальше от их копий, принцесса. Собаки с виду спокойны, но вот саксы точно могут от страха учудить какую-нибудь глупость.

– Если это они тебя испугались, старика стариком, то я им сейчас покажу, как сильно они ошибаются.

И она храбро пошла к воротам. Стражники обступили ее со всех сторон и принялись слушать, бросая на Акселя подозрительные взгляды. Потом один из них по-саксонски крикнул ему подойти поближе к факелам – наверное, чтобы убедиться, что перед ним настоящий старик, а не переодетый молодчик. Обменявшись с Беатрисой еще несколькими фразами, стражники пропустили супругов внутрь.

Аксель подивился тому, что деревня, которая с расстояния выглядела как два ровных кольца домов, теперь, когда они шагали по узким улочкам, оказалась беспорядочным лабиринтом. Конечно, свет был уже не тот, но, следуя за Беатрисой, он не мог уловить в организации поселения никакой логики или системы. Дома неожиданно вырастали прямо у них под носом, преграждая путь и вынуждая сворачивать в переулки. Кроме того, супругам приходилось идти с еще большей осторожностью, чем по дорогам за пределами изгороди: не только потому, что земля была вся в рытвинах и покрыта лужами после недавнего ливня, но и потому, что саксы считали вполне приемлемым бросать посреди дороги все что ни попадя, даже булыжники. Но больше всего Акселя тревожил неприятный запах, который то усиливался, то слабел по мере того, как они продвигались вперед, но никогда не исчезал совсем. Как и все люди в те времена, он легко мирился с запахом экскрементов, как людских, так и животных, но преследовавшая супругов вонь была гораздо противнее. Вскоре он определил ее источник: по всей деревне, перед домами или на обочинах, местные жители навалили горы гниющего мяса – в качестве жертвоприношений разнообразным богам. В какой-то миг Аксель, поразившись особенно сильной волне смрада, повернулся и увидел свисавший с навеса одной из крыш темный предмет, чья форма изменилась у него на глазах, когда слетели облепившие его мухи. Мгновение спустя им повстречалась свинья, которую тащила за уши ватага ребятишек, собаки, коровы и ослы бродили повсюду без всякого присмотра. Немногие встреченные ими жители смотрели на них молча или же быстро исчезали за дверьми и ставнями.

– Сегодня вечером здесь творится что-то странное, – прошептала на ходу Беатриса. – Обычно в такое время они сидят у себя перед домами или, может, собираются кружком, смеются и болтают. И за нами уже давно увязались бы дети, приставая с вопросами и решая, стоит им как-нибудь нас обозвать или напроситься в друзья. Везде такая страшная тишина, и мне от этого не по себе.

– Мы заблудились, принцесса, или все еще идем к тому месту, где нам дадут кров?

– Я думала сначала зайти к той женщине за снадобьями. Но раз тут такие дела, наверное, лучше сразу пойти в общинный дом, чтобы не нажить неприятностей.

– Мы далеко от дома знахарки?

– Если я правильно помню, то уже совсем близко.

– Тогда давай посмотрим, там ли она. Даже если в твоей боли нет ничего страшного, как мы уже поняли, все равно нет смысла ее терпеть, раз от нее можно избавиться.

– С этим можно подождать до утра, Аксель. Я и боли-то не замечаю, пока мы не начинаем о ней говорить.

– Пусть так, принцесса, но мы уже здесь, так почему бы не зайти к той мудрой женщине?

– Давай так и сделаем, если ты настаиваешь, Аксель. Хотя я с радостью оставила бы это на утро или даже до следующего раза, когда мне доведется пройти через это место.

Продолжая разговор, супруги повернули за угол и оказались на деревенской площади. В центре пылал костер, и вокруг него, в свете огня, собралась большая толпа. Тут были саксы всех возрастов, даже крошечные детишки на руках у родителей, и Акселю было подумалось, что они забрели на какой-то языческий обряд. Но, когда они остановились, чтобы рассмотреть открывшуюся им сцену, он увидел, что внимание толпы не обращено ни на что конкретное. Лица людей были мрачными, чуть ли не испуганными. Говорили все приглушенными голосами, и в воздухе стоял беспокойный ропот. Акселя с Беатрисой облаяла собака, которую тут же отогнали темные фигуры. Те немногие из толпы, кто заметил пришлых, безучастно смотрели в их сторону и тут же теряли к ним интерес.

– Кто знает, что за беда у них стряслась, Аксель. Я бы ушла отсюда подальше, но дом знахарки где-то близко. Давай посмотрим, получится ли у меня его отыскать.

Направившись к ряду хижин справа, супруги увидели, что в тени скрывалось еще больше народу, молча наблюдавшего за толпой у костра. Беатриса остановилась и заговорила с какой-то женщиной, стоявшей перед дверью своего дома, и Аксель через какое-то время понял, что это и есть та самая знахарка. В темноте ему не удалось толком ее рассмотреть, но он заметил, что женщина эта высокая, с прямой осанкой, вероятно, средних лет, с наброшенной на плечи шалью, в которую она зябко куталась. Женщина с Беатрисой продолжали тихо беседовать, поглядывая то на толпу, то на Акселя. Наконец знахарка знаком пригласила их войти в хижину, но Беатриса, подойдя к мужу, тихо сказала:

– Позволь мне поговорить с ней наедине, Аксель. Помоги снять поклажу и подожди здесь.

– Нельзя ли мне пойти с тобой, принцесса, хотя я и вряд ли пойму саксонский язык?

– Это женские дела, муж. Позволь мне поговорить с ней наедине, она обещает тщательно осмотреть мое старое тело.

– Прости, принцесса, я не подумал. Давай твою котомку, я подожду здесь, если тебе так хочется.

Когда обе женщины ушли в дом, Аксель почувствовал ужасную усталость, особенно в плечах и ногах. Сняв собственную поклажу, он прислонился спиной к стене из дерна и принялся глядеть на толпу. Вокруг нарастало беспокойство: одни люди выходили из окружавшей его тьмы и вливались в толпу, а другие, напротив, спешили прочь от огня и тут же возвращались. Пламя выхватывало из мрака отдельные лица, оставляя другие в тени, но постепенно Аксель пришел к заключению, что все эти люди ждут, и довольно нетерпеливо, когда кто-то или что-то появится из бревенчатой постройки слева от костра. Должно быть, внутри здания, судя по всему, служившего саксам местом для собраний, горел собственный костер, потому что за окнами попеременно то вспыхивал свет, то воцарялась тьма.

Аксель уже почти задремал, прислонившись спиной к стене, из-за которой доносились приглушенные голоса Беатрисы и знахарки, когда толпа вдруг всколыхнулась, дружно охнув. Из бревенчатой постройки вышли несколько мужчин и направились к костру. Толпа расступилась перед ними и затихла, словно в ожидании объявления, но объявления не последовало, и постепенно люди сгрудились вокруг вновь прибывших, и снова поднялся гул голосов. Аксель заметил, что почти все внимание толпы досталось тому, кто вышел из здания последним. На вид ему было не больше тридцати, но в нем чувствовалась прирожденная властность. Хотя одет он был скромно, как простой крестьянин, ни на кого из деревни он похож не был. И дело было не только в том, как он закинул край плаща через плечо, открывая взглядам ремень с притороченной к нему рукоятью меча. И не в том, что его волосы были длиннее, чем у кого бы то ни было из местных жителей, – они свисали почти до плеч, и он подвязал несколько прядей тонким ремешком, чтобы те не падали ему на глаза. Собственно, Акселю даже пришло в голову, что этот человек подвязал волосы, чтобы они не падали ему на глазаво время битвы. Эта мысль пришла к нему сама собой и ошарашила его только по размышлении, потому что это было скорее похоже на узнавание. Более того, когда незнакомец, широкими шагами направившись в гущу толпы, позволил руке соскользнуть на рукоять меча, Аксель почти физически ощутил особую смесь спокойствия, возбуждения и страха, которую могло вызвать такое движение. Пообещав себе вернуться к этим странным ощущениям когда-нибудь потом, он выбросил их из головы и сосредоточился на разворачивавшемся перед ним действии. Мужчину отличали от окружающих прежде всего осанка и то, как он двигался и держал себя. «Как бы он ни старался выдать себя за обычного сакса, – подумал Аксель, – этот человек – воин. И, вероятно, из тех, кто способен устроить великое разорение, будь на то его воля».

Двое других мужчин, вышедших из постройки, нервно топтались у него за спиной, и всякий раз, когда воин делал очередной рывок вглубь толпы, изо всех сил старались от него не отстать, словно дети от матери. Эти двое, оба совсем юные, тоже были подпоясаны мечами, в дополнение к которым каждый сжимал копье, хотя очевидно было, что они совершенно непривычны к такому оружию. Более того, они были скованы страхом и, казалось, не способны отвечать на слова ободрения, с которыми к ним обращались односельчане. Люди похлопывали их по спинам или потряхивали за плечи, а они в панике шныряли глазами по сторонам.

– Длинноволосый здесь чужак и пришел только на час или два раньше нас, – послышался голос Беатрисы у него над ухом. – Он сакс, но из дальних земель. Из болотного края на востоке, где, как он уверяет, он недавно сражался с морскими разбойниками[3].

Аксель уже заметил, что женские голоса зазвучали разборчивей, и, повернувшись, увидел, что Беатриса с хозяйкой вышли из дома и стоят у двери прямо у него за спиной. Знахарка что-то тихо говорила, и, дослушав, Беатриса сказала ему на ухо:

– Если я правильно поняла, сегодня один из местных жителей вернулся домой едва живой и с раной в плече и, когда его привели в чувство, рассказал, что они с братом и племянником, мальчиком двенадцати лет от роду, рыбачили на реке в обычном прикормленном месте, и на них напали два огра. Только вот, по словам раненого, это были не обычные огры. Они были ужаснее, проворнее и коварнее любого огра, какого ему прежде доводилось видеть. Демоны – именно так они их тут называют, – демоны убили его брата на месте, а мальчика, который был еще жив и пытался вырваться, утащили с собой. Самому раненому удалось спастись, хотя они долго преследовали его по тропе вдоль речного берега, поганые твари так и дышали ему в спину, но в конце концов ему удалось от них оторваться. Вон там, Аксель, это он, с лубком на руке, разговаривает с чужестранцем. Несмотря на рану, он так тревожился за племянника, что собрал отряд из самых сильных мужей деревни и повел их обратно на то место, и там они увидели дым от костра на берегу, но, когда подбирались к нему с оружием наизготовку, кусты раздвинулись, и те же два чудовища поймали их в западню. Знахарка говорит, что никто и подумать не успел броситься наутек, как трое уже погибли, и, хотя остальные и вернулись невредимыми, большинство из них сейчас мечутся в бреду у себя в постелях, и их потрясение столь велико, что они не в силах выйти и пожелать удачи храбрецам, которые отважились на вылазку в час, когда сгущается мрак и наползает хмарь, и готовы совершить то, что не удалось двенадцати крепким мужам при свете дня.

– А они уверены, что мальчик еще жив?

– Они ни в чем не уверены, но все равно пойдут к реке. После того как первый отряд вернулся, охваченный ужасом, как ни убеждали старейшины, в деревне не нашлось ни единого мужа, у которого достало бы храбрости на повторную вылазку. Но потом волею случая объявился этот чужестранец – его лошадь повредила копыто, и он искал здесь ночлега. И хотя до сего дня он и знать не знал ни мальчика, ни его семью, он вызвался помочь деревне. Те двое, что идут с ним, дядья того мальчика, но, по-моему, они скорее помешают воину, чем помогут. Посмотри, Аксель, им же дурно от страха.

– Отлично вижу, принцесса. Но все-таки они храбрецы, раз решились на вылазку, несмотря на свой великий страх. Неудачный вечер мы выбрали, чтобы искать здесь гостеприимства. Здесь и так уже кого-то оплакивают, а до исхода ночи слез может прибавиться.

Судя по всему, знахарка поняла часть сказанного Акселем, потому что снова заговорила на своем языке, и Беатриса перевела:

– Она говорит, чтобы мы шли прямо к общинному дому и не показывались на улице до утра. Говорит, что если станем бродить по деревне, то никто не поручится, что сегодня ночью нам окажут теплый прием.

– Я думаю точно так же, принцесса. Давай же последуем совету этой доброй женщины, если ты еще помнишь дорогу.

Но тут люди вдруг зашумели, шум превратился в приветствия, и толпа снова всколыхнулась, словно пытаясь изменить форму. Потом она двинулась с места, окружив воина и двоих его товарищей. Раздалось тихое скандирование, которое вскоре подхватили стоявшие зрители в тени, включая и знахарку. Процессия направлялась в сторону супругов, и, хотя свет костра остался позади, несколько факелов двигались вместе с ней, и перед Акселем мелькали лица, то напуганные, то возбужденные. Каждый раз, когда факел освещал воина, тот оставался спокоен, переводя взгляд из стороны в сторону и принимая добрые напутствия, а рука его лежала на рукояти меча. Смельчаки прошли мимо Акселя с Беатрисой и скрылись между рядами хижин, хотя приглушенное скандирование слышалось еще довольно долго.

Какое-то время ни Аксель, ни Беатриса не двигались с места, вероятно, подавленные общим настроем. Потом Беатриса начала выспрашивать у знахарки, как лучше пройти к общинному дому, и Акселю показалось, что женщины скоро принялись обсуждать дорогу к какому-то совершенно иному месту, потому что они указывали и махали руками в сторону гор за деревней.

На деревню опустилась тишина, и тогда супруги отправились-таки искать ночлег. Находить дорогу в темноте стало еще сложнее, и редкие факелы, горевшие на углах улиц, своими тенями словно еще больше все запутывали. Они шли в направлении, противоположном тому, в котором ушла толпа, и попадавшиеся на пути дома были темными, без видимых признаков жизни.

– Иди помедленнее, принцесса, – тихо сказал Аксель. – Если кто-то из нас здесь упадет, не думаю, чтобы хоть одна душа вышла на помощь.

– Аксель, мне кажется, мы снова сбились с дороги. Давай вернемся к последнему повороту, и тогда я точно ее найду.

Со временем тропа выпрямилась, и супруги обнаружили, что идут вдоль внешней изгороди, которую видели с холма. Заостренные колья нависали над ними черными силуэтами на фоне ночного неба, и через некоторое время Аксель услышал откуда-то сверху бормочущие голоса. А потом увидел, что они уже не одни: высоко на укреплениях через равные промежутки виднелись фигуры, оказавшиеся людьми, которые вглядываются в черную пустоту за изгородью. Аксель едва успел поделиться этим наблюдением с Беатрисой, как у них за спиной послышался нарастающий шум шагов. Супруги прибавили ходу, но теперь к топоту добавился плывущий в темноте факел и заметавшиеся, обгоняя их, тени. Сначала Аксель решил, что они наткнулись на группу деревенских жителей, шедших в противоположном направлении, но потом понял, что они с Беатрисой оказались в окружении. Супругов тесно обступили саксонские мужчины разного возраста и телосложения, одни с копьями, другие с мотыгами, серпами или другими подобными инструментами. Их окликнуло несколько голосов разом, и людей все прибывало. Аксель почувствовал, как в лицо ему ударил жар факелов, и, прижав к себе Беатрису, попытался высмотреть в толпе предводителя, но никого похожего не нашел. Более того, все лица были искажены ужасом, и ему стало ясно, что любое неловкое движение приведет к катастрофе. Аксель оттащил Беатрису от молодого парня с особенно безумным взором, потрясавшего в воздухе ножом, и стал рыться в памяти в поисках какой-нибудь фразы на саксонском. Ничего не обнаружив, он ограничился успокаивающими звуками, какими обычно усмирял непокорную лошадь.

– Перестань, Аксель, – прошептала Беатриса. – Нечего петь им колыбельные, они за это спасибо не скажут.

Она обратилась по-саксонски к одному из мужчин, потом к другому, но их настроения это не улучшило. Вокруг закипала возбужденная перепалка, и чья-то собака, натянув поводок, пролезла в передний ряд и зарычала на них.

Потом окружившие супругов напряженные фигуры вдруг обмякли. Голоса постепенно затихли, пока не остался лишь один, сердито кричавший что-то, пока еще где-то в отдалении. Голос приблизился, и толпа расступилась, пропуская коренастого, безобразного человека, который прошаркал на свет, опираясь на посох.

Человек был довольно стар. Спина его была почти прямой, но шея и голова выдавались из плеч под совершенно нелепым углом. Тем не менее все присутствующие с готовностью признали его власть – собака и та перестала лаять и скрылась в темноте. Как бы плохо ни было у Акселя с саксонским, он понял, что ярость безобразного старца только отчасти относится к дурному обращению жителей деревни с чужестранцами: выволочка досталась им за то, что они покинули свои сторожевые посты, и на лицах, подсвеченных факелами, отразилось уныние, смешанное с замешательством. Голос старца брал все новые высоты гнева, и собравшиеся, словно медленно припоминая что-то, один за другим стали возвращаться в ночную тьму. Но даже когда исчез последний, оставив в темноте лишь стук ног по приставным лестницам, безобразный старец продолжал изливать вслед ушедшим оскорбительную брань.

Наконец он повернулся к Акселю и Беатрисе и, перейдя на их язык, произнес без тени акцента:

– Как можно позабыть даже это, ведь они только что провожали воина с двумя их собственными сородичами на подвиг, на который ни у одного из них не хватило мужества? Это стыд так укорачивает им память или просто страх?

– Айвор, они напуганы до смерти. Упади рядом с ними паук, они принялись бы рвать друг друга в клочья. Ну и жалкий же отряд выставили вы нам навстречу.

– Примите мои извинения, госпожа Беатриса. И вы тоже, сэр. В обычный день вам был бы оказан совсем другой прием, но вы же видите, что прибыли в ночь, полную ужаса.

– Мы потеряли дорогу к общинному дому, Айвор. Если бы вы нам ее показали, мы были бы премного вам обязаны. После такой встречи нам с мужем не терпится оказаться под кровом и отдохнуть.

– Мне бы хотелось пообещать вам теплый прием в общинном доме, друзья мои, но сегодня ночью невозможно предугадать, что взбредет в голову моим соседям. Будет проще, если вы с мужем согласитесь провести ночь под моим собственным кровом, где, я уверен, вас не побеспокоят.

– Мы с радостью примем ваше гостеприимство, сэр, – вступил в разговор Аксель. – Нам с женой очень нужен отдых.

– Тогда, друзья мои, следуйте за мной. Пока мы идем, держитесь поближе ко мне и говорите потише.

Супруги шли в темноте за Айвором, пока не оказались у дома, который, хоть формой и напоминал остальные, был больше и стоял особняком. Когда они вошли под низкую арку, внутри оказалось полно густого дыма, который, хотя у Акселя и сперло от него в груди, пахну`л теплом и гостеприимством. В середине комнаты тлел очаг, окруженный ткаными коврами, звериными шкурами и мебелью из дуба и ясеня. Пока Аксель вытаскивал из котомок одеяла, Беатриса с благодарностью опустилась на низкий стул со спинкой и подлокотниками. Айвор же остался стоять у порога с озабоченным выражением на лице.

– Прием, который вам был только что оказан… мне стыдно думать о нем.

– Пожалуйста, не думайте об этом больше, сэр, – ответил Аксель. – Вы проявили к нам больше внимания, чем мы того заслуживаем. Мы только что видели, как отважные храбрецы отправились на опасную вылазку. Поэтому нам понятно, в каком ужасе пребывают жители деревни, и мы не удивляемся, что некоторые ведут себя глупо.

– Если вы, чужестранцы, так хорошо помните наши собственные беды, как может быть, чтобы эти глупцы успели их позабыть? Им объяснили так, что и ребенок бы понял: любой ценой удерживать свои позиции на изгороди, от этого зависит безопасность всех жителей, не говоря уже о необходимости помочь нашим героям, если те окажутся у ворот с чудовищами, преследующими их по пятам. И что же делают эти глупцы? Стоит пройти мимо двум чужестранцам, как они начисто забывают приказ и то, зачем он был отдан, и кидаются на вас, как взбесившиеся волки. Я бы сам себе не поверил, да только эта странная забывчивость стала часто здесь случаться.

– В наших краях то же самое, сэр. Мы с женой много раз видели подобную забывчивость среди собственных соседей.

– Интересная новость, сэр. А я-то боялся, что эта напасть поразила только наши земли. И не потому ли, что я стар или что я бритт, живущий среди саксов, меня часто оставляют в покое, позволяя держаться за какое-то воспоминание, а все окружающие дают ему исчезнуть?

– Мы заметили то же самое, сэр. Мы и сами немало страдаем от хмари – так мы с женой стали ее называть, – но все же не так сильно, как те, что помоложе. Нет ли у вас объяснения этому, сэр?

– Я слышал много домыслов об этом, друг мой, в основном – саксонские суеверия. Но прошлой зимой к нам забрел один странник и кое-что рассказал, и чем больше я думаю о его словах, тем больше доверия они у меня вызывают. Так, а это что такое? – Айвор, который так и стоял у двери с посохом в руке, развернулся с удивительной резвостью для такого кряжистого человека. – Простите своего хозяина, друзья мои. Возможно, это вернулись наши храбрецы. Будет лучше, если вы останетесь здесь и не станете никому показываться.

После его ухода Аксель с Беатрисой какое-то время сидели в креслах молча, закрыв глаза, исполненные благодарности за возможность отдохнуть. Потом Беатриса тихо спросила:

– Аксель, как ты думаешь, что Айвор собирался сказать?

– О чем, принцесса?

– Он говорил о хмари и о том, в чем ее причина.

– Просто хотел поделиться случайным слухом. Но мы обязательно попросим его договорить. Этот человек достоин восхищения. Он всегда жил среди саксов?

– Мне говорили, что всегда, с тех пор как когда-то давно женился на саксонке. Никогда не слышала, что с ней сталось. Аксель, разве не прекрасно узнать причину хмари?

– Конечно, прекрасно, но не знаю, какая будет от того польза.

– Аксель, как ты можешь так говорить? Как ты можешь говорить такие бессердечные вещи?

– Да что такое, принцесса? В чем дело? – Аксель выпрямился в кресле и посмотрел на жену. – Я только хотел сказать, что от того, что мы узнаем ее причину, она никуда не денется, ни здесь, ни в наших краях.

– Если есть хоть малая надежда понять, что эта хмарь собой представляет, это может нам очень помочь. Как ты можешь говорить об этом с таким безразличием?

– Прости, принцесса, я не хотел. Мои мысли были заняты другими вещами.

– Как ты можешь думать о других вещах, когда еще и дня не прошло с тех пор, как мы услышали рассказ лодочника?

– Под другими вещами, принцесса, я имел в виду, вернулись ли те смельчаки обратно и невредим ли ребенок. Или – нападут ли сегодня на эту деревню, где дозорные перепуганы, а ворота держатся на честном слове, чудовищные демоны, жаждущие мести за неожиданно оказанное им внимание. Мне хватает, о чем размышлять, кроме хмари и суеверных россказней лодочников.

– Незачем грубить, Аксель. Я вовсе не хочу ссориться.

– Прости, принцесса. Наверное, это здешний дух так на меня повлиял.

Но Беатриса была готова расплакаться.

– Незачем грубить, – бормотала она, словно самой себе.

Аксель встал, подошел к креслу-качалке и, слегка нагнувшись, прижал жену к груди.

– Прости, принцесса. Мы обязательно поговорим с Айвором про хмарь до того, как уйдем отсюда.

Через минуту, в течение которой они продолжали обнимать друг друга, он произнес:

– Сказать по правде, принцесса, мне сейчас не дает покоя одна вещь.

– И что же это, Аксель?

– Мне хочется знать, что сказала знахарка про твою боль.

– Она сказала, что это всего лишь то, что обычно приходит с годами.

– И я так говорил, принцесса. Разве я не уверял тебя, что беспокоиться не о чем?

– Это не я беспокоилась, муж мой. Это ты настаивал, чтобы мы сегодня зашли к знахарке.

– Так мы и сделали, и теперь нам уж точно не нужно волноваться о твоей боли.

Беатриса мягко высвободилась из объятий мужа, и ее кресло плавно качнулось назад.

– Аксель, знахарка упомянула одного старого монаха, мудрее ее самой. Этого монаха зовут Джонас, и он помог многим в этой деревне. Его монастырь в дне пути отсюда, на восток по горной дороге.

– На восток по горной дороге, – Аксель добрел до двери, которую Айвор оставил приоткрытой, и выглянул в темноту. – Сдается мне, принцесса, завтра мы можем с таким же успехом пойти по верхней дороге, как и по той, что идет через лес.

– Это трудная дорога, Аксель. Придется много карабкаться в гору. Это удлинит наш путь по меньшей мере на целый день, а сын ждет нас с таким нетерпением.

– Что правда, то правда. Но раз уж мы зашли так далеко, будет жаль не повидать мудрого монаха.

– Знахарка сказала о нем только потому, что подумала, будто мы направляемся в ту сторону. Я сказала ей, что до деревни сына легче дойти нижней дорогой, и она сама согласилась, что вряд ли стоит терять время, раз меня не беспокоит ничего, кроме болей, обычных для моего возраста.

Аксель продолжал смотреть в темноту сквозь дверной проем.

– Пусть даже так, принцесса, у нас еще есть время все обдумать. Вот Айвор возвращается, и довольным его не назовешь.

Айвор, тяжело дыша, широким шагом вошел в дом и уселся в широкое кресло, щедро устеленное шкурами, со стуком уронив посох себе под ноги.

– Один молодой придурок поклялся, что видел, как на ограду влезло чудовище и теперь на нас оттуда глазеет. Беспокойство великое, что говорить, и мне остается только собрать отряд, чтобы отправиться туда и посмотреть, правда ли это. Разумеется, ничего там нет, кроме ночного неба, куда придурок и тычет, продолжая твердить, что на нас смотрит чудовище, и все остальные с мотыгами да копьями трясутся у меня за спиной, как дети малые. Потом придурок признается, что уснул на посту и чудовище ему приснилось, и что же, дозорные спешат обратно на позиции? Нет, дозорные в таком ужасе, что мне приходится пригрозить им, что я буду их колошматить, пока собственные родичи не примут их за бараньи туши. – Айвор огляделся, все еще тяжело дыша. – Друзья, простите нерадивого хозяина. Я буду спать во внутренней комнате, если мне вообще сегодня доведется вздремнуть, так что располагайтесь здесь, как вам удобно, хотя особой роскоши предложить не могу.

– Напротив, сэр, – возразил Аксель, – вы предложили нам чудесный ночлег, за что мы вам очень благодарны. Мне жаль, что вас позвали по такому нерадостному поводу.

– Нам придется подождать, возможно, всю ночь, да и утро тоже. Куда вы держите путь, друзья мои?

– Завтра мы пойдем на восток, сэр, в деревню сына, где он с нетерпением нас дожидается. Но в этом вы можете нам помочь, потому что мы с женой только что спорили, какая дорога лучше. Мы слышали, что дальше по горной дороге в монастыре живет мудрый монах по имени Джонас, который может дать нам кое-какой совет.

– Джонаса премного почитают, хотя я никогда не встречал его сам. Конечно, идите к нему, но должен предупредить, что дорога до монастыря не из легких. Большую часть дня вам придется взбираться по крутой тропе. А когда тропа станет пологой, нужно будет идти осторожно, чтобы не сбиться с пути, потому что там начинаются владения Квериг.

– Квериг, драконихи? Давно ничего о ней не слыхивал. В ваших краях ее по-прежнему боятся?

– Теперь она редко спускается с гор. Хотя иной раз и балует, нападая на проезжающих путников, похоже, на нее частенько сваливают проделки диких зверей и разбойников. Сдается мне, угроза Квериг исходит не от ее действий, а от того, что ее присутствие нескончаемо. Пока она разгуливает на свободе, на нашей земле не устает плодиться всякая нечисть не хуже чумы. Взять вот этих демонов, нашу сегодняшнюю напасть. Откуда они взялись? Это не обычные огры. Раньше никто здесь таких не видел. Зачем они пришли и встали лагерем на нашем берегу? Может, Квериг и редко показывается на глаза, но от нее берут начало многие темные силы, и это позор, что за все эти годы ее так никто и не убил.

– Но, Айвор, – возразила Беатриса, – кто же решится бросить вызов такому чудовищу? По всем рассказам, Квериг очень свирепа и прячется в труднодоступном месте.

– Вы правы, госпожа Беатриса, дело это страшное. Так получилось, что здесь бывает один старый рыцарь, современник Артура[4], которому много лет назад тот великий король поручил убить Квериг. Если вы пойдете горной дорогой, он может вам повстречаться. Его нелегко пропустить: одет он в ржавую кольчугу и ездит верхом на изнуренном скакуне, и всем и каждому готов возвестить о своем священном долге, хотя, как по мне, на дракониху старому дураку всегда было глубоко наплевать. Пока мы дождемся того дня, когда он исполнит свой долг, мы все превратимся в дряхлых стариков. Конечно, друзья мои, ступайте в монастырь, но будьте осторожны и постарайтесь до наступления темноты добраться до надежного убежища.

Айвор направился было во внутреннюю комнату, но Беатриса тут же выпрямилась в кресле со словами:

– Айвор, вы недавно упомянули про хмарь. Якобы вы слышали что-то о ее причине, но потом вас позвали, и вы не успели договорить. Нам не терпится услышать, что вы об этом скажете.

– А, хмарь. Хорошее название. Кто знает, насколько правдивы слухи, госпожа Беатриса? Полагаю, я говорил о чужестранце, который проходил через наши края в прошлом году и нашел здесь пристанище. Он был с болот, как и наш сегодняшний храбрый гость, но его диалект было довольно трудно понять. Я предложил ему ночлег в этом убогом доме, как и вам, и мы весь вечер проговорили о разных вещах, в том числе и о хмари, как вы удачно ее назвали. Наш странный недуг сильно его заинтересовал, и он долго о нем расспрашивал. А потом сделал замечание, на которое я тогда не обратил внимания, но над которым потом много размышлял. Чужестранец предположил, что, возможно, Господь сам забывает о нашем прошлом, что о давних событиях, что о тех, которые случились вот только что. А если чего-то нет в памяти Божьей, как может оно остаться в памяти смертных?

Беатриса уставилась на него:

– Разве такое возможно, Айвор? Ведь каждый из нас – дорогое божье дитя. Разве мог бы Господь позабыть деяния наши и то, что с нами сталось?

– Я задал тот же вопрос, госпожа Беатриса, и чужестранец не смог на него ответить. Но с тех пор я все больше думаю о его словах. Наверное, для так называемой хмари это объяснение ничуть не хуже других. А теперь простите меня, друзья, мне нужно хоть чуть-чуть отдохнуть, пока есть время.

* * *

Аксель почувствовал, что Беатриса трясет его за плечо. Он и понятия не имел, как долго они проспали: было еще темно, но снаружи доносился шум, и где-то над ним прозвучал голос Айвора: «Давайте молиться, что это хорошие новости, а не наша погибель». Однако когда Аксель сел, их хозяин уже ушел, а Беатриса сказала:

– Быстрее, Аксель, пойдем посмотрим, чего нам ждать.

Осоловевший от сна, Аксель взял жену под руку, и они вместе, спотыкаясь, побрели в ночь. На этот раз повсюду горело множество факелов, некоторые из них светили с укреплений, и видеть дорогу стало намного проще. Везде сновали люди, лаяли собаки и плакали дети. Потом вокруг образовался некий порядок, и Аксель с Беатрисой обнаружили, что влились в толпу, спешившую в одном направлении. Внезапно все остановились, и Аксель с удивлением увидел, что они уже вышли на центральную площадь, – очевидно, от дома Айвора туда можно было дойти по прямой, а не петляя, как они шли в прошлый раз. Костер пылал во всю силу, настолько ярко, что Аксель уже подумал было, что жителей заставил остановиться жар от огня. Но, взглянув поверх голов, он увидел вернувшегося воина. Тот совершенно спокойно стоял слева от костра, ярко освещавшего его фигуру с одной стороны, с другой она скрывалась в тени. Освещенная половина его лица была чем-то забрызгана, и Аксель признал крошечные пятнышки крови, словно воин только что прошелся под кровавой капелью. Длинные волосы, по-прежнему перехваченные шнурком, растрепались и словно намокли. Одежда была заляпана грязью, а может, и кровью, а плащ, который он, уходя, небрежно перекинул через плечо, в нескольких местах порвался. Но сам воин выглядел невредимым и тихо разговаривал с тремя старейшинами деревни, среди которых был и Айвор. Еще Аксель увидел, что воин держит в согнутой руке какой-то предмет.

Тем временем толпа начала скандировать, сначала тихо, потом с нарастающей силой, пока воин наконец не обратил на нее внимание. В его манере держаться не было пустого бахвальства. И когда он обратился к толпе, его голос, достаточно громкий, чтобы всем было слышно, произвел впечатление тихого и задушевного, каким и пристало говорить о серьезных вещах.

Слушатели притихли, чтобы не пропустить ни слова, и вскоре принялись ахать – то от одобрения, то от ужаса. В какой-то миг воин указал куда-то себе за спину, и Аксель впервые заметил на земле у самой кромки светового пятна двух человек, ходивших на вылазку вместе с ним. Выглядели они так, словно свалились с большой высоты и от чрезмерного потрясения не могли подняться. Толпа начала было скандировать нечто специально для них, но сидевшие на земле не обратили на это внимания, продолжая пялиться в пустоту.

Потом воин повернулся обратно к толпе и сказал что-то такое, отчего скандирование стихло. Он шагнул ближе к огню и, схватив свою ношу, на вытянутой руке поднял ее в воздух.

Аксель увидел нечто, похожее на голову толстошеей твари, отрезанную точно под горло. Свисавшие с макушки завитки темных волос обрамляли устрашающе безликое лицо: на месте глаз, носа и рта была только бугорчатая плоть, точно гусиная кожа, с несколькими пучками пушковых волос на щеках. Толпа зароптала, и Аксель почувствовал, как зрители отшатнулись. Только тогда он понял, что они смотрят вовсе не на голову, а на обрубок плеча с лопаткой, принадлежавший какому-то невероятно огромному человекообразному созданию. На самом деле воин держал свой трофей за культю ближе к бицепсу, плечом вверх, и тут Аксель понял, что нечто, принятое им за пряди волос, было ошметками жил, свисавшими из обрубка в том месте, где он был отделен от тела.

Воин не стал держать трофей долго, опустил его вниз и бросил себе под ноги, словно останки чудовища были настолько презренны, что не стоили дальнейшего внимания. Толпа снова отпрянула, и снова подалась вперед, и снова принялась скандировать. Но на этот раз хор голосов заглох почти сразу, потому что воин продолжил речь, и, хотя Аксель ничего не мог в ней понять, он хорошо чувствовал окружавшее его нервное возбуждение. Беатриса сказала мужу на ухо:

– Наш герой убил обоих чудовищ. Одно, смертельно раненное, уползло в лес, и эта ночь станет для него последней. Второе приняло бой, и за его грехи воин отрубил от него то, что лежит на земле. То, что осталось от демона, уползло к озеру, чтобы заглушить боль, и утонуло в черных водах. Ребенок, Аксель, ты видишь ребенка?

Там, куда едва достигал свет костра, кучка женщин суетилась вокруг усаженного на камень худого темноволосого подростка. Ростом он был почти со взрослого мужчину, но чувствовалось, что под одеялом, в которое его завернули, еще скрывалась мальчишеская долговязость. Одна из женщин принесла ведро с водой и теперь смывала с лица и шеи мальчика въевшуюся грязь, но тот словно ничего не замечал. Его остановившийся взгляд упирался в спину стоявшего перед ним воина, и время от времени он наклонял голову набок, словно стараясь разглядеть за ногами воина лежавшие на земле останки.

Акселя удивило, что вид спасенного ребенка, живого и, судя по всему, практически невредимого, вызвал в нем не облегчение или радость, а смутное беспокойство. Поначалу он решил, что причина была в его странной манере держаться, но потом понял, в чем именно дело: что-то не ладилось с тем, как этого мальчика, чья безопасность еще недавно была основным поводом для тревоги у местных жителей, приняли обратно. Прием был сдержанным, почти холодным – это напомнило Акселю происшествие с малышкой Мартой в его собственной деревне, и он спросил себя, не могло так получиться, что и этого подростка, подобно Марте, уже начали забывать. Но об этом здесь точно не могло быть и речи. Люди продолжали указывать на мальчика, и женщины, которые его обихаживали, бросали в ответ настороженные взгляды.

– Я не могу уловить, что они говорят, Аксель, – сказала Беатриса ему на ухо. – Какая-то ссора из-за ребенка, хотя это великая милость, что его вернули обратно живым и невредимым, и после всего, что видели его юные глаза, он на удивление спокоен.

Воин продолжал обращаться к толпе, в его голосе уже звучала настойчивость. Он словно в чем-то ее обвинял, и Аксель почувствовал, что настроение собравшихся меняется. Благоговение и благодарность начали уступать место какому-то иному чувству, и в нарастающем гуле голосов слышались замешательство и даже страх. Воин заговорил снова, суровым голосом, указывая на мальчика у себя за спиной. Потом в круг света от костра вышел Айвор и, встав рядом с воином, сказал что-то, отчего часть слушателей разразилась откровенно протестующим ропотом. За спиной у Акселя кто-то закричал, и повсюду разгорелись перепалки. Айвор заговорил громче, и на миг наступила тишина, но крики почти тут же возобновились, в тени началась давка.

– О, Аксель, давай уйдем отсюда поскорее! – прокричала Беатриса ему в ухо. – Здесь нам не место.

Аксель обнял жену за плечи, и они начали проталкиваться сквозь толпу, но что-то заставило его еще раз оглянуться. Мальчик сидел в той же позе, со взглядом, по-прежнему прикованным к спине воина, и словно не замечал начавшейся перед ним сутолоки. Но женщина, которая за ним ухаживала, отступила в сторону и теперь переводила неуверенный взгляд с мальчика на толпу. Беатриса потянула мужа за руку.

– Аксель, пожалуйста, уведи меня отсюда. Боюсь, нам не поздоровится.

Должно быть, на площади собралась вся деревня, потому что по пути обратно к жилищу Айвора супруги никого не встретили. Только завидев знакомый дом, Аксель поинтересовался:

– О чем там сейчас говорили, принцесса?

– Даже не знаю, Аксель. Слишком много всего сразу для моего слабого разумения. Началась свара из-за спасенного мальчика, и все разъярились. Хорошо, что мы уже далеко оттуда, а что случилось, узнаем в свое время.

* * *

Когда наутро Аксель проснулся, комната была пронизана солнечными лучами. Он лежал на полу, но спать ему выпало на постели из мягких ковров под теплыми одеялами – это сооружение было намного роскошнее того, к которому он привык, – и его руки и ноги хорошо отдохнули. Более того, он был в хорошем настроении, потому что проснулся с оставшимся в голове приятным воспоминанием.

Беатриса заворочалась у него под боком, но глаза ее остались закрыты, и дыхание не нарушилось. Аксель смотрел на жену, как часто любил делать в такие мгновения, ожидая, чтобы грудь его наполнила нежная радость. Она вскоре пришла, как он и ожидал, но на этот раз к ней примешивалась легкая печаль. Удивившись странному ощущению, он осторожно провел рукой по плечу жены, словно этот жест мог разогнать набежавшую тень.

Снаружи доносился шум, но, в отличие от разбудившего их ночью, он возвещал, что жители принялись за обычные утренние дела. Акселю пришло в голову, что неблагоразумно им с Беатрисой так долго спать, но он все равно не стал будить жену, продолжая смотреть на нее. Наконец он осторожно встал, шагнул к бревенчатой двери и толкнул ее, чтобы приоткрыть. Дверь – это была настоящая дверь на деревянных петлях – скрипнула, и в щель властно ворвалось солнце, но Беатриса все спала. Уже немного беспокоясь, Аксель вернулся к ее ложу и, несмотря на плохо гнущиеся колени, присел рядом на корточки. Наконец жена открыла глаза и посмотрела на него.

– Пора вставать, принцесса, – произнес Аксель, скрывая облегчение. – Деревня проснулась, и наш хозяин уже давно ушел.

– Тогда тебе следовало разбудить меня раньше, Аксель.

– Ты спала так сладко, и я подумал, что после такого длинного дня сон пойдет тебе на пользу. И я был прав, потому что сейчас ты свежа, как юная дева.

– Снова ты за свои глупости, а мы еще даже не знаем, что случилось вчера ночью. Если судить по звукам снаружи, до кровавой бойни не дошло. Там играют дети, и собаки, судя по лаю, сыты и довольны. Аксель, здесь есть вода, чтобы умыться?

Немного погодя, по возможности приведя себя в порядок и не дождавшись Айвора, супруги вышли на свежий солнечный воздух в поисках съестного. На этот раз деревня показалась Акселю гораздо доброжелательнее. Круглые хижины, в темноте казавшиеся разбросанными в пространстве, теперь выстроились ровными рядами, и похожие друг на друга тени образовывали аккуратную аллею, ведущую через всю деревню. Вокруг царила кутерьма: жители ходили туда-сюда, мужчины – с инструментами, женщины – с корытами для стирки, а за ними кучками следовала детвора. Собаки, пусть и многочисленные, выглядели смирно. Лишь осел, удовлетворенно испражнявшийся на солнце прямо перед колодцем, напомнил Акселю, в каком диком месте он оказался накануне вечером. Когда они с Беатрисой проходили мимо местных жителей, те даже кивали им в ответ и вяло приветствовали, но заговорить с ними никто не рискнул.

Не успели супруги отойти далеко, как заметили впереди по улице две непохожие друг на друга фигуры – Айвора и воина, – которые что-то обсуждали, заговорщически сблизив головы. С приближением Акселя и Беатрисы Айвор отступил и неловко улыбнулся.

– Мне не хотелось будить вас раньше времени. Но хозяин из меня никудышный, а вы оба наверняка умираете от голода. Пойдемте, я отведу вас в старый общинный дом и прослежу, чтобы вам дали поесть. Но сначала, друзья, познакомьтесь с героем прошлой ночи. Вот увидите, мастер Вистан хорошо понимает наш язык.

Аксель повернулся к воину и склонил голову.

– Для нас с женой большая честь познакомиться с человеком, наделенным таким мужеством, щедростью и мастерством. То, что вы совершили вчера ночью, просто невероятно.

– В моих деяниях не было ничего необычного, сэр, как и в моем мастерстве, – голос воина, как и раньше, был мягким, а во взгляде таилась улыбка. – Вчера ночью мне повезло, а кроме того, мне немало помогли мои храбрые товарищи.

– Те товарищи, о которых он говорит, – вступил Айвор, – были слишком заняты, накладывая себе в штаны, чтобы вступить в бой. Этот храбрец сокрушил демонов в одиночку.

– Да ладно, сэр, хватит уже об этом, – возразил воин, обращаясь к Айвору, но тут же впился взглядом в Акселя, словно у того на лице была отметина, вызывавшая великий интерес.

– Вы хорошо владеете нашим языком, сэр, – сказал Аксель, захваченный врасплох столь пристальным вниманием.

Воин продолжал изучать лицо Акселя, но вскоре опомнился и рассмеялся.

– Простите меня, сэр. Мне на миг показалось… Но простите меня. Кровь во мне саксонская без примеси, но я вырос в краях неподалеку отсюда и часто бывал среди бриттов. Потому заодно с родным языком выучил и ваш. Теперь я от него поотвык, потому что живу далеко, в болотном крае, где услышишь много иноземной речи, но не язык бриттов. Поэтому простите мне мои ошибки.

– Вовсе нет, сэр. По вам едва скажешь, что вы – не уроженец наших мест. Более того, вчера вечером я не мог не заметить, как вы носите меч – ремень затянут плотнее и выше по талии, чем это делают саксы, а во время ходьбы рука ваша сама ложится на рукоять. Надеюсь, вас не обидит, если я скажу, что этой манерой вы очень похожи на бритта.

Вистан снова рассмеялся.

– Мои товарищи-саксы не устают потешаться не только над моей манерой носить меч, но и над манерой им владеть. Но дело в том, что этому искусству меня обучили бритты, и я не стал бы искать лучших учителей. Оно уберегло меня от многих опасностей, вот и вчера пригодилось. Простите мою дерзость, сэр, но вы сами не здешний. Не с запада ли вы родом?

– Мы из соседних краев. Отсюда день пешего хода, не больше.

– Но, может быть, когда-то раньше вы жили дальше к западу?

– Говорю вам, сэр, я из соседних краев.

– Простите меня за невежество. Здесь, на западе, меня одолевает тоска по краю, где прошло мое детство, хотя отсюда до него еще ехать. Мне везде видятся тени полузабытых лиц. Сегодня утром вы с женой пойдете домой?

– Нет, сэр, мы пойдем на восток в деревню сына, надеемся за пару дней до нее добраться.

– Вот оно что. Значит, пойдете по дороге через лес.

– Вообще-то, сэр, мы намереваемся пойти по верхней дороге через горы, потому что там в монастыре есть мудрец, который, надеемся, удостоит нас внимания.

– Вот как? – Вистан задумчиво кивнул и еще раз пристально взглянул на Акселя. – Мне говорили, что по той дороге нужно все время карабкаться в гору.

– Мои гости еще не завтракали, – вмешался Айвор. – Простите, мастер Вистан, я провожу их к общинному дому. А потом, если будет на то ваше желание, мне бы хотелось продолжить наш разговор, – понизив голос, старейшина перешел на саксонский, и Вистан ответил ему кивком. Повернувшись к Акселю с Беатрисой, Айвор покачал головой и мрачно произнес: – Какие бы великие подвиги ни совершил вчера этот храбрец, бедам нашим конца не видно. Пойдемте же, друзья, вы, верно, умираете от голода.

Айвор пошатывающейся походкой двинулся вперед, на каждом шагу тыча посохом в землю. Он казался слишком расстроенным, чтобы заметить, что гости не поспевают за ним в запруженных людьми переулках. В очередной раз отстав от Айвора на несколько шагов, Аксель сказал Беатрисе:

– Этот воин заслуживает восхищения, верно, принцесса?

– Без сомнения, – тихо ответила та. – Но он так странно глазел на тебя, Аксель.

Продолжать разговор времени не было, потому что Айвор, все же заметив, что рискует потерять своих гостей, остановился на углу.

Вскоре спутники вошли на залитое солнцем подворье. По нему бродили гуси, а сам двор был разделен пополам искусственным ручьем – мелким рвом, вырытым в земле, по которому бойко журчала вода. В самом широком месте ручья был устроен простой мостик из двух плоских камней, и сейчас на одном из них сидел на корточках подросток, стиравший одежду. Эта сцена поразила Акселя своей идилличностью, и он бы полюбовался ею подольше, но Айвор продолжал уверенно шагать к низкому зданию с тяжелой тростниковой крышей, длиной во все подворье, от края до края.

Если бы вы зашли внутрь, то решили бы, что зал общинного дома не особенно отличается от казенной столовой в деревенском стиле, в которую многим из вас рано или поздно доведется попасть. Все пространство занимали длинные столы со скамьями, а в одном из торцов располагались кухня и место для раздачи еды. Главное отличие от современной столовой заключалось в угнетающем количестве сена: сено было над головой, под ногами и – хотя так вовсе не было задумано – на всех столешницах, куда его забросило порывами гуляющего по залу ветра. Если же утро выдавалось таким же, как то, когда сели завтракать наши путешественники, солнце, пробивавшееся сквозь окна-бойницы, выдавало, что сам воздух тоже полон кружащихся частичек сена.

Когда спутники вошли, в общинном доме никого не было, но Айвор направился на кухню, и почти сразу же оттуда появились две пожилые женщины с хлебом, медом, печеньем и кувшинами молока и воды. За ними вышел сам Айвор с подносом, на котором лежала нарезанная кусками дичь, которую Аксель с Беатрисой тут же с благодарностью съели.

Поначалу супруги ели молча, только теперь почувствовав, насколько проголодались. Айвор, сидя напротив них по другую сторону стола, продолжал о чем-то размышлять с отсутствующим взглядом, и прошло какое-то время, прежде чем Беатриса собралась с духом начать разговор.

– Айвор, для вас эти саксы – сплошная обуза. Вам наверняка хочется вернуться к своему народу, пусть даже мальчик остался невредим, а огры убиты.

– То были не огры, госпожа, таких созданий никто здесь раньше не видел. И то, что они больше не бродят за воротами, избавило нас от великого страха. С мальчиком же другое дело. Вернуться-то он вернулся, но невредимым ли – большой вопрос. – Айвор перегнулся к ним над столом и понизил голос, хотя они снова остались одни. – Вы правы, госпожа Беатриса, я сам себе удивляюсь, что живу среди таких дикарей. Лучше жить в крысиной яме. Что подумает о нас тот отважный чужестранец, особенно после всего, что он вчера для нас сделал?

– Так что же случилось? – спросил Аксель. – Мы вчера подходили к костру, но поняли, что вот-вот начнется жестокая перебранка, и ушли, поэтому ничего не знаем о том, что было дальше.

– Вы хорошо сделали, что спрятались, друзья мои. Вчера ночью эти язычники до того разошлись, что чуть глаза друг другу не повыдирали. Подумать страшно, что они могли бы сотворить с четой затесавшихся в толпу бриттов. Эдвин вернулся невредимым, но стоило деревне этому возрадоваться, как женщины нашли на нем маленькую ранку. Я сам ее осмотрел, и другие старейшины тоже. Это ранка прямо под грудной клеткой, и она не больше, чем наносит себе иной ребенок, по неосторожности споткнувшись и упав. Но женщины, даром что его собственная родня, заявили, что это укус, и вся деревня тотчас с ними согласилась. Мне пришлось безопасности ради запереть мальчика в сарае, но его товарищи, из его же семьи, тут же принялись швырять в дверь камни и призывать вытащить его оттуда и убить, как животное.

– Но как же так, Айвор? Уж не хмари ли это работа, что они потеряли всю память об ужасах, которые этот ребенок только что пережил?

– Если бы так, госпожа. Но на этот раз с памятью у них все отлично. Язычники никогда не забывают своих предрассудков. Они твердо убеждены, что если мальчика укусил демон, то он скоро сам превратится в демона и посеет ужас в наших стенах. Они его боятся, и, если он останется здесь, его ждет судьба не менее ужасная, чем та, от которой его вчера спас мастер Вистан.

– Но ведь, – заметил Аксель, – есть и те, у кого достанет мудрости отстаивать здравый смысл.

– Есть-то есть, но мы в меньшинстве, и даже если нашей власти хватит, чтобы удержать их на пару дней, невежды скоро возьмут свое.

– Так что же делать, сэр?

– Воин в таком же ужасе, как и вы, и мы с ним совещались все утро. Я предложил ему взять мальчика с собой, когда он продолжит свой путь, пусть это и причинит ему неудобство, и оставить его в какой-нибудь деревне на достаточном расстоянии отсюда, где у него будет возможность начать новую жизнь. Мне было до крайности стыдно просить о чем-нибудь у того, кто только что рисковал ради нас жизнью, но у меня не было другого выхода. Сейчас Вистан обдумывает мое предложение, хотя у него есть поручение от своего короля и он уже замешкался из-за лошади и вчерашних бед. Так что сейчас мне нужно проверить, в безопасности ли мальчик, а потом узнать, что решил воин. – Айвор встал и поднял посох. – Приходите попрощаться перед отъездом, друзья мои. Хотя после того, что вы услышали, я пойму, если вам захочется бежать отсюда без оглядки.

* * *

Сквозь дверной проем Аксель видел, как Айвор широким шагом удаляется по залитому солнцем подворью.

– Печальные новости, принцесса.

– Печальные, Аксель, но нас они не касаются. Давай не будем больше терять здесь времени. Сегодня нас ждет крутая тропа.

Яства и молоко были свежайшими, и какое-то время супруги ели молча. Потом Беатриса спросила:

– Думаешь, в этом и есть правда, Аксель? В том, что Айвор сказал прошлой ночью о хмари, что это сам Господь лишает нас памяти?

– Не знаю, что об этом и думать, принцесса.

– Аксель, сегодня утром, когда я только проснулась, мне пришла в голову одна мысль.

– Что за мысль, принцесса?

– Просто мысль. Может быть, Господь сердится на нас за что-то, что мы сотворили. А может, не сердится, а стыдится.

– Любопытная мысль, принцесса. Но если все так, как ты говоришь, почему же он нас не накажет? Зачем заставлять нас, как дураков, забывать то, что случилось всего час назад?

– Может быть, Господу так стыдно за нас из-за того, что мы сотворили, что он сам хочет об этом забыть. И, как сказал Айвору тот чужестранец, если не помнит Господь, неудивительно, что и мы не помним.

– Что же могли мы сотворить такого, чтобы Господь настолько нас устыдился?

– Не знаю, Аксель. Но это точно не то, что сделали ты или я, потому что нас он всегда любил. Если мы помолимся ему, помолимся и попросим его вспомнить хотя бы несколько самых драгоценных для нас вещей, может, он услышит нас и исполнит наше желание.

Снаружи раздался взрыв смеха. Слегка наклонив голову, Аксель рассмотрел во дворе кучку детворы, бродившей по плоским камням над ручьем, стараясь сохранить равновесие. Пока он смотрел, один из детей с визгом свалился в воду.

– Кто знает, принцесса. Может быть, у мудрого монаха в горах найдется объяснение. Но раз мы заговорили о том, как проснулись сегодня утром, мне тоже кое-что пришло в голову, возможно, как раз тогда, когда твои мысли пришли к тебе. Это было воспоминание, очень простое, но оно меня очень порадовало.

– О, Аксель! Что же это было за воспоминание?

– Мне вспомнилось время, когда мы шли через ярмарку или праздничную площадь. Мы были в деревне, но не в нашей, и на тебе был светло-зеленый плащ с капюшоном.

– Это точно сон, муж, или было очень давно. У меня нет зеленого плаща.

– Я и говорю, что давно, принцесса. Стоял летний день, но в том месте дул холодный ветер, и ты куталась в зеленый плащ, только капюшон не надела. Это была ярмарка или, может, праздник какой. В деревне на склоне холма с козами в загоне, и ты тогда была там в первый раз.

– И что же мы там делали, Аксель?

– Просто гуляли рука об руку, а потом вдруг у нас на пути появился незнакомец, парень из той деревни. Он взглянул на тебя и уставился, точно на богиню. Помнишь, принцесса? Молодой парень, хотя, думаю, мы тоже тогда были молоды. И он воскликнул, что никогда его глаза не видывали такой красавицы. Потом он протянул руку и дотронулся до твоей руки. Об этом ты помнишь, принцесса?

– Что-то такое припоминается, но туманно. Наверное, тот парень, о котором ты говоришь, был пьян.

– Может, и пьян чуток, не знаю, принцесса. Я же говорю, в тот день был праздник. Так или иначе, он увидел тебя и обомлел. Сказал, что никогда не видал никого, красивее тебя.

– Тогда это точно было давным-давно! Не в тот ли день ты приревновал меня и повздорил с тем парнем, да так, что нам чуть не пришлось ноги уносить из той деревни?

– Ничего подобного я не помню, принцесса. В тот день, о котором я вспомнил, на тебе был зеленый плащ, и в деревне что-то праздновали, и тот незнакомец, увидев, что я – твой защитник, повернулся ко мне и сказал: «Она – самое прекрасное, что мне доводилось видеть в жизни, заботься о ней наилучшим образом, друг мой». Вот что он сказал.

– Что-то припоминается, но уверена, что тогда ты из ревности с ним повздорил.

– Как мог я учинить такое, если даже сейчас чувствую, как от слов того незнакомца меня распирает от гордости? Самое прекрасное, что ему доводилось видеть в жизни. И он наказал мне заботиться о тебе наилучшим образом.

– Если тебя и распирало от гордости, Аксель, то ревности в тебе тоже хватало. Разве ты не повздорил с тем парнем, не посмотрев на то, что он был пьян?

– Я помню это совсем не так, принцесса. Возможно, я просто сделал вид, что ревную, шутки ради. Но я же знал, что тот парень не хотел ничего дурного. Сегодня я проснулся, и у меня перед глазами встала та сцена, хотя прошло уже много лет.

– Если тебе именно так все запомнилось, Аксель, пусть так и будет. С этой хмарью все воспоминания – драгоценны, и мы должны их хранить как зеницу ока.

– Я все думаю, что сталось с тем плащом. Ты так его берегла.

– Это был плащ, Аксель, и, как любой плащ, с годами он должен был износиться.

– А может, мы его где-то потеряли? Может, забыли на камне в солнечный день?

– Теперь вспоминаю. И я горько винила тебя за его потерю.

– Наверняка винила, принцесса, хотя ума не приложу, какая была в том справедливость.

– О, Аксель, какое облегчение, что мы все еще можем что-то вспомнить, с хмарью или без. Может, Господь уже услышал нас и спешит помочь нам вспомнить все.

– И мы вспомним еще больше, принцесса, если постараемся изо всех сил. Тогда никакой хитрый лодочник не сможет нас одурачить, даже если когда-нибудь наступит день, когда нам будет дело до его глупой болтовни. Но давай заканчивать с едой. Солнце уже высоко, и нас давно ждет крутой подъем.

* * *

Супруги направились обратно к дому Айвора и едва миновали то место, где на них чуть не напали накануне ночью, как услышали, что сверху их кто-то окликнул. Оглядевшись, они увидели Вистана, который забрался на высокий крепостной вал и примостился на смотровой площадке.

– Рад видеть, что вы еще здесь, друзья мои, – крикнул воин сверху.

– Еще здесь, – прокричал Аксель в ответ, делая несколько шагов к изгороди. – Но уже торопимся в путь. А вы, сэр? Останетесь еще на денек, чтобы отдохнуть?

– Мне тоже скоро пора ехать. Но, если вы позволите, сэр, навязать вам небольшой разговор, буду премного вам благодарен. Обещаю не задерживать вас надолго.

Аксель с Беатрисой переглянулись, и она тихо сказала:

– Поговори с ним, если хочешь, Аксель. Я вернусь к Айвору и соберу провизии в дорогу.

Аксель кивнул, повернулся к Вистану и крикнул:

– Хорошо, сэр. Хотите, чтобы я поднялся?

– Как вам будет угодно, сэр. Я с радостью спущусь к вам, но утро просто чудесное, и вид отсюда поднимает настроение. Если лестница вас не смущает, я посмел бы настаивать, чтобы вы присоединились ко мне.

– Иди узнай, чего он хочет, Аксель, – тихо сказала Беатриса. – Но будь осторожен, и я не лестницу имею в виду.

Аксель принялся осторожно переступать с перекладины на перекладину, пока не добрался до воина, который ждал его с протянутой рукой. Он устроился на узкой площадке и посмотрел вниз, откуда на него смотрела Беатриса. Только дождавшись, пока муж ободряюще ей помашет, она, словно нехотя, направилась к дому Айвора, который Акселю было отлично видно с высоты. Он задержал на ней взгляд еще на миг, а потом повернулся и посмотрел вдаль поверх изгороди.

– Видите, сэр, я не солгал, – сказал Вистан, пока они стояли бок о бок, подставив лица ветру. – Чудное зрелище, насколько хватает глаз.

Пейзаж, открывшийся перед Вистаном и Акселем в то утро, возможно, не так уж сильно отличался от того, который сегодня можно увидеть из окон верхнего этажа английского загородного дома. Наши два зрителя увидели справа склон долины, бегущий вниз чередой зеленых уступов, а противоположный ему левый склон, покрытый соснами, был для них словно в дымке, потому что находился дальше и сливался с очертаниями гор на горизонте. Прямо перед ними открывался отличный вид на долину, на плавный изгиб русла текущей прочь реки, на просторы болот с заплатками прудов и озер. У воды росли непременные вязы с ивами, переходившие в густой лес, который в те времена пробудил бы у наблюдателя тревожные предчувствия. А там, где солнечный свет сменялся тенью, на левом берегу реки виднелись остатки давно заброшенной деревни.

– Вчера я ехал вниз вон по тому склону, и моя кобыла ни с того ни с сего припустила галопом, словно чему-то обрадовалась. Мы неслись через поля вдоль озера и реки, и у меня захватило дух. Странное дело, передо мной словно мелькали пейзажи из прошлой жизни, хотя, насколько мне известно, в этих краях я раньше никогда не бывал. Может ли такое быть, что я проезжал этим путем в детстве, когда был еще слишком мал, чтобы знать, где нахожусь, но уже достаточно смышлен, чтобы сохранить увиденное в памяти? Здешние деревья, и вересковые пустоши, и само небо над головой словно пробудили какое-то забытое воспоминание.

– Возможно, что этот край и тот, на западе, где вы родились, имеют меж собою много схожего.

– Должно быть, так и есть, сэр. У нас в болотных землях нет холмов, что заслуживали бы упоминания, а деревьям и траве не достает цвета, который мы в изобилии сейчас видим перед собой. Но во время той радостной скачки моя кобыла и сломала подкову, и, хотя сегодня утром добрые люди подковали ее заново, мне придется ехать осторожно, потому что копыто у нее ушиблено. По правде говоря, сэр, я попросил вас подняться сюда не просто для того, чтобы полюбоваться окрестностями, но и для того, чтобы мы с вами оказались подальше от лишних ушей. Вы уже, верно, слышали о том, что случилось с тем мальчиком, Эдвином?

– Мастер Айвор все рассказал, и нам было прискорбно слышать, что за вашим храбрым вмешательством последовали такие события.

– Может, вы слышали также, что старейшины, в отчаянии от того, что может случиться с мальчиком, останься он здесь, умоляли меня увезти его с собой. Они просят оставить его в какой-нибудь отдаленной деревне, насочиняв, будто я нашел его, брошенного и голодного, на дороге. Я был бы рад это сделать, только боюсь, такой план едва ли его спасет. Слухи разносятся быстро, и через месяц или год мальчик может оказаться в таком же бедственном положении, что и сегодня, или даже хуже, потому что там он будет безродным чужаком. Вы понимаете меня, сэр?

– Вы правы, что боитесь такого исхода, мастер Вистан.

Воин, который до тех пор говорил, не сводя глаз с расстилавшегося перед ними пейзажа, откинул с лица спутанную прядь волос, переброшенную ветром. И тут он вдруг словно заметил что-то в чертах собеседника и на миг позабыл, что хотел сказать. Воин пристально смотрел на Акселя, склонив голову набок. Потом с коротким смешком отвел взгляд:

– Простите, сэр. Припомнилось кое-что. Но вернемся к делу. До прошлого вечера я об этом мальчике ничего не знал, но на меня произвело впечатление, как стойко он выносил все ужасы, которые оказались ему уготованы. Мои товарищи по вчерашней ночи, хоть и храбрились поначалу, но, стоило нам приблизиться к стоянке демонов, как затряслись от страха. Мальчик же, хоть и пробыл во власти демонов столько времени, держался с таким спокойствием, которому я могу только подивиться. Мне было бы очень горько думать, что его судьба решена бесповоротно. Поэтому я и начал искать выход, и, если бы вы с женой согласились мне помочь, все могло бы отлично устроиться.

– Мы охотно сделаем, что в наших силах. Скажите, что вы предлагаете.

– Когда старейшины просили отвезти мальчика в отдаленную деревню, они, несомненно, имели в видусаксонскую деревню. Но в саксонской деревне мальчик никогда не будет в безопасности, потому что именно саксы разделяют предрассудок насчет следа от укуса, который на нем остался. Однако, попади он к бриттам, которые не обращают внимания на подобный вздор, опасности никакой не будет, даже если его история пойдет за ним по пятам. Он силен и, как я уже говорил, обладает завидным мужеством, пусть и неразговорчив. Такая пара рук тотчас же пригодится в любом селении. Итак, сэр, вы говорили, что держите путь на восток, в деревню, где живет ваш сын. Осмелюсь предположить, что это как раз такая христианская деревня, какая нам нужна. Если вы с женой за него попросите и заручитесь поддержкой сына, это наверняка обеспечит благоприятный исход. Конечно, вполне возможно, что те же добрые люди приняли бы мальчика и от меня самого, но я буду для них чужестранцем, который вызовет страх и подозрения. И кроме того, поручение, которое привело меня в эти края, помешает мне заехать так далеко на восток.

– Значит, вы предлагаете, чтобы мальчика увели отсюда мы с женой?

– Да, сэр, таково мое предложение. Однако мое поручение позволит мне поехать, хотя бы вначале, той же дорогой. Вы сказали, что пойдете по горной тропе. Я с радостью составлю вам с мальчиком компанию, по крайней мере, пока мы не перевалим через гору. Общество мое довольно скучное, но в горах всегда подстерегают опасности, и мой меч может сослужить вам службу. И лошадь может везти вашу поклажу, потому что, даже если у нее и болит копыто, пожаловаться она не сможет. Что скажете, сэр?

– Думаю, план отличный. Мы с женой расстроились, когда узнали о беде мальчика, и будем рады, если сможем ее облегчить. Вы говорите мудро, сэр. Сейчас самое безопасное для него место – среди бриттов. Не сомневаюсь, что в деревне моего сына ему будут рады, потому что мой сын там – уважаемый человек, почти старейшина, разве что не по годам. Я знаю, что он заступится за мальчика и позаботится, чтобы ему оказали радушный прием.

– Я очень рад. Пойду расскажу мастеру Айвору про наш план и поищу способ потихоньку вывести мальчика из сарая. Вы с женой готовы двинуться в путь?

– Жена сейчас собирает провизию нам в дорогу.

– Тогда, пожалуйста, ждите у южных ворот. Я сейчас же вернусь с кобылой и Эдвином. Благодарен вам, сэр, что разделили со мной эту заботу. И рад, что на день-другой мы будем попутчиками.

### Глава 4

Эдвин еще никогда в жизни не видел свою деревню с такой высоты и такого расстояния, и это его потрясло. Она словно превратилась в предмет, который он мог взять в руку, и мальчик, примериваясь, посгибал пальцы над пейзажем, затянутым послеполуденной дымкой. Старуха, наблюдавшая за его восхождением с явным беспокойством, по-прежнему стояла у подножия дерева и кричала, чтобы он не лез выше. Но Эдвин не обращал на нее внимания, потому что разбирался в деревьях, как никто другой. Когда воин приказал ему продолжать наблюдение, он тщательно выбрал именно этот вяз, зная, что, вопреки хлипкому виду, в нем есть скрытая сила и что он примет его, как желанного гостя. Более того, с него открывался лучший вид на мост и на ведущую к нему горную дорогу, и мальчик мог четко различить трех солдат, разговаривавших со всадником. Последний уже спешился и, держа беспокойного коня под уздцы, яростно спорил с солдатами.

Эдвин разбирался в деревьях, да, и этот вяз был очень похож на Стеффу. «Пусть его унесут в лес и оставят там гнить – вот что ребята постарше всегда говорили про Стеффу. – Разве не так поступают со старыми калеками, которые не могут работать?» Но Эдвин видел Стеффу таким, каким тот был на самом деле – почтенным воином, в душе по-прежнему крепким, превосходившим разумением даже старейшин. Стеффе, единственному из деревни, довелось побывать на поле битвы – на том поле и остались его ноги, – и именно поэтому Стеффа тоже смог распознать в Эдвине его суть. Находились мальчишки сильнее, которые развлекались, валяя Эдвина по земле и избивая его. Но душа воина жила именно в Эдвине, а не в ком-то из них.

– Я давно наблюдаю за тобой, мальчик, – однажды сказал ему старец Стеффа. – Под градом ударов глаза твои спокойны, словно запоминают каждый из них. Такие глаза я видал только у лучших воинов, сохранявших в пылу битвы холодный рассудок. Скоро настанет день, когда тебя станут бояться.

И вот это началось. Предсказанное Стеффой становилось явью.

Под порывами ветра, качавшими дерево, Эдвин ухватился за другую ветку и начал перебирать в памяти утренние события. Лицо тетки исказилось до неузнаваемости. Она визжала, выкрикивала ему проклятия, но старейшина Айвор помешал ей закончить, оттолкнув от двери амбара и одновременно заслонив ее от Эдвина. Тетка всегда хорошо к нему относилась, но если теперь ей вздумалось его проклясть, Эдвину не было до этого дела. Не так давно она пыталась заставить Эдвина называть ее матерью, но он ни разу ее не послушался. Потому что знал, что его настоящая мать странствует. Его настоящая мать не стала бы так на него орать, и старейшине Айвору не пришлось бы оттаскивать ее прочь. А утром в амбаре он услышал голос своей настоящей матери.

Старейшина Айвор толкнул Эдвина внутрь, в темноту, и дверь закрылась, заслонив перекошенное лицо тетки и все остальные лица. Поначалу телега казалась лишь черным силуэтом, маячившим в глубине амбара. Но постепенно он рассмотрел ее очертания, а когда дотронулся, дерево оказалось на ощупь влажным и трухлявым. Снаружи снова послышались крики, а потом и громкие удары. Первые простучали вразнобой, а потом раздалось сразу несколько, и тут же деревянный треск, после чего в амбаре словно чуть посветлело.

Эдвин догадался, что стук был от камней, бьющих в шаткие стены, но выбросил это из головы, сосредоточившись на стоявшей перед ним телеге. Давно ли ею в последний раз пользовались? Почему она стоит так криво? Если она уже совсем негодная, зачем хранить ее в амбаре?

Тогда-то Эдвин и услышал голос матери: вначале разобрать его было трудно, мешали стоявший снаружи гвалт и грохот камней, но постепенно он стал слышаться все отчетливее.

– Это пустяки, Эдвин. Пустяки. Ты легко это вынесешь.

– Но ведь старейшины не смогут все время их удерживать, – сказал он в темноту, словно про себя, и его рука погладила бок телеги.

– Это пустяки, Эдвин. Пустяки.

– Стены тонкие, и камни их разобьют.

– Не волнуйся, Эдвин. Разве ты не знал? Эти камни – в твоей власти. Посмотри, что сейчас перед тобой?

– Старая сломанная телега.

– Ну вот. Иди вокруг телеги, Эдвин. Вокруг телеги, еще и еще, потому что ты – мул и привязан к большому колесу. Еще и еще, Эдвин. Большое колесо повернется, только если ты его повернешь, и только если ты его повернешь, будут лететь камни. Еще и еще, Эдвин. Еще и еще, еще и еще – вокруг телеги.

– Зачем мне крутить колесо, матушка? – спросил мальчик, но его ноги уже принялись обходить телегу.

– Потому что ты – мул, Эдвин. Круг за кругом. Вот треск ударов. Не будешь крутить колесо, и он прекратится. Крути его, Эдвин. Еще и еще. Еще и еще.

И он последовал ее приказу, держась за телегу и перебирая руками, чтобы продолжать движение. Сколько раз он обошел вокруг? Сто? Двести? Он то и дело видел то таинственный земляной холмик в одном из углов, то дохлую ворону с еще не осыпавшимися перьями в другом – там, где на пол амбара падала узкая полоска солнечного света. Два эти зрелища – земляной холмик и дохлая ворона – снова и снова возникали перед ним в полутьме. Он громко спросил: «Тетя действительно меня прокляла?» – но ответа не последовало, и Эдвин подумал было, что мать ушла. Но потом он снова услышал ее голос: «Выполняй свой долг, Эдвин. Ты мул. Останавливаться рано. Все в твоих руках. Если остановишься, остановится и шум. Так зачем его бояться?»

Иногда он обходил вокруг телеги три или даже четыре раза, не слыша ни единого резкого удара. Но потом, словно чтобы возместить пропущенное, раздавалось сразу несколько, и крики снаружи брали новую высоту.

– Где вы, матушка? Все еще странствуете?

Ответа не последовало, но через несколько оборотов она сказала:

– Я дала тебе братьев и сестер, Эдвин, много-много. Но ты заботься о себе сам. Так что найди силы меня отыскать. Тебе двенадцать лет, ты уже почти взрослый. Ты один стоишь четырех-пяти сильных сыновей. Найди силы и спаси меня.

Вяз покачнулся под очередным порывом ветра, и Эдвину подумалось, а не в этом ли амбаре, где его заперли, прятались жители, когда в деревню пришли волки? Старик Стеффа часто рассказывал ему эту историю.

– Ты тогда был еще совсем мал, парень, наверное, слишком мал, чтобы что-то запомнить. Три волка средь бела дня спокойно зашли прямо в деревню. – Тут голос Стеффы наполнялся презрением. – И вся деревня в страхе попряталась. Некоторые мужчины были в поле, это правда. Но и здесь оставалось порядком. Они схоронились в молотильном амбаре. Не только женщины с детьми, но и мужчины тоже. Они уверяли, что у волков странные глаза. Лучше с ними не связываться. И волки взяли все, что им вздумалось. Задрали кур. Загрызли коз. А деревня все пряталась. Кто-то по домам. Большинство в амбаре. Меня, калеку, оставили там, где я сидел, в тачке, изувеченными ногами наружу, рядом с канавой у дома госпожи Миндред. Волки затрусили в мою сторону. «Идите, съешьте меня, – сказал я, – я не стану прятаться от вас в амбаре». Но до меня им дела не было, и я смотрел, как они проходят мимо, задевая своим мехом мои бесполезные ноги. Они взяли все, что пожелали, а эти храбрецы выползли из укрытий, только выждав как следует после их ухода. Три волка средь бела дня, и не нашлось ни одного мужчины, чтобы дать им отпор.

Нарезая круги вокруг телеги, он думал о рассказе Стеффы.

– Вы все еще странствуете, матушка? – еще раз спросил он, и снова безответно. Когда она наконец отозвалась, ноги у него уже стали уставать и его порядком тошнило от созерцания земляного холмика и дохлой вороны. «Довольно, Эдвин. Ты хорошо потрудился. Теперь, если хочешь, зови своего воина. Положи этому конец».

Эдвин выслушал эти слова с облегчением, но продолжал кружить вокруг телеги. Чтобы позвать Вистана, требовалось огромное усилие. Следовало возжелать его прихода всем сердцем, так же, как накануне вечером.

Но силы откуда-то взялись, и, почувствовав, что воин скоро придет, Эдвин замедлил шаг – ведь даже мулов под конец дня шибко не погоняют – и с удовлетворением отметил, что шум ударов становится все реже. Но только после того, как тишина продлилась достаточно долго, он наконец остановился и, прислонившись к борту телеги, принялся восстанавливать дыхание. Потом дверь амбара отворилась, и за ней на ослепительном солнце возник воин.

Вистан вошел внутрь, оставив дверь широко открытой, словно чтобы продемонстрировать презрение к каким бы то ни было враждебным силам, которые еще недавно бурлили снаружи. Благодаря этому на полу образовался большой светлый прямоугольник, и, когда Эдвин огляделся, телега, такая внушительная в темноте, показалась ему жалкой развалиной. Сразу ли Вистан назвал его юным другом? Эдвин не мог сказать наверняка, но он хорошо помнил, что воин подвел его к островку света, поднял рубашку и внимательно осмотрел рану. Потом Вистан выпрямился, осторожно оглянулся и тихо сказал:

– Ну, мой юный друг, ты сдержал обещание, которое дал мне вчера вечером? Про свою рану?

– Да, сэр. Я сделал так, как вы сказали.

– Ты никому не сказал, даже своей тетушке?

– Никому, сэр. Даже когда все поверили, что это укус огра, и возненавидели меня из-за него.

– Пусть они и дальше в это верят, мой юный друг. Если они узнают правду о том, как ты его получил, будет в десять раз хуже.

– Но как же быть с моими двумя дядьями, которые пришли с вами, сэр? Разве они не знают правду?

– Твоим дядьям, как они ни храбрились, стало слишком дурно, чтобы войти в лагерь огров. Поэтому хранить тайну нужно только нам двоим, и, как только рана заживет, никому уже не будет до нее дела. Держи ее в чистоте и не смей расчесывать, ни ночью, ни днем. Понятно тебе?

– Понятно, сэр.

Раньше, когда они все карабкались вверх по склону и Эдвину пришлось остановиться, чтобы подождать стариков-бриттов, он попытался вспомнить, как получил эту рану. Тогда, посреди колючего вереска, с Вистановой кобылой, которую ему приходилось удерживать под уздцы, собраться с мыслями не получилось. Но сейчас, стоя в ветвях вяза и глазея вниз на крошечные фигурки на мосту, Эдвин обнаружил, что вспоминает промозглый воздух и кромешную тьму, резкий запах медвежьей шкуры поверх маленькой деревянной клетки, как при каждом толчке ему на голову и плечи падали крошечные жучки. Он вспомнил, как устраивался поудобнее и хватался за расшатанную решетку, чтобы его не швыряло из стороны в сторону, когда клетку волочили по земле. Потом все затихало, и он ждал, когда снимут медвежью шкуру, чтобы внутрь ворвался холодный воздух и чтобы он смог рассмотреть хоть что-нибудь в свете горевшего рядом костра. Потому что в ту ночь так происходило уже дважды, и повторение притупило страх. Еще он вспомнил вонь огров и злобную маленькую тварь, бросавшуюся на хлипкие прутья клетки, вынуждая Эдвина изо всех сил вжиматься в заднюю стенку.

Тварь двигалась так быстро, что ее было трудно как следует рассмотреть. У него сложилось впечатление, что размером и формой она походила на петушка, но без клюва и перьев. Она наносила удары зубами и когтями, испуская беспрестанные пронзительные крики. Эдвин доверял защите деревянных прутьев от зубов и когтей, но иногда тварь случайно задевала клетку хвостом, и тогда его положение казалось ему куда более ненадежным. Хорошо, что тварь – как предполагал Эдвин, еще детеныш – пока не подозревала о силе собственного хвоста.

Хотя тогда эти нападения казались Эдвину бесконечными, теперь он думал, что проходило не так много времени, прежде чем тварь оттаскивали за поводок. Потом на мальчика тяжело падала медвежья шкура, и ему приходилось хвататься за прутья, пока клетку перетаскивали на новое место.

Сколько раз пришлось это вытерпеть? Всего раза два или три? А может, десять или двенадцать? А может, он уснул после первого раза, несмотря на такие условия, и остальные нападения ему приснились?

Потом, в последний раз, медвежью шкуру не сдергивали очень долго. Он ждал, слушая пронзительные крики твари, звучавшие то в отдалении, то очень близко, и рык, который издавали огры, разговаривая друг с другом, и понимал, что на этот раз что-то должно пойти по-другому. Именно в те минуты жуткого ожидания он взмолился о спасителе. Он исторг эту просьбу из самой глубины своего существа, поэтому получилось что-то вроде молитвы, и стоило ей обрести форму в его сознании, как он почувствовал, что она будет услышана.

В эту самую минуту клетка задрожала, и Эдвин понял, что вся ее передняя часть с защитной решеткой оказалась сдвинута в сторону. Он отшатнулся было назад, но медвежью шкуру уже сдернули, и свирепая тварь набросилась на него. Сидя на полу, Эдвин инстинктивно поднял ноги, чтобы отбросить ее пинком, но тварь оказалась проворной, и ему пришлось отбиваться от нее кулаками и локтями. Ему даже подумалось было, что тварь его одолела, он на секунду закрыл глаза, а когда снова открыл, увидел, что его противник хватает когтями воздух, а поводок оттаскивает его назад. Тут ему представилась редкая возможность рассмотреть тварь как следует, и он убедился, что первое впечатление оказалось неверным: она походила на ощипанного цыпленка, но с головой змеи. Тварь снова бросилась вперед, и Эдвину снова пришлось отбиваться изо всех сил. Потом совершенно внезапно передняя стенка вернулась на место, и медвежья шкура снова погрузила его во тьму. И только несколько мгновений спустя, скрючившись в тесной клетке, он почувствовал покалывание в левом боку под самыми ребрами и нащупал липкую влагу.

Эдвин понадежнее уперся ногами в вяз и, высвободив правую руку, осторожно дотронулся до раны. Боль окончательно притупилась. Когда они взбирались вверх по склону, грубая ткань рубашки иногда заставляла его поморщиться, но, когда он не двигался, как теперь, то почти ничего не чувствовал. Даже утром в амбаре, когда воин осматривал рану на свету из дверного проема, она казалась всего лишь скоплением крошечных проколов на коже. Ранка была поверхностной, ему часто случалось получать и похуже. Однако сколько же от нее произошло неприятностей, а все потому, что люди вообразили, что это – укус огра. Дай он твари отпор получше, возможно, вообще удалось бы избежать каких-либо ран.

Но Эдвин знал, что ему нечего стыдиться за то, как он перенес выпавшее ему испытание. Он ни разу не вскрикнул от ужаса и не стал молить огров о пощаде. После первой атаки мелкой твари, которая застала его врасплох, Эдвин встречал ее с высоко поднятой головой. Более того, ему хватило присутствия духа понять, что эта тварь – еще детеныш, которого ему вполне под силу напугать, так же, как обычно отпугивают расходившуюся собаку. Поэтому Эдвин выпучил глаза и попытался смутить ее взглядом. Он знал, что за это его настоящая мать особенно гордилась бы им. Более того, ему стало ясно, что нападение твари утратило ярость после первых бросков, и теперь Эдвин все больше контролировал схватку. Он снова вспомнил, как тварь хватала когтями воздух, и ему стало казаться, что она не столько рвалась продолжить бой, сколько всего-навсего билась в панике на душащем ее поводке. В общем, вполне вероятно, что огры присудили победу в схватке Эдвину, и именно поэтому все и закончилось.

– Я наблюдаю за тобой, мальчик, – говаривал старик Стеффа. – В тебе есть что-то особенное. Однажды ты встретишь того, кто обучит тебя мастерству под стать твоей воинской душе. И тогда ты будешь внушать настоящий страх. Уж ты-то не станешь отсиживаться в амбаре, покуда по деревне беспрепятственно бродят настоящие волки.

И вот так оно и случилось. Выбор воина пал на него, и они вместе отправятся выполнять какое-то поручение. Но в чем оно заключалось? Вистан ничего толком не объяснил, сказав только, что король в далеком болотном крае ждет не дождется вестей о том, что оно благополучно выполнено. И зачем идти с этими двумя стариками-бриттами, которым на каждом повороте требуется передышка?

Эдвин внимательно посмотрел вниз. Бритты обсуждали с воином что-то серьезное. Старуха оставила попытки уговорить мальчика слезть, и теперь все трое наблюдали за солдатами на мосту, прячась за двумя гигантскими соснами. С высоты своего наблюдательного пункта Эдвин увидел, что всадник снова вскочил на лошадь и замахал руками. Потом трое солдат отошли от всадника, и тот, развернув коня, взял с места в карьер и поскакал прочь от моста, обратно под гору.

Эдвин уже задавался вопросом, почему воин так не хотел оставаться на главной горной дороге, настаивая, чтобы срезать путь по крутому склону долины, теперь ему стало ясно, что он хотел избежать встречи со всадниками, вроде того, какого они только что видели. Но, судя по всему, теперь у спутников не было иной возможности продолжить путь, кроме как спуститься на дорогу и перейти по мосту у водопада, а солдаты все еще были там. Удалось ли Вистану из своего укрытия внизу, на земле, увидеть, что всадник уехал? Эдвину хотелось сообщить воину о таком развитии событий, но он поостерегся кричать с дерева, чтобы звук не долетел до солдат. Придется слезть и предупредить Вистана. Возможно, воин колебался, стоит ли вступать в схватку, пока ему угрожали четверо потенциальных противников, но теперь, когда у моста осталось только трое, он сочтет, что расклад в его пользу. Будь они с воином только вдвоем, то, конечно же, уже давно вышли бы к солдатам, но Вистан наверняка осторожничал из-за присутствия пожилых супругов. Нет сомнений, у Вистана была веская причина взять их с собой, и до сих пор они были добры к Эдвину, но все равно товарищи из них были никчемные.

Ему снова вспомнилось перекошенное лицо тетки. Да, тогда она принялась выкрикивать ему проклятья, но теперь это не имело никакого значения. Потому что он стал воином и странствует, совсем как его настоящая мать. Кто поручится, что он ее однажды не встретит? Она будет так им гордиться, когда увидит его бок о бок с воином. И мужчины, которые будут с ней, затрепещут.

### Глава 5

Потратив почти все утро на тяжкий подъем, наши путники обнаружили, что путь им преградила бурная река. Поэтому они немного спустились через окутанный тайной лес, чтобы выйти на основную горную дорогу, которая, как они рассудили, обязательно приведет к мосту на другой берег.

Насчет моста путники оказались правы, но, увидев рядом с ним солдат, решили переждать в сосновом бору, покуда те не уйдут. Поначалу им казалось, что солдаты расположились там ненадолго, просто чтобы освежиться у водопада и напоить лошадей. Но время шло, а солдаты и не думали уходить. Они по очереди ложились на мосту на животы и, зачерпывая из реки, плескали на себя водой, или сидели, привалившись спинами к бревенчатым перилам, и играли в кости. Потом прибыл четвертый – всадник, при виде которого все трое вскочили на ноги, – и зачитал им приказ.

Хотя обзор снизу и был похуже, чем у Эдвина с дерева, Аксель, Беатриса и воин, прячась за растительностью, прекрасно все это разглядели, и, стоило всаднику ускакать прочь, вопросительно переглянулись.

– Они могут застрять тут надолго, – сказал Вистан. – А вы торопитесь в монастырь.

– Нам хотелось бы оказаться там к ночи, сэр, – ответил Аксель. – Говорят, что по тем землям бродит дракониха Квериг, и только дурак станет разгуливать там в потемках. Как думаете, что это за солдаты?

– С такого расстояния разобрать нелегко, сэр, и я мало знаком с местной одеждой. Но, думаю, это бритты, подданные лорда Бреннуса. Госпожа Беатриса может меня поправить.

– Мои старые глаза не видят так далеко, но, думаю, вы правы, мастер Вистан. На них черные одежды, какие я часто видела на людях лорда Бреннуса.

– Нам нечего от них скрывать, – сказал Аксель. – Если мы объясним, кто мы и куда идем, нас отпустят с миром.

– Я тоже в этом уверен, – сказал воин и замолчал, пристально глядя вниз на мост. Солдаты уселись обратно, явно намереваясь вернуться к игре. – Пусть так, – продолжил он, – но, если придется идти по мосту под их надзором, разрешите мне кое-что предложить. Мастер Аксель, вы с госпожой Беатрисой пойдете первыми и осторожно заведете с ними разговор. Мальчик поведет кобылу следом за вами, а я пойду рядом с ним – с отвисшей челюстью, как у придурковатого, и буду косить глазами в разные стороны. Вы скажете солдатам, что я немой и полоумный и что мы с мальчиком – братья, которых вам дали внаем в уплату долга. Меч с портупеей я спрячу в конской поклаже. Если его найдут, вам придется сказать, что он ваш.

– Есть ли необходимость устраивать это представление, мастер Вистан? – полюбопытствовала Беатриса. – Солдаты частенько бывают грубы, но мы уже многих встречали, и ничего.

– Не сомневаюсь, госпожа. Но люди с оружием, да еще вдали от своих командиров, большого доверия не вызывают. А я – чужеземец, которого они могут обсмеять и вызвать на бой забавы ради. Поэтому давайте позовем мальчика слезть с дерева и сделаем так, как я предложил.

* * *

Путники вышли из леса в стороне от моста, но солдаты тотчас же их увидели и вскочили на ноги.

– Мастер Вистан, – прошептала Беатриса, – боюсь, у нас не выйдет их обмануть. Кое-что по-прежнему выдает в вас воина, и что толку от вашей придурковатости.

– Я не искусен в притворстве, госпожа. Если поможете мне улучшить мою личину, буду рад вас выслушать.

– Дело в том, как вы ходите, сэр. У вас походка воина. Лучше делайте несколько маленьких шажков, а потом один большой, так, чтобы в любой миг можно было споткнуться.

– Спасибо, госпожа, совет хорош. Теперь же мне нужно замолчать, не то они увидят, что я не немой. Мастер Аксель, пусть ваши мудрые речи проведут нас мимо этих молодчиков.

Когда путники приблизились к мосту, шум воды, несущейся вниз по камням – под ногами трех замерших в ожидании солдат, – значительно усилился, и Акселю померещилось в этом что-то зловещее. Он шел впереди, прислушиваясь к ударам копыт по замшелой земле у себя за спиной, и резко остановился, когда они оказались на расстоянии оклика от солдат.

На солдатах не было ни кольчуг, ни шлемов, но о роде их занятий красноречиво свидетельствовали одинаковые черные туники с ремнями, идущими от правого плеча к левому бедру. Мечи были в ножнах, но двое солдат уже положили руки на рукояти. Один был маленького роста, коренастый и мускулистый, другой – юноша не многим старше Эдвина – тоже был невысок. Волосы у обоих были коротко острижены. Третий же солдат, наоборот, был высоким, с длинными седыми волосами, аккуратно прибранными, доходившими до плеч и перехваченными пущенным вокруг головы черным шнурком. Он разительно отличался от товарищей не только внешностью, но и манерой держаться, потому что когда те стояли, напрягшись, чтобы преградить путь на мост, он оставался на несколько шагов позади, лениво прислонившись к одной из опор моста и скрестив на груди руки, – будто слушал рассказы у ночного костра.

Навстречу путникам шагнул коренастый солдат, поэтому Аксель обратился к нему:

– Добрый день, господа. У нас нет дурных намерений, мы всего лишь хотим пройти с миром.

Коренастый солдат не ответил. По его лицу пробежала неуверенность, и он сверкнул на Акселя взглядом, в котором презрение смешивалось со страхом. Оглянувшись на юного солдата у себя за спиной, но не обнаружив ничего, что подсказало бы ему решение, коренастый снова уставился на Акселя.

Акселю пришло в голову, что случилось недоразумение: солдаты ждали совершенно другой отряд, и еще не поняли, что ошиблись. Поэтому он сказал:

– Мы – простые крестьяне, сэр, держим путь в деревню нашего сына.

Коренастый солдат, понемногу приходя в себя, ответил Акселю излишне громким голосом:

– Кто твои спутники, крестьянин? Саксы, судя по их виду.

– Два брата, которые только что перешли под нашу опеку и которых нам придется всему обучить. Видите же, один – еще ребенок, а второй – слабоумный немтырь, поэтому вряд ли от них будет много пользы.

Когда Аксель высказался, высокий седоволосый солдат, словно вдруг что-то вспомнив, оторвался от опоры моста и сосредоточенно наклонил голову. Тем временем коренастый сердито вглядывался за спины Акселя с Беатрисой. Потом, не снимая руки с рукояти меча, прошел мимо них, чтобы рассмотреть остальных. Эдвин держал кобылу и смотрел на приближавшегося солдата безо всякого выражения. Вистан, напротив, громко хихикал себе под нос, вращая глазами и широко открыв рот.

Коренастый перевел взгляд с одного на другого, словно ища разгадку. Судя по всему, в конце концов досада одержала верх. Он в бешенстве схватил Вистана за волосы и дернул.

– Некому подстричь тебе волосы, сакс? – крикнул он воину в ухо и дернул еще раз, словно намереваясь поставить Вистана на колени. Вистан пошатнулся, но устоял на ногах, жалобно хныча.

– Он не может говорить, сэр, – сказала Беатриса. – Видите же, он дурак. Он не против грубого обращения, но славится норовом, который нам еще предстоит укротить.

Пока жена говорила, едва заметное движение заставило Акселя обернуться обратно к солдатам, оставшимся на мосту. Тот из них, что был высок и сед, поднял руку, его пальцы уже почти сложились в указующий жест, но тут же обмякли, и жест получился бесцельным. Наконец он дал руке упасть окончательно, только порицание во взгляде никуда не делось. Наблюдая за происходящим, Аксель вдруг почувствовал, что понял или даже распознал, что только что произошло с седоволосым солдатом: с его губ уже готов был сорваться гневный выговор, но он вовремя вспомнил, что не имеет над коренастым товарищем никакой официальной власти. Аксель был уверен, что где-то, когда-то он сам пережил нечто подобное, но отогнал эту мысль и сказал примирительным тоном:

– Должно быть, вы очень заняты своими делами, господа, и мы сожалеем, что отвлекли вас. Если вы позволите нам пройти, мы тут же уйдем прочь.

Но коренастый продолжал мучить Вистана.

– Пусть покажетмне свой норов, раз он такой дурак! – прорычал он. – Давайте раззадорим его и узнаем, чего он стоит.

Наконец он отпустил Вистана и зашагал обратно, чтобы снова занять пост на мосту. Он сделал это молча, с разгневанным видом человека, совершенно позабывшего, что его разгневало.

От ревущего шума воды атмосфера казалась еще напряженнее, и Аксель спросил себя, что бы сделали солдаты, повернись он и поведи своих спутников обратно в лес. Но в тот же миг седоволосый вышел вперед, поравнявшись с первыми двумя солдатами, и впервые заговорил:

– Отец, в настиле сломано несколько досок. Может, для того мы здесь и стоим, чтобы предупреждать добрых людей вроде вас переходить мост осторожно, не то всех унесет течением до самого подножия горы.

– Это очень любезно с вашей стороны, сэр. Мы пойдем осторожно.

– Что с вашей лошадью, отец? Пока она шла сюда, мне показалось, что она хромает.

– Она повредила копыто, но мы надеемся, что тут нет ничего серьезного, хотя верхом на нее не садимся, как вы сами видите.

– Эти доски прогнили от брызг, потому мы и здесь, хотя мои товарищи считают, что нас привело сюда что-то еще. Поэтому спрошу вас, отец, доводилось ли вам с вашей женушкой видеть в пути каких-нибудь чужестранцев?

– Мы сами здесь чужестранцы, сэр, – сказала Беатриса, – поэтому нам трудно судить, кто есть кто. Но за два дня пути мы не видели ничего необычного.

При виде Беатрисы взгляд седоволосого солдата смягчился и засиял улыбкой.

– Для женщины ваших лет путь до сыновней деревни не близок, госпожа. Разве не пристало вам больше жить с сыном там, где он сможет всякий день заботиться о вас, вместо того чтобы заставлять вас странствовать подобным образом, подвергаясь опасностям по дороге?

– Я хочу этого всем сердцем, сэр, и, когда мы встретимся, мы с мужем обязательно скажем ему об этом. Но мы с сыном уже очень давно не виделись, и нам остается только гадать, как он нас примет.

Седоволосый солдат продолжал ненавязчиво ее рассматривать.

– Возможно, госпожа, вам не о чем беспокоиться. Я сам живу далеко от родителей и давно их не видел. Может быть, когда-то между нами и проскочили резкие слова, кто знает? Но если бы они назавтра отыскали меня, подобно вам, пройдя долгий путь, думаете, я не принял бы их с радостью в сердце? Мне неведомо, что за человек ваш сын, госпожа, но готов побиться об заклад, что он не сильно отличается от меня самого и что, стоит ему вас увидеть, как он заплачет от счастья.

– Благодарю за любезность, сэр, – ответила Беатриса. – Полагаю, что вы правы, и мы с мужем часто говорим то же самое, но услышать это от постороннего, да еще от того, кто тоже живет вдали от родительского дома, – приятно вдвойне.

– Продолжайте путь с миром, госпожа. И, если по дороге вам случится повстречать моих мать с отцом, идущих навстречу, будьте к ним добры и накажите им идти дальше, потому что их путь не будет напрасен. – Седоволосый посторонился, давая спутникам пройти. – И, пожалуйста, помните о хлипких досках. Отец, вам лучше перевести кобылу самому. Детям и юродивым это не под силу.

Коренастый, наблюдавший за происходящим с раздосадованным видом, все же уступил прирожденной властности товарища. Повернувшись ко всем спиной, он, насупившись, облокотился на перила и принялся глядеть на воду. Младший солдат поколебался, но потом встал рядом с седоволосым, и они оба вежливо кивнули Акселю, который, поблагодарив их в последний раз, повел кобылу через мост, прикрывая ей глаза, чтобы она не увидела обрыва.

* * *

Как только солдаты и мост исчезли из виду, Вистан остановился и предложил свернуть с большой дороги на узкую тропу, уходившую вверх по лесистому склону.

– У меня всегда было чутье на лесные дороги. И я уверен, что эта тропа позволит нам прилично срезать. Кроме того, мы будем куда в большей безопасности подальше от такой дороги, как эта, которая кишит солдатами и разбойниками.

После этого воин какое-то время шел впереди отряда, отбивая ветки колючего кустарника в стороны удачно найденной палкой. Сразу за ним следовал Эдвин, держа кобылу под уздцы и что-то ей нашептывая, поэтому, когда по их следам проходили Аксель с Беатрисой, преодолеть тропу было уже гораздо проще. Но даже при этом короткий путь – если он действительно был коротким – становился все тяжелее: деревья росли все гуще, кряжистые корни и чертополох заставляли всматриваться перед каждым шагом. По своему обыкновению, Аксель с Беатрисой мало разговаривали во время ходьбы, но один раз, немного отстав от воина с мальчиком, Беатриса крикнула, обращаясь назад:

– Ты еще там, Аксель?

– Да, принцесса, – Аксель и вправду был всего в нескольких шагах позади. – Не волнуйся, за этими лесами нет дурной славы, и до Великой Равнины отсюда далеко.

– Я тут подумала, Аксель. Наш воин – неплохой актер. Его притворство даже меня могло бы обмануть, и он ни разу себя не выдал, даже когда тот грубиян стал дергать его за волосы.

– Он сыграл на славу, согласен.

– Я тут думала, Аксель. Прошло уже много времени, как мы ушли из нашей деревни. Тебе не кажется, что это чудо, что нас отпустили, когда нужно еще столько всего посадить и починить столько заборов и ворот? Думаешь, на наше отсутствие будут сетовать, когда в нас будет нужда?

– Нет сомнений, им будет нас не хватать, принцесса. Но мы ушли ненадолго, и священник понимает наше желание увидеться с сыном.

– Надеюсь, что так, Аксель. Мне бы не хотелось, чтобы пошли разговоры, будто мы ушли именно тогда, когда в нас больше всего нуждаются.

– Всегда найдется кто-нибудь, кто так скажет, но достойные люди поймут, что это было необходимо, и будь они на нашем месте, то захотели бы того же.

Какое-то время они шли молча. Потом Беатриса снова заговорила:

– Ты еще здесь, Аксель?

– Здесь, принцесса.

– Они были не правы, что забрали нашу свечу.

– К чему теперь вспоминать об этом, принцесса? И лето уже скоро.

– Я перебирала в памяти, как это было, Аксель. И мне подумалось, что, может быть, боль у меня появилась из-за того, что у нас не было свечи.

– О чем ты говоришь, принцесса? Как такое может быть?

– Мне кажется, это могла сделать тьма.

– Ступай осторожнее, впереди терновник. В таком месте лучше не падать.

– Я буду осторожна, Аксель, и ты тоже постарайся.

– Как темнота могла навлечь на тебя боль, принцесса?

– Помнишь, Аксель, прошлой зимой ходили разговоры про лешего, якобы его видели рядом с деревней? Нам-то самим он на глаза ни разу не попался, но говорили, что ему по нраву темнота. Мне кажется, что раз мы столько часов провели во тьме, он мог иногда заходить к нам, незаметно, прямо в нашу комнату, и навести на меня эту порчу.

– Принцесса, мы бы знали, если бы он зашел, с темнотой или без. Даже в кромешной тьме мы бы услышали, как он двигается или дышит.

– Так вот, я думаю об этом, Аксель, и сдается мне, что прошлой зимой я иногда просыпалась ночью, когда ты крепко спал рядом, и мне казалось, что меня разбудил какой-то странный шум в комнате.

– Скорее всего, мышь или какая-то другая тварь, принцесса.

– Звук был совсем не таким, и мне помнится, что я слышала его не один раз. Так вот, я подумала об этом, и уверена, что он появился тогда же, когда впервые пришла боль.

– Ну, если даже это был леший, что из того, принцесса? Твоя боль – всего лишь ничтожное недомогание, а проделки той твари скорее шалость, чем зло, так же, как в тот раз, когда кто-то из озорной детворы подбросил в корзину госпожи Энид крысиную голову, просто чтобы посмотреть, как та станет метаться от ужаса.

– Твоя правда, Аксель. Скорее шалость, чем зло. Наверное, ты прав. Но все равно, муж мой… – Она умолкла, протискиваясь между двумя древними стволами, напиравшими друг на друга, и продолжила: – Но все равно, когда мы вернемся, мне бы хотелось, чтобы по ночам у нас была свеча. Не желала бы я, чтобы этот леший или кто другой учинил нам что-нибудь похуже.

– Мы об этом позаботимся, не волнуйся, принцесса. Как только вернемся, тут же поговорим со священником. Но монахи из монастыря дадут тебе мудрый совет про твою боль, и она не затянется надолго.

– Знаю, Аксель. Я не особенно о ней беспокоюсь.

* * *

Трудно сказать, прав ли был Вистан насчет того, что тропа идет напрямик, но, как бы то ни было, вскоре после полудня спутники вышли из леса обратно на большую дорогу. Дорога была изрезана колеями и местами заболочена, но теперь они могли идти свободнее, и со временем их путь стал суше и ровнее. Сквозь нависавшие сверху ветви пригревало солнце, и спутники шагали в приподнятом настроении.

Потом Вистан снова дал команду остановиться и указал на землю перед ними.

– Недалеко впереди нас едет одинокий всадник, – сказал он. И не успели наши путники пройти изрядное расстояние, как увидели впереди сбоку от дороги прогалину и поворачивавшую к ней свежую колею. Переглядываясь, они осторожно двинулись вперед.

Когда прогалина открылась полностью, путники увидели, что она довольно большая: наверное, когда-то, в лучшие времена, кто-то надеялся построить здесь дом и окружить его фруктовым садом. Тропа, отходившая от главной дороги, хотя и заросла сорной травой, была проложена аккуратно, заканчиваясь большой круглой площадкой под открытым небом, если не считать огромного дуба с раскидистой кроной в центре. Оттуда, где они стояли, им удалось рассмотреть человека, сидевшего в тени дерева, привалившись спиной к стволу. Человек на секунду повернулся к ним в профиль, и стало видно, что на нем доспехи: из травы неподвижно и немного по-детски торчали две металлические ноги. Лицо его было скрыто растущими сквозь кору молодыми побегами, хотя можно было разглядеть, что шлема на нем нет. Рядом довольно щипала траву оседланная лошадь.

– Назовитесь, кто вы есть! – крикнул человек из-под дерева. – Разбойников и воров я встречу с мечом в руке!

– Ответьте ему, мастер Аксель, – прошептал Вистан. – Давайте выясним, что у него на уме.

– Мы простые путники, сэр, – откликнулся Аксель. – Мы хотим всего лишь пройти с миром.

– Сколько вас? И я вроде слышу лошадь?

– Хромую, сэр. Не считая ее, нас четверо. Мы с женой – престарелые бритты, и с нами безбородый мальчик и полоумный немтырь, которых нам передали их саксонские родичи.

– Тогда идите сюда, друзья мои! Я разделю с вами хлеб, ведь вам, верно, не терпится отдохнуть, а мне – насладиться вашим обществом.

– Пойдем к нему, Аксель? – спросила Беатриса.

– Думаю, стоит пойти, – сказал Вистан, прежде чем Аксель собрался с ответом. – Он нам не опасен, и, судя по его речи, это человек пожилой. Но все равно давайте устроим то же представление, что и раньше. Я снова разину рот и буду водить глазами, как придурковатый.

– Но этот человек одет в доспехи и вооружен, сэр, – возразила Беатриса. – Вы уверены, что оружие будет у вас наготове, в конской-то поклаже с одеялами и горшками с медом?

– Хорошо, что мой меч спрятан от подозрительных взглядов, госпожа. Когда он мне понадобится, я разом его отыщу. Юный Эдвин будет держать поводья и присмотрит, чтобы кобыла не отходила от меня слишком далеко.

– Идите же сюда, друзья! – крикнул незнакомец, не меняя своей застывшей позы. – Бояться вам нечего! Я – рыцарь и тоже бритт. У меня оружие, да, но подойдите ближе и увидите, что я просто старый бородатый дурак. Меч и доспехи я ношу только по долгу перед своим королем и горячо любимым другом Артуром, который уже много лет как на небесах, и уж точно не меньше прошло с тех пор, как я в последний раз в гневе обнажал клинок. Вон там мой старый боевой конь Гораций. Ему приходится страдать под грузом всех этих железяк. Вы посмотрите на него: ноги скрючились, спина прогнулась. О, мне известно, как он страдает каждый раз, как я усаживаюсь в седло. Но у него доброе сердце, у моего Горация, и я знаю, что он никогда бы не согласился ни на что иное. Мы продолжим наше странствие именно так, в полном вооружении во имя нашего великого короля, и не остановимся, пока кто-то из нас не сможет сделать новый шаг. Идите друзья, не бойтесь!

Путники вышли на прогалину, и, подходя к дубу, Аксель увидел, что в рыцаре и вправду не было ничего угрожающего. Он оказался очень высоким, но Аксель предположил, что тело под доспехами худое, если не тощее. Доспехи были старые и ржавые, хотя рыцарь, без сомнения, прилагал все усилия, чтобы сохранить их в достойном виде. Туника, когда-то белая, носила следы неоднократной штопки. Из доспехов выглядывало добродушное морщинистое лицо, если бы не несколько длинных снежно-белых прядей, голову рыцаря можно бы было назвать совершенно лысой. Сидя на земле с раскинутыми ногами, он мог бы являть собой жалкое зрелище, но солнце, падавшее сверху сквозь ветви, расцвечивало его мозаикой света и тени, отчего казалось, что он восседает на троне.

– Бедный Гораций сегодня пропустил завтрак, потому что мы проснулись в скалистом месте. Потом же я гнал его все утро, и, признаюсь, был я не в добром духе. Не давал ему остановиться. Его шаг замедлился, но я уже хорошо изучил его уловки и не поддаюсь на них. «Я знаю, что ты не устал!» – заявил я ему и немного пришпорил. Какие трюки он со мной выделывает, друзья, сил нет терпеть! Но вот он идет все медленнее и медленнее, и я, мягкосердный дурак, даже отлично зная, что он про себя смеется, сдаюсь и говорю: ладно, мол, Гораций, остановись и поешь. И вот я сижу перед вами, снова дурак дураком. Идите, присоединяйтесь ко мне, друзья. – Он потянулся вперед, при этом его доспехи жалобно скрипнули, и достал из лежавшего в траве мешка буханку хлеба. – Вот, с пылу с жару, его мне дали на мельнице, и еще и часа не прошло. Идите сюда, друзья, садитесь рядом и разделите со мной хлеб.

Аксель поддержал Беатрису под руку, пока та усаживалась на узловатые дубовые корни, и сам сел между женой и старым рыцарем. Под чириканье птиц над головой он с благодарностью прислонился к замшелой коре, а переданный ему хлеб оказался мягким и свежим. Беатриса положила голову ему на плечо и ненадолго замерла – лишь ее грудь то вздымалась, то опадала, – а потом тоже с наслаждением принялась за еду.

Но Вистан не сел. Похихикав и другими способами продемонстрировав старому рыцарю свое слабоумие, он отошел в сторону, туда, где в высокой траве стоял Эдвин, держа под уздцы кобылу. Тогда Беатриса, покончив с хлебом, выпрямилась и обратилась к незнакомцу.

– Простите, что не поприветствовала вас раньше, сэр. Но рыцари нам нечасто встречаются, и ваше появление повергло меня в трепет. Надеюсь, что вы не обиделись.

– Ничуть, госпожа, и я рад вашему обществу. Ваш путь еще долог?

– До деревни нашего сына еще день пути, потому что мы пошли по горной дороге, чтобы посетить мудрого монаха в монастыре, который расположен здесь, в горах.

– А, святые отцы. Уверен, они будут рады вас принять. Прошлой весной они очень помогли Горацию, когда у него загноилось копыто, и я боялся, что ему не уцелеть. А несколько лет назад мне самому пришлось оправляться после падения, и их бальзамы оказались весьма пользительны. Но если вы хотите исцелить своего немтыря, боюсь, только Господь сможет вложить речь ему в уста.

С этими словами рыцарь взглянул на Вистана и обнаружил, что тот приближается к нему с лицом, совершенно потерявшим придурковатый вид.

– Позвольте удивить вас, сэр. Речь вернулась ко мне.

Старый рыцарь вздрогнул и, заскрипев доспехами, с гневным видом вопросительно обернулся к Акселю.

– Не вините моих друзей, сэр рыцарь. Они всего лишь сделали то, о чем я их упрашивал. Но теперь, когда причин вас бояться больше нет, я могу сбросить маску. Простите меня, пожалуйста.

– Я не в обиде, сэр, – ответил старый рыцарь, – потому что в нашем мире стоит блюсти осторожность. Но теперь скажите, кто вы, чтобы я тоже знал, что у меня нет оснований бояться вас.

– Мое имя Вистан, сэр, я из болотного края на востоке, странствую в этих местах по приказу своего короля.

– А… И впрямь далековато от дома.

– Далековато, сэр, и эти дороги вроде как должны быть мне незнакомы. Но на каждом повороте во мне словно пробуждается смутное воспоминание.

– Тогда, должно быть, сэр, вы уже бывали здесь раньше.

– Наверное, так и есть, я слышал, что был рожден не на болотах, а в краю, который лежит к западу отсюда. Тем больше мне повезло повстречать вас, сэр, ибо полагаю, что вы – сэр Гавейн из тех самых западных земель, о котором хорошо известно, что он странствует по этим местам.

– Гавейн я и есть, это верно, племянник великого Артура, который некогда мудро и справедливо правил этой страной. Много лет я прожил на западе, но теперь мы с Горацием странствуем где придется.

– Если бы мое время принадлежало мне самому, я бы сегодня же помчался на запад, чтобы вдохнуть воздуха той страны. Но я обязан выполнить данное мне поручение и спешить обратно с подробным отчетом. Тем не менее это честь для меня – повстречать рыцаря великого Артура, да еще и его родного племянника. Пусть я и сакс, но к его имени отношусь с почтением.

– Приятно слышать от вас такие речи.

– Сэр, раз речь так чудесно ко мне вернулась, я бы хотел задать вам один вопрос.

– Извольте.

– Этот джентльмен, который сидит подле вас, добрый господин Аксель, крестьянин из христианской деревни в двух днях пути отсюда. Он схожего с вами возраста. Сэр Гавейн, осмелюсь попросить вас, повернитесь и поглядите на него повнимательнее. Не доводилось ли вам уже видеть его лицо, пусть и много лет назад?

– Боже правый, мастер Вистан! – Беатриса, которую Аксель счел было спящей, снова наклонилась вперед. – Что это вы такое спрашиваете?

– У меня и в мыслях нет ничего дурного, госпожа. Сэр Гавейн родом из западных земель, вот и я подумал, что в прошлом он мог быть знаком с вашим мужем. Что в этом дурного?

– Мастер Вистан, – сказал Аксель, – с нашей первой встречи я заметил, что вы странно на меня посматриваете, и ждал случая, чтобы попросить разъяснений. За кого же вы меня принимаете?

Они втроем сгрудились под огромным дубом, и Вистан, до тех пор стоявший во весь рост, вдруг присел на корточки. Возможно, он сделал это, чтобы выглядеть более дружелюбно, но Акселю показалось, что воину просто захотелось поближе рассмотреть их лица.

– Пусть же сэр Гавейн сделает то, о чем я прошу, от него требуется лишь слегка повернуть голову. Считайте это детской забавой, если хотите. Умоляю, сэр, взгляните на того, кто сидит рядом с вами, и скажите, встречался ли он вам когда-нибудь в прошлом?

Сэр Гавейн усмехнулся и подался вперед. Он был явно не против развлечься, словно его и вправду пригласили принять участие в детской игре. Но чем больше он вглядывался в лицо Акселя, тем больше менялось выражение его собственного лица, на котором появилось удивление и даже изумление. Старый рыцарь чуть ли не вжался в ствол дерева, и Аксель тут же инстинктивно отвернулся.

– Итак, сэр? – спросил Вистан, с интересом за ними наблюдая.

– Не думаю, чтобы мы с этим джентльменом встречались до сего дня, – ответил сэр Гавейн.

– Уверены? Годы многое могут скрыть.

– Мастер Вистан, – вмешалась Беатриса, – что именно вы ищете в лице моего мужа? Зачем просить о чем-то подобном этого любезного рыцаря, который еще совсем недавно был для всех нас незнакомцем?

– Простите меня, госпожа. Эта страна пробуждает во мне столько воспоминаний, но каждое вроде беспокойного воробушка и в любой миг готово упорхнуть вместе с ветром. Лицо вашего мужа весь день сулило мне вернуть одно важное воспоминание, и, если уж совсем начистоту, потому-то я и предложил вам свою компанию, хотя я искренне желаю вам благополучно преодолеть эти дикие тропы.

– Но почему вы считаете, что познакомились с моим мужем на западе, если он всегда жил в здешних краях?

– Не забивай себе голову, принцесса. Мастер Вистан спутал меня с кем-то из давних знакомых.

– Наверное, друзья, так и есть! – заявил сэр Гавейн. – Мы с Горацием часто путаем людей с теми, чьи лица были нам знакомы в прошлом. «Посмотри, Гораций, – говорю ему я. – Там впереди, это же наш старый друг Тидир, а мы-то считали, что он пал в битве при Бадонском Холме»[5]. Потом мы подъезжаем ближе, и Гораций фыркает, словно хочет сказать: «Ну и дурак же ты, Гавейн, этот парень ему во внуки годится и вообще ничуть на него не похож!»

– Мастер Вистан, – сказала Беатриса, – скажите-ка мне вот что. Мой муж напоминает вам того, кого вы любили в детстве? Или того, кого боялись?

– Хватит уже об этом, принцесса.

Но Вистан, слегка покачиваясь на пятках, неотрывно смотрел на Акселя.

– Полагаю, того, кого я любил, госпожа. Потому что, когда сегодня утром мы встретились, мое сердце встрепенулось от радости. Но потом… – Воин снова молча посмотрел на Акселя, и по его глазам можно было подумать, что ему снится сон. Но тут его лицо помрачнело, и, снова встав во весь рост, он отвернулся. – Я не могу вам ответить, госпожа Беатриса, потому что и сам не знаю. Мне казалось, что совместное путешествие пробудит эти воспоминания, но пока этого не случилось. Сэр Гавейн, вам плохо?

И в самом деле Гавейн уже давно как-то обмяк, подавшись вперед. Теперь он выпрямился и тяжело вздохнул.

– Ничуть, спасибо за заботу. Просто у нас с Горацием уже много ночей не было ни мягкой постели, ни достойного крова, и мы оба устали. В этом все дело. – Он поднял руку и потер себе лоб, хотя Акселю пришло в голову, что настоящей целью этого жеста было закрыться от глаз собеседника.

– Мастер Вистан, – произнес Аксель, – раз уж мы заговорили начистоту, я, наверное, тоже кое-что у вас спрошу. Вы говорите, что приехали в наши края по поручению своего короля. Но зачем вы так рьяно стремитесь скрыть свою личность, путешествуя по стране, где уже давно воцарился мир? Если уж нам с женой и этим несчастным мальчиком выпало странствовать рядом с вами, мы хотели бы все знать о нашем спутнике, в том числе и о том, кто его друзья и враги.

– Ваши слова справедливы, сэр. В этой стране и вправду царят мир и покой. Но я здесь – сакс, который едет по земле бриттов, и в этих краях правит лорд Бреннус, чьи солдаты дерзко бродят, где придется, собирая в уплату податей зерно и скот. Я не ищу ненужных ссор. Потому и таюсь, сэр, и это сделает наш путь безопаснее.

– Возможно, мастер Вистан, вы и правы. Но на мосту я заметил, что солдаты лорда Бреннуса не просто убивают время, а поставлены там с какой-то целью, и если бы хмарь не замутила им разум, они бы допросили вас с большим пристрастием. Может ли быть так, сэр, что вы – враг лорда Бреннуса?

Вистан на миг задумался, следуя взглядом за одним из скрюченных корней, протянувшихся от дубового ствола прямо ему под ноги, где тот наконец нырял в землю. В конце концов воин снова подошел поближе и на этот раз присел на жесткую траву.

– Хорошо, сэр, расскажу вам все без утайки. Мне вовсе не претит открыться перед вами и этим любезным рыцарем. У нас на востоке ходят слухи, что наши соплеменники-саксы в этих краях терпят от бриттов дурное обращение. Мой король, беспокоясь за сородичей, послал меня с поручением разузнать истинное положение дел. Вот кто я такой, сэр, и, пока моя лошадь не повредила копыто, я мирно ехал по своим делам.

– Понимаю ваше положение, сэр, – сказал Гавейн. – Мы с Горацием частенько оказываемся в саксонских землях и испытываем равную нужду соблюдать осторожность. Как же мне хочется тогда избавиться от доспехов и выдать себя за простого крестьянина. Но оставь мы где-нибудь эту груду железа, как нам ее потом отыскать? Кроме того, даже если Артур и пал много лет назад, разве не в том наш долг, чтобы продолжать гордо носить его герб, выставляя на всеобщее обозрение? Так что мы едем в открытую, и, когда люди видят, что я – рыцарь Артура, рад вам сообщить, они провожают нас добрыми взглядами.

– Неудивительно, что вас тепло встречают в этих краях, сэр Гавейн, – заметил Вистан. – Но было ли бы оно так же в странах, где Артура когда-то считали заклятым врагом?

– Мы с Горацием встречаем теплый прием имени нашего короля везде, где бы ни оказались, сэр, даже в тех землях, о которых вы говорите. Потому что Артур был так милостив к побежденным, что вскоре те начинали любить его как своего родича.

Уже довольно давно – если быть точным, то с тех самых пор, как впервые прозвучало имя Артура, – Акселя не покидало какое-то неприятное назойливое чувство. И вот, слушая разговор Вистана со старым рыцарем, он поймал обрывок воспоминания. Обрывок был маленький, но это все равно принесло ему облегчение, потому что теперь ему было о чем поразмыслить. Он вспомнил, как стоял внутри палатки, большой, какие обычно устанавливает армия рядом с полем боя. Была ночь, и повсюду мерцали свечи, а от дувшего снаружи ветра стены то опадали, то надувались. Он был не один. Вероятно, с ним было несколько человек, но он не мог вспомнить их лиц. Он, Аксель, был чем-то разгневан, но понимал, что гнев надо скрывать, по крайней мере до поры до времени.

– Мастер Вистан, – прозвучал рядом голос Беатрисы, – позвольте заметить, что в нашей собственной деревне среди самых уважаемых семей числятся несколько саксонских. И вы сами видели саксонскую деревню, откуда мы сегодня ушли. Люди там процветают, и, хотя порой им и приходится тяжко, страдают они от чудовищ, вроде тех, которых вы так храбро убили, а вовсе не от бриттов.

– Любезная госпожа говорит правду. Наш возлюбленный Артур установил прочный мир между бриттами и саксами, и, хотя до нас еще доходят слухи о далеких войнах, здесь мы уже давно стали друзьями и соплеменниками.

– Все, что я видел, подтверждает ваши слова, и мне не терпится принести радостные вести, хотя мне еще предстоит побывать в землях за теми горами. Сэр Гавейн, не знаю, представится ли мне другая возможность задать этот вопрос человеку, обладающему вашей мудростью, поэтому позвольте сделать это сейчас. С помощью какого таинственного искусства ваш великий король вылечил шрамы войны, покрывавшие эти земли, да так, что сегодняшний путник едва увидит их знак или тень?

– Этот вопрос делает вам честь. Отвечу, что мой дядя был правителем, никогда не полагавшим себя превыше Господа, и всегда молился, чтобы тот указал ему путь. Поэтому побежденные, как и те, кто сражался на его стороне, видели его справедливость и желали перейти под его корону.

– Все равно, сэр, разве не странно, что человек называет братом того, кто еще вчера убивал его детей? Но, похоже, Артуру удалось достичь именно этого.

– Вы уловили самую суть, мастер Вистан. Убивал детей, говорите. Но Артур всегда наставлял нас щадить невинных, попавших под железную поступь войны. Более того, он приказывал нам спасать и давать убежище, когда то было возможно, всем женщинам, детям и старикам, равно бриттам и саксам. На этом и зиждилось доверие, пусть вокруг и гремели битвы.

– В том, что вы сказали, есть правда, но это все равно кажется мне невероятным чудом. Мастер Аксель, не кажется ли вам замечательным то, как Артур объединил эту страну?

– Мастер Вистан, сколько можно, – воскликнула Беатриса. – За кого вы принимаете моего мужа? Он ничего не знает о войнах!

Но все вдруг перестали ее слушать, потому что Эдвин, отошедший обратно к дороге, что-то крикнул, а потом послышался быстро приближающийся стук копыт. Когда Аксель потом об этом думал, ему пришло в голову, что Вистана тогда действительно захватили мысли о прошлом, потому что воин, обычно всегда бывший начеку, едва успел вскочить на ноги, когда всадник уже въехал на прогалину и, с достойным восхищения мастерством осадив лошадь, перешел на рысь и подъехал к огромному дубу.

Аксель тут же узнал высокого седоволосого солдата, который вежливо разговаривал с Беатрисой у моста. Седоволосый продолжал едва заметно улыбаться, но приближался к ним с обнаженным мечом, хотя и направив его вниз и положив рукоять на край седла. Он остановился там, откуда до дерева оставалось всего несколько конских шагов.

– Добрый день, сэр Гавейн, – сказал он с легким кивком.

Старый рыцарь, не вставая с места, бросил на вновь прибывшего презрительный взгляд:

– Что вы хотите сказать, сэр, тем, что подъезжаете к нам, обнажив меч?

– Простите меня, сэр Гавейн. Я хочу только расспросить ваших товарищей. – Он взглянул сверху вниз на Вистана, который снова шамкал челюстью и хихикал себе под нос. Не сводя глаз с воина, солдат прокричал: – Мальчик, не смей подводить лошадь! – Потому что Эдвин действительно приближался вместе с Вистановой кобылой. – Слушай меня, парень! Отпусти поводья и подойди сюда, встань передо мной вместе со своим полоумным братом. Парень, я жду.

Эдвин, без сомнения, понял если не сами слова, то требование солдата, потому что отпустил кобылу и подошел к Вистану. Пока он шел, солдат слегка изменил положение своей лошади. Заметив это, Аксель тут же понял, что солдат поддерживает определенный угол и расстояние между собой и объектами своего наблюдения, что в случае внезапной схватки дало бы ему огромное преимущество. Прежде голова и шея собственной лошади тут же бы помешали солдату как следует занести меч, если иметь в виду место, где сидел Вистан, давая последнему драгоценное время либо спугнуть лошадь, либо отскочить туда, куда едва доставал его меч, и где сила его удара была бы ограничена, потому что его пришлось бы заносить через тело. Но небольшое изменение в положении лошадиного корпуса сделало нападение на всадника верным самоубийством для безоружного, каким и был Вистан. Новая позиция солдата явно принимала в расчет Вистанову кобылу, стоявшую без привязи недалеко у него за спиной. Теперь Вистан не мог подбежать к лошади, не сделав большой крюк, чтобы не попасть под меч всадника, и наверняка его пронзил бы удар в спину, прежде чем он успел бы достичь цели.

Аксель заметил все это, испытывая восхищение стратегическим мастерством солдата, к которому примешивалось смятение, вызванное пониманием, зачем это мастерство было проявлено. Когда-то давно Аксель тоже заставил лошадь шагнуть вперед, выполняя неявный, но жизненно важный маневр, подстраиваясь под конного товарища. Что он делал в тот день? Они вдвоем, он и второй всадник, ждали, сидя в седлах, вглядываясь в даль бескрайней серой пустоши. Мгновением раньше лошадь его сотоварища была впереди, потому что Аксель помнил, как она размахивала перед ним хвостом, а он раздумывал, насколько это было вызвано животным рефлексом и насколько – жестоким ветром, дующим над пустынным ландшафтом.

Аксель отбросил эти странные мысли и с трудом поднялся, а потом помог подняться жене. Сэр Гавейн остался сидеть, словно прирос к подножию дуба, сердито глядя на вновь прибывшего. Потом рыцарь тихо попросил Акселя: «Сэр, помогите мне встать».

Чтобы поднять старого рыцаря на ноги, потребовались совместные усилия Акселя и Беатрисы, которые ухватили его за руки, но, когда он наконец выпрямился в полный рост, скрипнув доспехами, и расправил плечи, зрелище получилось впечатляющее. Однако сэр Гавейн явно решил ограничиться тем, что вперил в солдата угрюмый взгляд, поэтому в конце концов заговорил Аксель:

– Почему вы так обращаетесь с нами, простыми путниками? Разве вы не помните, как меньше часа назад допрашивали нас у моста?

– Я хорошо вас помню, отец. Хотя, когда мы виделись в прошлый раз, на нас, тех, кто охранял мост, пали странные чары, и мы позабыли, с какой целью были туда поставлены. Только сейчас, когда я снялся с караула и поскакал в лагерь, мне все внезапно припомнилось. И я подумал о вас, отец, и о том, как вы все мимо нас проскользнули, и повернул лошадь, чтобы вас догнать. Мальчик! Я сказал, не двигаться! Стой рядом со своим придурковатым братом!

Эдвин, насупившись, вернулся к Вистану и вопросительно взглянул на воина. Последний продолжал тихо хихикать, из уголка рта у него текла струйка слюны. Его глаза дико вращались во все стороны, но Аксель догадался, что на самом деле воин старается как можно точнее оценить расстояние до своей собственной лошади и близость противника, с большой долей вероятности приходя к тем же выводам, что и Аксель.

– Сэр Гавейн, – прошептал Аксель, – если нас ждут неприятности, умоляю вас помочь мне защитить мою дорогую жену.

– Даю вам слово чести, сэр. Можете на меня положиться.

Аксель кивнул в знак благодарности, но седоволосый солдат уже слезал с лошади. И снова Аксель поймал себя на том, что восхищается мастерством, с каким тот это проделал. Когда солдат наконец оказался лицом к лицу с Вистаном и мальчиком, он снова был по отношению к ним на нужном расстоянии и под верным углом, более того, он держал меч так, чтобы лошадь служила ему щитом в случае внезапного нападения со спины.

– Я скажу вам, отец, что ускользнуло от меня в нашу прошлую встречу. Мы тогда только что получили сведения, что некий воин-сакс покинул некую деревню, расположенную поблизости, и ведет с собой раненого парня. – Солдат кивнул на Эдвина. – Ни вы, ни эта добрая женщина не имеете к ним отношения. Мне нужны только этот сакс и его мальчишка. Говорите начистоту, и никто из вас не пострадает.

– Здесь нет никакого воина, сэр. И мы не хотим ссоры ни с вами, ни с лордом Бреннусом, который, полагаю, является вашим хозяином.

– Вы понимаете, о чем говорите, отец? Будете укрывать наших врагов, ответите, и ваш возраст не будет помехой. Ваши попутчики, немтырь и мальчишка, кто они такие?

– Как я уже говорил, сэр, их отдали нам в уплату долга вместо зерна и олова. Они будут год отрабатывать долг семьи.

– Вы уверены, что не ошибаетесь, отец?

– Сэр, не знаю, кого вы ищете, но эти бедные саксы здесь ни при чем. Вы впустую тратите на нас время, а враги ваши разгуливают на свободе.

Солдат выслушал внимательно – голос Акселя прозвучал неожиданно властно, и его уверенность явно поколебалась.

– Сэр Гавейн, что вам известно об этих людях?

– Они набрели на нас с Горацием, пока мы здесь отдыхали. Я уверен, что они – верные рабы божьи.

Солдат еще раз посмотрел в лицо Вистану.

– Полоумный немтырь, говорите? – Он сделал два шага вперед и поднял меч, направив острие Вистану в горло. – Но смерти он точно боится не меньше, чем мы.

Аксель понял, что солдат впервые допустил ошибку. Он подошел слишком близко к противнику, и, хотя такой маневр был бы крайне опасен, теперь Вистан мог внезапно рвануть вперед и схватить державшую меч руку, прежде чем та успеет нанести удар. Но Вистан продолжал хихикать, а потом глупо заулыбался стоявшему рядом Эдвину. Однако последний поступок солдата явно пробудил в сэре Гавейне гнев.

– Может, час назад они и были для меня незнакомцами, – прогремел он, – но я не позволю, чтобы их подвергали грубому обращению.

– Сэр Гавейн, вас это не касается. Попрошу вас помолчать.

– Как вы смеете разговаривать с рыцарем Артура подобным образом?

– Может ли быть так, – спросил солдат, не обращая внимания на сэра Гавейна, – что под маской этого придурка прячется воин? Раз у него нет оружия, разница невелика. Кем бы он ни был, мой клинок достаточно остер.

– Да как он смеет! – бормотал сэр Гавейн себе под нос.

Седоволосый солдат, возможно, вдруг осознав свою ошибку, отступил на пару шагов назад, оказавшись на прежнем месте, и опустил меч на уровень пояса.

– Мальчик. Подойди ко мне.

– Он говорит только на саксонском языке, сэр, и очень застенчив.

– Ему нет нужды говорить, отец. Пусть только задерет рубаху, и мы узнаем, тот ли он, кто ушел с тем воином из деревни. Мальчик, подойди ближе.

Стоило Эдвину приблизиться, как солдат вытянул свободную руку. Последовала короткая борьба – Эдвин попытался вырваться, – но скоро рубашка была задрана, обнажив торс мальчика, и Аксель увидел чуть ниже ребер небольшую припухлость, окаймленную крошечными точками запекшейся крови. Беатриса с Гавейном, каждый со своей стороны, подались вперед, чтобы лучше ее рассмотреть, но сам солдат, не желая спускать глаза с Вистана, не сразу взглянул на рану. Когда он все же это сделал, ему пришлось резко повернуть голову, и в тот же миг Эдвин издал пронзительный визг – даже не визг, а нечто, напомнившее Акселю попавшую в капкан лису. Визг на мгновение отвлек солдата, и Эдвин воспользовался возможностью вырваться. Только тогда Аксель понял, что визжал не мальчик, а Вистан и что в ответ на его визг кобыла, до тех пор вяло щипавшая траву, вдруг повернулась и бросилась прямо к ним.

Собственная лошадь солдата вздрогнула под ним в панике, усугубив его замешательство, и к тому времени, как он собрался с духом, Вистан был уже недосягаем для меча. Кобыла продолжала приближаться со страшной скоростью, и Вистан, делая обманное движение в одну сторону и двигаясь в другую, издал еще один резкий клич. Кобыла сбросила шаг, перейдя на кентер[6], и оказалась между Вистаном и его противником, давая воину возможность, нисколько не напрягаясь, занять позицию в нескольких шагах от дуба. Кобыла сделала еще один поворот, искусно следуя за хозяином. Аксель подумал, что Вистан намеревается вскочить на лошадь, когда та пробегала мимо, потому что он ждал ее, подняв обе руки в воздух. Аксель даже успел увидеть, как воин потянулся к седлу, и тут кобыла на миг заслонила его, скрыв от глаз. Однако лошадь осталась без всадника, продолжив кантер к месту, где еще недавно наслаждалась травой. Вистан стоял неподвижно, но уже с мечом в руке.

Беатриса сдавленно вскрикнула, и Аксель, обняв жену одной рукой, притянул ее к себе. Стоявший по другую сторону сэр Гавейн коротко фыркнул, таким образом выражая одобрение маневру Вистана. Старый рыцарь, подняв ногу на выступающий высоко вверх дубовый корень и положив руку на колено, с живым интересом наблюдал за происходящим.

Седоволосый солдат повернулся к ним спиной, в чем у него, однако, не было выбора, потому что теперь ему пришлось стать лицом к Вистану. Аксель был удивлен, что солдат, всего минуту назад показавший выдержку и опытность, настолько потерял самообладание. Он взглянул на своего коня, в панике скакнувшего в сторону, словно ища у того одобрения, потом поднял меч острием чуть выше плеча, обеими руками крепко ухватившись за рукоять. Аксель знал, что этот маневр был преждевременным и только утомит мышцы рук. Вистан, напротив, держался спокойно, как ни в чем не бывало, прямо как прошлой ночью, когда супруги впервые увидели его идущим на бой. Он медленно пошел к солдату, остановившись в нескольких шагах от него, низко держа меч одной рукой.

– Сэр Гавейн, – позвал солдат изменившимся голосом, – слышу, вы встали у меня за спиной. Вы выступите со мной против врага?

– Я встал здесь, чтобы защитить эту любезную чету, сэр. Во всем остальном ваш спор меня не касается, как вы сами только что заявили. Возможно, вам этот воин и враг, но мне покуда нет.

– Этот человек – воин-сакс, сэр Гавейн, и он замыслил против нас недоброе. Помогите мне сразиться против него, потому что, как бы я ни рвался исполнить свой долг, если он – тот, кого мы ищем, из него во всех отношениях страшный соперник.

– Какой мне резон поднимать оружие на кого-то, просто потому что он мне не знаком? Это вы, сэр, нарушили наш покой своим грубым вторжением.

Повисло недолгое молчание. Потом солдат обратился к Вистану:

– Вы так и останетесь немтырем, сэр? Откройтесь же, прежде чем мы сойдемся в бою!

– Меня зовут Вистан, сэр, и я – воин с востока, странствующий по этим землям. Похоже, лорд Бреннус хочет причинить мне вред, но вот по какой причине, мне не ведомо, потому что я еду мирно и по поручению своего короля. И, полагаю, вы намерены причинить вред этому невинному мальчику, но раз я разгадал ваш замысел, то теперь вынужден вас огорчить.

– Сэр Гавейн, – вскричал солдат, – еще раз спрашиваю вас, придете ли вы на помощь соплеменнику-бритту? Если этот человек – Вистан, то про него говорят, он в одиночку положил больше пятидесяти норманнов.

– Если от его руки пало пятьдесят свирепых воинов, какой вам прок в поединке от старого и усталого рыцаря, сэр?

– Умоляю, сэр Гавейн, мне не до шуток. Это дикарь, он может напасть в любую минуту. Я вижу это по его глазам. Говорю вам, он здесь, чтобы причинить зло всем нам.

– Скажите же, какое зло в том, что я мирно еду по вашей стране с одним-единственным мечом в поклаже, чтобы защищаться от диких зверей и разбойников. Если можете сказать, в чем мое преступление, говорите, потому что мне хотелось бы знать, в чем меня обвиняют, прежде чем наносить удар.

– Какое зло вы несете, мне неведомо, сэр, но мне достаточно знать о желании лорда Бреннуса от вас избавиться.

– Значит, вины моей вы назвать не можете, но все равно стремитесь меня убить.

– Сэр Гавейн, умоляю, помогите! Как бы свиреп он ни был, если нас будет двое и мы поведем бой со всем тщанием, есть надежда его победить.

– Сэр, позвольте напомнить, что я – рыцарь Артура, а не приспешник вашего лорда Бреннуса. Я не поднимаю оружие на незнакомцев из-за слухов или из-за того, что у них в жилах течет иноземная кровь. И мне кажется, что и у вас нет достаточно веской причины выступать против него.

– Вы вынуждаете меня говорить, сэр, хотя сведения это секретные, которые человек моего скромного ранга не имеет права знать, хоть сам лорд Бреннус и заставил меня их выслушать. Этот человек пришел в наши земли с поручением убить дракониху Квериг. Вот зачем он сюда пришел!

– Убить Квериг? – Сэр Гавейн был по-настоящему потрясен. Он резко отошел от дерева и уставился на Вистана, словно видел его впервые. – Сэр, это правда?

– У меня нет желания лгать рыцарю Артура, поэтому отвечу как есть. Вдобавок к заданию, о котором я уже рассказывал, мой король поручил мне убить дракониху, которая рыщет по этим землям. Но кто стал бы возражать против этого? Свирепый дракон представляет опасность для всех без разбора. Скажите мне, солдат, почему мой долг делает меня вашим врагом?

– Убить Квериг? Вы правда замышляете убить Квериг?! – Сэр Гавейн перешел на крик. – Но, сэр, это дело довереномне! Разве вы не знаете? Это дело доверил мне сам Артур!

– Сэр Гавейн, давайте поспорим об этом как-нибудь в другой раз. Позвольте мне заняться этим солдатом, который мнит меня и моих друзей врагами, когда мы просто хотим уйти с миром.

– Сэр Гавейн, если вы не придете мне на помощь, боюсь, настал мой смертный час! Умоляю вас, сэр, вспомните, какое расположение питал лорд Бреннус к Артуру и его памяти, и поднимите оружие против этого сакса!

– Мастер Вистан, убить Квериг – этомой долг! У нас с Горацием есть хорошо продуманный план, как выманить ее из логова, и помощь нам не требуется!

– Бросьте меч, сэр, – сказал Вистан солдату, – и я еще смогу вас пощадить. Если нет, падете на землю сами.

Поколебавшись, солдат ответил:

– Вижу, что я сглупил, понадеявшись одолеть вас в одиночку, сэр. Может, я и поплачусь за свое тщеславие. Но бросать меч, как трус, я не стану.

– По какому праву, – вскричал сэр Гавейн, – ваш король отдает вам приказ явиться сюда из чужих земель и узурпировать долг, предназначенный рыцарю Артура?

– Простите, сэр Гавейн, но вы уже столько лет убиваете Квериг, что за это время малые дети успели вырасти во взрослых мужчин. К чему гневаться на меня, если я могу сослужить этой стране службу и избавить ее от злой кары?

– К чему гневаться, сэр? Вы и понятия не имеете, о чем говорите! Думаете, убить Квериг – такое простое дело? Она настолько же хитра, насколько свирепа! Своим безрассудством вы только разозлите ее, и целая страна пострадает от ее ярости, а ведь уже столько лет мы о ней почти ничего не слышим. С ней нужно обращаться с великой осторожностью, или горе невинным по всей стране! Почему, думаете, мы с Горацием выжидали так долго? Один неверный шаг, и последствия будут непоправимы!

– Тогда помогите же мне, сэр Гавейн! – вскричал солдат, уже не пытаясь скрыть страх. – Давайте вместе положим конец этой угрозе!

Сэр Гавейн озадаченно взглянул на солдата, словно на миг позабыл, кто это такой. Потом заговорил снова, и голос его звучал спокойнее:

– Я не стану помогать вам, сэр. Вашему хозяину я не друг, потому что опасаюсь его темных замыслов. И еще опасаюсь того вреда, который вы намереваетесь причинить присутствующим здесь, на которых не должно возлагать вину, в какую бы интригу мы с вами ни впутались.

– Сэр Гавейн, я повис между жизнью и смертью, словно муха в паутине. Взываю к вам в последний раз и, пусть я и не до конца понимаю суть дела, умоляю вас подумать: зачем он пришел в наши земли, если не для того, чтобы причинить нам вред?!

– Он внятно объясняет, с каким поручением явился сюда, и, хотя его неосмотрительные замыслы приводят меня в ярость, вряд ли этой причины достаточно, чтобы вместе с вами поднять на него оружие.

– Сражайся, солдат, – сказал Вистан почти примирительно. – Сражайся, и покончим с этим.

– Мастер Вистан, будет ли в том вред, – внезапно сказала Беатриса, – если позволить этому солдату убрать меч и отправиться восвояси? На мосту он говорил со мной по-доброму, вероятно, он не плохой человек.

– Сделай я, как вы просите, госпожа Беатриса, он принесет вести о нас туда, откуда приехал, и вскорости наверняка вернется с тридцатью солдатами или того больше. Тогда нам не придется ждать пощады. Заметьте, он хочет погубить мальчика.

– Возможно, он согласится дать клятву не предавать нас.

– Госпожа, ваша доброта меня трогает, – вмешался седоволосый солдат, не спуская глаз с Вистана. – И я не такой мерзавец, чтобы бесчестно ею воспользоваться. Сакс говорит правду. Отпустите меня, и я сделаю так, как он сказал, потому что долг не позволит мне поступить иначе. Но я благодарен вам за добрые слова, и, если пришел мой смертный час, с ними мне будет покойнее покидать этот мир.

– И еще, сэр, – добавила Беатриса, – я не забыла вашу давешнюю просьбу про отца с матерью. Знаю, вы сказали это в шутку, и вряд ли нам доведется их повстречать. Но если все-таки доведется, они узнают, как вам хотелось с ними свидеться.

– Госпожа, еще раз примите мою благодарность. Но сейчас мне не время размягчать себе сердце подобными мыслями. Какую бы славу ни снискал мой противник, в поединке фортуна еще может мне улыбнуться, и тогда вы можете пожалеть о том, что пожелали мне добра.

– Весьма возможно, – вздохнула Беатриса. – Тогда, мастер Вистан, вы должны постараться ради нас изо всех сил. Я отвернусь, потому что не нахожу ничего приятного в смертоубийстве. И прошу, велите юному мастеру Эдвину сделать так же, потому что, бьюсь об заклад, он только вашего приказа и послушается.

– Простите, госпожа, но я бы предпочел, чтобы мальчик увидел все своими глазами, как не раз приходилось и мне в его годы. Знаю, что он не дрогнет и не посрамит себя, увидев, что значит быть воином. – Вистан произнес несколько фраз на саксонском, и Эдвин, прежде одиноко державшийся поодаль, подошел к дереву и встал рядом с Акселем и Беатрисой. Казалось, что его зоркие глаза вообще не моргают.

Аксель слушал дыхание седоволосого солдата, которое становилось все отчетливее, потому что теперь тот с каждым вдохом испускал глухой рык. Бросившись вперед, он занес меч высоко над головой, отчего его атака выглядела наивной и даже самоубийственной, но стоило ему поравняться с Вистаном, как он резко изменил направление и сделал ложный выпад влево, опустив меч на уровень бедра. С резким приступом жалости Аксель понял, что седоволосый солдат, зная, что выстоять в долгой схватке шансов у него мало, все поставил на этот отчаянный маневр. Но Вистан его предвидел, а может, ему просто хватило чутья. Сакс ловко отступил в сторону и выхватил собственный меч, одним простым движением пронзив качнувшегося к нему противника. Солдат испустил звук, с каким ведро, упавшее в колодец, плюхается о воду, и лицом вперед повалился наземь. Сэр Гавейн забормотал молитву, и Беатриса спросила:

– Все кончено, Аксель?

– Кончено, принцесса.

Эдвин пристально смотрел на павшего, и выражение его лица почти не изменилось. Проследив за взглядом мальчика, Аксель увидел в траве потревоженную падением солдата змею, выползавшую из-под тела. Ее черная кожа пестрела желтыми и белыми пятнами, и когда змея, быстро извиваясь по земле, выползла почти целиком, Аксель уловил мощный смрад человеческих внутренностей. Он безотчетно отступил в сторону, увлекая за собой Беатрису, на случай, если тварь вдруг нацелилась бы им на ноги. Но та продолжала ползти в их сторону, разделившись пополам, чтобы обогнуть куст чертополоха, как разделился бы ручей, обтекая камень, а потом вновь слилась в единое целое и подобралась еще ближе.

– Пойдем отсюда, принцесса, – сказал Аксель, уводя ее. – Дело сделано, и это к лучшему. Этот человек хотел нам зла, хотя я до сих пор и не понимаю, по какой причине.

– Позвольте мне просветить вас, насколько это в моих силах, мастер Аксель, – произнес Вистан. Он чистил меч, положив его на землю, но теперь встал и направился к спутникам. – Это правда, саксы в этих краях живут в добрососедстве с вашим народом. Но дома до нас доходят слухи, что лорд Бреннус строит планы захватить здешние земли и объявить войну всем саксам, которые тут живут.

– До меня доходили те же слухи, сэр, – подтвердил сэр Гавейн. – В этом еще одна причина, почему я не встал на сторону этого мерзавца, которому вы пустили кишки, точно выпотрошенной рыбе. Боюсь, лорд Бреннус – один из тех, кто намеревается нарушить великий мир, установленный Артуром.

– У нас дома слухов еще больше. Поговаривают, что Бреннус принимает у себя в замке опасного гостя. Норманна, якобы владеющего искусством укрощать драконов. Мой король боится, что лорд Бреннус хочет захватить Квериг и заставить ее сражаться на своей стороне. Воин из драконихи получился бы свирепый, и притязания Бреннуса не без оснований бы возросли. Вот почему меня послали уничтожить дракониху, прежде чем ее свирепость обернется против всех, кто противостоит лорду Бреннусу. Сэр Гавейн, вы, похоже, в ужасе, но я говорю как есть.

– Если я и в ужасе, то только потому, что ваши слова звучат правдиво. В молодости мне однажды пришлось сразиться с драконом, который был в рядах вражеской армии, и это было страшно. Мои товарищи, лишь мгновение назад алкавшие победы, окаменели от страха, стоило им его увидеть, а та тварь вдвое уступала Квериг в мощи и коварстве. Если заставить Квериг служить лорду Бреннусу, новые войны неминуемы. Однако надеюсь, она слишком дика для того, чтобы человек мог ее укротить. – Он помолчал, взглянул на павшего солдата и покачал головой.

Вистан широким шагом подошел туда, где стоял Эдвин, и, взяв мальчика за руку, осторожно повел к трупу. Потом они какое-то время постояли бок о бок над телом солдата, Вистан что-то тихо говорил, иногда останавливаясь и заглядывая Эдвину в лицо, чтобы проверить его реакцию. Вот Вистанов палец прочертил в воздухе плавную линию, словно воин объяснял мальчику путь, проделанный его клинком. Все это время Эдвин продолжал без выражения смотреть на павшего в бою.

Сэр Гавейн вдруг оказался рядом с Акселем.

– Очень печально, что это тихое место, дар господень усталым путникам, осквернено кровью. Давайте похороним солдата побыстрее, прежде чем явится еще кто-нибудь, и я отведу его лошадь в лагерь лорда Бреннуса, а заодно сообщу новость о том, что нашел его после стычки с разбойниками и где друзьям искать его могилу. Вы же, сэр, – обратился он к Вистану, – возвращайтесь прямиком на восток. Бросьте думать о Квериг, потому что, уверяю вас, после того, что здесь сегодня говорилось, мы с Горацием удвоим усилия и уничтожим ее. Теперь же пойдемте, друзья, похороним павшего в земле, чтобы он смог спокойно вернуться к Создателю.

## Часть вторая

### Глава 6

Сон от Акселя ускользал, несмотря на всю усталость. Монахи предоставили им комнату под самой крышей, но, хотя отсутствие необходимости мириться с идущим от почвы холодом и приносило облегчение, ему никогда не удавалось выспаться над землей. Ночуя при нужде в амбаре или конюшне, он зачастую забирался наверх, чтобы провести бессонную ночь, растревоженный зиявшей под ним пустотой. Или же его сегодняшнее ночное беспокойство было связано с сидевшими наверху в темноте птицами. Теперь птицы почти умолкли, но время от времени сверху слышался шорох или хлопанье крыльев, и Аксель ощущал потребность обвить руками спящую Беатрису, чтобы защитить ее от вонючих перьев, медленно падающих сквозь воздух.

Когда вчера днем супруги вошли в келью, птицы уже были там. И разве он не почувствовал прямо тогда что-то зловещее в том, как эти вороны, черные дрозды и лесные голуби смотрят на них со стропил? Или это на его память лег отсвет последующих событий?

Или, может, в бессоннице был виноват по-прежнему отдававшийся эхом по всему монастырю шум, виновником которого был Вистан, колющий дрова? Эти звуки не помешали Беатрисе легко погрузиться в сон, и на другом конце комнаты, положив голову на черный силуэт, который, как ему было известно, был столом, за которым они все ужинали накануне, тихо похрапывал Эдвин. А вот Вистан, насколько Аксель заметил, не спал вообще. Воин сидел в дальнем углу, дожидаясь, пока со двора под окнами не уйдет последний монах, и ушел в ночь. И вот теперь снова принялся за свое – несмотря на предупреждение отца Джонаса – стал колоть дрова.

Монахам потребовалось время, чтобы разойтись после собрания. Несколько раз Аксель уже готов был погрузиться в сон, но голоса внизу то и дело его будили. Иногда их было четыре, иногда пять, но всякий раз они были приглушены, а порой казались озлобленными или испуганными. Уже какое-то время снизу не слышалось никаких голосов, однако, снова погружаясь в дрему, Аксель не мог избавиться от ощущения, что монахи так и остались у них под окном, и фигур в рясах было не одна или две, а десятки, и они молча стояли в лунном свете, слушая разносившийся по округе стук Вистанова топора.

Накануне, когда комнату еще наполнял свет послеполуденного солнца, Аксель выглянул в окно и увидел, как ему показалось, всю монастырскую братию – больше сорока монахов, – в ожидании разбившуюся на группки по всему двору. Настроение среди них царило какое-то подозрительное, словно они стремились утаить свои речи даже от собственных собратьев, и Аксель видел, как они обмениваются недобрыми взглядами. Рясы у всех были из одинаковой коричневой материи, разве что то тут то там не хватало капюшона или рукава. Судя по всему, им не терпелось войти в большое каменное здание напротив, но что-то их удерживало, и накопившееся нетерпение было почти осязаемо.

Аксель продолжал смотреть во двор, и тут послышался шум, заставивший его еще больше высунуться из окна и посмотреть вниз. Он увидел внешнюю стену здания, белесая кладка которой на солнце отливала желтым, и врезанную в нее лестницу, которая шла от земли прямо к нему. Посередине лестницы находился монах – Аксель разглядел его макушку, – который держал в руках поднос с едой и кувшином молока. Монах остановился, чтобы удержать поднос, и Аксель с тревогой наблюдал за его маневром, зная, что ступени у лестницы стоптаны неровно и с внешней стороны нет перил, поэтому, идя на ней, нужно было все время вжиматься в стену, чтобы не упасть на твердые булыжники. В довершение всего, поднимавшийся монах явно прихрамывал, но все равно продолжал путь, медленно, но верно.

Аксель подошел к двери, чтобы забрать у пришедшего поднос, но монах – отец Брайан, как он вскоре представился, – настоял на том, чтобы собственноручно донести его до стола.

– Вы – наши гости, поэтому позвольте мне услужить вам как подобает.

К тому времени Вистан с мальчиком уже ушли, и, возможно, стук их топоров уже висел в воздухе. Остались только Аксель с Беатрисой, они и уселись рядышком за деревянный стол и с благодарностью угостились хлебом, фруктами и молоком. Пока они ели, отец Брайан весело, иногда впадая в задумчивость, болтал о предыдущих монастырских гостях, о том, какая рыба ловится в близлежащих речках, о бродячей собаке, которая прожила с ними до прошлой зимы, пока не сдохла. Иногда отец Брайан, человек пожилой, но энергичный, вставал из-за стола и прохаживался по комнате, подволакивая больную ногу, не переставая болтать и время от времени подходя к окну, чтобы проверить, все ли в порядке с его оставшимися внизу собратьями.

Тем временем птицы летали туда-сюда по чердаку у них над головой, и их перья то и дело планировали вниз, оседая на поверхности молока. Акселя одолевало искушение разогнать птиц, но он не поддавался ему из опасения, что монахи их почитают. И его крайне удивило, когда снаружи по лестнице застучали быстрые шаги и в комнату ворвался огромный монах с черной бородой и багровым лицом.

– Демоны! Демоны! – кричал он, свирепо глядя на балки. – Я утоплю их в крови!

У пришельца была соломенная кошелка, и, запустив туда руку, он вытащил камень и запустил им в птиц.

– Демоны! Поганые демоны, демоны, демоны!

Когда камень рикошетом отлетел в пол, он бросил второй, а потом третий. Камни падали в стороне от стола, но Беатриса прикрыла голову обеими руками, и Аксель, поднявшись, направился к бородачу. Но отец Брайан добрался до него первым и схватил за руки.

– Брат Иразмус, умоляю! Остановись и успокойся!

К этому времени птицы с криками разлетелись во все стороны, и бородатый монах прокричал сквозь поднявшийся гомон:

– Я узнал их! Я узнал их!

– Брат, успокойся!

– Не смейте меня останавливать, отче! Это слуги дьявола!

– Они также могут быть и посланцами Господа, Иразмус. Мы этого еще не ведаем.

– Я знаю, что они от дьявола! Загляните им в глаза! Как они могут быть от Господа, если смотрят на нас такими глазами?

– Иразмус, успокойся. У нас гости.

При этих словах бородатый монах заметил Акселя с Беатрисой. Сердито бросив на них пристальный взгляд, он обратился к отцу Брайану:

– К чему приводить в дом гостей в такое время? Зачем они сюда явились?

– Это просто добрые люди, которые проходили мимо, брат, и мы рады оказать им гостеприимство, каким всегда славились.

– Отец Брайан, вы глупец, что посвящаете чужаков в наши дела! Ведь они же следят за нами!

– Ни за кем они не следят, и им нет никакого дела до наших бед, у них своих по горло, даже не сомневайся.

Внезапно бородач выхватил еще один камень и чуть было не запустил его, но отец Брайан вовремя ему помешал.

– Иразмус, возвращайся обратно и оставь кошелку. Отдай-ка ее мне. Негоже всюду таскать ее с собой.

Бородач ускользнул от пожилого монаха и ревниво прижал кошелку к груди. Отец Брайан, позволив Иразмусу одержать эту маленькую победу, подвел его к порогу, и, когда тот повернулся, чтобы еще раз свирепо глянуть на крышу, мягко вытолкал его на лестницу.

– Иразмус, иди. Внизу тебя ищут. Спускайся и смотри, не свались.

Когда монах наконец удалился, отец Брайан вернулся в комнату, разгоняя рукой парящие в воздухе перья.

– Приношу вам свои извинения. Он хороший человек, но наш образ жизни ему не подходит. Пожалуйста, садитесь за стол и с миром закончите трапезу.

– И все же, отче, – заметила Беатриса, – тот брат может быть в чем-то и прав, говоря, что мы вторглись к вам в нелегкое время. У нас нет никакого желания прибавлять вам хлопот, и, если вы позволите нам наскоро получить совет отца Джонаса, мудрость которого общеизвестна, мы отправимся восвояси. Нет ли еще вестей, что нам можно с ним повидаться?

Отец Брайан покачал головой.

– Я ведь уже сказал, госпожа. Джонасу нездоровится, и аббат строго-настрого приказал, чтобы никто его не беспокоил, кроме тех, кому сам аббат даст разрешение. Зная о вашем желании встретиться с Джонасом и о том, сколько усилий вы приложили, чтобы сюда добраться, я с самого вашего прихода пытаюсь добиться аудиенции у аббата. Однако, как видите, вы пришли в неспокойное время, а теперь к аббату прибыл важный посетитель, что еще больше задерживает наше собрание. Аббат только что вернулся к себе в кабинет, чтобы с ним побеседовать, и мы все его ждем.

Тут Беатриса, стоявшая у окна и наблюдавшая за спуском бородатого монаха по каменной лестнице, указала на что-то рукой.

– Отче, это не аббат ли там возвращается?

Подойдя к жене, Аксель увидел сухопарую фигуру, широким решительным шагом направлявшуюся в центр двора. Монахи, оборвав разговоры, потянулись к ней.

– Да, надо же, аббат вернулся. Теперь заканчивайте трапезу с миром. А что касается Джонаса, наберитесь терпения, потому что, боюсь, я не смогу сообщить вам решение аббата, пока собрание не закончится. Но обещаю, что не забуду и буду ревностно просить за вас.

Нет никаких сомнений, что тогда, как и теперь, по двору разносились удары воинова топора. Более того, Аксель отчетливо помнил, что, наблюдая за монахами, гуськом заходившими в здание напротив, спросил себя, слышит он одного рубщика или двоих, потому что второй удар следовал так быстро за первым, что было трудно определить, настоящий это звук или эхо. Теперь, лежа в темноте и раздумывая об этом, Аксель был уверен, что Эдвин колол дрова бок о бок с Вистаном, равняясь на воина при каждом ударе. Похоже, мальчик уже успел поднатореть в колке дров. А еще раньше, до того как они пришли в монастырь, он изумил спутников тем, как быстро у него получается копать землю парой плоских камней, случайно подвернувшихся под руку.

К тому времени Аксель уже перестал копать, уступив уговорам воина поберечь силы для восхождения к монастырю. Поэтому он стоял рядом с окровавленным телом солдата, охраняя его от слетавшихся на ветви птиц. Аксель помнил, как Вистан копал могилу мечом убитого, заметив, что ему не хочется тупить свой собственный ради такого дела. На что сэр Гавейн возразил: «Этот солдат умер с честью, не важно, каковы замыслы его господина, и для рыцарского меча не будет бесчестья выкопать ему могилу». Тем не менее оба остановились, с удивлением наблюдая за тем, как быстро продвигается Эдвин, пользуясь своими примитивными орудиями. Потом, вновь принявшись за работу, Вистан сказал:

– Боюсь, сэр Гавейн, лорд Бреннус не поверит вашему рассказу.

– Поверит, обязательно поверит, – возразил Гавейн, продолжая копать. – У нас с ним прохладные отношения, но он держит меня за честного дурака, неспособного на хитроумные небылицы. Я могу наплести ему, что солдат, истекая кровью у меня на руках, твердил о разбойниках. Вам такая ложь может показаться тяжким грехом, но я знаю, что Господь отнесется к ней снисходительно, ведь она предназначена остановить дальнейшее кровопролитие. Я заставлю Бреннуса мне поверить. Но даже и так вам все равно будет грозить опасность, поэтому стоит поспешить домой.

– Я и поспешу, сэр Гавейн, как только покончу со своим делом. Если копыто у моей кобылы не заживет, возможно, я обменяю ее на другую, потому что до болот путь неблизкий. Однако мне будет ее жаль, потому что лошадь это редкая.

– Редкая, это верно! Увы, мой Гораций уже не может похвастать подобной резвостью, однако он часто приходит мне на подмогу, так же как ваша кобыла только что помогла вам. Лошадь редкая, и вам будет печально ее потерять. Но как бы то ни было, скорость – важнее всего, поэтому отправляйтесь в путь и забудьте про свое дело. Драконихой займемся мы с Горацием, так что у вас нет больше оснований о ней беспокоиться. В любом случае теперь, по здравом размышлении, мне стало ясно, что лорду Бреннусу никогда не удастся привлечь Квериг в свою армию. Это самое дикое и неукротимое из всех созданий, и тотчас опалит не только ряды неприятелей Бреннуса, но и его собственные войска. Сама мысль об этом нелепа. Так что больше не думайте об этом и поспешите домой, пока ваши враги не загнали вас в угол. – Поскольку Вистан продолжал копать, ничего не отвечая, сэр Гавейн спросил: – Так вы даете мне слово, мастер Вистан?

– Насчет чего, сэр Гавейн?

– Оставить мысли о драконихе и поспешить домой.

– Вам, видно, очень хочется, чтобы я это сказал.

– Я пекусь не только о вашей безопасности, сэр, но и о тех, на кого Квериг обратит свой гнев, если вы ее потревожите. И что тогда станется с вашими попутчиками?

– Верно, безопасность друзей меня беспокоит. Я доеду с ними до самого монастыря, потому что негоже оставлять их без защиты в этих диких местах. А потом нам будет лучше расстаться.

– Значит, после монастыря вы отправитесь домой.

– Я отправлюсь домой, когда буду готов, сэр рыцарь.

Вонь, шедшая от внутренностей мертвеца, вынудила Акселя отступить на несколько шагов, и после этого он обнаружил, что видит сэра Гавейна с лучшего ракурса. Рыцарь стоял уже по пояс в земле, лоб у него покрылся испариной, и, возможно, именно поэтому черты его лица утратили привычное благодушие. Он смотрел на Вистана с откровенной враждебностью, пока тот продолжал копать, ни о чем не подозревая.

Беатрису расстроила смерть солдата. Пока копали могилу, она медленно вернулась обратно к огромному дубу и уселась в его тени, склонив голову. Акселю хотелось подойти и сесть рядом с ней, и, если бы не налетевшие вороны, он так бы и сделал. Теперь, лежа в темноте, он тоже взгрустнул о погибшем. Ему вспомнилось, как любезен был к ним солдат на маленьком мосту, как вежливо он разговаривал с Беатрисой. Еще Аксель вспомнил точность, с которой тот развернул лошадь, въехав на поляну. Что-то в его манере тогда показалось ему знакомым, и теперь, в ночной тиши, Акселю вспомнились холмистые пустоши, низко нависшее небо и отара овец, бредущая по вереску.

Аксель сидел верхом на лошади, и перед ним, также верхом, возвышался его товарищ, некто по имени Харви, обладатель грузного тела, вонь от которого была настолько сильна, что перебивала конскую. Они остановились посреди ветреной пустоши, потому что заметили какое-то движение вдалеке, и, как только стало ясно, что это не представляет угрозы, Аксель потянулся, выпрямив руки – они ехали уже долго, – и стал наблюдать за тем, как лошадь Харви машет хвостом из стороны в сторону, словно для того, чтобы помешать мухам усесться к ней на круп. Несмотря на то что лицо спутника в тот миг было от него скрыто, наклон его спины и вся его поза свидетельствовали о злости, которую пробуждал в нем вид приближавшихся. Оторвав взгляд от Харви, Аксель разглядел овечьи морды и движущихся меж ними четырех человек – один ехал на осле, остальные шли пешком. Собак, похоже, не было. Аксель решил, что пастухи уже давно их заметили – силуэты двух всадников четко вырисовывались на фоне неба, – но по тому, как медленно и настойчиво те двигались вперед, нельзя было понять, терзает ли их дурное предчувствие. В любом случае эта длинная дорога через пустошь была единственной, поэтому пастухи смогли бы избежать встречи с ними, лишь повернув назад.

Отара приближалась, давая возможность разглядеть, что пастухи – все четверо, – хоть и не старики, но отличаются болезненностью и худобой. Это наблюдение повергло Акселя в отчаяние, потому что он знал, что вид пастухов только подогреет жестокость его спутника. Аксель подождал, пока отара окажется почти на расстоянии оклика, и заставил лошадь прибавить шагу, осторожно пристраиваясь к Харви с той стороны, где, как ему было известно, были обречены пройти пастухи с большей частью отары. Он постарался удержать свою лошадь на голову позади лошади спутника, чтобы у того не возникло сомнений в собственном старшинстве. Однако позиция Акселя защитила бы пастухов от внезапного удара кнутом или палицей, притороченной к седлу Харви. Со стороны этот маневр выглядел лишь демонстрацией товарищеского расположения, и в любом случае Харви не отличался достаточно острым умом, чтобы даже заподозрить истинное предназначение его действий. Аксель вспомнил, как его спутник рассеянно кивал, наблюдая за его перемещением, а потом отвернулся и снова вперил угрюмый взгляд вглубь пустоши.

Тогда Аксель так волновался за приближавшихся пастухов из-за того, что произошло накануне в саксонской деревне. Стояло солнечное утро, и случившееся потрясло Акселя не меньше, чем самих крестьян. Без предупреждения пришпорив лошадь, Харви принялся осыпать ударами людей, стоявших у колодца, чтобы набрать воды. Что тогда было в руках у Харви, кнут или палица? Тогда, на пустоши, Аксель пытался это вспомнить. Если бы Харви вздумал наброситься на проходивших пастухов с кнутом, то достал бы с большего расстояния, и ему не пришлось бы слишком напрягать руку, может, он даже посмел бы замахнуться через голову Акселевой лошади. Однако, выбери Харви палицу, занятая Акселем позиция вынудила бы его заставить лошадь полностью обойти Акселеву и частично развернуться перед нападением. Такой маневр показался бы его напарнику слишком нарочитым: Харви относился к числу тех, кто любит проявлять дикость легко и непринужденно.

Теперь Аксель уже не помнил, спасла ли его предосторожность тех пастухов. Ему смутно припоминались беспечно бредущие мимо овцы, но воспоминание о самих пастухах непонятным образом смешалось с воспоминанием о нападении на крестьян у колодца. Что привело их тогда утром в ту деревню? Аксель помнил возмущенные крики, детский плач, враждебные взгляды и свою собственную ярость, не столько на самого Харви, сколько на тех, кто навязал ему подобного спутника. Их дело, если бы его удалось осуществить, несомненно, стало бы достижением исключительным и новым, настолько великим, что сам Господь счел бы его шагом людей к себе навстречу. Но разве мог Аксель надеяться на успех с этим навязанным ему дикарем?

Мысли Акселя вернулись к седоволосому солдату и невнятному жесту, сделанному им на мосту. Видя, как его коренастый сотоварищ орет и таскает Вистана за волосы, седоволосый начал было поднимать руку, сложив пальцы в указующий жест, и с его губ уже почти сорвалось замечание. И тут он позволил руке упасть. Аксель отлично понял, что испытывал седоволосый в те минуты. Потом солдат заговорил с Беатрисой с подчеркнутой вежливостью, и Аксель был ему за это благодарен. Ему вспомнилось выражение лица Беатрисы, с каким она стояла у моста, как его серьезная сдержанность сменилась нежной улыбкой, которую он так любил. Этот образ наполнил его сердце нежностью и в то же время страхом. Достаточно было незнакомцу – от которого, скорее всего, исходила опасность – сказать пару добрых слов, и она уже готова поверить всем и каждому. От этой мысли Акселю стало тревожно и захотелось нежно провести по притулившемуся рядом плечу. Но разве она не всегда была такой? Разве в том числе не по этой причине она ему так дорога? И разве не прожила она столько лет без особенного для себя ущерба?

– Это точно не розмарин, сэр, – вспомнился Акселю голос Беатрисы, дрожащий от волнения. Он согнулся, вдавив колено в землю, потому что погода была ясной, а земля – сухой. Должно быть, Беатриса стояла позади него, потому что ему вспомнилась ее тень, лежавшая перед ним на травяном ковре леса, пока он обеими руками раздвигал кустарник. – Это точно не розмарин, сэр. Где это видано, чтобы у розмарина были такие желтые цветы?

– Тогда я ошибся с названием, дева. Но я точно знаю, что это растение встречается повсеместно и не приносит несчастья.

– Вы и вправду такой знаток растений, сэр? Мать научила меня различать все, что растет в наших краях, однако то, что сейчас перед нами, мне незнакомо.

– Тогда это наверняка что-то чужеродное для этих мест и лишь недавно здесь появилось. Почему вы так расстроены, дева?

– Я расстроена, сэр, потому что это может быть растение, которого я боюсь с детства.

– Зачем страшиться растения, если только оно не ядовитое, да и тогда достаточно просто его не трогать. Однако же вы хватаете его руками, а теперь и меня побуждаете сделать то же самое!

– О, нет, сэр, оно не ядовито! По крайней мере не в том смысле, как вы имеете в виду. Мать однажды подробно описала одно растение и предупредила, что увидеть его в вереске – плохая примета для молодой девушки.

– Что за плохая примета, дева?

– Мне не достает смелости произнести это, сэр.

И с этими словами молодая женщина – потому что именно такой была тогда Беатриса – присела на корточки рядом с ним, отчего их локти на миг соприкоснулись, и доверчиво улыбнулась, глядя ему в глаза.

– Если увидеть его – такая плохая примета, разве доброе это дело – увести меня с дороги и заставить на него смотреть?

– О, длявас, сэр, ничего плохого! Только для незамужних дев. Таким мужчинам, как вы, несчастье приносит совершенно другое растение.

– Вам стоит сказать мне, как оно выглядит, чтобы я мог бояться его так же, как вы боитесь этого.

– Вам нравится смеяться надо мной, сэр. Но как-нибудь вы споткнетесь и обнаружите ту траву у себя под носом. Тогда и посмотрим, смешно вам будет или нет.

Он помнил, каким был на ощупь вереск, когда он провел по нему рукой, помнил ветер в кронах высоких деревьев и присутствие молодой девушки. Может ли быть, чтобы тогда они впервые заговорили друг с другом? Они точно были знакомы, пусть и поверхностно, было просто невероятно, чтобы Беатриса так доверчиво вела себя с совершенно незнакомым человеком.

Снова раздался затихший было стук топора, и Акселю подумалось, что воин явно решил провести на улице всю ночь. Вистан казался спокойным и вдумчивым даже в бою, однако, возможно, его нервы не выдерживали напряжения, скопившегося за день и прошлую ночь, и работа помогала ему от этого напряжения избавиться. Но его поведение все равно было странным. Отец Джонас специально предупредил, что дрова больше колоть не надо, однако тот снова принялся за свое, да еще и посреди ночи. Раньше, когда они только пришли, это выглядело простой любезностью. Но теперь, как Аксель уже выяснил, у Вистана были свои причины махать топором.

– Дровяной сарай удобно расположен, – пояснил воин. – За работой нам с мальчиком удалось как следует понаблюдать за передвижениями монахов. Кроме того, относя дрова туда, где они требовались, мы вдоволь побродили по окрестностям, пусть некоторые двери и остались для нас закрытыми.

Аксель с Вистаном разговаривали, забравшись высоко на монастырскую стену, откуда открывался вид на окружающий лес. К тому времени монахи уже давно удалились на собрание, и над монастырем повисло безмолвие. За несколько мгновений до этого, оставив Беатрису дремать в келье, Аксель вышел на предзакатное солнце и по истертым каменным ступеням взобрался туда, где стоял Вистан, глядя вниз на густую листву.

– Но зачем так себя утруждать, мастер Вистан? Уж не подозреваете ли вы в чем-нибудь этих добрых монахов?

Воин прикрыл глаза согнутой козырьком ладонью.

– Пока мы взбирались сюда по крутой тропе, я мечтал только свернуться в углу калачиком и уснуть. Однако сейчас, когда наш путь окончен, я не могу избавиться от ощущения, что здесь нас подстерегает опасность.

– Наверное, вы от усталости стали таким подозрительным, мастер Вистан. Здесь-то что вас тревожит?

– Пока ничего такого, на что я мог бы указать с уверенностью. Но подумайте сами. Когда я вернулся в конюшню, чтобы проведать кобылу, я услышал из соседнего стойла какие-то звуки. То есть второе стойло было отделено стеной, но я слышал, что там находится лошадь, хотя, когда мы только пришли сюда и я отвел кобылу в конюшню, никакой лошади там не было. А когда я зашел с другой стороны, то обнаружил, что дверь в то стойло заперта и на ней висит громадный замок, который можно открыть только ключом.

– Этому существует много невинных объяснений, мастер Вистан. Лошадь могла быть на пастбище, и ее привели только недавно.

– Я спросил у одного из монахов ровно то же самое и выяснил, что они не держат лошадей, не желая излишне облегчать свое бремя. Похоже, что после нас сюда пожаловал еще один гость, и он изо всех сил старается скрыть свое присутствие.

– Теперь, когда вы об этом сказали, я вспомнил, что отец Брайан упомянул о важном посетителе, прибывшем к аббату, и что это из-за него отложили общее собрание. Что они там обсуждают, неизвестно, и, скорее всего, это вовсе не имеет отношения к нам.

Вистан задумчиво кивнул:

– Может, вы и правы, мастер Аксель. Немного сна успокоит мои подозрения. Но я все равно отправил мальчика побродить по округе, полагая, что ему естественное любопытство простят скорее, чем взрослому. Не так давно он вернулся и доложил, что слышал стоны в кельях, вон там, – Вистан повернулся и показал рукой, – словно человек страдает от боли. Мастер Эдвин прокрался внутрь и увидел перед закрытой кельей пятна крови, как засохшие, так и свежие.

– Любопытно, без сомнения. Однако если с кем-нибудь из монахов приключился несчастный случай, например, падение с этой самой лестницы, то из вашей тайны получается пшик.

– Согласен, у меня нет серьезных оснований подозревать что-то дурное. Наверное, это воинское чутье заставляет меня желать, чтобы меч мой висел у меня на поясе, а я больше не притворялся крестьянином. А может, вся причина моих страхов в том, что здешние стены шепчут мне о прошлом.

– Что вы имеете в виду?

– Только то, что не так давно здесь был никакой не монастырь, а горная крепость, отлично приспособленная для того, чтобы отражать натиск врага. Помните, по какой утомительной дороге мы поднимались наверх? Как петляла тропа, словно для того, чтобы нарочно нас вымотать? Взгляните вниз, видите, прямо над ней возвышается стена с бойницами? Оттуда защитники когда-то осыпали непрошеных гостей стрелами и камнями и поливали кипятком. Даже дойти до ворот уже было подвигом.

– Понятно. Восхождение было не из легких, это точно.

– Более того, мастер Аксель, готов биться об заклад, что когда-то эта крепость принадлежала саксам, потому что я вижу повсюду следы своих родичей, возможно, для вас незаметные. Взгляните, – Вистан указал вниз на мощенный булыжником двор, окруженный стенами. – Полагаю, что там располагались вторые ворота, намного массивнее первых, но невидимые для захватчиков, карабкающихся по склону. Они видели только первые ворота и бросали все силы на штурм, но те ворота были так называемым шлюзным затвором, вроде того, что сдерживает речной поток. Сквозь этот затвор намеренно пропускали некоторое количество вражеских солдат. Потом затвор закрывался, отсекая идущих следом. Те же, кто оказались заперты между воротами, вон на том пятачке, оставались в меньшинстве и, опять же, подвергались атаке сверху. Их убивали и запускали следующих. Теперь вы знаете, как все было. Сегодня это место умиротворения и молитвы, однако не нужно вглядываться слишком пристально, чтобы увидеть кровь и страдания.

– Вы хороший следопыт, мастер Вистан, и от того, что вы мне показываете, меня кидает в дрожь.

– Еще бьюсь об заклад, что здесь прятались семьи саксов, бежавшие отовсюду под защиту крепости. Женщины, дети, раненые, старики, недужные. Видите тот двор, где стояли монахи? Все, кроме самых слабых, собирались там, чтобы лучше слышать, как захватчики визжат между воротами, словно мыши в мышеловке.

– Не могу в это поверить, сэр. Они наверняка прятались бы внизу и молились о спасении.

– Только самые трусливые. Большинство вышло бы во двор или даже поднялось бы туда, где сейчас стоим мы с вами, с готовностью рискуя угодить под стрелу или копье ради наслаждения агонией врагов.

Аксель покачал головой:

– Уж конечно, те, о которых вы говорите, не порадовались бы проливаемой крови, пусть даже вражеской.

– Напротив, сэр. Я говорю о людях, прошедших дорогу, полную жестоких лишений, видевших, как калечат и насилуют их детей и родных. Они достигли убежища лишь после долгих мучений, и смерть преследовала их по пятам. И вот на них наступает огромная армия. Крепость может продержаться несколько дней, возможно, даже неделю или две. Но они знают, что в конце концов будут зверски убиты. Они знают, что младенцы, которые спят у них на руках, скоро превратятся в окровавленных кукол, которых будут пинать по булыжникам. Знают, потому что уже видели это там, откуда бежали. Они видели, как враги орудуют огнем и мечом, как по очереди насилуют маленьких девочек, пока те лежат, умирая от ран. Они знают, что их ждет, и именно поэтому так дорожат первыми днями осады, когда враг платит вперед за то, что собирается сотворить. Другими словами, мастер Аксель, это месть, которой наслаждаютсязаранее те, кто не сможет вкусить ее в надлежащий срок. Вот почему я говорю, сэр, что мои родичи-саксы стояли бы здесь, ликуя и аплодируя, и чем более жестокой была смерть, тем больше они радовались.

– Сэр, не могу поверить. Как можно так ненавидеть за то, что еще не совершено? Добрые люди, которые некогда нашли здесь приют, до самого конца лелеяли бы надежду и без сомнений взирали бы на все страдания, как друзей, так и врагов, с жалостью и ужасом.

– Вы намного старше меня годами, мастер Аксель, но в том, что касается крови, может статься, что я старик, а вы юноша. Мне приходилось видеть на лицах старух и малых детей черную ненависть, бездонную, как море, а бывало, я испытывал ее и сам.

– Я этого не приемлю, сэр, и, кроме того, мы говорим о варварском прошлом, которое, к счастью, сгинуло навсегда. Хвала Господу, что нам никогда не доведется рассудить наш спор.

Воин странно посмотрел на Акселя. Он словно собирался что-то сказать, но передумал. Потом он обернулся к каменным постройкам у себя за спиной.

– Когда я сегодня таскал здесь дрова, то на каждом повороте замечал прелюбопытнейшие следы прошлого. Дело в том, что даже со взятыми воротами, и первыми, и вторыми, эта крепость таила в себе множество ловушек для врага, часто дьявольски хитроумных. Вряд ли монахи знают, мимо чего ходят каждый день. Но довольно об этом. Пока мы стоим здесь в тишине и покое, позвольте мне попросить у вас прощения, мастер Аксель, за неудобство, которое вам причинил. Я имею в виду, когда допытывался про вас у того любезного рыцаря.

– Не стоит об этом, сэр. Никакой обиды в том не было, пусть даже вы и впрямь меня удивили, и жену мою тоже. Ну, обознались, такую ошибку легко совершить.

– Благодарю за понимание. Я принял вас за того, чье лицо никогда не забуду, несмотря на то что в последний раз я видел его еще маленьким мальчиком.

– Где-то в западных землях, не иначе.

– Верно, сэр, до того как меня забрали. Человек, о котором я говорю, не был воином, но был препоясан мечом и ездил верхом на прекрасном жеребце. Он часто приезжал в нашу деревню, и у нас, мальчишек, знакомых только с крестьянами да лодочниками, он вызывал благоговение.

– Да. Понимаю почему.

– Помню, мы ходили за ним по пятам по всей деревне, но всегда на почтительном расстоянии. Иногда он торопился поговорить со старейшинами или созвать народ на площадь. Но бывали дни, когда он праздно бродил, перебрасываясь словом то с одним, то с другим, словно просто убивал время. Язык наш он знал плохо, но деревня стояла на реке, вверх и вниз по которой постоянно ходили лодки, и многие жители говорили на его языке, поэтому он никогда не оставался без спутников. Иногда он поворачивался к нам с улыбкой, но мы, малышня, тут же бросались врассыпную и прятались.

– Это в той деревне вы так хорошо изучили наш язык?

– Нет, это было потом. Когда меня забрали.

– Забрали?

– Из той деревни меня забрали солдаты, и я с юных лет обучался быть воином, таким, каким стал сегодня. Меня забрали бритты, поэтому я скоро научился говорить и сражаться, как они. Это было давно, и память иной раз меня подводит. Когда сегодня в деревне я впервые увидел вас, может, это свет сыграл со мной шутку, но я снова почувствовал себя тем мальчуганом, застенчиво поглядывавшим на великого человека в развевающемся плаще, который шел по деревенским улочкам, как лев среди свиней и коров. Думаю, виной тому что-то в вашей улыбке или в том, как вы приветствуете незнакомцев, слегка кивая головой. Но теперь я вижу, что ошибся, потому что вы не можете быть тем человеком. Не будем больше об этом. Как ваша любезная жена? Надеюсь, не слишком утомилась?

– Она хорошо передохнула, благодарю, что спросили, хотя я сказал ей, чтобы она отдыхала еще. Все равно нам придется ждать, пока монахи не вернутся с собрания и аббат не даст разрешения встретиться с мудрым лекарем Джонасом.

– Решительная она дама, сэр. Меня восхищает то, как она вынесла дорогу сюда – без единой жалобы. А вот и мальчик вернулся.

– Смотрите, как он держится за рану, мастер Вистан. Его тоже нужно показать отцу Джонасу.

Вистан пропустил сказанное мимо ушей. Сходя со стены, он спустился по ступенькам навстречу Эдвину, и несколько минут они вполголоса совещались, сблизив головы. Мальчик оживленно жестикулировал, а воин слушал его нахмурившись и время от времени кивая. Когда Аксель к ним спустился, Вистан тихо сказал:

– Мастер Эдвин сообщает о любопытной находке, которую стоит увидеть своими глазами. Давайте пойдем за ним, но идите так, словно просто гуляете, на случай, если тот старый монах приставлен за нами следить.

Одинокий монах продолжал подметать двор, и, подойдя поближе, Аксель заметил, что тот беззвучно разговаривает сам с собой, погрузившись в собственные мысли. Когда Эдвин повел спутников через двор к проему между двумя постройками, монах едва взглянул в их сторону. Они вышли за пределы монастыря там, где кочковатый склон покрывала редкая трава и тропу, ведущую от обители, окаймлял ряд чахлых деревьев, из которых ни одно не превышало человеческого роста. Следуя за Эдвином под закатным небом, Вистан тихо сказал:

– Я очень привязался к этому мальчику. Мастер Аксель, наверное, нам придется пересмотреть наши намерения оставить его в деревне вашего сына. Меня бы очень устроило, если бы он еще на какое-то время остался со мной.

– Мне тревожно это слышать, сэр.

– Почему же? Едва ли он мечтает провести жизнь, задавая корм свиньям и копаясь в холодной земле.

– Но что его ждет, если он останется с вами?

– Когда я выполню свое поручение, повезу его с собой на болота.

– И что он станет там делать? Дни напролет сражаться с норманнами?

– Вы хмуритесь, но у мальчика редкий характер. Из него выйдет прекрасный воин. Но тише, давайте посмотрим, что он нам приготовил.

Спутники подошли туда, где у дороги стояли три деревянные хижины, настолько ветхие, что, казалось, не падают они только потому, что подпирают друг друга. Влажная земля была изрыта колесами, и Эдвин специально остановился, чтобы указать на эти колеи. Потом мальчик повел спутников в дальнюю из трех хижин.

Двери в ней не было, а крышей по большей части служило открытое небо. Войдя внутрь, они потревожили нескольких птиц, с яростным гвалтом улетевших прочь, и в необитаемом сумраке Аксель увидел грубо сработанную – возможно, самими монахами – телегу, два колеса которой утопали в грязи. Внимание его привлекала установленная на ней большая клетка, и, подойдя ближе, Аксель заметил, что, хотя сама клетка была железной, посередине в ней был воткнут деревянный столб, прочно крепивший ее к дну телеги. Этот столб был увешан цепями и наручниками, а на высоте головы было закреплено нечто, похожее на почерневшую железную маску, хотя отверстий для глаз в ней не было, а было только одно, совсем маленькое – для рта. Сама телега и земля вокруг нее были покрыты перьями и птичьим пометом. Эдвин потянул дверь клетки и принялся водить ее туда-сюда на скрипящих петлях. Он снова возбужденно затараторил, на что Вистан, пристально осматривавший сарай, иногда кивал.

– Любопытно, – произнес Аксель, – на что монахам могло понадобиться подобное приспособление. Без сомнения, оно служит для какого-нибудь богоугодного обряда.

Воин начал обходить телегу, стараясь не наступить в стоячие лужицы.

– Я уже видел нечто подобное. Можно предположить, что это устройство предназначено, чтобы предать стоящего внутри человека жестокой пытке. Взгляните, видите – эти прутья расположены так широко, что я могу просунуть между ними руку. И вот, смотрите, железо все в запекшейся крови и налипших перьях. Человек, прикованный к столбу, выставляется на корм горным птицам. Он закован в наручники и не может отбиваться от их алчных клювов. А железная маска, хоть и выглядит страшно, на самом деле – служит целям милосердия, потому что хотя бы не позволяет птицам выклевать ему глаза.

– Однако у него может быть и менее ужасное назначение, – возразил Аксель. Но тут Эдвин снова затараторил, и Вистан повернулся и выглянул из сарая.

– Мальчик говорит, что проследил, куда ведут колеи: они заканчиваются неподалеку на краю утеса, – наконец сказал воин. – Он говорит, что земля там вся изрыта, и это доказывает, что телега часто там останавливается. В общем, все подтверждает мою догадку, более того, очевидно, что телегу совсем недавно выкатывали наружу.

– Не знаю, что все это значит, мастер Вистан, но должен признать, что начинаю разделять вашу тревогу. От этого устройства меня бросает в дрожь, и мне хочется поскорее вернуться к жене.

– Так и сделаем, сэр. Давайте уйдем отсюда.

Но стоило спутникам выйти из хижины, как Эдвин, который снова шел впереди, резко остановился. Вглядевшись в вечерний сумрак перед ним, Аксель рассмотрел фигуру в рясе, стоявшую в бурьяне неподалеку.

– Похоже, это монах, который подметал во дворе, – сказал воин Акселю.

– Он нас видит?

– По-моему, видит и знает, что мы видим его. Но продолжает стоять как вкопанный. Что ж, пойдем к нему сами.

Монах стоял по колено в траве сбоку от тропы, по которой шли спутники. Он ожидал их приближения совершенно неподвижно, не обращая внимания на ветер, трепавший рясу и длинные белые волосы. Он был худым, если не изможденным, с глазами навыкате, которые смотрели на спутников пристально, но без всякого выражения.

– Вы нас видите, сэр, – сказал Вистан, останавливаясь, – и знаете, что мы только что обнаружили. Поэтому, может быть, вы расскажете нам, с какой целью вы, монахи, соорудили такое.

Не произнеся ни слова, монах указал в направлении монастыря.

– Наверное, он дал обет молчания, – предположил Аксель. – Или немой, каким вы, мастер Вистан, недавно притворялись.

Монах вышел из бурьяна на тропу. Его странные глаза пристально оглядели их всех по очереди, потом он снова указал в направлении монастыря и двинулся в путь. Спутники последовали за ним, чуть поодаль, и монах постоянно оглядывался на них через плечо.

Монастырские постройки превратились в черные силуэты на фоне закатного неба. Когда спутники подошли ближе, монах остановился, приложил указательный палец к губам и пошел дальше, ступая еще осторожнее. Он явно старался, чтобы их никто не увидел, избегая выходить на центральный двор. Он повел своих спутников по узким проходам за постройками, где земля была вся в ямах или резко шла под уклон. Когда они, пригнув головы, проходили вдоль какой-то стены, из окон сверху послышался шум того самого монастырского собрания. Чей-то голос пытался перекричать галдеж, потом второй голос – возможно, аббата – призвал всех к порядку. Но времени мешкать не было, и вскоре шедшие сгрудились в арке, через которую просматривался главный двор. Монах настойчиво подавал им знаки, чтобы они двигались как можно быстрее и тише.

Выяснилось, что им не придется пересекать двор, где горели факелы, вместо этого они пройдут по его краю в тени колоннады. Когда монах снова остановился, Аксель шепотом обратился к нему:

– Добрый господин, раз вы намереваетесь куда-то нас отвести, прошу вас позволить мне сначала зайти за женой, потому что мне не по себе оставлять ее одну.

Монах тут же обернулся и вперил в Акселя пристальный взгляд, потом покачал головой и указал в полумрак. Только тогда Аксель заметил Беатрису, стоящую в дверном проеме в галерее клуатра[7]. Он с облегчением помахал рукой, и, когда спутники направились к ней, за ними следом покатилась волна разгневанных голосов монастырского собрания.

– Как твои дела, принцесса? – спросил Аксель, сжимая протянутые к нему руки.

– Я себе мирно отдыхала, и тут передо мной возник этот монах-молчун, чуть было не приняла его за привидение. Он хочет куда-то нас отвести, и нам лучше пойти за ним.

Монах повторил жест, требующий молчания, и, сделав знак следовать за ним, переступил через порог, у которого их дожидалась Беатриса.

Коридоры стали напоминать тоннель, как в их родной норе, мерцавшие в нишах лампады почти не давали света. Аксель, которого Беатриса держала за рукав, шел, выставив свободную руку перед собой. На миг они снова оказались на открытом воздухе, когда переходили через грязный двор между распаханными участками земли, и тут же вошли в низкое каменное строение. Здесь коридор был шире, освещался лампами побольше, и монах наконец расслабился. Переводя дыхание, он вновь оглядел спутников и, дав знак ждать, исчез в арке. Вскоре монах вернулся и повел их вперед. И тут же изнутри прозвучал слабый голос:

– Входите, гости мои. Негоже принимать посетителей в такой бедной келье, но милости прошу.

* * *

Дожидаясь, пока к нему придет сон, Аксель снова вспомнил, как они вчетвером, да еще и вместе с молчаливым монахом, втиснулись в крошечную келью. У кровати горела свеча, и он почувствовал, как отшатнулась Беатриса, заметив лежащую фигуру. Потом она перевела дух и прошла в глубину комнаты. Места на всех едва хватало, но они быстро расположились вокруг кровати, воин с мальчиком – в самом дальнем углу. Аксель оказался прижат спиной к холодной каменной стене, а Беатриса встала прямо перед ним и прислонилась к нему – словно для успокоения – у самой постели больного. В келье стоял слабый запах рвоты и мочи. Тем временем молчаливый монах суетился над лежавшим в постели, помогая тому принять сидячее положение.

Хозяин кельи был седовлас и стар. Телосложение у него было крупное, и наверняка еще недавно он был полон сил, но теперь даже сесть в постели явно давалось ему с великой мукой. Когда он поднимался, прикрывавшее его грубое одеяло откинулось, открыв взгляду ночную рубашку, запятнанную кровью. Но отпрянуть Беатрису заставили его шея и лицо, ярко освещенные стоявшей у постели свечой. Бугристая опухоль сбоку под подбородком, цветом переходившая из темно-багрового в желтый, вынуждала его держать голову под небольшим углом. На вершине опухоль треснула, покрывшись гнойно-кровавой коркой. На лице от скулы до губ шел разрез, открывавший часть ротовой полости и десны. Наверняка улыбнуться стоило ему огромных усилий, но, устроившись в новом положении, монах именно это и сделал.

– Милости прошу, милости прошу. Я – тот самый Джонас, ради встречи с которым вы проделали долгий путь. Дорогие гости, не смотрите на меня с такой жалостью. Эти раны уже не свежие и причиняют куда меньше боли, чем прежде.

– Отец Джонас, – обратилась к нему Беатриса, – теперь мы понимаем, почему любезный аббат так не хотел, чтобы вам докучали посторонние люди. Мы бы остались ждать его разрешения, но этот добрый монах привел нас сюда.

– Ниниан – мой самый верный друг, и, несмотря на то что он дал обет молчания, мы с ним отлично друг друга понимаем. Он наблюдал за каждым из вас с самого вашего появления и регулярно мне доносил. Я решил, что нам пора встретиться, пусть и втайне от аббата.

– Но откуда у вас эти раны, отче? – спросила Беатриса. – Ведь вы знамениты добротой и мудростью.

– Давайте оставим эту тему, госпожа, потому что моя немощь не позволит нам долго беседовать. Я знаю, что двое из вас, вы сами и этот храбрый мальчик, нуждаетесь в моем совете. Позвольте мне вначале осмотреть мальчика, который, как я понимаю, ранен. Подойди ближе к свету, дорогое дитя.

В голосе монаха, хотя и слабом, зазвучала прирожденная властность, и Эдвин уже было шагнул вперед. Однако Вистан тут же схватил мальчика за руку. То ли из-за пламени свечи, то ли из-за тени Вистана, дрожащей на стене, но Акселю показалось, что взгляд воина на мгновение впился в израненного монаха с особой выразительностью, даже ненавистью. Воин отодвинул мальчика обратно к стене, а сам шагнул вперед, словно для того, чтобы защитить подопечного.

– В чем дело, пастух? – спросил отец Джонас. – Вы боитесь, что на вашего брата попадет яд из моих ран? Тогда рука моя его не коснется. Пусть он подойдет поближе, и мне хватит зрения, чтобы обследовать его рану.

– Рана у мальчика чистая. Помогите лучше этой доброй женщине.

– Мастер Вистан, – возразила Беатриса, – как вы можете так говорить? Вам ведь отлично известно, что даже если рана кажется чистой, она может тут же воспалиться. Мальчик должен показаться этому ученому монаху.

Словно не слыша слов Беатрисы, Вистан продолжал пристально смотреть на монаха. В свою очередь отец Джонас рассматривал воина, словно тот представлял для него огромный интерес. Через какое-то время старый монах сказал:

– Вы на удивление дерзки для простого пастуха.

– Должно быть, это привычка моего ремесла. Ведь пастуху приходится по многу часов кряду бдительно следить за волками, крадущимися в ночи.

– Без сомнения, так и есть. Еще пастух должен быстро соображать, заслышав шорох в ночи, возвещает тот опасность или приближение друга. Многое зависит от способности принимать такие решения быстро и благоразумно.

– Только глупый пастух, заслышав хруст веток или увидев в темноте черный силуэт, подумает, что это товарищ пришел его подменить. Мы – осторожный народ, и, кроме того, сэр, я только что своими глазами видел у вас в сарае некое устройство.

– Вот как. Я не сомневался, что рано или поздно вы на него наткнетесь. И что же вы думаете о своем открытии?

– Оно пробуждает во мне гнев.

– Пробуждает гнев? – резко повторил отец Джонас с усилием, словно сам внезапно разгневавшись. – И почему же?

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, сэр. Подозреваю, что у здешних монахов в обычае по очереди залезать в клетку и подставлять тела диким птицам, надеясь таким способом искупить преступления, когда-то совершенные в этих краях и до сих пор остающиеся безнаказанными. Именно так были получены ужасные раны, на которые сейчас смотрят мои глаза, и, как я понимаю, их богоугодность облегчает ваши страдания. Однако осмелюсь признаться, что раны эти не вызывают у меня сострадания. Как вы можете выдавать замалчивание подлейших преступлений за раскаяние? Разве вашего христианского бога так легко подкупить добровольно причиненной себе болью и несколькими молитвами? Неужели ему так мало дела до попранной справедливости?

– Наш бог – это бог милосердия, пастух, и вам как язычнику наверняка трудно это постичь. Нет никакого юродства в том, чтобы искать прощения у такого бога, и не важно, насколько велико было преступление. Милосердие нашего бога безгранично.

– Какая польза от бога, чье милосердие безгранично? Вы глумитесь надо мной за то, что я язычник, но боги моих предков устанавливают ясные правила и жестоко наказывают, когда мы нарушаем закон. Ваш милосердный христианский бог позволяет людям насыщать свою алчность, страсть к завоеваниям и кровожадность, зная, что прощение и благословение обойдутся всего в пару молитв и толику раскаяния.

– Ваша правда, пастух, что здесь, в монастыре, есть те, кто до сих пор верит в подобные вещи. Но позвольте предположить, что вы, Ниниан и я давно уже избавились от подобных иллюзий и что мы в этом не одиноки. Мы знаем, что нельзя злоупотреблять милосердием божьим, однако многие из моих братьев, включая аббата, пока не желают это признать. Они до сих пор считают, что достаточно клетки и бесконечных молитв. Но эти черные вороны – знак гнева Господня. Они никогда раньше не прилетали. Даже прошлой зимой, когда самые сильные из нас рыдали от ветра, птицы вели себя как озорные дети, и страдания, причиняемые их клювами, были ничтожны. Чтобы держать их на расстоянии, хватало звона цепей или окрика. Но теперь им на смену прилетает другая порода, крупнее, наглее и с яростью в глазах. Они беспрепятственно рвут нас на части, сколько бы мы ни отбивались и ни кричали. За несколько месяцев мы потеряли трех дорогих друзей, и еще многие страдают от глубоких ран. Нет сомнений, что это знак.

Вистан смягчился, но продолжал загораживать мальчика.

– Вы хотите сказать, что в этом монастыре у меня есть друзья?

– В этой келье – да. За ее пределами мы все еще разобщены и в эту самую минуту страстно спорим о том, как нам быть дальше. Аббат настаивает, чтобы мы оставили все как есть. Но есть и другие, которые считают, что пора остановиться. Что в конце этого пути нам не будет прощения. Что мы должны открыть то, что скрыто, и посмотреть в лицо прошлому. Но боюсь, эти голоса немногочисленны и не одержат победу. Пастух, так вы позволите мне осмотреть рану мальчика?

Еще с минуту Вистан не двигался. Потом отступил, дав Эдвину знак выйти вперед. Молчаливый монах тут же помог отцу Джонасу принять сидячее положение – оба монаха вдруг чрезвычайно оживились – и, схватив с изголовья подсвечник, подтянул Эдвина поближе, нетерпеливо задрав мальчику рубашку, чтобы отец Джонас мог увидеть то, что хотел. Потом – всем показалось, что это длилось очень долго, – оба монаха принялись рассматривать его рану – Ниниан направлял свет то в одну сторону, то в другую, – словно это был омут, в котором скрывался крошечный мир. Наконец монахи торжествующе, как показалось Акселю, переглянулись, но тут отец Джонас в изнеможении упал обратно на подушки с таким выражением лица, как будто он с чем-то смирился или, скорее, что-то его опечалило. Когда Ниниан торопливо отставил свечу, чтобы ему помочь, Эдвин скользнул обратно в тень и встал рядом с Вистаном.

– Отец Джонас, – обратилась к монаху Беатриса, – теперь, когда вы осмотрели рану мальчика, скажите же нам, что она чистая и заживет сама.

Глаза отца Джонаса были закрыты, и он по-прежнему тяжело дышал, но ответил спокойным голосом:

– Полагаю, заживет, если ее как следует обрабатывать. Отец Ниниан приготовит ему мазь в дорогу.

– Отче, – продолжала Беатриса, – я не способна понять всего, о чем вы говорили с мастером Вистаном. Но меня это очень интересует.

– Неужели, госпожа? – Отец Джонас, все еще переводя дыхание, открыл глаза и посмотрел на нее.

– Вчера вечером в деревне внизу я разговаривала с женщиной, сведущей в снадобьях. Она много рассказала мне про мою болезнь, но, когда я спросила ее про хмарь, ту, что заставляет нас забывать только что прожитый час так же быстро, как утро, прожитое много лет назад, она призналась, что понятия не имеет, что это такое и откуда берется. Однако она сказала, что есть тот, кто сведущ достаточно, чтобы это знать, и что это вы, отец Джонас из горного монастыря. Поэтому мы с мужем и отправились сюда, хотя до деревни сына, где нас ждут с нетерпением, этим путем добираться куда труднее. Я надеялась, что вы расскажете нам про хмарь и как нам с Акселем от нее освободиться. Может, я и глупая женщина, но мне показалось, несмотря на все разговоры о пастухах, что вы с мастером Вистаном говорили про ту самую хмарь и что забытое прошлое вас с ним очень заботит. Так позвольте же мне спросить у вас и у мастера Вистана. Знаете ли вы, что наводит на нас эту хмарь?

Отец Джонас и Вистан переглянулись. Потом Вистан тихо сказал:

– Госпожа Беатриса, хмарь, о которой вы говорите, наводит дракониха Квериг, которая бродит по этим вершинам. Однако монахи из этого монастыря охраняют ее, и уже очень давно. Бьюсь об заклад, что, если им откроется, кто я такой, они тотчас же пошлют за солдатами, чтобы меня уничтожить.

– Отец Джонас, это правда? Хмарь наводит дракониха?

Монах, словно вернувшись из забытья, повернулся к Беатрисе.

– Пастух говорит правду, госпожа. Это дыхание Квериг стелется по земле и крадет у нас память.

– Аксель, ты слышал? Хмарь наводит дракониха! Если мастер Вистан или тот старый рыцарь, которого мы встретили по дороге, убьют эту тварь, наши воспоминания вернутся! Аксель, почему ты молчишь?

Аксель и вправду впал в задумчивость, и, хотя он расслышал слова жены и заметил ее волнение, все, чем он смог на это ответить, это просто протянуть ей руку. Прежде чем ему удалось подобрать слова, отец Джонас обратился к Вистану:

– Пастух, если вы знаете, какая вам грозит опасность, зачем вы медлите здесь? Почему не берете мальчика и не уходите?

– Мальчику нужен отдых, да и мне тоже.

– Но вы же не отдыхаете. Вы рубите дрова и шатаетесь вокруг, словно голодный волк.

– Когда мы пришли, ваша поленница была почти разобрана. А ночи в горах холодные.

– Мне вот еще что любопытно, пастух. Почему лорд Бреннус за вами охотится? Уже много дней его солдаты прочесывают эти края, пытаясь вас найти. И в прошлом году, когда здесь проходил еще один человек с востока, который хотел выследить Квериг, Бреннус принял его за вас и отправил людей на поиски. Они приходили сюда и расспрашивали о вас. Пастух, кем вы приходитесь Бреннусу?

– Мы были знакомы в детстве, когда были еще меньше, чем этот мальчик.

– Вы пришли в эти края по делу, пастух. Зачем рисковать им ради сведения старых счетов? Вот что я вам скажу: берите мальчика и отправляйтесь своей дорогой, прежде чем монахи закончат свое собрание.

– Если лорд Бреннус окажет мне любезность и сегодня ночью явится за мной, мне придется остаться и встретить его лицом к лицу.

– Мастер Вистан, – заметила Беатриса, – не знаю, что там между вами и лордом Бреннусом. Но, если вам поручено убить великую дракониху Квериг, умоляю, не позволяйте себя отвлечь. Свести счеты успеете потом.

– Госпожа права, пастух. Я боюсь даже спрашивать, зачем вы нарубили столько дров. Послушайте нас, сэр. С этим мальчиком перед вами открывается великая возможность, которая может больше никогда не представиться. Забирайте его и отправляйтесь в путь.

Вистан задумчиво взглянул на отца Джонаса и вежливо склонил голову:

– Я рад, что встретился с вами, отче. И прошу прощения, если ранее обратился к вам без должного уважения. А теперь позвольте нам с мальчиком вас оставить. Я знаю, что госпожа Беатриса все еще ждет совета, а она – женщина мужественная и добрая. Прошу вас, сохраните силы, чтобы уделить ей внимание. Большое спасибо за совет, и прощайте.

Лежа в темноте и все еще надеясь, что его одолеет сон, Аксель пытался вспомнить, почему все время, проведенное в келье отца Джонаса, он так странно молчал. На то была какая-то причина, и даже когда Беатриса, торжествуя, что выяснила, откуда берется хмарь, с восклицанием повернулась к нему, он смог только протянуть ей руку, по-прежнему не говоря ни слова. Его мучило сильное и необъяснимое волнение, которое почти погрузило его в сон, хотя каждое сказанное слово по-прежнему беспрепятственно достигало его ушей. У него было чувство, словно он стоит в лодке на зимней реке, вглядываясь в густой туман, зная, что тот вот-вот разойдется, открыв яркие краски расстилавшегося перед ним пейзажа. Его охватило нечто, похожее на ужас, смешанный с любопытством, – или чувство еще более сильное и мрачное, – и он твердо сказал себе: «Что бы это ни было, дайте мне это увидеть, дайте мне это увидеть».

Он действительно сказал это вслух? Может быть и так, и в тот же миг Беатриса повернулась к нему и воскликнула: «Аксель, ты слышал? Хмарь наводит дракониха!»

Аксель не очень хорошо помнил, что случилось после того, как Вистан с Эдвином вышли из кельи отца Джонаса. Должно быть, молчаливый монах Ниниан ушел вместе с ними, наверное, за мазью для раны мальчика или просто для того, чтобы отвести их обратно, незаметно для чужих глаз. Так или иначе, они с Беатрисой и отцом Джонасом остались втроем, и последний, несмотря на раны и утомление, тщательно осмотрел его жену. Монах не стал просить ее снять одежду – к облегчению Акселя, – и, хотя воспоминание об этом тоже было туманно, перед ним возникла картина, как Джонас прижимает ухо к боку Беатрисы, сосредоточенно закрыв глаза, как будто изнутри могло пробиться какое-то едва различимое сообщение. Еще Аксель помнил, как монах, моргая, задал Беатрисе череду вопросов. Бывало ли ей плохо после того, как она выпьет воды? Беспокоила ли ее когда-нибудь боль в затылке? Вопросов было много, и Аксель уже не помнил их все, но Беатриса на один за другим отвечала отрицательно, и чем дальше, тем довольнее становился Аксель. Он встревожился лишь один раз, когда Джонас спросил, замечала ли Беатриса кровь у себя в моче, и та ответила, что да. Но монах кивнул, словно это было нормально или соответствовало его ожиданиям, и тут же задал следующий вопрос. Чем же закончился осмотр? Аксель вспомнил, как отец Джонас сказал с улыбкой: «Стало быть, идите к сыну и ничего не бойтесь». И сам Аксель добавил: «Видишь, принцесса, я всегда знал, что это пустяки». Потом монах осторожно опустился обратно на ложе и лег, переводя дыхание. В отсутствие Ниниана Аксель поспешил наполнить чашку монаха из кувшина и, поднеся ее ко рту недужного, увидел, как на его нижней губе выступили крошечные капли крови, растворившиеся в воде. Потом отец Джонас поднял взгляд на Беатрису и сказал:

– Госпожа, вы, кажись, счастливы узнать правду о том, что называете хмарью.

– И вправду счастлива, отче, потому что теперь нам есть куда идти.

– Будьте осторожны, потому что это тайна, которую кое-кто ревностно оберегает, хотя, возможно, будет лучше, если она выйдет на свет.

– Не мое это дело беспокоиться о том, тайна это или нет, отче, но я рада, что мы с Акселем ее узнали и теперь можем поступать соответственно.

– Однако так ли вы уверены, добрая госпожа, что хотите избавиться от хмари? Разве не лучше некоторым вещам оставаться стертыми из памяти?

– Может, для кого-то и так, отче, но не для нас. Мы с Акселем хотим вернуть счастливые мгновения жизни, которую прожили вместе. Сейчас мы их лишены, словно тать в ночи прокрался в наш дом и украл у нас самое драгоценное.

– Однако хмарь скрывает все воспоминания, не только хорошие, но и плохие. Разве не так, госпожа?

– Мы и плохие воспоминания примем, даже если они заставят нас рыдать или дрожать от гнева. Разве же это не общая наша жизнь?

– Значит, госпожа, плохие воспоминания вас не страшат?

– Чего же в них страшного, отче? Любовь друг к другу, которая сейчас наполняет наши с Акселем сердца, говорит нам, что путь, который привел нас сюда, не опасен, и не важно, что сейчас его скрывает хмарь. Это как сказка со счастливым концом, и даже ребенок знает, что не стоит бояться ведущих к нему поворотов судьбы. Мы с Акселем хотим вспомнить прожитую вместе жизнь, какова бы она ни была, потому что дорожим ею.

Под потолком над головой у Акселя, вероятно, пролетела птица. Вздрогнув от этого звука, он понял, что на пару минут действительно уснул. Еще он понял, что стук топора прекратился и наступила тишина. Воин уже вернулся в келью? Аксель ничего не слышал, и ничто за черным силуэтом стола не указывало на то, что на стороне Эдвина в комнате спит кто-то еще. Что же сказал отец Джонас, осмотрев Беатрису и покончив с вопросами? Она ответила, что да, ей приходилось замечать кровь в моче, но он улыбнулся и спросил что-то еще. «Видишь, принцесса, – сказал Аксель, – я всегда знал, что это пустяки». И отец Джонас улыбнулся, несмотря на раны и усталость, и сказал: «Идите к сыну и ничего не бойтесь». Но вопросов монаха Беатриса никогда не страшилась. Он знал, что она страшилась вопросов лодочника, ответить на которые было потруднее, чем на вопросы отца Джонаса, вот почему она так радовалась, что узнала причину хмари. «Аксель, ты слышал? – торжествовала она. – Аксель, ты это слышал?» Ее лицо светилось от счастья.

### Глава 7

Акселя трясла чья-то рука, но к тому времени, как он сел на кровати, фигура уже переместилась в другой конец комнаты, согнулась над Эдвином и шептала: «Быстрее, мальчик, быстрее! И ни звука!» Беатриса тоже проснулась, и Аксель, ежась от холода, нетвердо встал на ноги и потянулся вниз, чтобы сжать протянутые к нему руки жены.

Стояла еще глухая ночь, но снаружи доносились голоса, и внизу во дворе, без сомнения, горели факелы, потому что на стене напротив окна рябили полоски света. Разбудивший их монах подтащил к ним мальчика, еще полусонного, и Аксель узнал прихрамывающую походку отца Брайана прежде, чем лицо последнего вынырнуло из темноты.

– Друзья мои, я попытаюсь вас спасти, – сказал отец Брайан по-прежнему шепотом, – но вам следует торопиться и делать, как я скажу. Сюда пришли солдаты, человек двадцать, а то и тридцать, и они хотят вас схватить. Они уже загнали старшего из братьев-саксов в ловушку, но он оказался живучим и отвлекает их внимание на себя, давая вам возможность спастись. Спокойно, мальчик, стой! – Эдвин метнулся было к окну, но отец Брайан дотянулся до него и схватил за руку. – Я хочу отвести вас в безопасное место, но сначала нам нужно незаметно выйти из кельи. Внизу на площади солдаты, но их взгляды прикованы к башне, где держит оборону сакс. С Божьей помощью, они не заметят нас, когда мы будем спускаться по наружной лестнице, а тогда худшее уже будет позади. Но ни звука, чтобы не привлечь их внимания, и будьте осторожны, не оступитесь. Я спущусь первым и подам сигнал, когда выходить. Нет, госпожа, придется оставить котомку здесь. Будет достаточно, если вы сами спасетесь!

Они пригнулись у двери, слушая томительно медленные шаги отца Брайана вниз по лестнице. В конце концов, Аксель осторожно выглянул в дверной проем и увидел факелы, мечущиеся в дальнем конце двора, однако прежде, чем разобрать, что происходит, он заметил отца Брайана, который стоял прямо под ним и неистово махал руками.

Лестница, спускавшаяся по диагонали вдоль стены, была почти вся в тени, кроме одного участка, почти у самой земли, залитого светом полной луны.

– Иди сразу же за мной, принцесса. На двор не смотри, смотри под ноги, чтобы видеть ступеньки, а не то убьешься насмерть, и, кроме врагов, на помощь никто не придет. Передай мальчику то, что я сейчас сказал, и давай спускаться.

Вопреки собственному совету, Аксель во время спуска не смог удержаться и бросил взгляд на двор. В дальнем конце вокруг круглой каменной башни, возвышавшейся над зданием, в котором накануне монахи проводили собрание, толпились солдаты. Они размахивали горящими факелами, и в их рядах явно царило смятение. Когда Аксель был уже на полпути вниз, двое солдат отделились от остальных и побежали через площадь. Он был уверен, что их заметят. Но солдаты исчезли в дверном проеме, и уже скоро Аксель с облегчением провел Беатрису с Эдвином в сумрак крытой галереи, где ждал отец Брайан.

Спутники последовали за монахом по узким коридорам, некоторые, возможно, были те же самые, по каким они проходили до этого с молчаливым отцом Нинианом. Часто они оказывались в полной темноте, ориентируясь на ритмичное шарканье шагов провожатого, подволакивающего ногу. Наконец они зашли в келью с частично обвалившимся потолком. Внутрь проникал лунный свет, открывая взгляду штабеля деревянных коробов и поломанной мебели. Аксель почувствовал запах плесени и стоячей воды.

– Мужайтесь, друзья, – сказал отец Брайан, перестав шептать. Он зашел в угол и теперь отодвигал стоявшие там предметы. – Вы почти в безопасности.

– Отец, – обратился к нему Аксель, – мы благодарны вам за спасение, но, пожалуйста, расскажите нам, что случилось.

Отец Брайан продолжал расчищать угол и ответил, не поднимая глаз:

– Для нас это загадка. Солдаты явились сегодня ночью без приглашения, хлынули в ворота и заполонили наш дом, точно он их собственный. Они потребовали выдать им двух молодых саксов, которые недавно сюда прибыли, и, хоть они и не упомянули ни вас, ни вашу жену, я бы не стал рассчитывать на любезное обхождение с вами. Этого мальчика они точно хотят убить, что прямо сейчас и проделывают с его братом. Вам нужно спасаться, а поразмыслить о том, что у них на уме, можно будет потом.

– Еще сегодня утром мастер Вистан был для нас чужим, – сказала Беатриса, – но нам неловко бежать, когда ему грозит такая ужасная участь.

– Солдаты еще могут нас догнать, госпожа, потому что мы не заперли за собой ни одну дверь. И если тот парень окажется настолько храбр, что купит вам спасение, пусть даже ценой собственной жизни, вы должны с благодарностью его принять. Под этим люком – тоннель, вырытый в стародавние времена. Он ведет в лес, и когда вы из него выйдете, то окажетесь далеко от преследователей. Помогите же мне его поднять, сэр, потому что для меня одного он слишком тяжел.

Даже вдвоем им пришлось потрудиться, чтобы поднять крышку люка, пока она не откинулась под прямым углом, открыв взгляду квадрат цветом чернее ночи.

– Пусть мальчик идет первым, – сказал монах, – потому что уже много лет этим ходом никто не пользовался, и кто знает, не обвалились ли ступени. А он ловок, и если упадет, то не расшибется.

Но Эдвин что-то говорил Беатрисе, и она перевела его слова:

– Мастер Эдвин пойдет на помощь мастеру Вистану.

– Скажи ему, принцесса, что мы еще сможем помочь Вистану, если выберемся через этот тоннель. Говори мальчику что угодно, но убеди его поторопиться.

Пока Беатриса говорила, в мальчике словно произошла какая-то перемена. Он безотрывно смотрел на дыру в полу, и его глаза, отражавшие свет луны, вдруг показались Акселю какими-то странными, словно он постепенно попадал под действие чар. Беатриса все еще говорила, когда Эдвин подошел к люку и, не оглядываясь, шагнул в темноту – и исчез.

Прислушавшись к его затихшим шагам, Аксель взял Беатрису за руку:

– Пойдем, принцесса. Держись поближе ко мне.

Ведущие вниз ступени из плоских, утопленных в землю камней были низкими и достаточно твердыми на ощупь. В свете из люка над головой им был виден небольшой отрезок пути, но как только Аксель обернулся, чтобы заговорить с отцом Брайаном, как люк захлопнулся с оглушительным, как им показалось, грохотом.

Все трое остановились и какое-то время стояли неподвижно. Вопреки ожиданию Акселя, воздух был не таким уж спертым, ему даже показалось, что он чувствует слабое дуновение ветра. Стоявший где-то перед ними Эдвин заговорил, и Беатриса шепотом ему ответила. Потом тихо сказала:

– Мальчик спрашивает, почему отец Брайан закрыл за нами люк. Я ответила, что он, скорее всего, очень торопился спрятать тоннель от солдат, которые могут вот-вот войти в келью. Но все равно, Аксель, мне это тоже показалось немного странным. И разве не он сейчас загораживает дверь мебелью? Если мы обнаружим, что путь перекрыт землей или водой, ведь святой отец сам сказал, что уже много лет здесь никто не ходил, то как же мы вернемся и откроем ее, ведь она такая тяжелая, а теперь на ней еще и навалено всего?

– Странно, согласен. Но нет оснований сомневаться, что в монастырь пришли солдаты, разве мы сами только что не видели их своими глазами? У нас теперь нет выбора, кроме как идти дальше и молиться, чтобы тоннель благополучно вывел нас в лес. Скажи мальчику, пусть идет вперед, но медленно, и держится рукой за эту замшелую стену, потому что, боюсь, дальше будет только темнее.

Однако, продвигаясь вперед, спутники обнаружили, что в тоннель откуда-то попадал слабый свет, и иногда им даже удавалось рассмотреть силуэты друг друга. Их ноги время от времени удивлялись внезапным лужам, и не единожды за эту часть пути Акселю казалось, что он слышит над головой какой-то шум, но, поскольку ни Эдвин, ни Беатриса не подавали виду, что тоже его слышат, он отнес его на счет своего разыгравшегося воображения. Но тут Эдвин вдруг остановился, и Аксель, шедший следом, чуть было не налетел на него. Он почувствовал, как Беатриса сжала ему руку, и они на миг замерли в темноте. Потом Беатриса придвинулась к нему еще ближе и тишайшим шепотом проговорила, дыханием согрев ему шею:

– Аксель, ты это слышишь?

– Что, принцесса?

Рука Эдвина предупреждающе дотронулась до Акселя, и они снова замолчали. Наконец Беатриса сказала ему на ухо:

– Рядом с нами кто-то есть, Аксель.

– Наверное, летучая мышь, принцесса. Или крыса.

– Нет, Аксель. Я его слышу. Это дышит человек.

Аксель снова прислушался. И тут совсем рядом с тем местом, где они стояли, раздался резкий звук, похожий на звонкий удар, – три раза, потом четыре. Посыпались яркие вспышки, за которыми последовало крошечное пламя, которое тут же выросло, осветив силуэт сидящего человека, а потом все снова погрузилось во мрак.

– Не бойтесь, друзья мои, – сказал голос. – Это всего лишь Гавейн, рыцарь Артура. И как только трут загорится, нам станет видно друг друга получше.

Снова послышались удары кремня, наконец свеча вспыхнула и загорелась ровным пламенем.

Сэр Гавейн сидел на черной кочке. Было понятно, что сиденье из нее неудобное, потому что он согнулся под странным углом, словно готовая упасть гигантская кукла. Свеча у него в руке отбрасывала на его лицо и верхнюю часть туловища дрожащие тени, и он тяжело дышал. Как и прежде, на нем были доспехи и туника, меч, вынутый из ножен, был под углом воткнут в землю у основания кочки. Рыцарь окинул их суровым взглядом, переводя свечу с одного лица на другое.

– Значит, вы все здесь, – наконец произнес он. – Теперь я спокоен.

– Вы удивили нас, сэр Гавейн, – сказал Аксель. – Чего ради вы здесь прячетесь?

– Я здесь уже давно, пришел раньше вас, друзья мои. Но с мечом и в доспехах да при моем великом росте, который вынуждает меня спотыкаться и пригибать голову, я не могу идти быстро, и вот вы меня и догнали.

– Это вряд ли можно назвать объяснением, сэр. Зачем вы шли впереди нас?

– Чтобы вас защитить! Горькая правда в том, что монахи вас обманули. Здесь, внизу, обитает чудовище, и они решили избавиться от вас с его помощью. К счастью, не все монахи думают одинаково. Ниниан, молчун, незаметно привел меня сюда, и теперь я должен вывести вас в безопасное место.

– Новости просто ошеломительные, сэр Гавейн. Но сначала скажите, что это за зверь. Что он собой представляет и не угрожает ли он нам прямо сейчас, пока мы здесь стоим?

– Считайте, что угрожает, сэр. Монахи не отправили бы вас сюда, если бы не были уверены, что вы с ним повстречаетесь. Они всегда так делают. Людям Христа негоже использовать ни меч, ни даже яд. Поэтому тех, кому они желают смерти, они отправляют сюда и уже через пару дней забывают, что вообще это сделали. О да, таковы их методы, особенно у аббата. К воскресенью он может даже убедить себя, что спас вас от солдат. А деяния того, кто рыщет по тоннелю, если они вообще придут ему на ум, он предаст порицанию, или наоборот, назовет волей Господней. Что ж, давайте посмотрим, какова будет Господня воля сегодня ночью, когда рядом с вами идет рыцарь Артура!

– Так вы говорите, сэр Гавейн, – спросила Беатриса, – что монахи желают нам смерти?

– Они точно желают смерти этому мальчику, госпожа. Я пытался убедить их, что в этом нет необходимости, даже поклялся увезти его подальше от этих краев, но нет, они меня не послушали! Они не хотят рисковать тем, что мальчишка сбежит, даже если мастер Вистан будет схвачен или убит, ведь кто поручится, что в один прекрасный день за ним не явится кто-нибудь другой. Я уверял, что увезу его подальше, но они боятся того, что может случиться, и желают его смерти. Вас с вашим добрым супругом они могли бы пощадить, но вы неизбежно стали бы свидетелями их деяний. Предвидь я все это, поехал бы в этот монастырь? Кто знает? Тогда мне казалось, что это мой долг, а разве нет? Но я не мог позволить, чтобы осуществились их замыслы насчет мальчишки и невинных супругов-христиан! К счастью, не все монахи думают одинаково, знаете ли, и Ниниан, молчун, незаметно привел меня сюда. Я намеревался пройти вперед вас намного дальше, но в доспехах и при моем непомерном росте – сколько раз за все эти годы я его проклинал! Разве в таком высоком росте есть хоть одно преимущество? На каждую грушу, которую я сорвал, приходилась стрела, угрожавшая мне, ведь она миновала того, кто пониже!

– Сэр Гавейн, – спросил Аксель, – а что это за зверь, который, вы говорите, здесь обитает?

– Я никогда его не видел и знаю только тех, кого монахи отправили сюда на погибель от него.

– А он из тех, кого можно убить обычным мечом в руках простого смертного?

– Что вы имеете в виду, сэр? Я – простой смертный, отрицать не стану, но я – рыцарь, хорошо обученный, которого всю долгую молодость пестовал великий Артур, научивший меня встречать любого противника с радостью, даже когда страх пробирает до костей, ведь если мы смертны, то, по крайней мере, должны проявить себя в глазах Господа, пока ходим по этой земле! Как и все, кто стоял бок о бок с Артуром, я сражался с вельзевулами и чудовищами, а также с черными замыслами людскими и всегда следовал примеру своего короля, даже в разгар жестокой схватки. На что вы намекаете? Как вы смеете? Вы там были?Я там был, сэр, и видел все этими самими глазами, которые смотрят на вас сейчас! Но что с того, что с того, друзья мои, это разговор для других времен. Простите меня, у нас есть другие заботы, конечно же, есть. О чем вы спросили, сэр? Ах, да, зверь, да, я понимаю, что он чудовищно свиреп, но это не демон и не дух, и, чтобы его убить, вполне хватит меча.

– Но, сэр Гавейн, – спросила Беатриса, – вы в самом деле предлагаете нам идти вперед по тоннелю, зная то, что мы знаем?

– Какой у нас выбор, госпожа? Если не ошибаюсь, путь обратно в монастырь нам заказан, но та же самая дверь может в любой миг открыться, и в тоннель хлынут солдаты. Нам не остается ничего другого, кроме как идти вперед, и, если зверь не преградит нам путь, скоро мы окажемся в лесу, вдалеке от преследователей, потому что Ниниан заверил меня, что тоннель надежен и в хорошем состоянии. Поэтому давайте тронемся в путь, пока не догорела свеча, другой у меня нет.

– Аксель, мы можем ему доверять? – спросила Беатриса, не заботясь о том, чтобы сэр Гавейн не расслышал ее слова. – У меня голова идет кругом, и не хочется верить, что добрый отец Брайан нас предал. Однако какая-то доля правды в словах рыцаря есть.

– Давай последуем за ним, принцесса. Сэр Гавейн, мы благодарны вам за заботу. Пожалуйста, отведите нас в безопасное место, и будем надеяться, что зверь задремал или убежал рыскать в ночи.

– Боюсь, настолько нам не повезет. Вперед, друзья мои, и да пребудет с нами мужество. – Старый рыцарь медленно поднялся на ноги и вытянул вперед руку, в которой горела свеча. – Мастер Аксель, пожалуйста, возьмите свечу, потому что мне нужны обе руки, чтобы держать меч наготове.

Спутники пошли по тоннелю: сэр Гавейн впереди, потом Аксель со свечой, Беатриса, державшая его за руку, и Эдвин, замыкавший шествие. Они не могли идти иначе как гуськом, потому что проход оставался узким, а потолок, с которого свешивались мох и жесткие корни, становился все ниже, пока даже Беатрисе не пришлось пригнуть голову. Аксель изо всех сил старался держать свечу повыше, но сквозняк в тоннеле усилился, и ему часто приходилось опускать ее и прикрывать пламя рукой. Однако сэр Гавейн не жаловался, и его маячившая перед ними фигура с мечом на плече ни разу не замешкалась, выбирая дорогу. И тут Беатриса вскрикнула и потянула Акселя за руку.

– В чем дело, принцесса?

– Ох, Аксель, стой! Я на что-то наступила, но ты слишком быстро отвел свечу.

– Что из того, принцесса? Нам нужно спешить.

– Аксель, мне показалось, что это ребенок! Моя нога до него дотронулась, и я успела его увидеть, прежде чем ты отвел свет. Ой, по-моему, это маленький ребенок, и он уже давно умер!

– Ну, принцесса, не расстраивай себя. Где, говоришь, ты его видела?

– Друзья мои, поторопитесь, – позвал сэр Гавейн из темноты. – В этом месте много такого, чего лучше не видеть.

Беатриса пропустила слова рыцаря мимо ушей.

– Вон там, Аксель. Поднеси огонь сюда. Ниже, Аксель, посвети сюда, хотя мне и страшно снова увидеть его несчастное личико!

Вопреки собственному совету, сэр Гавейн вернулся обратно, Эдвин тоже стоял рядом с Беатрисой. Аксель нагнулся и поводил свечой туда-сюда, обнаружив влажную землю, корни травы и камни. Потом пламя осветило крупную летучую мышь, которая лежала на спине – словно мирно спала – с расправленными крыльями. Ее шерсть была на вид мокрой и липкой. У мыши была лысая свинячья мордочка, а в складках распростертых крыльев лужицами скопилась вода. Тварь сошла бы за спящую, если бы в ее туловище не было чего-то странного. Аксель поднес пламя еще ближе, и они все увидели круглую дыру, начинавшуюся прямо под грудью и доходившую до живота, с обеих сторон захватывая ребра. Рана была на удивление ровной, словно кто-то откусил кусок от сочного яблока.

– Кто мог это сделать? – спросил Аксель.

Наверное, он слишком резко дернул свечой, потому что в тот же миг пламя вздрогнуло и погасло.

– Не беспокойтесь, друзья мои, – сказал сэр Гавейн. – Я отыщу трут.

– Разве я не говорила, Аксель? – Беатриса чуть не плакала. – Я поняла, что это младенец, стоило моей ноге к нему прикоснуться.

– О чем ты говоришь, принцесса? Никакой это не младенец. О чем ты говоришь?

– Что же такого случилось с бедным ребенком? И его родителями?

– Принцесса, это всего лишь летучая мышь, такие часто водятся в темноте.

– Ох, Аксель, это был младенец, я видела!

– Мне жаль, что свеча погасла, принцесса, или я бы снова ее тебе показал. Это летучая мышь, только и всего, но мне хотелось бы еще разок взглянуть, на чем она лежит. Сэр Гавейн, вы заметили, какое у этой твари ложе?

– Не понимаю, о чем вы, сэр.

– Мне показалось, что она лежит на ложе из костей, потому что я заметил пару черепов, явно человеческих.

– На что вы намекаете, сэр? – Голос сэра Гавейна стал беспечно громким. – Какие черепа? Я не вижу никаких черепов! Только летучую мышь, которая неудачно упала.

Беатриса начала тихонько всхлипывать, и Аксель выпрямился, чтобы ее обнять.

– Это был не ребенок, принцесса. Не надо расстраиваться.

– Такая одинокая смерть. Где же были его родители, Аксель?

– На что вы намекаете? Черепа? Не видел я никаких черепов! Да если здесь и валяется пара старых костей, что из того? Чему тут удивляться? Разве мы с вами не под землей? Но никакого ложа из костей, не понимаю, на что вы намекаете, мастер Аксель. Вы там были, сэр? Вы стояли рядом с великим Артуром? Я – да, чем горжусь, и милосердие моего командира равнялось лишь его доблести. Да, верно, это я пришел к аббату предупредить, кто такой мастер Вистан и каковы его намерения, но был ли у меня выбор? Разве мог я догадаться, как почернели души святых отцов? Ваши намеки безосновательны! Это оскорбление всем, кто хоть раз стоял рядом с великим Артуром! Нет здесь никаких лож из костей! И разве я здесь не для того, чтобы вас спасти?

– Сэр Гавейн, ваш голос слишком гремит, а кто знает, где сейчас солдаты.

– Что я мог поделать, зная то, что я знал? Да, я прискакал сюда поговорить с аббатом, но откуда мне было знать, насколько черна его душа? Бедняга Джонас, благородный человек, лежит с поклеванной печенью, и дни его сочтены, а аббат живет себе, и птицы едва его трогают…

Сэр Гавейн внезапно умолк, прерванный странными звуками, послышавшимися из глубины тоннеля. Было трудно определить, далеко или близко находится тот, кто их издает, но эти звуки могло издавать только животное, они напоминали волчий вой, но было в них что-то и от медвежьего рева. Крик раздавался недолго, но Аксель успел прижать к себе Беатрису, а сэр Гавейн – выхватить меч из земли. Какое-то время они стояли молча, прислушиваясь, не прозвучит ли он снова. Но ничего не последовало, и сэр Гавейн вдруг расхохотался, тихо и сдавленно. Под его нескончаемый смех Беатриса сказала на ухо Акселю:

– Давай уйдем отсюда, муж мой. Я больше не хочу думать об этой одинокой могиле.

Сэр Гавейн перестал смеяться.

– Вот, вероятно, мы наконец и услышали зверя, но у нас нет иного выбора, кроме как идти дальше. Поэтому, друзья мои, давайте закончим нашу ссору. Скоро мы снова зажжем свечу, но давайте пройдем еще немного без нее, а то вдруг она привлечет к нам зверя. Смотрите, здесь и так чуть-чуть светло, достаточно, чтобы идти. Идемте, друзья мои, со ссорой покончено. Мой меч наготове, поэтому в путь.

Тоннель стал извилистее, и они продвигались вперед с еще большей осторожностью, страшась того, что может открыться их глазам за новым поворотом. Но им никто не встретился, и крик больше не повторялся. Потом тоннель надолго пошел под уклон и наконец вывел их в большой подземный зал.

# Примечания

1

Великаны-людоеды в кельтской мифологии. В противоположность троллям, которые селятся в горах, живут в лесах и на болотах.(Здесь и далее прим. перев.)

2

Тип жилища с круглым основанием, распространенный в Западной Европе еще до римского завоевания. В древности стены таких домов делали либо из камня, либо из деревянных столбов, соединенных обмазкой, а коническую крышу крыли тростником. Отверстия в крыше над очагом не было, дым выходил наружу, просачиваясь сквозь тростник.

3

Морскими разбойниками называли также норманнов (то же, что викинги).

4

Имеется в виду король Артур, по легенде – вождь бриттов в V–VI вв. н.э., разгромивший завоевателей-саксов, центральный герой британского эпоса и рыцарских романов.

5

Сражение между бриттами и англосаксами (ок. 490–517), победу в котором, как принято считать, одержали бритты под предводительством короля Артура.

6

Легкий галоп.

7

Клуатр– (фр. cloitre от лат. claustrum – закрытое место, позднее монастырь) – крытая галерея, обрамляющая прямоугольный двор монастыря или крупной церкви, характерна для романской и готической архитектуры.