# Эффект бумеранга

Александр Григорьевич Звягинцев

За майором спецназа Сарматовым охотятся люди из таинственной восточной секты. С его помощью они намерены совершить устрашающую для всего человечества крупномасштабную террористическую акцию, которая приведет заговорщиков к мировому господству. Древний монастырь в Гонконге… Здесь сектанты содержат потерявшего память Сарматова. Но они и не подозревают, что благодаря усилиям профессора Осиры, последнего из рода бродячих самураев, майор начинает вспоминать, кто он. Еще немного, и профессионал предложит фанатикам свою игру…

> © Звягинцев А. Г., 2016

> © Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

## Гонконг, 7 апреля 1991 года

Весна девяносто первого года выдалась в Гонконге теплой, солнечной и нежной. Лучи солнца будто ласкали этот странный, ни на что в мире не похожий остров, украшая его своими нежными касаниями. Вот и сегодня окутанные туманом склоны холмов за стенами монастыря с первыми лучами солнца, как по мановению волшебника, окрасились в глубокий перламутровый цвет. Князь тьмы отступал…

Профессор Осира из распахнутого окна кабинета полюбовался этими холмами и цветущими деревьями и позвонил в серебряный колокольчик. Появившийся на пороге монах приветствовал его поклоном.

– Все ли в порядке в монастыре, Ямасита? – строго спросил профессор.

– Происшествий нет, сенсей. Два послушника-грека, отпущенные с вечера на моленье в русский храм, возвратились час назад и немедля приступили к медитации.

– Они молились всю ночь? – вскинул брови профессор.

– Молились. У православных сегодня главный праздник – Пасха, он посвящен воскресению их бога Иисуса…

– Я много лет провел среди русских и знаю значение православных праздников, – остановил монаха Осира и задумался. – И русские, и японцы говорят: «В родном доме и стены помогают». Так оно и есть… Возможно, это единственный шанс для Джона Карпентера?..

– Вряд ли, сенсей, – с сомнением отозвался Ямасита. – Когда греки позвали Джона с собой, он не вспомнил этого праздника.

– С нами поедут еще два монаха, – приказал Осира. – Выезжаем немедленно…

Обшарпанный джип еле тащился по забитым нескончаемым автомобильным потоком улицам мегаполиса. Сарматов, впервые за прошедшее время покинувший монастырь, с интересом наблюдал за кипучей городской жизнью. Она ему нравилась.

– Куда мы едем, сенсей? – повернулся он к Осире.

– Сегодня хорошая погода, – уклончиво ответил тот и процитировал коан средневекового японского поэта Фугая: – «В пустынных горах монах в созерцании. И ночью и днем – одинокий и тихий. Когда я покидаю чистые скалы, мир меня посещает – уносит покой».

– Тот мир, – Сарматов кивнул за окно автомобиля, – мне больше не противопоказан, и покой монастыря «Перелетных диких гусей» больше мне не на пользу. Я правильно понял коан поэта, сенсей?

– Правильно, – скупо улыбнулся старый профессор. – Во всяком случае, Джон, твой сенсей очень надеется на это…

Свернув с многополосной трассы и поплутав по узким тенистым улочкам, джип остановился на набережной. Отсюда открывался изумительный вид на затянутый нежной голубой дымкой залив, который бороздили во всех направлениях джонки китайских рыбаков. С высоты набережной джонки с их распущенными косыми парусами казались бабочками, легко порхающими в пронизанной солнцем небесной лазури.

– Можешь полюбоваться, Джон, – показал на залив Осира. – Когда-то я часто медитировал на этом месте и предавался сладким воспоминаниям о моих близких и друзьях.

Сарматов устроился на бетонном парапете и с наслаждением подставил обезображенное шрамами лицо жаркому тропическому солнцу. Внезапно его слух уловил мелодичные звуки. Они доносились со стороны узенькой улочки, выходящей к заливу. Какая-то неведомая сила заставила его подняться и, забыв о спутниках, решительно направиться навстречу падающим сквозь зеленые кроны деревьев чарующим и странно знакомым звукам.

Глядя вслед уходящему Сарматову, старый профессор покачал седой головой и задумчиво сказал:

– Ухо человека слышит много голосов. Откуда они? Из безмолвной глубины начала начал.

А звуки все ширились и нарастали, пока не превратились в праздничную многоголосую симфонию. Симфонию торжества жизни над смертью, торжества любви над безверием и жестокостью мира.

Улочка закончилась небольшой площадью, на которой взметнула к весеннему небу златоглавые купола православная церковь. Вековые колокола на ее звоннице исторгали ту торжественную и победную мелодию, которая с неведомой силой повлекла к себе Сарматова, заставила непривычно трепетать и сжиматься в тревожном предчувствии его исстрадавшееся в многолетних скитаниях сердце.

Толпившиеся у церковной паперти празднично одетые люди удивленно расступились перед решительно шагающим монахом, облаченным в желтый халат-дэли. А тот, не доходя до паперти, размашисто, по-православному, троекратно перекрестился, поднял к золотым куполам наполненные слезами глаза и застыл…

Из края в край торжественно плывет над весенней донской степью ликующий колокольный звон. Буйная грива хлещет по щекам прижавшегося к конской шее пацаненка. Свежий ветер свистит в его ушах и высекает слезы из глаз. Сминая копытами лазоревый первоцвет, темно-гнедой Чертушка несет его, как на крыльях, к вершине заросшего цветущей сиренью холма, который венчает белая лебедушка-церковь. Маленький всадник обгоняет старушек в белых ситцевых платочках, стайки звонкоголосой станичной ребятни. По шляху мимо синеглазых озерец, оставшихся от половодья, мимо древнего кургана с каменной скифской бабой степенно вышагивают к пасхальной вечерне старые, повидавшие лиха на своем веку казаки. Среди них выделяется не утраченными с возрастом могучим ростом и статью дед пацаненка – Платон Григорьевич Сарматов.

– Не шибко гони, бала-а-а! – кричит он, обернувшись на нарастающий конский топот. – Не шибко-о-о!.. Коня загонишь, стервец эдакий!..

А «стервец эдакий» с разбойным свистом, упершись босыми ногами в стремена, проносится мимо бешеным наметом.

– Христос воскресе, деду-у-у-у! – доносится до старика его звонкий ликующий голос.

– Воистину воскресе, внуче! – размашисто крестится тот, а за ним и другие старые казаки: – Христос воскресе!

У глядящего вслед ускакавшему пацаненку Платона Григорьевича теплеют суровые глаза. Он останавливается и осеняет уносящегося внука и его коня крестным знамением.

– Храни тебя бог, внуче, на шляхах-дорогах твоих, – шепчут губы старого казачины, и навертываются слезы на его выцветшие глаза.

У церковной ограды пацаненок на полном скаку осаживает верного Чертушку и, не привязывая его, торопится в таинственный церковный придел, откуда несутся слова молитвы, которым вторит церковный хор.

«Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!» – вслед за облаченным в золотую рясу священником повторяет молитву мальчуган и, подражая взрослым станичникам, крестится щепотью. С церковных икон смотрят на него православные святые. Под их строгими взглядами пацаненок робеет и, прошмыгнув ужом между молящимися земляками, торопится на колокольню.

С высоты звонницы ему открывается бескрайний простор – зацветающая степь, утонувшая в вишенном и грушевом цветении станица и широкая излучина паводкового Дона-батюшки, сливающегося у горизонта с голубым небом. От этой земной красоты заходится пацанье сердечко, а одноногий звонарь в выцветшей солдатской гимнастерке сует ему концы веревок от двух малых колоколов.

– Ишь, рот раззявил! – шамкает он беззубыми устами. – Накось, накось, малец, пособи маненько на подголосках…

Баммм… Баммм… Баммм… – торжественно гудит большой колокол.

Биммм… Боммм… Биммм… – вторит ему средний.

Траммм… Триммм… Триммм… Траммм… – заливаются послушные пацаненку малые колокола.

В перерыве звонарь вытирает с морщинистого лица пот и, постукивая деревяшкой, растягивает в довольной улыбке губы.

– Уши у тебя слухастые, паря. Быть тебе первым станишным гармонистом, али в городе пальцами в роялю тыкать, – шамкает он…

– Боже мой, я все вспомнил!.. Боже мой, все!.. Эх, дед Тереха, жаль только, что не сбылось твое предсказание!.. Не сбылось!.. Не сбылось!.. – глядя на золотые купола, сверкающие нестерпимым блеском под жаркими лучами южного солнца, со звериной тоской прошептал Сарматов.

Он троекратно перекрестился на невесть как оказавшуюся здесь, на берегу Южно-Китайского моря, православную церковь и, еще раз в пояс поклонившись ей, быстрым и решительным шагом направился в сторону набережной.

– Я все вспомнил, сенсей, – радостно сообщил он подошедшему Осире.

– О-о-о! – воскликнул тот. – Я очень рад за тебя, Джон!

– Я не Джон, сенсей, – решительно рубанул рукой воздух Сарматов. – Казак я! Русский я!.. Русский!!!

## Гонконг, 7 апреля 1991 года

Профессор Осира не спеша вошел в кабинет и распахнул окно. Глаза его нашли притулившиеся к древним стенам монастыря хрупкие сакуры. Земля под их кронами была усеяна облетевшими нежно-розовыми лепестками. Осире почудилось даже, что деревца стоят среди выпавшего за ночь розового снега. Внезапно пахнувший с моря свежий ветерок взметнул розовые лепестки в воздух и легкими мотыльками закружил их по монастырскому подворью. Несколько из них, влетев в окно кабинета, кружась, опустились на протянутые ладони старика.

– Ишь, зазнайки, ветер быстро собьет с вас спесь… – с улыбкой проворчал Осира и, вздохнув, добавил: – Печальный мир! Даже когда расцветают вишни. Даже тогда…

Согнав с лица умиротворенную грусть, Осира решительно позвонил в серебряный колокольчик.

Появившийся на пороге монах приветствовал его низким поклоном.

– Пригласите ко мне Джона, – попросил Осира.

Когда Джон вошел, Осира усадил его на циновку рядом с собой и сказал:

– Я очень рад, мой друг, что Создатель оценил твое усердие и вернул тебя к полноценной жизни.

– Благодарю вас, сенсей, и господа бога за эту милость.

– Меня не за что благодарить. Я всего лишь исполнял свой долг, протаптывая тропинку, которая рано или поздно должна была вывести тебя к храму твоей памяти.

– Обрушившиеся на меня воспоминания, сенсей, распирают череп. Мне кажется, что, если я сейчас не поделюсь ими с вами, он просто взорвется.

– Ты уверен, что мне все нужно знать о твоей прошлой жизни? – осторожно спросил Осира.

– Да, уверен! – твердо ответил Сарматов, его обезображенное шрамами лицо было спокойно. – По крайней мере, кто я и откуда родом, мой сенсей должен знать.

Профессор Осира согласно кивнул и, достав из ящика письменного стола диктофон, положил его рядом с собой.

– Не против? – спросил он.

– Нет, – ответил Сарматов. – В своей жизни я не сделал ничего такого, чего мне надо стыдиться. По крайней мере, мне кажется так…

Уже заканчивалась пленка в кассете диктофона, а Сарматов все говорил и говорил, вспоминая свою жизнь. Перед старым японцем Осирой прошло его скорбное сиротское детство в глухой казачьей станице, с именами и даже с уличными прозвищами его сверстников. Вспомнил Сарматов и соседей по родному куреню, и всех дорогих ему станичников. Узнал Осира и о том, что в далекой Москве чужой человек воспитывает его родного сына, названного белокурой красавицей-матерью, дочерью большого начальника, Платоном. Прошли перед старым самураем боевые побратимы Сарматова, прошли чередой все – и живые, и погибшие в разных странах на чужих континентах. Но их подлинных имен и мест их боевых операций он не назвал. Впрочем, Осира и не настаивал на этом. Рассказал Сарматов и о своем пленнике – американце, полковнике ЦРУ Джордже Метлоу, не сдавшем его в горах Гиндукуша афганским полевым командирам, которым за его голову была обещана награда в миллион долларов.

В своем рассказе Сарматов дошел до того момента, когда на караван афганских моджахедов, пробирающихся тайной горной тропой в Пакистан, обрушились русские вертолеты и… И вдруг голос его осекся и сорвался на хрип, глаза помутнели, а в уголках губ запузырилась кровавая пена.

– Довольно, хватит! – спохватился Осира, но было уже поздно.

Прежде чем потерять сознание, Сарматов успел пробормотать сквозь стиснутые зубы:

– Голова, сенсей!.. Господи, как больно-о-о!.. Как больно!..

На следующий день с первыми лучами солнца, даже не полюбовавшись отцветающими деревцами сакуры, Осира поспешил в монастырскую келью Сарматова. К его удивлению, келья была пуста.

– Джон медитирует на берегу моря, – сообщил привратник.

– Как он провел ночь, Ямасита?

– Крепко спал, как обычно…

– После медитации жду его у себя.

– Хорошо, сенсей.

В ожидании Сарматова Осира долго созерцал картину-такемоне – единственное украшение его аскетического кабинета. По мере созерцания простенького пейзажа с одинокой, вцепившейся в скалу сосной глаза старого самурая светлели, а в уголках губ появилась умиротворенная улыбка. Когда в кабинет заглянул Сарматов, Осира торопливо согнал ее и предложил гостю место на циновке.

– Как ты себя чувствуешь? – скрывая тревогу, спросил он.

– Хорошо, сенсей.

– Помнишь, что произошло с тобой вчера?

– Смутно, – признался Сарматов. – Я был у какой-то церкви… Очень красиво звонили колокола… Больше, к сожалению, ничего не могу вспомнить.

– А помнишь ли ты, что было три дня или месяц назад?

– Отлично помню, сенсей. Как всегда, я каждодневно постигал путь воина-бусидо в духе искусства дзен.

– Не вспомнил ли, Джон, что ты делал года три назад?

– К сожалению, пока не вспомнил, сенсей.

Осира легко, как юноша, поднялся и подошел к раскрытому окну кабинета. Полюбовавшись отцветающей сакурой, он повернул просветлевшее лицо к Сарматову.

– Признаться, жизнь не часто преподносила мне подарки, Джон. Я начал было сомневаться в твоем выздоровлении, но вчерашний день наконец-то дал мне надежду.

– Что необычного произошло вчера, сенсей? – удивился Сарматов.

– Позволь мне не ответить на этот вопрос.

– Но почему?

– В интересах твоего полного излечения, – отвел глаза в сторону Осира. – Но обещаю, что в свое время ты узнаешь обо всем.

– Я во всем полагаюсь на моего сенсея, – поклонился Сарматов.

– Однако могу сказать и сейчас, что ты не англичанин… Ты русский офицер. Но этого в монастыре никто не должен знать. Оставайся пока английским подданным Джоном Ли Карпентером, иначе тобой и мной заинтересуется полиция и я не смогу продолжить твое лечение.

– Джордж Метлоу – мой американский друг – тоже просил никому не говорить о том, что я русский офицер.

– Надеюсь, что у твоего друга великодушное сердце воина, – вздохнул Осира. – Однако каковы мотивы его такого странного поведения?

– Не знаю, сенсей, но уверен, что мистер Метлоу не желает мне зла.

– Что ж, – покачал седой головой старик, – как говорят в твоей огромной холодной стране – поживем – увидим…

После ухода Сарматова Осира позвал привратника. Протянув ему заклеенный конверт, когда-то оставленный Метлоу, он сказал:

– Ямасита – верный спутник бродячего самурая Осиры, мои дни улетают, как с зимней сучковатой сливы последние листья… Когда сорвется последний лист, поклянись, что ты отдашь этот пакет Джону, и никому другому.

– Клянусь, – положил ладонь на короткий самурайский меч катана привратник, – Ямасита отдаст этот пакет Джону, и никому другому.

– Хочешь о чем-то спросить, Ямасита?

– Ямасита хочет знать, не означает ли это, что единственный шанс Джона вчера слетел, как последний лист с зимней сливы?

– Напротив, Ямасита, – рассердился Осира, – вчера шансы Джона на полное выздоровление во много раз увеличились. Под звон колоколов православной церкви к нему на время вернулась память. Но, к сожалению, нагрузка оказалась для его психики пока непосильной. Но это ничего… Главное состоит в том, что вчера в его мозгу вновь начались химические процессы, отвечающие за долговременную память. Теперь я совершенно уверен, что полное выздоровление нашего пролетного дикого гуся лишь вопрос времени. Но боюсь, что это произойдет после того, как моя душа улетит в штормовой сумрак южных морей. В конверте, оставленном мне американцем Метлоу, есть информация, но она, к сожалению, касается работы Джона на его страну. Все, что Джон вспомнил вчера, я, разумеется, с его согласия записал на диктофон, чтобы он знал, где ему после моего ухода приклонить свою голову.

– Но, сенсей, после вашего ухода в сумрак южных морей Джон мог бы навсегда остаться в монастыре. Лучшего наставника нам не сыскать в Юго-Восточной Азии и во всем Китае.

– В Японии тоже, – потеплев глазами, уточнил Осира. – Нет, Ямасита. Еще в детстве наш пролетный дикий гусь выбрал путь воина. Поверь, он полетит по нему до конца.

– Ямасита выполнит все, что приказал сенсей, – прежде чем удалиться, еще раз заверил привратник.

Осира задумчиво посмотрел ему вслед. У него не было сомнений в твердости клятвы Ямаситы. Но он знал, что жизнь – вещь непредсказуемая и что ни в ком и ни в чем нельзя быть уверенным до конца.

«Боинг» пакистанской авиакомпании, взметнув из-под шасси снопы искр, тяжело плюхнулся на взлетно-посадочную полосу и, погасив скорость, скоро замер у суперсовременного здания аэропорта. Метлоу тепло приветствовал вышедшего из пункта пограничного контроля муллу Нагматуллу с незнакомым ему молодым спутником.

– Рад видеть тебя, дорогой друг! – пожал он обе руки муллы. – Извинишь ли ты великодушно своего старого друга, которому пришлось оторвать тебя от изучения религиозных трактатов древнего Востока и просить о столь тяжелом путешествии?

– О, дорогой Джирджис, изучать современность не менее полезное занятие, – успокоил Метлоу мулла Нагматулла. – Мог ли я не откликнуться на зов Ястреба Востока и оставить без должного внимания то, что правоверный мусульманин, поклявшийся в моем присутствии на священном Коране из Мекки, так коварно нарушил клятву?

– Да обрушит всемогущий Аллах испепеляющий гнев на голову клятвоотступника! – с жаром воскликнул его молодой спутник.

– Джирджис, позволь познакомить тебя с моим младшим сыном Музафаром – отрадой моего старого сердца и добровольным продолжателем моих научных изысканий по истории Востока, – c нескрываемой гордостью показал мулла на стоявшего рядом молодого человека.

– Очень рад знакомству, уважаемый сэр, – улыбнулся тот открытой юношеской улыбкой и склонился в почтительном поклоне.

– И я рад, Музафар, что ты оказался достойным сыном твоего достойного родителя. Кстати, я поздравляю тебя с окончанием университета.

– Спасибо, сэр.

– Как я только что услышал, твое будущее уже определено.

– Да, сэр, история Востока – мое будущее. Отец мне много рассказывал о вас. Особенно я рад, что вы не разделяете точку зрения сэра Редьярда Киплинга о несовместимости Востока и Запада. При всем нашем различии у нас, несомненно, больше общего.

– Значит, Музафар, обучение в Кембридже пошло тебе на пользу, – улыбнулся Метлоу. – А общее у нас – это небольшой хрупкий шарик под названием планета Земля.

– Согласен, сэр.

– Уважаемый старый друг, – взял под руку муллу Метлоу, – сначала я отвезу вас в отель, потом мы устроим прогулку по современному китайскому вертепу, а под вечер можем заглянуть к клятвоотступнику Юсуфу. Ну а поздним вечером, как в добрые старые времена, я надеюсь, ты опять поведешь меня по тайным лабиринтам восточной мудрости…

– Нет, Джирджис, – качнул пышной чалмой Нагматулла, – сначала закончим неприятное дело с клятвоотступником, а на вечер оставим лишь приятную беседу на тему восточной мудрости в каком-нибудь пристойном китайском ресторанчике.

– Дело в том, что с нами должен был пойти к Юсуфу мой друг, полицейский комиссар Рич Корвилл, – смутился Метлоу. – Но, к сожалению, сейчас он занят по службе в Управлении Королевской полиции…

– Чтобы посмотреть в глаза клятвоотступника, разрешения полиции не требуется. Нагрянем к негодяю врасплох, прямо сейчас, – решительно заявил старый мулла.

– О’кей! – вынужден был уступить его настойчивости Метлоу. – Если ты настаиваешь, поедем сейчас.

Длинная очередь бедно одетых людей, в основном арабского и африканского происхождения, тянулась от дверей большого и ухоженного особняка, выглядевшего дворцом среди убогих лачуг в одном из пригородов Гонконга. На двери дома как-то нелепо среди такой нищеты сияла золотом табличка с надписью на арабском и английском языках: «Доктор Юсуф – нейрохирург и травматолог».

– Вот и его резиденция, уважаемый Нагматулла, – останавливая машину, показал на особняк Метлоу. – Он купил ее около года назад.

– Сколько ты отпустил ему на лечение твоего друга?

– Сто пятьдесят тысяч долларов, но все они были сняты со счета в банке «Белый лотос» тоже год назад. И, как недавно выяснилось, профессор Осира не получил из них на содержание и лечение моего друга ни цента. При этом, по сведениям полиции, доктор Юсуф зарабатывает немалые деньги, нещадно обирая этих несчастных, – кивнул он на людей у входа. – Пользуясь тем, что они не могут обратиться в муниципальные клиники, потому что не имеют от властей вида на жительство в этом городе. Однако, по сведениям полиции, главный доход Юсуфу приносят не эти несчастные, а тайное врачевание черепно-мозговых и огнестрельных ран у темных личностей из криминальных сообществ Гонконга. Каким-то образом среди них он поразительно быстро заработал непререкаемый авторитет.

– О, шакал!.. Презренный внук и сын шакала! – воспылал гневом Нагматулла. – Пойдем к нему скорее, Джирджис!

Очередь перед дверями особняка испуганно расступилась перед Метлоу и его пышными азиатскими спутниками. Они вошли в дом и сразу оказались в полутемном и прохладном холле.

– У мужа ленч, куда лезете, грязные попрошайки! – закричала на них неопределенного возраста китаянка, но, увидев перед собой Метлоу, всплеснула пухлыми ручками и с китайского перешла на дурной английский: – О-о-о, простите, сэр!.. Я приняла вас за одного из тех мерзавцев, что вечно торчат у двери нашей клиники. Как прикажете доложить о вас мужу? – попятилась она к высокой резной двери.

Музафар схватил ее за руку и толкнул к дивану.

– Сидеть тихо, косоглазая крыса! – приказал он по-английски и еще что-то добавил на незнакомом Метлоу языке.

Китаянка от ужаса округлила глаза и часто закивала головой.

Доктор Юсуф возлежал с закрытыми глазами в мягком кресле и отрешенно курил кальян.

Нагматулла, принюхавшись к дыму кальяна, многозначительно посмотрел на Метлоу.

– Где тебя шайтан носит? – услышав стук двери, лениво проворчал Юсуф и протянул в сторону Метлоу унизанную перстнями руку: – Иди, моя тигрица, иди скорее к своему повелителю!

Метлоу сжал протянутую руку и рывком выбросил его из кресла. Юсуф вскрикнул и с кошачьей ловкостью метнулся к двери, но путь ему преградили Нагматулла и Музафар. Положив руки на кривые кинжалы, засунутые за пояса, они с брезгливым спокойствием смотрели на него. Юсуф попятился от их взглядов. Метлоу показал ему на пол, и тот послушно сел, поджав по-восточному ноги под себя. Метлоу стал с интересом рассматривать дорогие перстни на его пальцах.

– Сколько заплатил за эти цацки, док?

Но тот лишь ошалело пучил на него тусклые глаза.

– Обкурился гашиша, нечестивый пес! – пнул его ногой Нагматулла.

– А во сколько обошлось гнездышко? – оглядев заполненную дорогой мебелью комнату, спросил Метлоу и опять не дождался ответа. – Что ж, напомню, в сто тысяч долларов. А сколько я тебе дал на лечение Джона Ли Карпентера?

Юсуф скривил в злобной ухмылке губы:

– Ненавижу, христианская собака.

Музафар вдруг издал изумленный вскрик и показал отцу на массивный серебряный перстень на безымянном пальце Юсуфа, на котором была выгравирована рука с занесенным кривым кинжалом. Старый мулла, взглянув на перстень, побледнел. Положив руку на рукоять кинжала, он вперил вспыхнувший ненавистью взгляд в Юсуфа и процедил сквозь зубы:

– Я думал, что ты просто заблудшая овца, а ты, оказывается, вон из какой клоаки… Будь проклят ты, питающийся падалью! Будь проклят до седьмого колена род твой, слуга шайтана!

Юсуф лишь засмеялся в ответ.

Метлоу была непонятна бурная реакция Нагматуллы и его сына на обыкновенный, как ему показалось, серебряный перстень на пальце Юсуфа. Нагматулла, приказав сыну не спускать с Юсуфа глаз, кивком головы показал Метлоу на дверь.

За дверью он крикнул что-то жене Юсуфа, и китаянку будто ветром вымело из холла.

– На каком наречии ты шуганул эту накрашенную китайскую куклу? – поинтересовался Метлоу.

– Она китайская уйгурка-мусульманка. Я пообещал ей на ее тюркском наречии скорый шариатский суд за распутство и соучастие в преступлениях мужа.

Заперев входную дверь на ключ, Нагматулла показал Метлоу на диван.

– Присядь, Джирджис! – в чрезвычайном волнении сказал он. – Мне надо сообщить тебе что-то очень важное.

– Внимательно слушаю тебя, дорогой друг.

– Похоже, тебя совсем не удивил перстень на руке Юсуфа?

– Признаться, не очень.

– Тебе знакомо имя: Хасан ибн Саббах?

– Кажется, одиннадцатый век, – потер виски Метлоу. – Основатель какой-то мистической секты. Кажется, исмаилитов.

Нагматулла согласно кивнул.

– Я что-то читал о прошлых темных делах исмаилитов, – продолжил Метлоу, – но нынешние их наследники, насколько я знаю, представляют собой уникальное религиозное объединение во главе с единым духовным лидером – они разбросаны по всему миру и мало имеют общего с теми средневековыми фанатиками. Их лидер Карим Ага-хан IV – достойнейший и уважаемый в мире человек, меценат и благотворитель. Он, так же как и твой сын Музафар, получил в Англии отличное образование…

– Это правда, – согласился Нагматулла. – Но, к сожалению, вам, европейцам, трудно протянуть нить познания из одиннадцатого века к веку двадцатому, а мы, люди Востока, знаем, что нити добра и зла бесконечны в истории народов. Для нас яркие события прошлого не тускнеют от времени и не покрываются пылью забвения. Деяния тысячелетней давности мы помним так же отчетливо, как и деяния, случившиеся вчера. Мы их взвешиваем на одних и тех же весах. На весах нашей мусульманской истины и благочестия.

– Ты хочешь сказать, что люди Востока ближе к истине, чем мы – европейцы?

– Милостью Аллаха это так, несмотря на то что вы опередили нас в экономике и технике.

– Меня всегда интересовали извилистые лабиринты вашей восточной истины.

– Наша истина проста, Джирджис: Добро и Жизнь – от Аллаха. Зло – от шайтана. Добро является в мир с открытым лицом, а Зло неизменно принимает множество обличий, чтобы коварством и хитростью победить доброе начало в душе правоверного мусульманина. Оно идет на совершение любого поступка для того, чтобы слуги шайтана однажды восторжествовали во всем подлунном мире.

– Насколько я понял, перстень открыл вам принадлежность Юсуфа к какой-то религиозной секте? – догадался Метлоу.

– Истинно так! Арабское «хашишиюн» означает «курящий гашиш», что в эллинской транскрипции – ассасин. Вспомни, что означает это слово у англичан?

– Убийца. У французов – тоже. Но, прости меня, все, что я читал об ассасинах, напоминает скорее занимательный миф…

– У европейцев слишком короткая память! – вспыхнул Нагматулла. – Река времени может изменить свое русло, но не может прерваться совсем, – качнул он тюрбаном и предложил: – Поговорим лучше с этим нечестивцем, пока он не пришел в себя от шока, вызванного нашим появлением. Разговор веди ты, я задам мерзавцу лишь несколько вопросов, чтобы окончательно убедиться, что он действительно тот, кто имеет право носить страшный знак шайтана.

Юсуф сидел в той же позе, с поджатыми под себя ногами, и, казалось, дремал с открытыми глазами.

– Ты изменился за эти годы, док Юсуф, – встряхнул его за плечо Метлоу. – В Пешаваре я, признаться, не распознал в тебе гениальных способностей к перевоплощению…

– Откуда ты взялся в Гонконге, американский кяфир? – оскалился тот. – Неужели забота о русском идиоте привела тебя сюда?

– Именно она…

– И с чего ты решил, что деньги на лечение русского я вложил в покупку особняка?

– Все достаточно банально. Полиция просто сверила время их снятия со счета в банке «Белый лотос» и время покупки особняка. Кстати, денег было больше, чем ты заплатил за дворец… Где остальные пятьдесят тысяч? Только не уверяй, что передал их профессору Осире.

– Они принадлежат тому, кому должны принадлежать, – с гортанным смешком ответил Юсуф.

– Тому, у кого такой же знак шайтана? – указал на перстень Нагматулла. – Его имя?

– Глупый старик, ты не знаешь его имя? Напомню. Имам Времени Фатимид его имя.

Музафар занес над Юсуфом кинжал, но Нагматулла остановил его и снова вперил горящий гневом взор в Юсуфа.

– Клялся ли ты на древнем Коране, привезенном из священной Мекки, в том, что до полного выздоровления не оставишь поручаемого тебе человека, что не употребишь во зло его беспомощность, что не воспользуешься его деньгами? Отвечай, недостойный милости Аллаха!

– Коран не требует соблюдения клятвы, если она касается кяфира.

– Нечестивый пес! – пнул его ногой Нагматулла. – В жилище Аллаха ты клялся на священном Коране не кяфиру, а мне, наставнику правоверных!

– Совершенно глупый старик! – скривился Юсуф.

– Тебя будут судить по законам шариата.

– На таких, как я, не распространяются законы шариата! – равнодушно посмотрел на него Юсуф. – А до Аллаха мне нет дела, как и ему до меня.

– И много вас таких? – поинтересовался Метлоу. – Тех, кто служит этому имаму Фатимиду?

– Мы везде! – с заблестевшими глазами выкрикнул Юсуф. – Мы во дворцах президентов и великих правителей, в их армиях и парламентах. Мы в торговых компаниях и банках. Мы в синагогах, мечетях, в ваших христианских храмах, в политических партиях и средствах массовой информации.

– Ваши цели? – напористо спросил Метлоу.

– Выполнить предначертанное нам пророком Хасаном ибн Саббахом… Столетия мы таились во мраке и ждали своего часа. И вот наш час настал. Теперь мы как никогда близки к цели, и помешать нам уже никто не может…

– Презренный, ты достоин смерти! – схватился за кинжал Нагматулла.

Юсуф оскалился и плюнул на его бороду.

– Это ты, старый индюк, достоин смерти за рабское поклонение твоему Аллаху.

Метлоу едва успел перехватить у горла Юсуфа кинжал Музафара.

– Гнев – плохой поводырь, юноша! – сказал он. – Тем более что дело принимает неожиданный оборот…

– Ты прав, Джирджис, – согласился мулла. – Там, где водятся караси, плавают и крупные щуки… Его надо скорее посадить под надежный замок.

Метлоу протянул Музафару визитку.

– Позвони по этому телефону в Управление Королевской полиции Гонконга и пригласи сюда комиссара Рича Корвилла.

Юсуф зашелся в смехе.

– Ха-ха-ха! Наконец-то ЦРУ узнает от полиции Гонконга, что их знаменитый Ястреб Востока прикрывает своего соплеменника, майора КГБ. Ха-ха-ха-ха-ха!!!

– Должен огорчить тебя, док, ЦРУ давно известно об этом. Иди, Музафар, вызывай сюда Рича Корвилла с нарядом копов.

Когда Музафар вышел из комнаты, Метлоу вложил в руку Нагматуллы пистолет:

– Подержи его под прицелом, уважаемый ага, а я, пока не прибыли копы, осмотрю его берлогу.

– Шевельнешься, прихвостень шайтана, пристрелю! – сдерживая ярость, сказал Нагматулла и направил пистолет на Юсуфа.

Не отводя от него взгляда, Юсуф лишь усмехнулся.

Оставив на ковре кальян, на котором был вырезан тот же знак – рука с занесенным кинжалом, Метлоу приступил к осмотру содержимого большого письменного стола, стоящего в углу комнаты.

А тем временем почтенный Нагматулла хоть и старался изо всех сил, но никак не мог отвести взгляд от черных немигающих глаз Юсуфа. Внезапно веки старого муллы стали наливаться свинцом. Не в силах бороться с их тяжестью, он опустился в кресло и с благостной улыбкой закрыл глаза. Бросив быстрый взгляд на отвернувшегося от него Метлоу, Юсуф выхватил из-за пояса Нагматуллы кинжал и вонзил его кривое лезвие в грудь старца. Тот даже не вскрикнул. Юсуф вырвал из его обмякшей руки пистолет и, с занесенным над головой кинжалом, стал бесшумно подкрадываться к Метлоу.

Боковым зрением уловив за спиной опасность, полковник резко ушел в сторону, и кинжал вонзился в крышку стола. Юсуф кошкой отпрыгнул назад и направил на него пистолет, но Метлоу удалось ударом ноги выбить его. Ударившись о стол, пистолет выстрелил – Метлоу почувствовал ожог под подбородком. На звук выстрела в комнату вбежал Музафар. При виде его Юсуф с отвагой загнанного зверя выпрыгнул в окно. Раздались звон разбитого стекла и крики людей. Опомнившийся Метлоу схватил со стола пистолет и, подбежав к окну, прицелился. Но фигура Юсуфа уже мелькала среди плотной уличной толпы…

– Вы ранены, сэр! – заволновался Музафар.

– Царапина! – вытирая платком кровь с шеи, ответил Метлоу. И тут его взгляд упал на лужу крови у ног Нагматуллы. – А вот твоему отцу, юноша, кажется, повезло меньше! – сказал он, бросившись к старому мулле.

Через несколько минут за окнами раздался вой сирен, и особняк заполнили полицейские, прибывшие с комиссаром Королевской полиции Ричем Корвиллом.

– На этот раз ты слишком долго ехал, Рич, – упреком встретил его Метлоу.

Тому оставалось лишь развести руками.

Обследовав комнату, комиссар Корвилл с сочувствием посмотрел на лежащее в кресле тело Нагматуллы, вокруг которого суетились детектив, судмедэксперт и фотограф.

– Что тут произошло, Джордж?

– Поговорим в управлении, Рич, – кинув взгляд на окаменевшего от горя Музафара, ответил тот. – Но просьба: об этом убийстве ничего не должно попасть в прессу.

– Понял, Джордж! – усмехнулся Корвилл. – У тебя, как всегда, воняет большой политикой?

– Обсудим потом, Рич!..

– О’кей, Джордж, если тут есть что обсуждать.

В комнату протиснулся здоровяк Рыжий Бейли и виновато промямлил:

– Шеф, мы все углы обшарили – китаеза как сквозь землю провалилась. Похоже, успела под шумок смыться!

– Она уйгурка, – поправил его Метлоу. – Уйгуры – тюрки-мусульмане с северо-запада континентального Китая.

– По мне, один дьявол – косоглазая! – отмахнулся Бейли и бросил взгляд на кипу свадебных фотографий в руке Корвилла.

– Шеф, если я действительно Рыжий Бейли, то я знаю этого парня! – показал он на улыбающегося Юсуфа, стоящего рядом с одетой в свадебное платье уйгуркой. – Помнишь, шеф, более года назад копы Чен-Ю захомутали в веселом квартале этого парня и того здоровенного англичанина, которому русские в Афганистане отшибли память?.. Ну и отделал он тогда их!.. Черт, как же его звали?..

– Джон Ли Карпентер? – подсказал Корвилл.

– Точно, шеф! – обрадовался Рыжий Бейли. – Я их еще подвез в клинику старого Осиры… Интересно, удалось ли старому самураю отремонтировать его чердак?

– Пока нет, – ответил Метлоу. – Но надежда на успех у профессора есть.

– Янки, ты тоже знаешь того парня? – удивился Рыжий Бейли.

– Встречались… Кстати, эту фотографию надо бы размножить.

– Без проблем, сэр.

В разговор вмешался пожилой китаец-детектив.

– Сэр, – озабоченно обратился он к Метлоу, – кто закрыл убитому глаза?

– Я не закрывал, – ответил тот и показал глазами на застывшего у трупа Музафара.

– Вы закрыли глаза покойника, сэр? – дотронулся детектив до его плеча.

Музафар отрицательно качнул чалмой.

– Странно! – почесал лысину китаец. – Выходит, покойник спал глубоким сном… Он даже не проснулся, когда убийца вонзил кинжал в его сердце! Лицо спокойное, а на губах улыбка… И эфиром не пахнет, мистер Корвилл, – пробормотал он, обнюхав, как ищейка, лицо покойника.

– Что это может означать, детектив Линь?

– Только одно, мистер Корвилл, – смерть наступила, когда этот человек находился в глубоком гипнотическом трансе. Старой полицейской ищейке Линь-Го лишь однажды, много лет тому назад, пришлось встретиться с подобным случаем.

– А ну-ка напряги свою память, старина Линь! – уставился на него Корвилл.

– Помнится, тот случай не имел отношения к разборкам триады, – наморщил лоб старый детектив. – Тогда, кажется, это было ритуальное убийство члена какой-то мистической мусульманской секты.

– Что это была за секта, постарайтесь вспомнить, детектив Линь, – с нарастающим интересом посмотрел на китайца Метлоу.

– Вроде бы это была какая-то арабская секта профессиональных киллеров, но за давностью лет я могу напутать что-то, сэр…

– Старина Линь, ты толкуешь о том, что убийца владеет гипнозом? – не смог скрыть удивления Корвилл.

– Не сомневаюсь, мистер Корвилл. Невероятно, но преступнику хватило двух-трех минут, чтобы погрузить в глубокий транс свою жертву. Убитый улыбается, а где вы видели, чтобы человек улыбался, когда в его сердце вонзается кинжал?

– Признаться, не приходилось.

– Отдайте распоряжения, мистер Корвилл, перекрыть убийце все пути бегства из Гонконга. Он невероятно опасен.

– Ты прав, детектив Линь! – согласился Корвилл и повернулся к Метлоу: – Что скажешь на это, Джордж?

– Это подтверждает худшие мои опасения, Рич. Я должен срочно вылететь в Штаты для доклада моему шефу. Извини, дружище, но только после разговора с ним я буду готов ответить на твои вопросы.

– Ладно, не к спеху, – проворчал Корвилл. – Пока я займусь поиском этого типа.

– Кстати, у убийцы в Гонконге, кажется, есть важные дела. Я не думаю, что ему удастся быстро закончить их, – добавил Метлоу.

– Ты в курсе его дел, Джордж? – удивился Корвилл.

– На уровне догадок… Еще имей в виду, Рич, жена убийцы – мусульманка, а мусульмане в диаспорах проживают компактно.

– О’кей! Мы установим наблюдение за всеми мечетями и ночлежками мусульман в Гонконге.

– Мистер Метлоу, – шагнул к ним Музафар, – сегодня же я должен увезти прах отца в Пакистан, чтобы предать земле его тело на нашем родовом кладбище. Поверьте, я сделаю все, чтобы отомстить его убийцам…

– Убийце, – поправил его Корвилл. – Здесь больше никого не было.

– Убийцам! – не внял его словам юноша. – Клянусь Аллахом, мистер Метлоу, отныне моя жизнь будет посвящена только мщению презренным слугам шайтана.

– Прими мое глубочайшее соболезнование, достойный сын достойнейшего отца, – положил руку на его плечо Метлоу. – Можешь всегда рассчитывать на меня, Музафар.

– Я знаю это, сэр, – прижав к сердцу руку, поклонился тот. – А сейчас разрешите мне выполнить последний сыновний долг перед тем, кто вдохнул в мою неокрепшую душу свет гуманной мусульманской истины.

– Еще раз прими мои соболезнования и прости меня, дорогой Музафар.

– Простить вас, сэр? – грустно улыбнулся юноша. – Разве вы виноваты в том, что в наш век зло повсеместно побеждает добро?

– Порой и мне так кажется, Музафар, – прижал его к себе Метлоу.

Комиссар Корвилл поручил Рыжему Бейли доставить тело Нагматуллы в аэропорт. Когда были закончены все формальности и увезен труп, он наконец остался наедине с Метлоу.

– Признаться, у меня голова идет кругом, старина, – сказал он. – Оказывается, убийца был не один, и это не уголовщина и не политика. Что же это, черт подери?

– Наберись терпения, Рич, – остудил его Метлоу. – Я знаю ненамного больше твоего, но сейчас меня больше всего беспокоит безопасность моего русского друга.

– Почему?..

– Убийца хорошо знает дорогу в его монастырь.

– А ты не допускаешь, что они одна шайка?

– Не допускаю.

– В таком случае я позабочусь о его безопасности.

– О’кей, Рич.

## Москва, 1 декабря 1991 года

В этот день Рита оформила в суде развод с Вадимом Савеловым. За неделю до этого события ей пришлось объясниться с отцом – небожителем из всесильного Минатома. К ее удивлению, отец шибко не возражал против развода, более того, он, как ей показалось, обрадовался такому ее решению и даже обещал позвонить кому надо, чтобы предельно ускорить судебную нервотрепку. В то же время он был категорически против аннулирования отцовства Вадима Савелова над Платоном. Это насторожило Риту. «Папашка», по обыкновению, задумал какую-то пакость, подумала она. Но какую?..

Несколькими днями раньше у Николая Степановича Пылаева состоялась встреча с Павлом Ивановичем Толмачевым. Тот, глядя на него немигающими стальными глазами, высказал свое возмущение тем, что зять Николая Степановича, кооператор Вадим Савелов, обманом втянул его с братом Сергеем и отдельных уважаемых товарищей из правительства в грязную махинацию с поставками вооружения в одну из ближневосточных стран. Законностью этой авантюры, как и следовало ожидать, заинтересовалась Прокуратура Российской Федерации.

Сама эта авантюра и роли в ней братьев Толмачевых не были секретом для многих высокопоставленных функционеров в коридорах власти, в том числе и для Николая Степановича, но он даже в мыслях не держал, что главным исполнителем ее может быть его любимый зять, так неожиданно переквалифицировавшийся из подполковников КГБ в кооператоры.

«Да-а, сгорел Вадим! – екнуло тогда сердце у Николая Степановича. – Хитрожопые братцы Толмачевы, стало быть, моего зятька в стрелочники определили. Однако, похоже, из дерьма его уже не вытащить. Тут бы самому по уши не увязнуть…»

– Во-от так новость для меня! – кое-как справившись с волнением, воскликнул он. – Но поверьте, дорогой Павел Иванович, я сделаю все, что в моих силах… Чтобы…

Увидев глаза собеседника, Николай Степанович осекся.

– Чтобы – что? – не мигая, в упор смотрел на него Толмачев.

– Чтобы, так сказать, дезавуировать ваши… ну, ваши с братом, так сказать, контакты с мерзавцем.

Стальные глаза Павла Ивановича будто замела поземка.

– Интересно… – протянул он. – Какие контакты ты имеешь в виду?

Николай Степанович совсем растерялся, не зная, что сказать.

Сквозь поземку в глазах собеседника пробилась ледяная ирония, приведшая Николая Степановича в еще большее замешательство.

– Не за то я с тобой веду разговор, – процедил тот сквозь сжатые губы. – Мы с братом в твоей помощи не нуждаемся.

– А в чем тогда дело, не понимаю?..

Павел Иванович достал из сейфа кипу цветных фотографий и протянул ему.

– В обморок падать не советую – история самая заурядная…

На фотографиях были запечатлены пресловутый зять Вадим Савелов и рыжая молодая особа с каким-то мальчуганом: вот Вадим и рыжая особа целуются у памятника Моцарту в Вене, вот он подкидывает вверх смеющегося мальчугана, вот они у входа в какой-то немецкий ресторан, вот Вадим и рыжая опять целуются, но теперь уже у знаменитого собора в Кельне.

– Господи, что все это значит? – вытер на лбу холодный пот Николай Степанович.

– Это значит, любезнейший, – не отводил от него глаз собеседник, – что твой зять, спешно покинувший по фальшивым документам пределы страны, соединился за границей со своей давней любовницей – немкой из ФРГ, у которой от него трехлетний ребенок.

– Вот, сука, всех провел! – вырвалось у Николая Степановича, и лицо его приобрело свекольный оттенок. – Но… но позвольте, товарищ… Ваши люди снимали его, так сказать, с этой… Почему же они не воздали ему, так сказать, по заслугам? – задыхаясь, простонал он и в праведном гневе стукнул кулаком по столу. – Найти и ликвидировать! Найти и ликвидировать вместе с его немецкой шлюхой!

– Ну-ну-ну, не твоего ума дело!.. – осадил его Павел Иванович. – Тебе, товарищ Пылаев, пока жареный петух в задницу не клюнул, о своей участи и судьбе дочери побеспокоиться бы. Партия многое умеет нам прощать, но до определенных пределов… Надеюсь, помнишь, что незаменимых людей у нее нет?..