# Бессонница

Стивен Кинг

Бессонница рано или поздно проходит – так подсказывает житейский опыт. Но что делать, если она растягивается на многие месяцы? Если бессонные ночи наполнены кровавыми видениями, которые подозрительно напоминают реальность? Ральф Робертс не знает ответов на эти вопросы; наверняка ему известно лишь одно – еще немного, и он сойдет с ума…

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


> Табби… и Элу Куперу, который знает правила игры.

> Я ни в чем не виноват.


## Пролог

> Старость – это остров, окруженный смертью.

> Хуан Монтальво. О прекрасном

1

Никто – и тем более Доктор Литчфилд – не сказал Ральфу Робертсу напрямую, что его жена умирает, но пришло время, и Ральф понял это сам, без чьей-либо подсказки. Месяцы между мартом и июнем слились в сплошную кошмарную беготню – это было время бесконечных бесед с врачами, вечерних пробежек в больницу с Каролиной, поездок в другие больницы в другие штаты для каких-то специальных анализов (большую часть времени, проведенного в этих поездках, Ральф не уставал благодарить Бога за то, что у Каролины был страховой полис «Голубого креста», покрывающий часть расходов, связанных с пребыванием в больницах) и самостоятельных изысканий в Публичной библиотеке Дерри: сначала – в поисках чего-то, что могли проглядеть специалисты, потом – просто в поисках надежды, соломинки, за которую можно было бы ухватиться.

Эти четыре месяца были похожи на какой-то жуткий карнавал, куда тебя затащили по пьяни, – на карнавал, где люди на аттракционах действительно кричат от страха, люди, потерявшиеся в зеркальных лабиринтах, теряются по-настоящему, а обитатели Павильона Уродов глядят на тебя с кривыми улыбочками на губах и неподдельным ужасом в глазах. Это странное впечатление возникло у Ральфа еще в середине мая, а когда наступил июнь, он понял, что все эти ребята в больничных покоях норовят впарить ему какие-то шарлатанские снадобья, что исцелением здесь и не пахнет, а веселый скрип карусели уже не мог скрыть траурного похоронного марша, звучащего из динамиков. Да, это был карнавал – карнавал потерянных душ.

В первые недели девяноста второго года Ральф продолжал гнать от себя эти ужасные образы – и еще более страшную мысль, которая маячила там, за ними, – но в начале июля он понял, что дальше обманывать себя уже невозможно. В тот год стояла жуткая жара – такой жары в штате Мэн не было с семьдесят первого года, – и Дерри стал настоящей баней из подернутого дымкой солнца, невыносимой влажности и средней дневной температуры около сотни по Фаренгейту[1]. Город – отнюдь не шумный мегаполис и в более благоприятные времена – теперь окончательно впал в сонный ступор, и в этой жаркой тишине Ральф Робертс впервые услышал, как тикают часы смерти, и понял, что за этот короткий месяц – от прохладного июня до тяжелого душного июля – мизерные шансы Каролины на спасение и вовсе сошли на нет. Она скоро умрет. Может, и даже скорее всего, не этим летом (у докторов на руках обычно имеются кое-какие козыри, и Ральф был уверен, что и на этот раз что-то такое есть), но осенью или зимой – это точно. Человек, с которым он прожил долгие годы, единственная женщина, которую он любил в этой жизни, – умрет. Ральф гнал от себя эти мысли, обзывая себя старым параноиком, но в звенящей тишине жарких летних дней ему непрестанно слышалось это страшное тиканье – иногда ему казалось, что оно доносится даже из стен.

Но все-таки громче всего этот звук был в самой Каролине, и когда она поворачивалась к нему со своим спокойным бледным лицом – чтобы попросить его включить радио, пока она готовит фасоль на ужин, или принести ей мороженого из магазинчика «Красное яблоко», – в эти мгновения он понимал, что и она тоже слышит эти призрачные часы. Он это видел в ее темных глазах: и когда она была еще в сознании, и даже потом – когда ее взгляд уже был затуманен болеутоляющими таблетками, которые она принимала горстями. К тому времени тиканье стало уже очень громким, и в то душное лето, когда Ральф лежал без сна – когда одна простыня весила целую тонну, когда начинало казаться, что все собаки в Дерри воют на луну, – он слушал, слушал, как тикают часы смерти внутри Каролины, и ему представлялось, что его сердце сейчас разорвется от горя и ужаса. Сколько ей еще придется страдать, прежде чем все будет кончено? И сколько еще придется страдать ему? А главное, как ему жить потом, без нее?!

Именно в этот странный и жуткий период своей жизни Ральф начал совершать долгие и даже изнурительные прогулки. Он гулял жаркими летними днями и сумеречными вечерами, иногда он возвращался домой настолько уставшим, что даже не мог поесть. Он все еще ждал и надеялся, что Каролина будет ругать его и отговаривать, что она скажет: «Зачем ты себя истязаешь, старый дурак? Ты точно угробишь себя, если будешь столько ходить по такой жаре!» Но Каролина ничего не говорила, и постепенно он начал понимать, что она скорее всего и не знает об этих его долгих прогулках. Она была в курсе, что он куда-то выходит. Но она ничего не знала о всех тех милях, которые он проходил пешком, и не понимала, что он возвращается совершенно измученным, зачастую дрожа от усталости и едва не схлопотав солнечный удар. А ведь когда-то Ральфу казалось, что она замечает все – даже малейшие изменения в его прическе. Когда-то, но не теперь; опухоль в мозгу уже лишила ее былой наблюдательности, а скоро заберет и жизнь.

И он гулял, наслаждаясь жарой, даже несмотря на то что у него часто кружилась голова и звенело в ушах, – наслаждаясь по большей части именно из-за этого. Иногда у него звенело в ушах несколько часов кряду, причем звенело так громко и голова гудела так сильно, что он не слышал тиканья часов смерти, отмеряющих время, оставшееся Каролине.

Тем летом, в тот жаркий июль, он исходил почти весь Дерри – седой узкоплечий старик с большими руками, еще годными для работы, даже для самой тяжелой работы. Он гулял от Витчам-стрит до Пустошей, от Канзас-стрит до Нейболт-стрит, от Главной улицы до Моста Поцелуев, но чаще всего ноги несли его по Харрис-авеню, где его по-прежнему прекрасная и по-прежнему любимая Каролина Робертс проживала свой последний год в тумане жутких головных болей и морфина, к Окружному аэропорту Дерри – там не росли деревья, и аэропорт был полностью открыт беспощадному летнему солнцу. Он шел вперед, пока ноги чуть ли не отнимались, и только потом поворачивал обратно.

Обычно он останавливался, чтобы перевести дыхание, в тенистой зоне для пикников неподалеку от служебного входа в аэропорт. По ночам здесь собиралась местная молодежь, они пили, курили травку, из магнитофонов доносились рваные звуки рэпа, но днем здесь, как правило, заседала компания – друзья и знакомые Ральфа, – которую его сосед Билл Макговерн называл «Клубом старперов с Харрис-авеню». Старперы собирались почти каждый день, чтобы поиграть в шахматы, попить джина или просто потрепаться. Многих из них Ральф знал долгие годы (а со Стэном Эберли они вместе ходили в начальную школу), и ему с ними было вполне комфортно… пока они не становились слишком настырными. Большинство, кстати, вели себя очень тактично. В основном это были настоящие янки, как говорится, старой закалки, и они придерживались того принципа, что человек сам выбирает, о чем ему говорить с другими, и не надо его донимать расспросами.

Как раз во время одной из таких прогулок Ральф впервые заметил, что с его соседом Эдом Дипно творится что-то неладное.

2

В тот день Ральф прошел по продолжению Харрис-авеню гораздо дальше, чем ходил обычно, может быть, из-за того, что на небе собирались тучи, закрывшие солнце, и временами дул прохладный ветерок. Он впал в некое подобие прострации – шел вперед, не думая ни о чем и глядя только себе под ноги. А потом самолет рейса 445 United Airlines из Бостона пролетел у него почти над головой, возвращая его обратно в мир зубодробительным скрежетом моторов.

Ральф посмотрел, как самолет пролетел над старыми железнодорожными вагонами и над оградой аэропорта и приземлился на посадочную полосу, выпустив клубы синего дыма. Потом он взглянул на часы, увидел, что уже поздно, и перевел взгляд на оранжевую крышу ресторанчика при бензоколонке. Да, он действительно пребывал в прострации; он сам не заметил, как прошел без малого пять миль.

Время Каролины, пробормотал у него в голове глухой голос.

Да, все правильно. Время Каролины. Она сидит сейчас одна, в пустой квартире, считая минуты до того момента, когда ей нужно будет опять принимать «Комплекс Дарвона» или как там оно называется, а он стоит в самом дальнем конце аэропорта… чуть ли не на полпути к Ньюпорту.

Ральф взглянул на небо и только теперь – в первый раз – увидел синюшно-багровые тучи, собирающиеся над аэропортом. Конечно, это еще не значит, что обязательно будет дождь, но если дождь все-таки будет, то скорее всего Ральф под него попадет, а укрыться здесь негде, разве что в маленькой беседке на площадке для пикников, там всегда пахнет пивом.

Он еще раз взглянул на оранжевую крышу маленького ресторанчика, потом сунул руку в правый карман и нащупал там пачку денег, скрепленную серебряным зажимом, который Каролина подарила ему на последний юбилей. Ему ничто не мешало пойти в ресторанчик и вызвать такси до дома… разве что смутное опасение, что таксист сочтет его за идиота. Старый дурак, скажут ему глаза в зеркале заднего вида. Старый дурак, и чего тебя понесло в такую даль в такой жаркий день. Хорошо еще, что ты шел пешком. Если бы ты не пешком шел, а плыл, то на таком расстоянии ты бы давно утонул.

Опять у тебя паранойя, Ральф, сказал внутренний голос, и его покровительственный тон напомнил Ральфу Билла Макговерна.

Что ж, может, оно и так, а может, и нет. В любом случае Ральф решил, что пойдет обратно пешком. В конце концов дождя может и не быть.

А что, если будет не просто дождь? В прошлом году в августе шел такой град, что по всей западной стороне в домах повыбивало стекла.

– Значит, пусть будет град, – сказал Ральф вслух. – Я так просто не сдамся.

Он медленно пошел обратно к шоссе, продолжению Харрис-авеню, поднимая при каждом шаге маленькие облачка пыли. На западе, где собирались тучи, уже слышались первые раскаты грома. Солнце, хотя и померкшее, все же не хотело сдаваться без боя – резало тучи острыми золотыми лучами и просвечивало сквозь рваные облака, как гигантский кинопроектор. Ральф вдруг понял, что совсем не жалеет о своем решении пойти домой пешком, даже несмотря на боль в ногах и спине.

По крайней мере во всем этом есть один плюс, подумал он. Сегодня я буду спать как убитый.

Аэропорт – акры и акры сухой коричневой травы с ржавыми вагонами, утонувшими в ней, как остатки кораблекрушения – теперь был слева. Вдалеке, за оградой, виднелся «Боинг-747» компании United Airlines. Он казался размером с детскую игрушку и медленно катился по взлетно-посадочной полосе по направлению к маленькому терминалу, который делили United и Delta.

И тут взгляд Ральфа случайно упал на еще одно транспортное средство – это была машина, отъезжающая от главного терминала, который находился в ближней части аэропорта. Она ехала через взлетно-посадочную полосу по направлению к служебному входу в аэропорт, от которого начиналось шоссе – продолжение Харрис-авеню. Ральф повидал немало машин, въезжающих в аэропорт и выезжающих из аэропорта: ворота были всего-то в семидесяти ярдах от того места, где собирался «Клуб старперов с Харрис-авеню». Но когда машина подъехала к воротам, Ральф узнал ее. Это был «датсун» Эда и Элен Дипно… и он ехал по-настоящему быстро.

Ральф остановился, не осознавая, что его руки сами сжались в кулаки в тот момент, когда маленькая коричневая машинка подъехала к закрытым воротам. Чтобы открыть ворота снаружи, нужна была магнитная карточка, изнутри ворота открывались сами – на фотоэлементах системы электронного слежения. Но датчик был очень близко к воротам, слишком близко к воротам, а машина ехала на такой скорости…

В самый последний момент (или Ральфу только показалось) маленькая коричневая машинка резко затормозила перед воротами, выпустив из-под колес облачка синего дыма, которые напомнили Ральфу о приземлившемся «боинге», а потом ворота начали медленно открываться. Ральф разжал кулаки.

Из окна водителя высунулась рука и замахала вверх-вниз, как бы подгоняя ворота. В этом было что-то настолько нелепое, что Ральф невольно улыбнулся. Но улыбка померкла почти мгновенно. Усиливающийся ветер с запада, где были тучи, донес до него крики водителя «датсуна»:

– Ну ты, ублюдочный сукин сын! Недоносок! Урод! Быстрее! Быстрее, мать твою! Чтоб ты всю жизнь жрал дерьмо, козел гребаный!

– Это не может быть Эд Дипно, – пробормотал Ральф. Он сдвинулся с места и пошел дальше своей дорогой, сам того не осознавая. – Это точно не он.

Эд был химиком, работал в Исследовательской лаборатории Хоукинса во Фреш-Харбор, и Ральф всегда считал, что Эд Дипно – один из самых культурных и вежливых молодых людей, кого он знает. И сам Ральф, и тем более Каролина очень любили жену Эда Элен и их новорожденную дочурку Натали. В те тяжелые времена только Натали могла отвлечь Каролину от ее страшной болезни. Элен это чувствовала и достаточно часто приходила к ним в гости с Натали. Эд никогда не был против. А ведь есть и такие люди, которые никогда бы не позволили своей жене бегать к соседям каждый раз, когда их ребенок выкинет какую-нибудь новую очаровательную штучку, и особенно если соседская бабушка тяжело больна. Но Эд к таким не относился. Иногда Ральфу казалось, что этот парень не сможет даже послать человека к черту, не мучаясь потом угрызениями совести, но…

– Ты, мудак гребаный! Шевели своей жирной дерьмовой задницей, сколько ждать можно! Слышишь, ты? Урод!

Но это был голос Эда. Даже на таком расстоянии – две, а то и все три сотни ярдов – было слышно, что это именно голос Эда.

Водитель «датсуна» нервно дергал замок зажигания, как ребенок на игрушечной машинке, ждущий зеленого света на светофоре. Облака дыма валили из выхлопной трубы. Как только ворота открылись – даже не до конца, но вполне достаточно, чтобы там мог проехать «датсун», – машина с ревом сорвалась с места и проскочила в образовавшуюся щель. Теперь Ральф сумел разглядеть водителя как следует. Он был достаточно близко, и сомнений уже не осталось: это был именно Эд.

«Датсун» поехал по короткой заасфальтированной дорожке, что вела от ворот к продолжению Харрис-авеню. Вдруг Ральф услышал гудок и увидел синий «форд-рейнджер», который ехал по шоссе и в данный момент отчаянно пытался увильнуть от несущегося ему навстречу «датсуна». Водитель пикапа слишком поздно заметил опасность, а Эд, казалось, вообще ничего не видел (только позже Ральф понял, что скорее всего Эд нарочно пошел на таран). Раздался скрежет тормозов и глухой удар – «датсун» въехал в бок «форда». Пикап вынесло на встречную полосу. Капот «датсуна» погнулся, крышка отскочила наверх, одна фара отвалилась и упала на асфальт. А мгновение спустя обе машины застыли посреди дороги наподобие некоей жуткой скульптуры.

Ральф еще немного постоял на месте, глядя, как из-под машины Эда вытекает лужица масла. На своем веку – почти семьдесят лет, ни много ни мало – он повидал достаточно автокатастроф. Большинство из них были пустячными столкновениями, но случались и серьезные аварии, и Ральфа всегда удивляло и завораживало, как быстро все происходило и как буднично выглядело – ничего трагичного, если на первый взгляд. Это не кино, когда камера может замедлить показ, и не видеосъемка, где изображение можно пустить по кадрам, если хочется повнимательнее рассмотреть, как машина падает в пропасть, или прокрутить пленку несколько раз, вникая в детали. В жизни это всегда происходит как серия быстро сменяющихся картинок и сопровождающих их резких звуков: визг тормозов, удары металлических частей, звон разбитого стекла. А потом – voila – все кончено.

Для таких случаев существовал даже некий негласный свод правил поведения: «Как должен вести себя тот, кто попал в аварию на маленькой скорости». Ральф часто думал об этом. В Дерри ежедневно случалось около дюжины пустячных дорожных происшествий – летом и примерно в два раза больше – зимой, когда шел снег и на дорогах был гололед. Вы выходите из машины, тот, с кем вы столкнулись, тоже выходит, вы встречаетесь там, где столкнулись ваши машины, вы глядите на них, вы качаете головой. Иногда – хотя, если честно, достаточно часто – эта стадия общения сопровождается забористой нецензурной бранью, каждый винит другого (зачастую не разбираясь, кто действительно виноват), каждый делает вывод об умении другого водить машину, каждый вопит, что дело должно пойти в суд. Но Ральфу всегда казалось, что на самом деле все эти люди хотят сказать только одно:Слушай, дурак, ты напугал меня до смерти!

Финальным па в этом танце обоюдной скорби был «Обмен сокровенными номерами карточек соцстрахования», и к этому моменту водителям уже, как правило, удавалось худо-бедно контролировать свои эмоции… до обоих наконец доходило, что никто не пострадал. Иногда даже случалось, что под конец водители жали друг другу руки.

И сейчас, похоже, был именно такой случай.

Ральф приготовился понаблюдать – тем более что его «наблюдательный пункт» располагался вполне удобно, меньше чем в ста пятидесяти ярдах от места аварии, – но когда дверца «датсуна» открылась, он сразу понял, что здесь все будет совсем по-другому: что все еще только начинается. И в конце этого представления никто не станет обмениваться рукопожатиями.

Дверца не просто открылась, она распахнулась. Эд Дипно вышел наружу, а потом просто застыл возле своей машины. Его силуэт темнел на фоне сгущающихся туч. На нем были поношенные джинсы и футболка. Ральф вдруг понял, что до сегодняшнего дня никогда не видел Эда в рубашке, которая не была бы застегнута на все пуговицы. И еще у него было что-то на шее: длинное и белое. Шарф? Это было похоже на шарф, но кому придет в голову надевать шарф в такую жарищу?!

Итак, Эд на мгновение застыл возле своей разбитой машины. Казалось, он смотрел во все стороны, но только не на саму машину. Он резко дергал головой – как петух, который осматривает свой двор, пытаясь понять, не вторгся ли кто чужой на его территорию. И было в этом что-то такое, что встревожило Ральфа. Он никогда раньше не видел Эда в таком состоянии, но это была только одна из причин. Даже не главная из причин. А главная заключалась в том, что он никогда раньше не видел, чтобы хоть кто-то вел себя подобным образом.

На западе громыхнул гром, на этот раз – громче. И ближе.

Человек, вылезший из «рейнджера» был раза в два, если не в три, шире Эда Дипно. Его здоровенное брюхо нависало над ремнем зеленых рабочих брюк, а на рубахе под мышками расползались огромные пятна пота. Свою кепку с надписью «Садовники Вест-Сайда» он сдвинул на затылок, чтобы получше рассмотреть человека, который в него врезался. Его широкое квадратное лицо было абсолютно белым, если не считать двух ярких красных пятен на скулах, и Ральф подумал:Вот отличный претендент на скоропалительный сердечный приступ. Если бы я стоял поближе, то наверняка бы увидел полопавшиеся сосуды у него в глазах.

– Эй! – закричал здоровяк на Эда. Голос, исходящий из его мощной широкой груди, был неожиданно и нелепо высоким, почти писклявым. – Ты что, права на рынке купил, придурок?

Эд резко повернул голову на звук, на голос этого большого мужчины – почти что запеленговал сигнал, по крайней мере так показалось Ральфу, – и тогда Ральф впервые увидел глаза Эда. Внутри сразу сработал сигнал тревоги, и он неожиданно для себя сорвался с места и побежал к месту происшествия. Эд между тем шагнул к мужчине в пропотевшей белой рубашке и кепке. Он шел нетвердой походкой вдугарину пьяного человека, высоко подняв плечи и подволакивая ноги, – это было совсем не похоже на его обычный легкий шаг.

– Эд! – закричал Ральф, но порывистый ветер – холодный и теперь уже явно предвещающий дождь – отнес его слова в сторону чуть ли не раньше, чем он успел их произнести. И конечно же, Эд его не услышал. Ральф побежал быстрее, забыв о боли в ногах и спине, потому что в широко распахнутых, немигающих глазах Эда он увидел смерть. У него, разумеется, не было опыта, на котором могла бы базироваться эта странная уверенность, но тут невозможно было ошибиться: такой взгляд бывает, наверное, у бойцовых петухов, когда их натравливают друг на друга. – Эд! Эй, Эд, подожди! Не надо! Это я, Ральф!

И опять – никакой реакции, хотя Ральф сейчас был так близко, что Эд просто не мог его не услышать, несмотря на усиливающийся ветер. А вот здоровяк обернулся, и Ральф увидел в его глазах страх и неуверенность. Потом он повернулся обратно к Эду и примирительно поднял руки:

– Послушай, мы можем договориться…

И это было все, что он успел сказать. Эд сделал еще один быстрый шаг вперед, протянул свою худую руку – в сгущающихся сумерках она показалась Ральфу очень белой – и ударил Здоровяка по лицу. Звук был похож на выстрел пневматического ружья.

– Скольких ты уже убил? – спросил Эд.

Открыв рот, Здоровяк вжался в свою машину, его глаза широко распахнулись. Но Эд на этом не успокоился: он подошел к Здоровяку вплотную и замер на месте, как будто и не замечая, что водитель пикапа был выше его сантиметров на десять и тяжелее килограммов на пятьдесят, если не больше. Эд снова ударил его.

– Ну давай! Смелее, мальчик. Скольких ты уже убил? – Его голос сорвался на крик, который утонул в первом, по-настоящему серьезном ударе грома.

Здоровяк оттолкнул его – это был жест не агрессии, а обыкновенного страха, – и Эд отлетел к капоту своего «датсуна». Он тут же вскочил, сжав кулаки и собираясь наброситься на Здоровяка, который вжался в дверцу своей машины. Его кепка съехала набок, а рубашка вылезла из штанов. Не понятно с чего, в голове у Ральфа мелькнуло воспоминание: «Три приколиста», короткометражка, которую он видел много лет назад, Ларри, Керли и Мо изображали маляров, не имеющих ни малейшего представления об этой профессии, – и он вдруг почувствовал неожиданную симпатию к этому здоровяку, который хоть и выглядел нелепо, был явно напуган до смерти.

А вот Эд Дипно отнюдь не выглядел нелепо. Со сжатыми губами и широкими, немигающими глазами, он действительно был похож на бойцового петуха.

– Я знаю, чем ты занимался, – прошептал он Здоровяку. – И что за комедию ты вздумал передо мной разыгрывать? Ты что же, думал, тебе и твоим дружкам-мясникам удастся вот так вот просто…

В этот момент, тяжело дыша и сопя, как старая вьючная лошадь, Ральф подбежал к Эду и положил руку ему на плечо. Жар под рубашкой был просто невыносимым – как будто кладешь руку в горячую печь, – и когда Эд обернулся, чтобы взглянуть на Ральфа, у того возникло мимолетное (но незабываемое) ощущение, что и смотрит он тоже в горящую печь. Он никогда раньше не видел такой всепоглощающей и беспричинной ненависти в человеческих глазах; он даже и не подозревал, что такая ярость вообще может существовать.

Первое, что хотел сделать Ральф, так это немедленно отскочить в сторону, но он подавил в себе этот порыв и остался на месте. У него было стойкое ощущение, что если он отойдет назад, Эд накинется на него, как какой-нибудь бультерьер, и буквально искусает зубами. Конечно, это был уже полный бред. Эд был химиком-исследователем, Эд состоял в книжном клубе «Лучшая книга месяца» (из тех, которые предлагают своим членам широкий выбор совершеннейшей макулатуры, а если ты ничего не выбрал, тогда будь добр выложить денежки за чудный трехтомник «История Крымской войны»), Эд был мужем Элен и отцом Натали. Черт возьми, Эд был его другом.

…вот только это был вовсе не Эд, и Ральф прекрасно это понимал.

И вместо того чтобы отойти назад, Ральф подался вперед, обнял Эда за плечи (такие горячие плечи под тонкой рубашкой, просто неимоверно горячие) и развернул его таким образом, чтобы Эд смотрел на него, а не на Здоровяка.

– Эд, прекрати! – сказал он громко и твердо, но при этом достаточно спокойно. Это обычно помогает, когда у людей случаются истерики. – С тобой все в порядке! Прекрати!

Пару мгновений Эд вообще не реагировал, а потом перевел взгляд на Ральфа. Это было немного, но уже кое-что. Ральф все равно почувствовал некоторое облегчение.

– Что с ним такое? – спросил Здоровяк из-за спины Ральфа. – Вы думаете, он рехнулся?

– Я думаю, он в полном порядке, – сказал Ральф, хотя был уверен в обратном. Он говорил, почти не разжимая губ, и не отводил глаз от Эда. Он не решался отвести от него глаза: сейчас только этот взгляд связывал его с Эдом, и терять эту связь ему совсем не хотелось. – Он просто на взводе после аварии. Обыкновенный шок. Ему нужно пару минут, чтобы…

– Лучше спроси, что у него под брезентом! – вдруг завопил Эд и показал через плечо Ральфа. Сверкнула молния, и на мгновение на лице Эда четко обозначились все изъяны и шрамы, оставшиеся от подросткового периода. Это было похоже на какую-то странную карту. Прогремел гром. – Хей, хей, Сьюзан Дей! – запел Эд высоким, почти детским голоском, от которого Ральфа пробрала дрожь. – Ты сколько сегодня убила детей?

– Никакой это не шок, – нахмурился Здоровяк. – Он же форменный псих. И когда сюда приедет полиция, уж я сделаю все, чтобы его забрали в дурдом, где ему самое место!

Ральф обернулся и взглянул на голубую пленку, натянутую на кузов пикапа. Пленка была привязана яркой желтой веревкой. Под ней, судя по форме, было что-то круглое.

– Ральф? – робко спросил чей-то голос.

Он глянул налево и увидел Дорранса Марстеллара. В свои девяносто с чем-то Дорранс был самым старым из всех старперов с Харрис-авеню, и сейчас он стоял за машиной Здоровяка. В его восковых, почти прозрачных руках была какая-то дешевая книжка, и Дорранс нервно сгибал ее и разгибал, окончательно портя корешок. Наверное, это был очередной томик поэзии. Дорранс вообще не читал ничего, кроме поэзии, во всяком случае, Ральф не видел, чтобы он читал что-то другое. А может быть, Дорранс вообще ничего никогда не читал, может, ему просто нравилось держать в руках книжки и рассматривать буквы.

– Ральф, что случилось?

Над головой опять засверкали молнии – лилово-белые нити электричества в темном небе. Дорранс взглянул наверх, как будто не был уверен, где он сейчас, кто он такой и что он видит. Ральф вздохнул про себя.

– Дорранс… – начал было он, но в этот момент сзади дернулся Эд, как дикий зверь, который успокоился лишь для того, чтобы поднакопить сил. Ральф пошатнулся, но устоял на ногах и снова прижал Эда к капоту его «датсуна». Он был близок к панике – не знал, что и как делать дальше. Слишком много всего происходило сразу. Он чувствовал, как по его рукам ходят ходуном мышцы Эда. Впечатление было такое, что парень как-то исхитрился проглотить ту самую молнию, которая недавно сверкала над ними в небе.

– Ральф? – спросил Дорранс тем же ровным, но чуть встревоженным тоном. – Я бы на твоем месте его больше не трогал. Я не вижу твоих рук.

Замечательно. Просто прелестно. Еще один ненормальный. Вот чего не хватало для полного счастья.

Ральф взглянул на свои руки, потом обернулся к старику.

– О чем ты, Дорранс?

– Я о твоих руках, – терпеливо пояснил тот. – Я не вижу твоих…

– Дор, тебе тут не место. Давай ты сейчас просто исчезнешь, а?

При этих словах старик чуть ли не просиял.

– Да! – У него был голос человека, которому только что открылась величайшая истина. – Именно это я и собирался сделать! – Он дал задний ход, но когда в небе вновь прогремел гром, замер на месте, съежился и прикрыл голову книжкой, которую держал в руках. Ральф сумел даже прочесть название на обложке, написанное яркими красными буквами: «Подбери лошадку с норовом». – И тебе, кстати, советую сделать то же, Ральф. Не стоит вмешиваться в дела долгосрочников. Это чревато…

– Я не понимаю…

Но прежде чем Ральф успел договорить, Дорранс повернулся к нему спиной и поплелся к площадке для пикников. Редкие седые волосы развевались вокруг его головы, как нимб святого – или как пушок на голове новорожденного.

Одна проблема решилась, но радость Ральфа была недолгой. Эд на время отвлекся на Дорранса, но сейчас он снова злобно смотрел на Здоровяка.

– Ублюдок! – прошипел он. – Имел я тебя и мать твою тоже!

Здоровяк нахмурил густые брови.

– Что?!

Эд опять сфокусировал взгляд на Ральфе, которого узнал только сейчас.

– Спроси, что у него под пленкой, – выкрикнул он. – Пусть этот сучий убийца покажет, что у него под пленкой.

Ральф посмотрел на Здоровяка:

– Что там у вас?

– А тебе-то какое дело? – набычился Здоровяк, пытаясь быть агрессивным и грубым. Он поймал взгляд Эда Дипно и отошел еще на пару шагов назад.

– Мне-то все равно, а вот его это волнует. – Ральф показал на Эда. – Просто помогите мне его успокоить, ладно?

– Вы его знаете?

– Убийца! – закричал Эд и так рванулся в объятиях Ральфа, что тот невольно отступил на шаг. И все-таки что-то сдвинулось с мертвой точки. Ральфу показалось, что пугающий, пустой взгляд в глазах Эда потихоньку сменяется более осмысленным выражением. Теперь казалось, что перед ним все-таки Эд, чуть-чуть больше Эда, чем раньше… или он просто выдавал желаемое за действительное. – Убийца, убийца детей!

– Господи, какой бред, – сказал Здоровяк, но все-таки подошел к кузову, отвязал одну из веревок и отогнул угол пленки. Под ней лежали четыре контейнера с надписью «ПРОТИВ СОРНЯКОВ». – Органическое удобрение. – Здоровяк перевел взгляд с Эда на Ральфа и обратно на Эда. – Я весь день проторчал в саду Психиатрического отделения местной больницы, где тебе, дружок, самое место.

– Удобрения? – тупо переспросил Эд. Казалось, он разговаривает сам с собой. Он медленно поднял руку и потер левый висок. – Удобрения?

Он был похож на человека, который пытается докопаться до сути какого-то очень простого, но тем не менее заковыристого вопроса.

– Удобрения, – согласился Здоровяк. Он взглянул на Ральфа: – Этот парень больной на голову, причем на всю, вы уже в курсе?

– Он слегка растерялся, вот и все, – с сомнением произнес Ральф. Он подошел поближе к пикапу и постучал по крышке одной из бочек. Потом повернулся к Эду: – Всего лишь контейнеры с удобрениями. Теперь все нормально?

Ответа не было. Эд поднял вторую руку и принялся растирать правый висок. Он был похож на человека, который страдает жуткой мигренью.

– Все нормально? – повторил Ральф спокойно.

Эд на мгновение закрыл глаза, а когда снова открыл, Ральф увидел в его глазах какой-то странный блеск. Может быть, это были слезы. Эд облизнул губы – сначала правый, потом левый уголок рта. Он взял свой шарф и протер им лоб, и Ральф увидел, что на шарфе нарисованы китайские иероглифы. Красные значки по краю.

– Да, наверное… – начал Эд, а потом резко замолчал. Его глаза вновь широко распахнулись, и Ральфу это совсем не понравилось. – Младенцы! – прошипел Эд. – Ты меня слышишь? Младенцы!

Ральф снова прижал его к машине, в третий или четвертый раз, он уже сбился со счета.

– О чем ты, Эд? – внезапно его озарила догадка. – Натали? Ты беспокоишься о Натали?

Бледная, хитрая улыбка коснулась губ Эда. Он посмотрел сквозь Ральфа на Здоровяка:

– Удобрения, говорите? Ну, если там действительно удобрения, вы ведь не откажетесь открыть одну из бочек?

Здоровяк наградил Ральфа тяжелым многозначительным взглядом.

– Чуваку нужен доктор, – заметил он.

– Может быть. Но мне показалось, что он уже потихонечку успокаивается. Не могли бы вы открыть одну из этих бочек? Может, ему от этого полегчает.

– Да, конечно. Говно вопрос.

Еще одна вспышка молнии, еще один раскат грома – на этот раз он, казалось, накрыл всю землю, – и за шиворот Ральфу упали первые капли дождя. Он посмотрел налево и увидел Дорранса Марстеллара. Старик стоял на входе на площадку для пикников и с тревогой смотрел на их троицу.

– Дождь будет нехилый, похоже на то, – сказал Здоровяк. – А я не могу допустить, чтобы это все промокло. Начнется химическая реакция. Так что смотрите быстро. – Он ощупал одну из бочек, покопался в кузове и достал оттуда лом. – Я, наверное, такой же псих, как и он, если я это делаю, – доверительно сообщил он Ральфу. – Я о чем… я спокойно ехал домой, вез вот эту бодягу с работы. А он в меня врезался.

– Давай, – сказал Ральф. – Это займет всего пару секунд.

– Ага, – угрюмо отозвался Здоровяк, просовывая плоский конец лома под крышку одной из бочек. – Зато воспоминаний – на всю оставшуюся жизнь.

Опять прогремел гром, и Здоровяк не расслышал, что сказал Эд. А вот Ральф услышал, и внутри у него все похолодело.

– Эти бочки набиты трупами мертвых детей, – сказал Эд. – Вот увидишь.

Здоровяк поддел крышку. В голосе Эда была такая непоколебимая убежденность, что Ральф почти ожидал увидеть в контейнере крошечные ручки и макушки маленьких головок. Но вместо этого его взору открылась смесь голубых кристаллов и какого-то бурого порошка. Запах, шедший от бочки, был очень сильным и похожим на торфяной, с легкой примесью каких-то химикатов.

– Ну что, посмотрели? Довольны теперь? – спросил Здоровяк, вновь обращаясь к Эду. – Я же вам не маньяк какой-то. Что скажете?

На лице Эда промелькнуло что-то похожее на смущение, и когда снова ударил гром, он вздрогнул. Потом наклонился, протянул руку к открытой бочке и вопросительно посмотрел на водителя «форда».

Тот кивнул ему. Почти сочувственно, как показалось Ральфу.

– Конечно, можешь потрогать, мне по фигу. Только если пойдет дождь, пока это дерьмо будет у тебя в руке, танцевать будешь не хуже Траволты. Оно жжется.

Эд засунул руку в бочку, зачерпнул ладонью немного смеси и посмотрел, как она протекает сквозь пальцы. Потом растерянно взглянул на Ральфа (в этом взгляде было еще и смущение, как показалось Ральфу) и засунул руку в бочку по локоть.

– Эй, – закричал Здоровяк. – Это тебе не коробка с крекерами!

На мгновение на лице Эда появилась хитрая ухмылка – взгляд, говорящий: «Знаю я ваши штучки», – а потом она снова сменилась смущением, когда и в глубине он не нашел ничего, кроме все тех же удобрений. Когда он вытащил руку из бочки, она была пыльной и пахла химической смесью. Еще одна вспышка молнии озарила улицу и аэропорт, а удар грома почти оглушил Ральфа.

– Вытри быстрее руку, пока не пошел дождь, я тебя предупреждаю, – сказал Здоровяк. Он сунул руку в окно своей машины и достал оттуда пакет из «Макдоналдса». Потом выудил из него несколько салфеток и протянул их Эду, который с отсутствующим видом принялся стирать удобрение со своей руки. Здоровяк тем временем закрыл бочку, забив пробку на место одним ударом могучего кулака, и бросил взгляд на потемневшее небо. Когда Эд дотронулся до его плеча, он шарахнулся в сторону и посмотрел на него с испугом.

– По-моему, мне надо извиниться, – сказал Эд, и на этот раз его голос звучал совершенно нормально.

– Веселый ты парень, как я погляжу, – отозвался Здоровяк, и в его голосе было искреннее облегчение. Он накрыл бочки пленкой и привязал ее обратно. Наблюдая за ним, Ральф невольно задумался о том, какой все-таки хитрый вор – время. Когда-то он мог с такой же легкостью упаковать что угодно. Он и сейчас тоже может, но теперь этот процесс отнимает у него как минимум две минуты и, может быть, плюс к тому три-четыре матерных слова.

Здоровяк вновь повернулся к ним, скрестив руки на своей необъятной груди.

– Вы видели аварию? – спросил он у Ральфа.

– Нет, – мгновенно отозвался тот. Он так и не понял, почему соврал, но решение было принято сразу. – Я смотрел, как приземляется самолет. Компании United.

К его изумлению, щеки Здоровяка снова пошли красными пятнами. Ты тоже за ним следил, внезапно подумал Ральф. И не просто смотрел, как он приземляется, иначе ты бы так не покраснел… ты еще и наблюдал за тем, как он подруливает к терминалу.

И дальше все стало понятно. Толстяк был уверен, что авария произошла по его вине или что так могут решить полицейские, которые станут заниматься этим делом. Он засмотрелся на самолет и не заметил, как Эд выехал из ворот аэропорта и вылетел на Харрис-авеню.

– Послушайте, мне действительно очень жаль, – еще раз повторил Эд, и выглядел он не просто виноватым, он выглядел совершенно подавленным. Ральф вдруг поймал себя на том, что он всерьез раздумывает, насколько можно доверять этому выражению Эда, и понимает ли он,

(Хей, хей, Сьюзан Дей)

что тут вообще происходит… и кто такая, черт возьми, эта самая Сьюзан Дей.

– Я ударился головой о руль, – продолжал Эд, – и, судя по всему, мне хорошенько стукнуло по мозгам, понимаете?

– Да, кажется, понимаю, – сказал Здоровяк. Он поднял голову, посмотрел на темное грозовое небо, потом вновь перевел взгляд на Эда. – У меня есть предложение, приятель.

– Какое предложение?

– Давай просто обменяемся именами и номерами телефонов и не будем затевать всю эту бодягу со страховкой и прочим дерьмом. А потом каждый поедет своим путем.

Эд неуверенно взглянул на Ральфа, но тот лишь пожал плечами.

– Если приедет полиция, – продолжал Здоровяк, – у меня могут возникнуть проблемы. Они выяснят, что прошлой зимой я тоже попадал в аварию и теперь езжу по временному разрешению. И само собой, они постараются обвинить меня во всех смертных грехах, даже если окажется, что я ничего не нарушил. Понимаешь, о чем я?

– Да, – кивнул Эд. – Кажется, понимаю. Но эта авария произошла полностью по моей вине. Я превысил скорость…

– Да и столкновение-то пустячное, кажется, – сказал Здоровяк, потом с тревогой оглянулся и посмотрел на обе машины. Затем он опять обратился к Эду: – Ты потерял немного масла, но оно уже не течет. Я думаю, до дому ты доберешься… если, конечно, ты живешь в городе. Ты ведь в городе живешь?

– Да, – сказал Эд.

– А я тебе заплачу за ремонт, ну… до пятидесяти баксов точно.

Ральфа посетила еще одна догадка, почему водитель «форда» вдруг так резко изменил манеру поведения и вместо агрессии перешел чуть ли не на откровенную лесть. ДТП прошлой зимой? Да, скорее всего. Но Ральф никогда не слышал о такой штуке, как временное разрешение. Так что, судя по всему, это все была просто чушь, и мистер Садовник Вест-Сайда ездил вообще без прав. Но ситуацию осложняло вот что: Эд говорил чистую правду, авария произошла по его вине.

– Если мы просто разойдемся с миром и поедем по домам, – продолжал Здоровяк, – мне не придется опять объяснять полиции, что произошло прошлой зимой, а тебе не придется рассказывать, почему ты выскочил из машины, начал бить меня и кричать, что у меня полный грузовик трупов.

– Я что, правда такое говорил? – не поверил Эд.

– Ты же сам знаешь, что говорил, – с усмешкой сказал толстяк.

Голос с легким французско-канадским акцентом спросил:

– Эй, ребята, у вас тут все в порядке? Никто не пострадал? О, Ральф, дружище, это ты?

На борту подъехавшего грузовика красовалась надпись ХИМЧИСТКИ ДЕРРИ, и Ральф увидел, что за рулем сидит один из братьев Вашон из Олд-Кейпа. Скорее всего Триггер – самый младший.

– Это я, – сказал Ральф. Сам не зная почему, да и не спрашивая себя о причинах – это был скорее инстинкт, чем какое-то осмысленное решение, – он подошел к Триггеру, обнял его за плечи и повел обратно к грузовику из прачечной.

– Эй, а те ребята в порядке?

– В порядке, в полном порядке. – Ральф глянул назад и увидел, что Эд и Здоровяк стоят около своих машин и что-то оживленно обсуждают. Очередная порция дождевых капель пролилась с неба и забарабанила по брезенту, как неторопливые пальцы стучат по столу.

– Ну вот и славно, – удовлетворенно кивнул Триггер Вашон. – А как твоя женушка, Ральф?

Ральф вздрогнул и почувствовал себя, как человек, вспомнивший уже за ленчем, что, уходя на работу, он забыл выключить утюг.

– Господи Иисусе, – прошептал он и посмотрел на часы, надеясь на четверть шестого, на половину шестого – самое позднее, но на часах было без десяти шесть. Уже двадцать минут Каролина ждала, что он принесет ей суп и половину сандвича. Она скорее всего беспокоилась. А если принять во внимание, что за окном сверкали молнии и грохотал гром, она могла еще и испугаться. И если все-таки пойдет дождь, она не сможет даже закрыть окно – у нее почти не осталось сил.

– Ральф, – встревожился Триггер. – Что такое?

– Ничего, – отозвался Ральф. – Я просто пошел гулять и совсем забыл о времени. Потом случилась эта авария… и… ты не мог бы подбросить меня до дома, Триггер? Я тебе заплачу.

– Не, не надо мне платить, – сказал Триггер. – Мне все равно по пути. Заваливайся, Ральф. С этими двумя точно все будет в порядке? Они не начнут бить друг другу морды или еще чего?

– Вряд ли, – усмехнулся Ральф. – Сейчас, подожди минутку.

– Конечно.

Ральф подошел к Эду.

– Ну что, у вас все нормально? Разобрались?

– Да, – сказал Эд. – Мы решили уладить все это между нами. В конце концов, по большому счету все ограничилось разбитым стеклом.

Теперь он наконец стал самим собой, и большой мужчина в белой рубашке смотрел на него почти с уважением. Ральф все еще волновался за Эда, но он решил, что тут и без него прекрасно разберутся. Ему очень нравился Эд Дипно, но этим летом его главной заботой был вовсе не Эд, а Каролина. Каролина и та штуковина, которая тикала в стенах их спальни и в самой Каролине – всю ночь напролет.

– Замечательно, – сказал он Эду. – Я еду домой. Мне надо приготовить Каролине ужин, а я уже опаздываю.

Он пошел было прочь, но Здоровяк остановил его и протянул руку.

– Джон Тэнди, – сказал он.

Ральф пожал руку.

– Ральф Робертс. Рад познакомиться.

Тэнди улыбнулся:

– С учетом всех обстоятельств, сомневаюсь, конечно, что вы очень рады… но я правда рад, что вы так вовремя появились. Еще пара секунд и, мне кажется, мы бы начали бить друг другу морды.

Мне тоже так кажется, подумал Ральф, но не сказал этого вслух. Он посмотрел на Эда, окинул взглядом непривычную футболку и белый шарф с красными иероглифами. Он не стал вглядываться в глаза Эда – все-таки он еще не совсем отошел от произошедшего.

– С тобой точно все в порядке? – спросил Ральф еще раз. Ему пора было уходить, Каролина и так заждалась, но он все-таки волновался. Его не покидало стойкое ощущение, что все еще не совсем в порядке, даже совсем не в порядке.

– Да, все хорошо, – быстро проговорил Эд и улыбнулся, но одними губами. Эта улыбка не коснулась его темных зеленых глаз. Они внимательно изучили Ральфа, как бы пытаясь понять, что он видел на самом деле… и что он

(Хей, хей, Сьюзан Дей)

запомнил.

3

В кабине грузовика Триггера Вашона пахло чистой одеждой. Этот запах почему-то всегда напоминал Ральфу запах свежего хлеба. Пассажирского сиденья там не было, и он стоял, держась одной рукой за ручку двери, а другой – за корзину из прачечной.

– Слышь, Ральф, там что-то странное происходит с этими двумя, – сказал Триггер, глядя в зеркало заднего вида.

– Ты и половины всего не знаешь, – ответил Ральф.

– Я знаю, что парень за рулем этой колымаги – Дипно, так его, что ли, зовут. У него очень славная женушка, видел я ее как-то. И вообще вроде бы нормальный парень.

– Сегодня он был слегка не в себе, – сказал Ральф.

– Что, шило в заднице засвербило?

– Да скорее целый набор слесарных инструментов.

Триггер рассмеялся над этой шуткой, уронив голову на руль.

– Ха, набор инструментов. Здорово! Просто супер! Я это запомню! – Триггер вытер глаза огромным носовым платком. – Кажется, мистер Дипно выехал из служебных ворот, да?

– Да, все правильно.

– Кажется, чтобы оттуда выехать или въехать, нужен пропуск? У мистера Ди он есть?

Ральф задумался, нахмурился и покачал головой:

– Не знаю. Я как-то об этом не думал. Надо будет спросить его в следующий раз, как увижу.

– Ага, спроси, – сказал Триггер. – И еще спроси, как там поживают слесарные инструменты. – Триггер снова расхохотался, так что опять пришлось вынимать носовой платок.

Когда они выехали на Харрис-авеню, наконец разразилась гроза. Града не было, но пошел отменный летний ливень, такой сильный, что поначалу Триггеру пришлось снизить скорость.

– Вау! – уважительно сказал он. – Ничего себе. Мне это напоминает грозу восемьдесят пятого, когда полгорода превратилось в большой канал! Помнишь, Ральф?

– Да, – отозвался Ральф. – Будем надеяться, что этого не повторится.

– Ну да, – усмехнулся Триггер и прищурился, пытаясь разглядеть дорогу сквозь дождь и работающие дворники. – Дренажную систему вроде бы починили, так что все будет в порядке. Классно!

Сочетание холодного дождя и теплого воздуха внутри машины привело к тому, что стекло запотело. Ральф сам не понял, что его дернуло, но он протянул руку и нарисовал на стекле фигуру:


– Что это? – спросил Триггер.

– На самом деле понятия не имею. Похоже на что-то китайское, правда? Такие штуки были нарисованы на шарфе у Эда Дипно.

– Что-то знакомое вроде бы, – сказал Триггер, еще раз взглянув на рисунок. Потом протянул руку и стер его. – Слушай, Ральф. По-китайски я знаю только «кому-та херовата». Да и то это вроде бы по-японски.

Ральф улыбнулся, хотя ему было не до смеха. Это все из-за Каролины. Он просто не мог не думать о ней: не мог не представлять себе открытые окна и занавески, которые шевелились, как призрачные руки, когда шел дождь.

– Ты все так и живешь в том двухэтажном домике около «Красного яблока»?

– Да.

Триггер притормозил у обочины, подняв фонтаны воды. Дождь все еще лил как из ведра. Молнии то и дело вспарывали небо, грохотал гром.

– Лучше тебе посидеть в машине, пока дождь чуть-чуть не утихнет, – сказал Триггер. – Я думаю, еще пять минут она подождет.

– Со мной все будет в порядке. – Ральф не думал, что его что-то может задержать пусть даже на полминуты. Даже наручники. – Спасибо, Триг.

– Подожди секундочку! Дай я тебе хоть кусок пленки дам – наденешь на голову, как капюшон.

– Да не надо, я так…

Он даже не стал договаривать мысль до конца. Его вдруг охватила беспричинная паника. Он распахнул дверцу грузовика и выскочил, приземлившись в глубокую лужу. Даже не обернувшись, он помахал Триггеру на прощание и поспешил по тропинке к дому, который они с Каролиной делили с Биллом Макговерном, на ходу пытаясь нащупать в кармане ключи. Но поднявшись на крыльцо, он понял, что ключи ему не понадобятся – дверь была нараспашку. Билл, который жил внизу, частенько забывал ее запирать, и Ральфу очень хотелось верить, что это действительно Билл, а не Каролина, которая пошла его искать и попала в грозу. О такой возможности ему не хотелось даже задумываться.

Он вбежал в сумрачный коридор, вздрогнув от очередного удара грома над головой, и прошел к лестнице. Постоял там минутку, положив руку на перила и прислушиваясь к тому, как вода с его мокрых штанов и рубашки капает на деревянный пол. Потом он пошел наверх. Ему очень хотелось побежать, но оказалось, что он больше не может бегать после всего, что случилось сегодня. У него бешено колотилось сердце, а промокшие кеды были как якоря, которые задерживали каждый шаг, и почему-то перед глазами до сих пор стоял Эд Дипно и то, как он вертел головой, выходя из «датсуна», – резко и быстро, из-за чего был похож на бойцового петуха.

Третья ступенька, как всегда, скрипнула под ногой, и как бы в ответ сверху раздались шаги. Но они не успокоили Ральфа, потому что это были чужие шаги – не Каролины. Он это понял сразу, и когда на лестнице появился Билл Макговерн с бледным и обеспокоенным лицом, нервно теребящий свою панаму, Ральф был не очень-то и удивлен. Всю дорогу от аэропорта он чувствовал, что что-то случилось, ведь так? Да. Но, учитывая обстоятельства, это вряд ли можно было бы назвать предчувствием. Когда все в твоем мире приходит к некоему определенному уровню неправильности, то уже сложно что-либо изменить или повернуть вспять: все становится только хуже и хуже. И наверное, где-то на подсознательном уровне он всегда это знал. Он только не знал протяженности этой неправильной трассы.

– Ральф, – крикнул Билл. – Слава Богу! У Каролины… ну, я думаю, что-то вроде приступа. Я только что позвонил в 911, просил их прислать «скорую».

Ральф вдруг понял, что, несмотря ни на что, он все-таки сможет пробежать остаток лестницы.

4

Она лежала на полу, на пороге между кухней и комнатой, волосы закрывали ее лицо. Ральфу подумалось, что в этом есть что-то особенно страшное: это смотрелось неряшливо, а Каролина ни за что в жизни не позволила бы себе выглядеть неряшливо. Он сел перед ней на колени и убрал волосы с ее глаз и лба. Кожа под его пальцами была холодной, как его ноги в мокрых кедах.

– Я хотел перенести ее на диван, но она слишком тяжелая, – нервно проговорил Билл. Он снял панаму и снова принялся вертеть ее в руках. – А у меня спина, ты же знаешь.

– Я знаю, Билл, все в порядке. – Ральф осторожно просунул руки под спину Каролины и поднял ее с пола. Она не показалась ему тяжелой. Наоборот. Она была легкой – почти такой же, как одуванчик, на который вот-вот подуют, и белые пушинки разлетятся во все стороны. – Слава Богу, что ты был дома.

– Меня почти не было. – Билл пошел следом за Ральфом в комнату. Он так и терзал свою панаму. Ральфу он чем-то напомнил Дорранса Марстеллара с его книжкой стихов.На твоем месте я бы его не трогал, сказал старый Дорранс. Я не вижу твоих рук. – Я уже собрался уходить, когда услышал какой-то грохот наверху… наверное, это она упала…

Билл посмотрел в окно, за которым бушевала гроза. Его лицо было одновременно безумным и каким-то неприятным… алчным, что ли… а глаза, казалось, искали что-то, чего там не было. Потом в глазах Билла опять появилось осмысленное выражение.

– Дверь, – сказал он. – Похоже, она там открыта! Дождь все зальет! Я сейчас вернусь, Ральф.

Он вышел чуть ли не бегом. Но Ральф этого не заметил: сегодняшний день был похож на какой-то нелепый кошмар. И хуже всего было это кошмарное тиканье – сейчас его не заглушал даже гром.

Он положил Каролину на диван и сел перед ней на корточки. Ее дыхание было прерывистым и каким-то уж слишком быстрым, а запах изо рта – просто ужасным. Но Ральф не отвернулся.

– Держись, дорогая. – Он поднял ее руку – она была почти такой же холодной, как и ее лоб – и нежно поцеловал. – Главное, держись. Все в порядке, все хорошо.

Но он сам понимал, что все плохо. Это тиканье означало, что все далеко не в порядке. Теперь тикало уже не в стенах (честно сказать, там никогда и не тикало, в стенах), теперь тикало только в его жене. В Каролине. В его милой, единственной Каролине. Она уходила от него… и что ему делать без нее?!

– Только держись, – повторил он. – Держись, слышишь? – Он снова поцеловал ее руку и прижал к своей щеке. И заплакал только тогда, когда услышал вой сирен «скорой помощи».

5

Каролина пришла в себя в карете «скорой помощи», по дороге в больницу (дождь закончился, снова выглянуло солнце, и мокрые улицы блестели), и поначалу она разговаривала так невнятно, что Ральф уже уверился в том, что у нее инфаркт. Потом она окончательно пришла в себя и заговорила гораздо яснее, но тут случился второй приступ, и Ральфу вместе с санитаром, который принимал вызов, пришлось ее держать.

Ральф ждал в комнате для посетителей на третьем этаже. Но к нему вышел совсем не доктор Литчфилд, а какой-то Джамаль, невролог. Доктор Джамаль говорил тихим, «успокоительным» голосом. Он сказал, что Каролине сейчас уже лучше, но на ночь ее оставят в больнице, просто чтобы удостовериться, что с ней все в порядке, а утром она уже сможет вернуться домой. Врачи собирались использовать новые препараты – дорогие, конечно, но говорят, что они творят чудеса.

– Не надо терять надежду, мистер Робертс, – сказал доктор.

– Да, – отозвался Ральф. – Конечно, не надо. А это чему-то поможет?

Доктор Джамаль улыбнулся. Он говорил тихим, приятным голосом, который казался еще приятнее из-за его легкого индийского акцента. И хотя он не сказал Ральфу всей правды, не сказал, что Каролина умрет, он все-таки был к этому ближе, чем кто бы то ни было за весь этот долгий год, на протяжении которого его жена так отчаянно боролась за жизнь. Новые лекарства, сказал Джамаль, скорее всего предотвратят возможные рецидивы приступов, но болезнь уже дошла до той стадии, когда любые прогнозы стоит принимать на веру с очень большой поправкой. К несчастью, несмотря на все усилия врачей, опухоль продолжала расти.

– Скоро могут возникнуть проблемы с двигательно-опорным аппаратом, – сказал доктор Джамаль своим тихим спокойным голосом. – И боюсь, что со зрением тоже.

– Могу я провести эту ночь с ней? – тихо спросил Ральф. – Ей так будет спокойнее спать. – Он помолчал, а потом добавил: – И мне тоже.

– Конечно, – просиял доктор Джамаль. – Это замечательная идея.

– Да, – сказал Ральф. – Мне тоже так кажется.

6

И он сидел рядом со своей спящей женой, и слушал тиканье, которое было совсем не в стенах, и думал:Когда-нибудь скоро – может быть, этой осенью, а может, зимой – я вернусь в эту комнату вместе с ней. Это было не предположение, скорее – пророчество. Он наклонился и положил голову на простыню, которая прикрывала грудь жены. Он не хотел снова плакать, но все-таки заплакал.

Это тиканье… Такое громкое и такое ровное.

Мне бы очень хотелось добраться до этой штуки, что издает эти звуки, подумал он. Я бы расколотил ее на куски, я бы топтал ее ногами, пока она не разлетелась бы на сотни мелких кусочков. Бог свидетель, я бы именно так и сделал.

Он уснул в кресле почти сразу после полуночи, а когда проснулся на следующее утро, воздух был прохладнее, чем накануне, и Каролина уже проснулась, в полном порядке, с ясными глазами. Казалось, что она вообще здорова. Ральф отвез ее домой и вновь приступил к своей тяжкой работе: делать последние месяцы ее жизни максимально приятными. И он еще долго не вспоминал про Эда Дипно; даже когда на лице Элен стали появляться синяки, он все равно еще долго не вспоминал про Эда.

Когда лето сменилось осенью, а осень – зимой, последней зимой Каролины, Ральф уже не мог думать ни о чем другом, кроме этих часов смерти, которые тикали все громче и громче, пусть даже и замедлили ход.

Но тогда у него еще не было проблем со сном.

Проблемы начались позже.

## Часть первая. Маленькие лысые доктора

> Между теми, кто может спать, и теми, кто спать не может, – бездонная пропасть. Это один из важнейших критериев разделения человеческой расы.

> Айрис Мердок. «Монахини и солдаты»

### Глава 1

1

Примерно через месяц после смерти жены Ральф Робертс впервые в жизни узнал, что такое бессонница.

Поначалу эта проблема не казалась такой уж серьезной, но со временем становилось все хуже и хуже. Где-то спустя полгода после первых приступов бессонницы Ральф дошел до предела. К концу лета девяноста третьего он начал всерьез задумываться о том, каково это будет: провести весь остаток жизни в сумеречном состоянии полусна-полубодрствования. Конечно, до этого не дойдет, убеждал он себя, ни за что не дойдет.

Но был ли он в этом уверен? На самом деле, нет. И вот это его угнетало больше всего. Тем более что все книги по проблемам нарушения сна, которые Майк Хэнлон сумел найти для него в Публичной библиотеке Дерри, вовсе не помогали. Они все почему-то противоречили друг другу. В одних бессонницу называли симптомом какого-то более серьезного заболевания, в других писали, что это вполне самостоятельная болезнь, а в одной из них Ральф вычитал даже, что бессонница – это не более чем миф. Но проблема была еще глубже; насколько Ральф уразумел из книг, никто точно не знал, что такое сон, каковы его механизмы и что происходит с человеком, когда он спит.

Он прекрасно осознавал, что пора бы уже перестать изображать из себя исследователя-любителя и пойти к доктору, но оказалось, что это очень непросто – заставить себя. И дело, наверное, было в том, что он до сих пор относился к доктору Литчфилду с некоторым подозрением. В конце концов именно Литчфилд поначалу определил опухоль Каролины как обычные головные боли из-за давления (к тому же у Ральфа было подозрение, что доктор Литчфилд, убежденный холостяк, просто-напросто рассудил, что это просто нервное и Каролина сама напридумывала себе всяких болезней), а потом, когда Каролине поставили правильный диагноз, Литчфилд делал все возможное, чтобы как можно реже общаться с Робертсами. Ральф даже не сомневался, что если бы он спросил доктора Литчфилда прямо, почему он так упорно избегает встреч, тот бы ответил, что он ничего не избегает, просто он передал Каролину Джамалю, специалисту в данной конкретной области… все вполне справедливо и честно. Именно так, как надо. Да. Вот только Ральф не упускал возможности заглянуть в глаза Литчфилду во время их редких и кратких встреч в период между июлем, когда у Каролины начались первые приступы, и мартом, когда она умерла, и в глазах доктора он видел вину и неловкость. Во всяком случае, Ральфу так показалось. Это был взгляд человека, которому больше всего на свете хочется забыть о том, как он облажался. И Ральф был уверен, что единственная причина, почему он спокойно общается с доктором Литчфилдом и не пытается наброситься на него с кулаками, заключается в том, что доктор Джамаль объяснил ему, что заболевание Каролины почти невозможно диагностировать на ранней стадии, а к тому времени, когда у Каролины начались головные боли, опухоль уже разрослась и начала проникать в другие участки мозга.

В конце апреля доктор Джамаль уехал в Южный Коннектикут, где открыл частную практику, и Ральф не успел поговорить с ним о своей бессоннице. Ему почему-то казалось, что Джамаль выслушал бы его, как никогда не сумеет выслушать доктор Литчфилд.

К концу лета Ральф прочел уже достаточно специальной литературы по интересующему его вопросу, чтобы понять, что та бессонница, которая мучает его по ночам, если и не была каким-то уж уникальным клиническим случаем, все же встречается реже, чем обычное нарушение медленной фазы сна. Люди, не страдающие бессонницей, входят в первую стадию сна, называемую в медицинской литературе медленной стадией, в среднем минут через десять после того, как ложатся спать. А у тех, кто страдает бессонницей, этот процесс занимает значительно больше времени, и иногда люди не могут заснуть часа три, и все это время они пребывают как бы на грани между сном и реальностью. Нормальные здоровые люди входят в третью стадию сна (в некоторых старых книгах эту стадию называли тета-стадией) минут через сорок пять после засыпания, а страдающие бессонницей – опять же – мучаются еще час или два, а иногда им и вовсе не удается достичь этой стадии. Тогда они просыпаются невыспавшимися, совершенно разбитыми и подавленными, иногда – с расплывчатыми воспоминаниями о каких-то странных и неприятных снах, но чаще всего – с ошибочным ощущением, что они всю ночь вообще не смыкали глаз.

Вскоре после смерти Каролины Ральф начал просыпаться раньше обычного. Он по-прежнему ложился спать сразу же по окончании одиннадцатичасовых новостей и по-прежнему засыпал почти сразу, но если раньше он просыпался без пяти семь, ровно за пять минут до звонка будильника, то теперь он начал просыпаться в шесть. Сначала он решил, что это вполне нормально для семидесятилетнего старика со слегка увеличенной простатой и нездоровыми почками, но ведь он просыпался вовсе не от того, что ему слишком уж хочется в туалет, и больше всего его беспокоило, что даже после того, как он сходит в туалет, он все равно не может заснуть. Он ложился в кровать, которую они столько лет делили с Каролиной, но почти час просто лежал, ворочаясь с боку на бок и дожидаясь семи часов, чтобы встать. Со временем он прекратил эти бесплодные попытки снова заснуть – он просто лежал на кровати, сложив на груди слегка припухшие руки, и тупо смотрел в потолок. Причем ощущение было такое, что глаза у него становились огромными, как дверные ручки. Иногда он думал о докторе Джамале, который теперь у себя в Вестпорте по-прежнему утешал пациентов своим тихим и мягким голосом с индийским акцентом и воплощал в жизнь свою Американскую Мечту. Иногда он думал о всех тех местах, куда они ездили с Каролиной в старые добрые времена, и чаще всего он мысленно возвращался в тот жаркий день на пляже в Бар-Харбор, когда они с Каролиной сидели за столиком для пикников под большим ярким зонтом, они сидели в одних купальных костюмах, ели жареных моллюсков под сладким соусом, пили лимонад из бутылок с узким горлышком и смотрели на море, где по синей глади скользили парусные яхты. Когда это было? В шестьдесят четвертом? Или в шестьдесят седьмом? Какая разница…

Изменения графика сна вряд ли бы взволновали Ральфа, если бы все этим и ограничилось; Ральф привык бы к ним и даже принял бы с благодарностью. Все книжки, которые он прочел за то лето, подтверждали великую житейскую мудрость, что пожилые люди спят меньше. Можно подумать, он не знал этого раньше. Если потерянный час сна – единственная плата за сомнительное удовольствие быть «молодым человеком семидесяти лет», он бы с радостью заплатил эту цену и еще решил бы, что дешево отделался.

Но это так просто не кончилось. К началу мая Ральф просыпался уже с петухами, а именно в пять пятнадцать утра. Он пробовал спасаться затычками для ушей, хотя был почти уверен, что шум с улицы не имеет ни малейшего отношения к его бессоннице. Его будили вовсе не птичьи трели и не шум грузовиков, иногда заехавших на Харрис-авеню. Он был из той счастливой породы людей, которые могут уснуть даже под гром духового оркестра, и вряд ли это свойство организма могло измениться с годами. Если что-то и изменилось, то это «что-то» было у него в голове. Там был какой-то маленький переключатель, и каждый день он переключался все раньше. И Ральф понятия не имел, как это остановить.

В июне он выскакивал из кровати, как чертик из коробочки, уже в половине пятого утра, максимум – без пятнадцати пять. А к середине июля – не такого жаркого, как июль девяносто второго, но тоже достаточно паршивого, большое спасибо – он уже просыпался около четырех утра. В одну из таких длинных жарких ночей, когда кровать, на которой они с Каролиной так хорошо занимались любовью в жаркие ночи (и в холодные тоже), казалась ему слишком большой и поэтому неуютной, ему пришла в голову жуткая мысль, что если он вообще перестанет спать, его жизнь превратится в сплошной кошмар. Днем Ральф еще мог смеяться над этими мыслями, но потихоньку он открывал для себя печальную истину о том, что Ф. Скотт Фицджеральд называл темной ночью души. И эта истина была такова: в четыре пятнадцать утра может произойти что угодно. Все, что угодно. В четыре пятнадцать утра нет ничего невозможного.

В те дни у него еще получалось себя убедить, что с ним ничего страшного не происходит – это просто временная дестабилизация сна, вполне нормальная реакция организма на все те стрессы, которые ему пришлось пережить за последнее время, из которых особенно болезненными были уход на пенсию и смерть жены. Иногда, когда он задумывался о своей новой жизни, ему на ум приходило страшное слово – одиночество, но как только оно начинало маячить на горизонте, он загонял его глубоко в подсознание. Одиночество – это тоже нормально. А вот депрессия – другое дело.

Может, тебе надо больше двигаться, рассуждал он. Ходи на прогулки, как прошлым летом. В конце концов ты ведешь какой-то растительный образ жизни – встаешь, съедаешь на завтрак тост, читаешь книжку, смотришь телевизор, покупаешь сандвич на обед в магазине через дорогу, иногда копаешься в саду, иногда ходишь в библиотеку или в гости к Элен и Натали, гуляешь с ними у дома, если они собираются погулять, обедаешь, сидишь на крылечке с Биллом Макговерном или Луизой Чесс. А что потом? Еще немного читаешь, еще немного смотришь телевизор, идешь в душ и ложишься спать. Скучно. Однообразно. Неудивительно, что ты так рано просыпаешься.

Только все это чепуха. Его жизнь только выглядит скучной, но отнюдь не является таковой. Например, у него есть сад. Конечно, призов на выставках цветов он не выиграет, но то, что он делает у себя в саду, – это не просто «возня с растеньицами для приятного времяпрепровождения». Он работал в саду почти каждый день – причем работал по-настоящему, пока у него на рубашке на спине и под мышками не расплывались огромные пятна пота. И частенько случалось, что его буквально трясло от усталости, когда он возвращался домой. Если как-то определять его работу в саду, то здесь лучше всего подошла бы фраза «сущее наказание», а отнюдь не «возня с цветочками». Вот только за что наказание? За то, что он просыпается до восхода?

Ральф не знал и не очень об этом задумывался. Работа в саду отнимала достаточно много времени, но самое главное – она занимала его мысли и отвлекала от всяких не очень приятных раздумий, и это была вполне достаточная компенсация за ноющие мышцы и синяки под глазами. Он начал садовничать сразу после Дня независимости и занимался «растениеводством» до конца августа, когда все ранние урожаи были давно собраны, а более поздние безнадежно засохли от недостатка влаги.

– Тебе надо с этим завязывать, – сказал ему Билл как-то вечером, когда они сидели на крыльце и пили лимонад. Это было в середине августа, когда Ральф стал просыпаться около половины четвертого утра. – Надо уже поберечь здоровье. Между прочим, ты уже выглядишь, как тихопомешанный сумасшедший.

– А может быть, я и есть сумасшедший, – коротко отозвался Ральф, и, наверное, его тон или, может быть, взгляд были достаточно убедительны, потому что Билл поспешил сменить тему.

2

Он снова начал гулять – уже не устраивал марафоны, как в девяносто втором, но все-таки проходил мили две в день, если не было дождя. Его обычный маршрут пролегал по Ап-Майл-хилл к Публичной библиотеке Дерри, потом к букинистическому магазинчику «Старые страницы» и газетному киоску на перекрестке Витчам и Главной улицы.

Букинистический располагался рядом с магазином дешевой поношенной одежды с гордым названием «Потрепанная роза», и как-то в августе во время одной из обычных прогулок Ральф увидел новый плакат в витрине среди древних церковных воззваний и просроченных объявлений о благотворительных обедах. Он висел так, что наполовину загораживал пожелтевший плакат: ПЭТА БАЧАНАНА В ПРЕЗИДЕНТЫ.

Там было две фотографии какой-то женщины. Достаточно привлекательная блондинка лет тридцати восьми. Но манера, в которой были сделаны фотографии – неулыбчивый анфас слева и угрюмый профиль справа, простой белый фон на обоих снимках, – невольно цепляла взгляд, так что Ральф даже остановился. Такие снимки обычно развешивают на стендах в разделе «Объявлены в розыск»… и, судя по всему, это был как раз тот случай.

Поначалу это было обычное любопытство, но потом Ральф прочел имя и застыл пораженный.

> В РОЗЫСКЕ ЗА УБИЙСТВО СЬЮЗАН ЭДВИНА ДЕЙ

было написано сверху большими черными буквами. Внизу, сразу под снимками – красными буквами:

> ДЕРЖИСЬ ПОДАЛЬШЕ ОТ НАШЕГО ГОРОДА!

А в самом низу была еще одна строчка совсем мелким шрифтом. После смерти Каролины у Ральфа стало садиться зрение – «садиться» это еще мягко сказано, на самом деле зрение стало вообще ни к черту, – поэтому, чтобы ее прочесть, ему пришлось буквально прижаться носом к грязной витрине «Потрепанной розы».


Оплатил Наблюдательный комитет социальной защиты округа Мэн.


Где-то в глубине сознания раздался шепот:Хей, хей, Сьюзан Дей! Ты сколько сегодня убила детей?

Сьюзан Дей, припомнил Ральф, была общественно-политической активисткой то ли из Нью-Йорка, то ли из Вашингтона, и вообще из тех женщин, которые произносят слова захлебывающейся скороговоркой и которые неизменно приводят в бешенство таксистов, парикмахеров и ремонтных рабочих. Он так и не понял, почему ему вдруг пришла в голову эта короткая строчка из дурацкого стихотворения; она вызывала какие-то смутные ассоциации, но он никак не мог вспомнить, какие именно. А может быть, память просто сыграла с ним злую шутку, и ему вспомнилась фраза времен войны во Вьетнаме и массовых акций протеста, когда все кричали: «Хей, хей, Эл Би Джей[2], ты сколько сегодня убил детей?»

Нет, не то, подумал он. Близко, но не то. Это, это…

И за секунду до того, как у него в голове всплыло имя Эда Дипно, сзади раздался голос:

– Земля вызывает Ральфа, земля вызывает Ральфа, отвечай, Ральф, детка!

Оторвавшись от своих мыслей, Ральф обернулся на голос. Его поразило, но одновременно и повеселило, что он почти уснул на ходу. Господи, подумал он, вот живешь и не знаешь, как важно спать, пока не начнешь недосыпать. А потом земля начинает плыть под ногами, и все углы закругляются.

С ним заговорил Гамильтон Давенпорт, хозяин букинистического магазина. Он расставлял на стенде перед входом книжки в ярких обложках. В уголке рта у него торчала неизменная кукурузная трубка – Ральфу она всегда напоминала трубу игрушечного парохода, – и он пускал маленькие облачка дыма в горячий воздух. Уинстон Смит, его пожилой серый кот, сидел в открытых дверях магазина, обернув лапы хвостом. Он равнодушно взглянул на Ральфа своими желтыми глазами, как будто хотел сказать:Ну что, дружище, ты правда думаешь, что знаешь, что такое старость? Так вот, послушай меня, старика: ни хера ты не знаешь о старости.

– Эй, Ральф, – сказал Давенпорт. – Я тебе уже третий раз кричу.

– Кажется, я замечтался. – Ральф прошел мимо стенда с книжками (невозмутимый Уинстон Смит даже не шелохнулся) и взял две газеты, которые он покупал каждый день: бостонский «Глоуб» и «USA today». «Дерри ньюз» ему приносили домой – спасибо Питу, разносчику. Ральф частенько говорил друзьям, что ему было бы куда проще, если бы он читал только одну газету, но он никак не мог выбрать, какую из трех. – Я не…

Он запнулся, потому что вдруг вспомнил про Эда Дипно. Именно от Эда он услышал эти дурацкие стишки – прошлым летом, около аэропорта. Неудивительно, что он так долго не мог вспомнить. Уж от кого от кого, но от Эда ты меньше всего ожидаешь услышать что-то подобное.

– Ральфи? – сказал Давенпорт. – Ты хотел что-то сказать?

Ральф моргнул.

– Извини. В последнее время я плохо сплю, вот что я, собственно, хотел сказать.

– Вот оно что… ты знаешь, бывают проблемы похуже. Выпей стакан теплого молока перед сном, а потом с полчасика послушай какую-нибудь спокойную музыку и заснешь как миленький.

В то лето Ральф обнаружил, что буквально у каждого гражданина Америки есть свой верный способ борьбы с бессонницей – что-то вроде околопостельной магии, которая передается из поколения в поколение, как семейная Библия.

– Бах – очень неплохо, можно Бетховена или Уильяма Аккермана. Но главное, в чем самый фокус… – Давенпорт поднял палец, чтобы подчеркнуть важность сказанного, – ни в коем случае не вставать с места на протяжении этого получаса. Ни по какому поводу. Не подходи к телефону, не выпускай собаку, не срывайся почистить зубы… просто сиди, где сидишь. И потом, когда ты таки пойдешь спать… бум и все. Вырубаешься сразу.

– А что делать, если, пока ты сидишь в старом любимом кресле, ты вдруг почувствуешь зов природы? – спросил Ральф. – В моем возрасте эти вещи обычно случаются неожиданно.

– Ну так делай прямо в штаны. – Давенпорт сам рассмеялся над своей шуткой. Ральф улыбнулся, но скорее потому, что от него этого ожидали. У него и раньше было не слишком хорошо с чувством юмора, а из-за бессонницы стало и вовсе погано. – В штаны, – простонал Хэм, ударил по стенду и снова затрясся от хохота.

Взгляд Ральфа случайно упал на кота. Уинстон Смит ласково посмотрел на него снизу вверх, и Ральфу показалось, что спокойный взгляд этих желтых глаз говорит ему:Да, все правильно, он дурак, но он мой дурак.

– Неплохо, да? Гамильтон Давенпорт, известный комик. Делай прямо… – Он опять рассмеялся, тряхнул головой и взял у Ральфа два доллара. Засунул их в карман своего короткого красного передника и отсчитал сдачу. – Все правильно?

– Как всегда. Спасибо, Хэм.

– Угу. А если без шуток, попробуй все-таки послушать музыку. Это должно помочь. Расслабляет и успокаивает, и вообще.

– Я попробую. – И, черт возьми, он ведь и правда попробует, как уже пробовал теплую воду с лимоном от миссис Рапапорт и методику замедления дыхания, которую ему посоветовала Шона Макклер. Надо было успокоиться, дышать как можно медленнее и сосредоточиться на слове «прохладный» (только Шона произносила его как«прооохладный»). Когда ты с каждым днем спишь все меньше и меньше и тебе ничего не помогает, тут поневоле станешь хвататься за любые советы, как это исправить.

Ральф уже пошел прочь, но потом обернулся и спросил:

– А что это за плакат там в витрине?

Гамильтон сморщил нос.

– В магазине Дэна Далтона? Я стараюсь туда не смотреть без надобности, чтобы не портить себе аппетит. Что, у него в коллекции появилось еще что-то новое и отвратительное?

– Да, по-моему, новое. Во всяком случае, не такое желтое, как все остальное, да и мухами пока не засижено. Похоже на объявление о розыске, только на фотографиях Сьюзан Дей.

– Сьюзан Дей на… вот сукин сын! – Гамильтон с ненавистью взглянул на соседний магазин.

– А кто она, ты не помнишь? Президент Национальной организации женщин или что-то типа того?

– Бывший президент и соучредитель «Сестер по оружию». Автор «Тени моей матери» и «Лилий из долины». Это исследования о женщинах, над которыми издеваются их мужья, и о причинах, почему только считанные единицы пытаются этому воспротивиться. Она получила за эти книги Пулитцеровскую премию. Сейчас Сьюзи Дей – одна из четырех женщин, наиболее влиятельных в политической жизни страны. И этот клоун прекрасно знает, что у меня тут у кассы лежит одна из ее петиций.

– Каких петиций?

– Мы хотим, чтобы она выступила в нашем городе, – сказал Давенпорт. – Ты же знаешь, что эти борцы за жизнь пытались поджечь Женский центр на прошлое Рождество?

Ральф попытался вспомнить, что было в конце девяноста второго, когда его жизнь превратилась в какую-то черную яму.

– Я помню, на автостоянке поймали какого-то парня с канистрой бензина, но я не знал…

– Это был Чарли Пикеринг из «Хлеба насущного», одной из этих группировок борцов за жизнь, которые постоянно устраивают там пикеты и размахивают плакатами, – сказал Давенпорт. – Это они его подговорили, уж будь уверен. В этом году они не будут ничего поджигать, но… они хотят надавить на городские власти, чтобы они пересмотрели региональный закон и закрыли центр. И не исключено, что они своего добьются. Ты же знаешь, Ральф, Дерри – это отнюдь не оплот либерализма.

– Это точно. – Ральф натянуто улыбнулся. – И никогда им не был. А Женский центр – это, по сути дела, абортарий, правильно?

Давенпорт наградил его неодобрительным взглядом и мотнул головой в сторону «Потрепанной розы»:

– Так его называют всякие засранцы типа него. Только они говорят не «абортарий», а «бойня». И нарочито не замечают все остальные аспекты деятельности центра. – Ральф вдруг подумал, что Давенпорт заговорил, как диктор в телерекламе женских колготок, мягких, удобных и прочных. – Они дают консультации по проблемам семьи и брака, занимаются вопросами насилия в семьях и защиты детей от жестоких родителей, предоставляют защиту женщинам, пострадавшим от своих мужей. Где-то под Ньюпортом у них есть даже специальный дом – убежище для таких женщин. У них есть кризисный центр для помощи жертвам изнасилований, отделение в городской больнице и круглосуточная «горячая линия» для женщин, которых изнасиловали или избили. Короче говоря, они занимаются всем, что по определению должно бесить всяких ковбоев Мальборо типа Далтона, потому что они себя чувствуют просто куском дерьма.

– Но они все-таки делают аборты, – сказал Ральф. – И все протесты именно из-за этого и происходят, правильно?

Иногда Ральфу казалось, что демонстранты с плакатами ходят около здания Женского центра всегда, сколько он себя помнит. Они ему никогда не нравились: они были какими-то уж слишком бледными или слишком усердствующими и нервными, излишне худыми или излишне толстыми, а главное – слишком уверенными в том, что Бог на их стороне. На плакатах, которые они таскали с собой, были надписи типа: У НЕРОЖДЕННЫХ ТОЖЕ ЕСТЬ ПРАВА или ЖИЗНЬ – ЭТО ПРЕКРАСНО, – и, разумеется, неизменный лозунг АБОРТ – ЭТО УБИЙСТВО. Были даже такие случаи, когда митингующие поборники прав человека плевали в женщин, идущих в клинику, и вообще всячески их оскорбляли.

– Да, они делают аборты, – сказал Хэм. – А ты что-то имеешь против?

Ральф вспомнил о том, сколько лет с Каролиной пытались завести ребенка; но эти годы не принесли ничего, кроме нескольких «ложных тревог» и одного выкидыша на пятом месяце. Вспомнил и невольно вздрогнул. Внезапно день показался ему слишком жарким, а сам он почувствовал себя слишком усталым. Мысль об обратной дороге – и особенно о том, что придется карабкаться вверх по холму – вонзилась в мозг, как рыболовный крючок.

– Господи, – сказал он. – Я не знаю. Мне просто не нравится, когда люди такие… резкие, что ли.

Давенпорт буркнул что-то себе под нос, подошел к витрине соседнего магазина и уставился на плакат. И пока он изучал плакат, высокий бледный мужчина с козлиной бородкой – полная противоположность стереотипному ковбою Мальборо – возник из мрачных глубин «Потрепанной розы», как водевильное привидение, слегка, правда, заплесневевшее. Он увидел, куда смотрит Давенпорт, и по его губам скользнула легкая пренебрежительная улыбка. Ральф подумал, что такая улыбка может стоить человеку пары зубов или сломанного носа. Особенно в такой жаркий день, когда ты себя ощущаешь жареной сосиской.

Давенпорт ткнул пальцем плакат и яростно тряхнул головой.

Улыбка Далтона стала еще «лучезарнее». Он отмахнулся от Давенпорта (Никого не волнует, что ты там себе думаешь, – говорил этот жест) и снова скрылся в глубине магазина.

Давенпорт повернулся к Ральфу; у него на щеках расцветали багровые пятна.

– Фотография этого человека должна быть в иллюстрированном энциклопедическом словаре рядом со словом «хер», – сказал он.

А он то же самое думает о тебе, подумал Ральф, но вслух этого не сказал.

Давенпорт встал перед стендом, заставленным книгами. Он засунул руки глубоко в карман своего передника и сверлил взглядом портрет

(хей, хей)

Сьюзан Дей.

– Ладно, – сказал Ральф. – Я, пожалуй, пойду…

Давенпорт оторвался от своего мрачного созерцания.

– Не уходи пока, – сказал он. – Подпиши сначала мою петицию, ладно? Скрась мне это хреновое утро.

Ральф уставился в пол.

– Я обычно не принимаю участия в таких вот акциях…

– Да ладно тебе. – Самый тон Давенпорта, казалось, говорил: давай будем рассуждать здраво. – Это никакая не акция; просто хотелось бы убедиться, что всякие уроды типа этих друзей жизни, и в частности – вот тот конкретно, – он кивком указал на магазин Далтона, – не закроют действительно полезное заведение, Женский центр. Я же не прошу тебя подписать петицию о тестировании химического оружия на дельфинах.

– Ну да, – сказал Ральф. – Не просишь.

– Мы надеемся собрать пять тысяч подписей к первому сентября и послать их Сьюзан Дей. Может быть, ничего хорошего из этого не получится: Дерри – не самый большой город в мире, а у нее, наверное, все расписано до начала следующего века, – но попробовать стоит.

Ральф хотел было сказать Хэму, что единственная петиция, которую он бы подписал, – это обращение к богам сна с просьбой вернуть ему обратно те три часа нормального здорового сна, которые они у него украли, но потом посмотрел на лицо Давенпорта и передумал.

Каролина бы подписала эту дурацкую петицию, подумал он. Она, конечно, не была яростной защитницей абортов, но она очень не любила мужей, которые приходят домой исключительно после закрытия бара и принимают своих жен и детей за футбольные мячи.

Но если честно, это была бы не главная причина, почему она подписала бы эту петицию. Она бы сделала это, чтобы увидеть вблизи и «вживую» такого известного человека, звезду мирового масштаба, как Сьюзан Дей. Она подписала бы эту петицию просто из любопытства, которое было, наверное, основной чертой ее характера. И даже опухоль мозга не убила его до конца. За два дня до смерти она вытащила у него из книжки билет в кино, который он использовал вместо закладки, потому что ей стало интересно, какой фильм он смотрел. Кстати, это был фильм «Несколько хороших парней», и сейчас Ральф удивился и даже слегка испугался – как все-таки больно ему вспоминать об этом. До сих пор. Очень больно.

– Конечно, – сказал он Хэму. – Я с удовольствием подпишу.

– Наш человек, – провозгласил Давенпорт и стукнул его по плечу. Мрачный взгляд сменился улыбкой, но Ральф сомневался, что его согласие так уж сильно повысило настроение Хэму. Улыбка вышла кривой и не особенно убедительной. – Пойдем в мое прибежище всех пороков.

Ральф прошел следом за ним в пропахший табаком магазин, который не смотрелся таким уж порочным в половине десятого утра. Уинстон Смит степенно прошествовал вперед, потом остановился и еще раз взглянул на Ральфа своими желтыми глазами.Он – дурак, и ты тоже дурак, говорил этот взгляд. Учитывая обстоятельства, Ральф не стал бы оспаривать это малоприятное заключение. Он сунул газеты под мышку, наклонился над листком бумаги, который лежал на прилавке у кассы, и подписал петицию, в которой общественность Дерри просила Сьюзан Дей приехать в город и выступить в защиту Женского центра.

3

Подъем на холм оказался совсем не таким кошмарным, как опасался Ральф, и, проходя перекресток Витчам и Джексон, он еще подумал:Ну вот, все не так плохо…

И вдруг он понял, что у него звенит в ушах, а ноги дрожат и буквально подкашиваются. Он остановился на Витчам-стрит и приложил руку к груди. Он почувствовал, как под рубашкой бешено колотится сердце, и это его напугало. Он услышал какой-то шелест и увидел, что из бостонского «Глоуба» вывалился рекламный проспект и мягко приземлился в канаву. Он хотел наклониться, чтобы его поднять, но потом передумал.

Не надо, Ральф. Если ты наклонишься, то скорее всего упадешь. Пусть валяется, дворник потом уберет.

– Да, пожалуй. Хорошая мысль, – пробормотал он, выпрямляясь. Черные точки замелькали перед глазами, словно какая-то сюрреалистическая стая ворон, и в какой-то момент ему показалось, что он сейчас рухнет на мостовую и ему будет уже все равно.

– Ральф? С тобой все в порядке?

Он осторожно оглянулся и увидел Луизу Чесс, которая жила на другом конце Харрис-авеню, в квартале от дома, который они делили с Биллом Макговерном. Она сидела на скамейке у входа в Строуфорд-парк. Может, ждала автобуса, чтобы не тащиться домой пешком.

– Да, все нормально, – сказал он и заставил себя сдвинуться с места. Ощущение было такое, что он идет сквозь густой сироп, но до скамейки он дошел вполне пристойно. Хотя и не смог отказаться от замечательной возможности присесть.

У Луизы Чесс были большие темные глаза – когда Ральф был ребенком, такие глаза называли испанскими, – и он даже не сомневался, что десятки мальчишек украдкой вздыхали об этих глазах, когда Луиза училась в школе. Они по-прежнему были очень красивыми и выразительными, но Ральфа сейчас не особо заботило то волнение, которое он в них увидел. Это было… что? Как-то уж слишком близко, чтобы совсем не тревожиться, это была первая мысль, которая пришла ему в голову, но он не был уверен, что это правильная мысль.

– Нормально, – эхом отозвалась Луиза.

– Точно. – Он достал из заднего кармана носовой платок, убедился, что он чистый, и вытер лоб.

– Ты меня, конечно, извини, Ральф, но вид у тебя далеко не нормальный.

Ральф ее не извинял, но не знал, как об этом сказать.

– Ты бледный, вспотевший и мусоришь, где попало.

Ральф удивленно взглянул на нее.

– Что-то выпало у тебя из газеты. Какая-то рекламка.

– Правда?

– Ты сам знаешь прекрасно, что правда. Извини, я сейчас.

Она встала, перешла улицу, наклонилась (Ральф заметил, что для женщины шестидесяти восьми лет ножки у нее еще очень даже ничего) и подняла проспект. Потом вернулась к скамейке и села.

– Вот, – сказала она. – Теперь ты больше не мусоришь.

Неожиданно для себя он улыбнулся.

– Спасибо.

– Не за что. Теперь я вправе воспользоваться купоном от Максвелл-Хаус, съесть, к примеру, вегетарианский гамбургер и выпить диетической колы. Я так растолстела с тех пор, как умер мой мистер Чесс.

– Ты вовсе не толстая, Луиза.

– Спасибо, Ральф, ты настоящий джентльмен, но не будем отвлекаться. У тебя голова закружилась, да? Ты чуть не упал.

– Я просто слегка задохнулся, – натянуто отозвался он и обернулся, чтобы взглянуть на ребятишек, которые играли в парке в бейсбол. Они смеялись и бегали по площадке. Ральф позавидовал их молодым легким.

– Значит, слегка задохнулся?

– Да.

– Просто слегка задохнулся.

– Луис, тебя заело, как старую пластинку.

– Ну ладно, старая пластинка сейчас кое-что тебе скажет. Ты просто псих, если в такую жару потащился на холм. Если ты хочешь гулять, почему бы тебе не пройтись по шоссе, продолжению Харрис-авеню, там все-таки ровная местность.

– Потому что эта дорога напоминает мне про Каролину. – Ральфу и самому не понравился его грубый, холодный тон, но он ничего не мог с собой сделать.

– Вот черт. – Луиза легонько коснулась его руки. – Прости, пожалуйста.

– Все в порядке.

– Нет, не в порядке. Я должна была сообразить. Но твой нынешний вид мне тоже очень не нравится. Тебе уже не двадцать лет, Ральф. И даже не сорок. Я не хочу сказать, что ты в плохой форме – для своих лет ты просто в отличной форме, – но тебе надо себя поберечь. Я думаю, Каролина бы не обрадовалась тому, что ты себя гробишь.

– Да, наверное, – сказал Ральф. – Но я и вправду…

…в порядке, хотел он сказать, но потом вдруг увидел глаза Луизы и понял, что не сможет закончить фразу. В ее темных глазах были усталость и грусть… или, может быть, одиночество. А может, и то, и другое. В любом случае это было не все, что он увидел в ее глазах. Еще он увидел себя.

Какой ты дурак, говорили эти глаза. Или мы оба с тобой дураки. Тебе семьдесят лет, Ральф, и ты вдовец. Мне шестьдесят восемь, и я вдова. И сколько еще мы будем сидеть вечерами у тебя на крыльце с Биллом Макговерном в качестве дуэньи?! Надеюсь, не очень долго, потому что у нас мало времени – у двух старых грибов.

– Ральф, – вдруг встревожилась Луиза. – Ты точно в порядке?

– Да, – сказал он, опустив взгляд на свои руки – Да, конечно.

– У тебя было такое лицо, как будто… не знаю, как и сказать.

Ральф вдруг подумал, что, может, жара и подъем на холм все-таки сделали свое черное дело и он действительно слегка тронулся. В конце концов это же Луиза, которую Макговерн всегда называл (смешливо приподняв бровь) «наша Луиза». Ну да, конечно, она и сейчас была в замечательной форме – стройные ноги, красивая грудь и эти незабываемые глаза, – и он, может быть, был бы и не прочь затащить ее в постель, и она, может быть, тоже была бы не прочь, чтобы ее затащили. Но что потом? Если она увидит билет в кино в книжке, которую он читает, она его вытащит – посмотреть, на какой фильм он ходил?

Наверняка ведь не вытащит. Никто не спорит, что у Луизы потрясающие глаза, и Ральф не раз ловил себя на том, что его взгляд скользит вниз, к вырезу ее блузки, когда они втроем с Макговерном сидели у них на крыльце и пили чай со льдом прохладными летними вечерами, но Ральф был из тех осторожных мужчин, которые убеждены, что маленькая головка может повлечь крупные неприятности на твою голову даже в семьдесят лет. Старость – это не оправдание для беспечности.

Он встал, избегая взгляда Луизы и пытаясь не очень сутулиться.

– Спасибо тебе за заботу, – сказал он. – Не хочешь пройтись по улице со старым приятелем?

– Спасибо, но мне в другую сторону. В Клубе кройки и шитья появились очень хорошие розовые нитки, и я собираюсь связать платок. Так что я дождусь автобуса и поеду транжирить деньги.

Ральф усмехнулся.

– Ну, успехов тебе. – Он еще раз взглянул на ребят, игравших в бейсбол. Какой-то парнишка с невероятной копной рыжих волос рванулся к базе и упал, ударившись о наколенники кетчера с довольно громким стуком. Ральф вздрогнул, представив себе карету «скорой помощи» с сиренами и мигалками, но рыжий со смехом встал на ноги.

– Промахнулся, мазила! – закричал он.

– Ну да! – обиженно отозвался кетчер, но потом тоже расхохотался.

– Ты бы хотел снова вернуться в детство, а, Ральф? – вдруг спросила Луиза.

Он задумался.

– Иногда да. – сказал он. – Но вообще-то, мне кажется, это было бы несколько утомительно. Приходи к нам сегодня, Луиза… посидим, поболтаем.

– Может быть, и зайду, – сказала она, и Ральф пошел по Харрис-авеню, спиной чувствуя ее взгляд и изо всех сил стараясь держать спину прямо. Ему показалось, что он справился с этой задачей очень даже неплохо, но это было непросто. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким усталым.

### Глава 2

1

Ральф принял решение встретиться с доктором Литчфилдом где-то через час после разговора с Луизой на скамейке около парка; секретарша с прохладным, сексапильным голосом сообщила ему, что может записать его на вторник, на десять часов утра, если это удобно, и Ральф ответил, что, разумеется, это удобно. Потом он повесил трубку, пошел в комнату, уселся в кресло-качалку у окна, откуда открывался вид на Харрис-авеню, и задумался. Он думал о докторе Литчфилде, который пытался вылечить опухоль мозга у Каролины тайленолом и брошюрками о методиках расслабления. Потом он вспомнил взгляд Литчфилда после того, как все анализы подтвердили диагноз, поставленный Каролине после сканирования, – взгляд, в котором было смущение и чувство вины.

Из «Красного яблока» через дорогу вышли несколько ребятишек, затоварившихся шоколадными батончиками и леденцами. Пока Ральф смотрел, как они садятся на велосипеды и исчезают в одиннадцатичасовой жаре, он пришел к выводу, что все воспоминания о том, как выглядел доктор Литчфилд и что он заметил в его глазах, – это всего лишь ложная память.

Все дело в том, приятель, что ты хотел, чтобы он был смущенным… а еще больше тебе хотелось, чтобы он считал себя виноватым.

Вовсе не исключено, что доктор Литчфилд – замечательный парень и отличный доктор, но полчаса спустя Ральф все равно позвонил ему в офис и сказал секретарше с сексапильным голосом, что он только что посмотрел в ежедневник и обнаружил, что в следующий вторник в десять утра он занят. Он договорился о встрече с другим врачом и совершенно забыл об этом.

– Память уже не та, – сказал ей Ральф.

Она предложила перенести сеанс на два.

Ральф сказал, что перезвонит.

Врунишка, врунишка, накакал в штанишки, подумал он, повесил трубку и вернулся в кресло-качалку. Ты к нему не пойдешь, ни на следующей неделе, ни вообще никогда, правильно?

Скорее всего правильно. И сам доктор Литчфилд вряд ли будет сильно расстраиваться из-за этого; если, конечно, он вообще помнит про Ральфа. Да и вообще ему будет только лучше: одним старым пердуном меньше – ему и так хватает старперов, которые выпускают газы ему в лицо при осмотре простаты.

Ну ладно, а что делать с бессонницей, Ральф?

– Спокойно посидеть полчасика перед сном и послушать классическую музыку, – сказал он вслух. – И закупить памперсы на случай настойчивых зовов природы.

Он рассмеялся, представив себе эту картину. Смех получился скорее истерическим, чем веселым, но в данный момент его это не волновало. На самом деле смех вышел даже слегка жутковатым, но он смог заставить себя остановиться лишь через пару минут.

И все-таки он собирался попробовать средство Хэма Давенпорта (только вот без подгузников он как-нибудь обойдется), как уже перепробовал большинство средств, которые насоветовали ему знакомые. Он вспомнил о первом вернейшем средстве, которое ему присоветовали, и невольно усмехнулся.

Это была идея Макговерна. Он сидел на крыльце, а Ральф как раз возвращался из «Красного яблока», куда ходил за лапшой и соусом для спагетти. Макговерн взглянул на своего соседа сверху и неодобрительно покачал головой.

– И как это понимать? – спросил Ральф, садясь рядом с Макговерном. Чуть дальше по улице маленькая девочка в джинсах и огромной, не по размеру, футболке прыгала через скакалку и что-то напевала себе под нос в наступающих сумерках.

– Это следует понимать, что ты весь какой-то помятый, отощавший и страшный, – сказал Макговерн без обиняков. Он приподнял панаму и внимательно посмотрел на Ральфа. – По-прежнему плохо спишь?

– По-прежнему плохо сплю, – согласился Ральф.

Макговерн пару секунд помолчал, когда снова заговорил, голос у него был исполнен непоколебимой уверенности доморощенного пророка. – Виски – вот решение всех проблем, – произнес он торжественно.

– Что-что?

– Верное средство от бессонницы, Ральф. Я не имею в виду, что ты должен глушить его литрами, в этом нет необходимости. Просто смешай чайную ложку меда с небольшой порцией виски и выпей минут за пятнадцать перед сном.

– Ты думаешь, поможет? – с надеждой спросил Ральф.

– Мне помогло, а у меня тоже были серьезные проблемы со сном, когда мне исполнилось сорок. Сейчас, когда я все это вспоминаю, я прихожу к выводу, что это был кризис среднего возраста: полгода бессонницы и почти год депрессии на мою бедную лысую голову.

Хотя все книги, которые читал Ральф, как одна утверждали, что спиртное от бессонницы не помогает, что это распространенное заблуждение и что чаще всего от такого «лечения» становится только хуже, Ральф все же решил попробовать. И попробовал. Он никогда много не пил, поэтому начал с чайной ложки меда на четверть рюмки виски, но через неделю, не почувствовав улучшения, перешел на целую рюмку… а потом и на две. Однажды утром, проснувшись в четыре двадцать с больной головой и мерзким привкусом во рту, он с удивлением сообразил, что у него похмелье – впервые за последние пятнадцать лет.

– Жизнь слишком коротка для такого дерьма, – сообщил он своей пустой квартире, и это был конец великого эксперимента с виски.

2

Ладно, подумал Ральф, глядя в окно на дневной поток покупателей, входящих и выходящих из «Красного яблока». Ситуация такова: Макговерн говорит, что ты ужасно выглядишь, сегодня утром ты почти что падаешь под ноги Луизе Чесс и ты только что отказался от встречи со своим «старым семейным доктором». Что дальше? Просто пустишь все на самотек? Согласишься, что с тобой явно что-то не то, и пустишь все на самотек?

В этой мысли было некое восточное обаяние: судьба, карма и все такое, – но сейчас ему требовалось нечто большее, чем обаяние, для того чтобы хоть как-то выносить эти длинные утренние часы. В книгах писали, что в мире есть люди – довольно много людей, – которым вполне хватает трех-четырех часов сна. А некоторые обходились и двумя. Их, конечно, было явное меньшинство, но ведь они были. Впрочем, Ральф Робертс к их числу явно не относился.

Его вовсе не волновало, как он выглядит – время, когда он пленял красоток, давно прошло, – но его волновало, как он себя чувствует, а чувствовал он себя отвратительно: не просто плохо, а именно отвратительно. Бессонница начала влиять на все, что было у него в жизни, как запах сгоревшего масла на пятом этаже пропитывает все здание за считанные минуты. Окружающая реальность начала терять цвет и яркость и напоминала теперь унылую некачественную фотографию из газеты.

Самые простые решения – к примеру, подогреть замороженный ужин и съесть его дома или купить в «Красном яблоке» сандвич и прогуляться до зоны для пикников, чтобы покушать на свежем воздухе – стали болезненно сложными, почти невозможными. Последние две-три недели он стал замечать, что все реже и реже берет кассеты в видеопрокате у Дэйва, и совсем не потому, что там нечего взять, наоборот, выбор там очень хороший, и именно из-за того, что там слишком много всего, он и не мог решить, что он хочет: фильм из серии про Грязного Гарри, комедию с Билли Кристалом или, может быть, несколько старых серий «Стар-Трека». После очередного из таких вот неудачных походов в видеопрокат он вернулся домой, сел в свое кресло-качалку и едва не расплакался от отчаяния… и еще, надо думать, от страха.

Это странное омертвление чувств и прогрессирующая неспособность выбирать были отнюдь не единственными проблемами, возникшими из-за бессонницы; память тоже начала сдавать. С тех пор как он вышел на пенсию, у него появилась привычка: раз или два в неделю ходить в кино. До прошлого года они ходили вместе с Каролиной, но в прошлом году она была уже слишком слаба для таких походов. Ральф продолжал ходить в кино и после смерти жены. Чаще всего – один, хотя пару раз Элен Дипно составила ему компанию, когда дома был Эд, который мог присмотреть за ребенком (сам Эд почти никогда не ходил в кино, ссылаясь на то, что в кинотеатрах у него болит голова). Ральф постоянно звонил на автоответчик справочной, чтобы уточнить сеансы, и давно уже выучил номер наизусть. Однако в последнее время он обнаружил, что ему все чаще и чаще приходится заглядывать в справочник – он стал забывать, какие были последние цифры: 1317 или 1713.

– 1713, – сказал он вслух. – Я точно знаю.

Но так уж ли точно? На самом деле?

Перезвони Литчфилду. Давай, Ральф, – пора прекращать это дело, а то ты и вправду становишься старой развалиной. Сделай что-нибудь конструктивное. А если ты так уж не хочешь видеть Литчфилда, позвони другому врачу. В справочнике полно докторов – как говорится, выбирай на вкус.

Да, все правильно, но в семьдесят лет уже слегка поздновато выбирать себе нового доктора методом ненаучного тыка. А Литчфилду он перезванивать точно не будет. С Литчфилдом уже все. Как говорится, эпоха закончилась.

Ну хорошо, а что дальше, старый упрямый осел? Еще несколько верных советов от друзей и знакомых? Надеюсь, что нет, потому что такими темпами ты очень скоро себя угробишь.

Ответ пришел, как прохладный ветерок в жаркий летний день… и это было до нелепого простое решение. Все умные книжки если в чем и помогали, так только в том, чтобы понять само явление, но они не объяснили, как с ним бороться. По совету знакомых он перепробовал целую кучу всяких «народных» средств, вплоть до виски с медом, хотя в книгах было написано, что это либо совсем не поможет, либо поможет, но ненадолго. И хотя книги все-таки предлагали некоторые способы борьбы с бессонницей, Ральф попробовал только один из них, самый простой и самый очевидный: пораньше ложиться спать. Только оно не сработало; он просто ворочался с боку на бок до половины двенадцатого, а потом наконец засыпал и просыпался еще раньше, чем накануне. Но была одна вещь, которая могла бы помочь.

Во всяком случае, попробовать стоило.

3

Вместо того чтобы провести день в саду, Ральф пошел в библиотеку и еще раз пролистал некоторые из уже прочитанных книг. Во всех говорилось примерно одно и то же: если не получается заснуть пораньше, можно попробовать наоборот – лечь спать попозже. Ральф вернулся домой (памятуя о своем давешнем приключении, он решил не геройствовать и дождался автобуса) с какой-то призрачной надеждой. Этот способ вполне мог сработать. А если нет, у него всегда оставались Бах, Бетховен и Уильям Аккерман в качестве эстетического снотворного.

Первая его попытка была просто смешной. Он проснулся в свое обычное время (обычным оно стало недавно), а именно в три сорок пять, с больной спиной и затекшей шеей, и честно попытался понять, как он оказался в кресле-качалке возле окна, почему включен телевизор, и он не показывает ничего, кроме «снега» и таблиц.

И только после того, как он посидел еще пять минут, откинув голову и закрыв глаза, он понял, что произошло. Он хотел посидеть в кресле до трех, а может, и до четырех утра. А потом он собирался пойти в кровать с надеждой, что он будет спать как убитый. Таков был план. Вместо этого «Величайший маньяк, страдающий от бессонницы» отрубился во время выступления Джея Лоно – как ребенок, который пытается не спать всю ночь, просто чтобы узнать, каково это. А потом, разумеется, он проснулся в этом проклятом кресле. Проблема осталась, как сказал бы Джо Фрайдей, сменилась лишь дислокация.

Ральф все равно дополз до кровати, еще на что-то надеясь, но спать он уже не смог. И через час он поднялся и снова уселся в кресло, на этот раз – с подушкой, которую он подложил под голову, грустно улыбаясь.

4

А вот во второй попытке, которую Ральф предпринял на следующий день, уже не было ничего смешного. Он начал поклевывать носом в свое обычное время – двадцать минут двенадцатого, как раз, когда Пит Черни рассказывал о прогнозе погоды на завтра. Но в этот раз Ральф мужественно поборол сон и боролся с ним все ток-шоу Вупи (правда, он почти задремал во время беседы Вупи с Розанной Арнольд, сегодняшним гостем студии) и весь ночной фильм, который шел после. Это был старый фильм с Эдди Мерфи, в котором он, совершенно один и совсем безоружный, выиграл войну в Тихоокеанском регионе. Ральфу иногда казалось, что между всеми программными директорами всех каналов был страшный заговор, и рано утром они показывали только фильмы с Эдди Мерфи или Джеймсом Бролином.

После того как взорвался последний японский домик, второй канал отключился. Ральф пощелкал пультом, пытаясь найти еще какой-нибудь фильм, и не нашел ничего, кроме «снега». Если бы у него было кабельное, он мог бы смотреть кино хоть всю ночь напролет, как Билл, сосед снизу, или Луиза. Он собирался поставить декодер в этом году, но потом умерла Каролина – и ему стало уже не до кабельного телевидения.

Он нашел старый номер иллюстрированного спортивного журнала и принялся очень внимательно читать статью про женский теннис, которую пропустил, когда в первый раз пролистывал журнал. Он читал, поглядывая на часы чуть ли не каждую минуту, до трех утра, когда глаза начали закрываться сами собой. Он был почти уверен, что на этот раз у него все получится. Веки были такими тяжелыми, как будто их залили бетоном, и хотя он читал статью очень внимательно, слово за словом, он так и не уловил, что пытался сказать автор. Целые предложения проскальзывали сквозь сознание, как космические лучи – не задерживаясь и ни за что не цепляясь.

Сегодня я буду спать – мне действительно кажется, что я буду нормально спать. Впервые за много месяцев солнце взойдет без моей непосредственной помощи, и это не просто хорошо, друзья и соратники, это замечательно.

Но после трех эта приятная сонливость начала улетучиваться. Она не исчезла разом, а потихонечку утекла, как песок сквозь пальцы или как вода, сочащаяся из крана капля за каплей. Когда Ральф понял, что происходит, он почувствовал не раздражение и не панику, а скорее ужасную усталость. Это чувство Ральф охарактеризовал как полную противоположность надежде, и к тому времени, как он добрался до кровати, на него навалилась такая депрессия, каких с ним не случалось уже очень давно. Она буквально душила его, не давая вздохнуть.

– Господи, ну пожалуйста, хоть сорок минут, – пробормотал он, выключая свет, но у него было стойкое подозрение, что эта молитва останется без ответа.

Так и случилось. Хотя он не спал почти сутки, а на часах было уже без четверти четыре, спать не хотелось совершенно. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким измотанным и усталым, но устать и хотеть спать – это совсем не одно и то же, как он понял в эту ночь. Сон, этот невидимый спутник и друг, самая лучшая и заботливая из нянек человечества с самых древних времен, снова покинул его.

К четырем утра Ральф возненавидел свою кровать, как это бывало всегда, когда он понимал, что сегодня заснуть уже не удастся. Он встал на пол босыми ногами, запустил руку под расстегнутую пижамную куртку и почесал волосатую грудь – когда-то черную и курчавую, а теперь почти всю седую. Он надел тапочки и поплелся в комнату, где рухнул в кресло-качалку и уставился в окно на Харрис-авеню. Улица выглядела как сцена, на которой сейчас был только один актер, да и то не человек, а бродячая собака, которая шла по улице по направлению к парку Строуфорд и холму. Она часто задирала лапу, видимо, считая своим долгом удобрить каждое дерево на Харрис-авеню.

– Привет, Розали, – пробормотал Ральф и протер кулаками глаза.

Был четверг, а по четвергам на Харрис-авеню собирали мусор, так что Ральф вовсе не удивился, увидев Розали, которая шаталась по их кварталу и его окрестностям уже год или даже больше. Она медленно шла по улице, исследуя мусорные баки и пакеты с разборчивостью завсегдатая дорогого супермаркета.

Вот Розали – которая в то утро хромала как-то особенно сильно и выглядела такой же усталой, каким себя чувствовал Ральф – нашла что-то похожее на хорошую кость и, схватив ее в зубы, побежала дальше. Ральф проводил ее взглядом, а потом устроился поудобнее в кресле и, сложив руки на коленях, стал смотреть на тихую улицу. Желтые фонари усиливали ощущение, что это всего лишь сцена: вечерний спектакль давно закончился, актеры разошлись по домам, а свет фонарей был каким-то мистическим, отчего вся улица напоминала некую сюрреалистическую галлюцинацию.

Ральф Робертс сидел в своем кресле-качалке, где он провел уже много таких часов рано утром, и ждал, пока солнечный свет и движение не оживят этот безжизненный мир перед ним. И вот первый актер – почтальон Пит – въехал на сцену на своем велосипеде. Он ехал по улице, на ходу доставая газеты из заплечной сумки и кидая их на крыльцо домов, причем попадал далеко не всегда.

Ральф немного понаблюдал за ним, потом вздохнул и встал заварить себе чай.

– Что-то я не припомню, чтобы у меня в гороскопе было такое дерьмо, – сказал он без всякого выражения, потом включил газ и налил в чайник воды.

5

Долгое-долгое утро того четверга и еще более долгий день преподали Ральфу один важный урок: не стоит жаловаться, что теперь ты спишь только три-четыре часа, лишь потому, что всю жизнь ты прожил с дурацким убеждением, что человеку этих часов полагается шесть или семь. К тому же, если ничего не изменится, ему надо свыкнуться с мыслью, что теперь так будет почти всегда. Впрочем, какое «почти»?! Если ничего не изменится, то так будет всегда. Он попробовал лечь в постель в десять утра, а потом – в час дня, надеясь на короткий отдых. Он был согласен просто подремать. Хотя бы полчасика, это было бы уже хорошо… но у него не получилось даже задремать. Он с ног валился от усталости, но спать не хотел совершенно.

Около трех часов он решил сделать себе суп из пакетика. Налил в чайник воды, поставил его кипятиться и открыл шкаф, где хранились приправы, специи и разные пакетики и стаканчики с полуфабрикатами, которые ели, судя по всему, лишь космонавты и старики – порошки, которые просто разводишь в горячей воде.

Он раздвинул баночки и бутылочки и потом долго смотрел в шкафчик, как будто ожидая, что пакетики с супом сами появятся на свободном пространстве, которое он сейчас освободил, – бах и все. Когда этого не случилось, он повторил весь процесс, только в обратном порядке. На этот раз расставил все по местам, а потом снова уставился в шкаф с искренним недоумением, которое потихоньку становилось (к счастью, Ральф об этом не знал) его основным выражением.

Когда чайник вскипел, он переставил его на одну из негорящих конфорок и опять пошел к шкафу. До него начало доходить – очень и очень медленно, – что он скорее всего съел последний пакетик супа еще вчера или даже позавчера, хотя он совершенно об этом не помнил.

– Это такой сюрприз? – спросил он у коробочек и бутылок в открытом шкафу – Я так устал, что даже не помню, как меня-то зовут.

Ну почему же, прекрасно помню, подумал он. Бонд. Джеймс Бонд. Будем знакомы.

Шутка была не из лучших, но он почувствовал, как у него на губах мелькнула улыбка – легкая, словно перышко. Он пошел в ванную, причесался и спустился вниз. В голову лезли уже совершенно дурацкие мысли: вот Эдди Мерфи, он проникает на вражескую территорию в поисках провианта. Главная цель – коробка порошковых супов с курицей и рисом. Если захватить этот объект окажется невозможным, тогда второстепенная цель: лапша с говядиной. Я знаю, что это очень рискованное задание, но…

– …но я сделаю все возможное, – закончил он вслух, выходя на крыльцо.

Мимо как раз проходила старая миссис Перрин. Она как-то странно взглянула на Ральфа, но ничего не сказала. Он подождал, пока она отойдет подальше; сегодня ему не хотелось ни с кем разговаривать, и уж меньше всего – с миссис Перрин, которая в свои восемьдесят два была еще очень даже бодра и даже умудрялась работать в Пэррис-Айленд, в центре приема новобранцев морской пехоты. Он сделал вид, что изучает какое-то вьющееся растение, и изучал его до тех пор, пока она не отошла на достаточно безопасное расстояние, а потом перешел на ту сторону улицы и направился к «Красному яблоку». И именно там начались самые главные неприятности того длинного дня.

6

Ральф зашел в продуктовый отдел, размышляя о своем крайне неудачном эксперименте и уже склоняясь к мысли, что все научные книжные рекомендации – это всего лишь печатные варианты столь же бесполезных дружеских советов. Судя по всему, так оно и было. Не очень приятная мысль, но его измученное бессонницей сознание (или какая-то другая сила, прячущаяся за сознанием, сила, которая, собственно, и отвечала за эту медленную пытку лишением сна) прислало ему что-то вроде письма, содержание которого было еще более неприятным.У тебя есть окошко в сон, Ральф. Оно, конечно, не такое большое, как раньше, и похоже, что с каждой неделей оно становится все меньше и меньше, но ты должен быть благодарен судьбе за то, что у тебя есть хоть что-то, потому что маленькое окно – это все-таки лучше, чем вообще ничего. Теперь ты это понимаешь, правда?

– Да, – буркнул Ральф себе под нос и прошел в центр зала, туда, где стояли яркие красные коробки с растворимыми супами. – Я прекрасно все понимаю.

Сью, девушка, которая работала в магазине после обеда, весело рассмеялась.

– Ральф, у тебя, кажется, завелись деньги в банке, – сказала она.

– Что-что? – Ральф даже не обернулся. Он изучал красные коробки. Так… лук… горох… говядина с лапшой… где, черт побери, курица с рисом?

– Моя мама всегда говорила, что у людей, которые сами с собой разговаривают… О Господи!

Сначала Ральфу показалось, что она произнесла какую-то замысловатую фразу, слишком сложную для его измученного мозга, что-то типа того, что люди, которые разговаривают сами с собой, обретают Бога, а потом она закричала. Он как раз наклонился, чтобы изучить коробки на нижней полке, и от ее крика у него задрожали колени. Он быстро обернулся, задев полку локтем и уронив на пол десяток коробок с супами.

– Сью? Что случилось?

Сью не обратила на него внимания. Она смотрела на улицу, прижав руки к губам и широко распахнув глаза.

– Господи, посмотрите, кровь, – выдавила она.

Ральф повернулся, попутно сшибив на пол еще несколько коробок, и посмотрел на улицу сквозь грязную витрину. То, что он там увидел, настолько его потрясло, что ему потребовалось несколько секунд – может быть, целых пять, – чтобы понять, что окровавленная, избитая женщина, идущая к магазину, была не кто иная, как Элен Дипно. Ральф всегда думал, что Элен – самая красивая женщина в их квартале, если вообще не в районе, но сегодня в ней не было ничего красивого. Один глаз заплыл, на левой скуле – яркий кровоподтек, на месте которого скоро появится огромный желтый синяк, распухшие губы и щеки залиты кровью, кровь течет из разбитого носа. Элен прошла сквозь маленькую стоянку ко входу в магазин. Ее здоровый глаз, казалось, вообще ничего не видел – смотрел, но не видел.

– Господи Иисусе, она же сейчас уронит ребенка! – закричала Сью, и хотя она стояла шагов на десять ближе к двери, чем Ральф, она не двинулась с места. Она просто стояла, прижав к губам кулаки и широко раскрыв глаза.

Ральф больше не чувствовал себя усталым. Он побежал по проходу, распахнул дверь, выскочил на улицу и очень вовремя схватил Элен за плечи: как раз в тот момент, когда она уже начала заваливаться на холодильник – к счастью, не тем боком, где была Натали, – и развернул ее в другом направлении.

– Элен, – закричал он. – Господи, Элен, что случилось?

– А? – переспросила она каким-то безжизненным голосом, совсем не похожим на голос той милой женщины, которая иногда ходила с ним в кино и обожала Мела Гибсона. Ее здоровый глаз посмотрел на него все с тем же тупым безразличием. Судя по всему, она сейчас не понимала, кто она такая, где находится и что с ней происходит. – А? Ралф? Что?

Ребенок соскользнул вниз. Ральф отпустил Элен и успел схватить Натали за свитер. Нат закричала, замахала руками и уставилась на Ральфа своими большими синими глазами. Он перехватил Натали поудобнее и отпустил ее свитер. Пару секунд она балансировала у него на руке, как гимнаст на бревне, и Ральф почувствовал ее подгузник – кажется, хлюпающий и мокрый, – который был надет под комбинезончиком. Потом он обнял малышку и прижал к груди. Сердце бешено колотилось, и хотя Натали уже была в безопасности, ему все еще виделось, как она соскальзывает и падает, ударяясь головой об асфальт с тошнотворным трескучим звуком.

– А? Ралф? – тупо повторила Элен. Она увидела Натали на руках у Ральфа, и на мгновение ее безразличный взгляд стал осмысленным. Она протянула руки к ребенку, и Натали повторила ее жест своими маленькими ручонками. Потом Элен пошатнулась, ударилась об угол и отступила на шаг. Одна нога зацепилась за другую (Ральф заметил пятна крови на ее маленьких белых тапочках; было так странно осознавать, что мир опять обрел краски и все вновь стало ярким, по крайней мере сейчас), и она бы упала, если бы Сью наконец не вышла из ступора и не распахнула бы дверь, чтобы выйти наружу. И вместо того чтобы упасть, Элен привалилась к открытой двери и сползла по косяку, как пьяница по забору.

– Ралф? – Да, в ее глазах больше не было безразличия, но Ральф увидел там не интерес, а недоверие. Она глубоко вздохнула и попыталась выговорить что-нибудь более или менее внятное распухшими, разбитыми губами. – Тай. Тай мне мою маленькую. Тай мне На-та-ли.

– Не сейчас, Элен, – сказал Ральф. – Ты и на ногах-то стоять не можешь.

Сью все еще стояла по другую сторону двери, придерживая ее так, чтобы Элен не упала. Ее лицо было мертвенно-бледным, а в глазах стояли слезы.

– Иди сюда, – сказал Ральф. – Помоги ей подняться.

– Я не могу, – всхлипнула Сью. – Она вся в кро… в кров… в крови!

– Ради Бога, прекрати истерику! Это же Элен! Элен Дипно с нашей улицы.

И хотя Сью прекрасно об этом знала, имя, произнесенное вслух, совершило чудо. Сью протиснулась в дверь и, когда Элен снова стала сползать вниз, приобняла ее за плечи и поддержала, не давая упасть. Выражение бесконечного удивления застыло на лице Элен. Ральф вдруг поймал себя на том, что ему больно на это смотреть. Его буквально мутило.

– Ральф? Что случилось? Какой-то несчастный случай?

Он повернул голову и увидел Билла Макговерна, который стоял у въезда на стоянку. На нем была элегантная синяя рубашка, даже со складками от утюга. Он прикрыл глаза ладонью – на удивление тонкой ладонью с длинными пальцами, – чтобы получше рассмотреть, что происходит у магазина. Выглядел он как-то странно: беззащитным и чуть ли не голым, – но сейчас Ральфу было не до того, чтобы задумываться о причинах; слишком много всего происходило.

– Это не несчастный случай, – сказал он. – Ее избили. Возьми ребенка.

Он протянул Натали Макговерну, который сначала отшатнулся, а потом все-таки взял ее на руки. Натали тут же снова расплакалась. У Макговерна был такой вид, как будто ему вручили переполненный бумажный пакет из тех, которые выдают в самолетах для вполне определенных целей. Он держал девочку на вытянутых руках, так что ее ножки болтались в воздухе. У него за спиной уже собиралась толпа, там было много детей в бейсбольной форме, видимо, возвращавшихся с тренировки на спортивной площадке за углом. Мальчишки смотрели на окровавленное и распухшее лицо Элен с каким-то странным интересом, и Ральф почему-то вспомнил библейскую притчу о том, как Ной напился пьяным и заснул голым у себя в шатре, и хорошие сыновья отвернулись, чтобы не видеть срама отца, а плохой сын смотрел…

Он аккуратно отстранил Сью и сам подхватил Элен. Она взглянула на него здоровым глазом. В этот раз она произнесла его имя более внятно, и он уловил в ее голосе благодарность и чуть не расплакался.

– Сью, возьми ребенка. Билл не умеет с ними обращаться.

Она сделала, как он сказал. Умело и ласково взяла малышку на руки. Макговерн благодарно ей улыбнулся, и Ральф вдруг понял, что было не так во внешности Билла. Он был без своей обычной панамы, которая (по крайней мере летом) воспринималась даже не как одежда, а уже как часть его самого – как, например, жировик у него на носу.

– Эй, мистер, а что случилось? – спросил один из бейсболистов.

– Ничего, что касалось бы тебя, – сказал Ральф.

– Такое впечатление, что она провела несколько раундов с Риддиком Бове.

– Скорее уж с Тайсоном, – сказал другой, и, что самое ужасное, кое-кто из ребят рассмеялся.

– Убирайтесь отсюда! – закричал на них Ральф, внезапно рассвирепев. – Идите займитесь своими делами.

Они отошли на несколько шагов, но не ушли совсем. Они смотрели на кровь – на настоящую кровь, а не на картинку на телеэкране.

– Элен, ты можешь идти?

– Да… умаю… думаю, да.

Он осторожно завел ее в магазин. Она шла медленно, еле передвигая ноги, как древняя старуха. От нее пахло потом и адреналином, и Ральфа снова начало подташнивать, но, судя по всему, не от запаха. Он никак не мог осознать, что вот эта Элен и та милая сексапильная женщина, с которой он разговаривал еще вчера, – это один и тот же человек.

Ральфу вдруг кое-что вспомнилось про вчерашний день. Вчера на Элен были голубые шорты, достаточно короткие, и он заметил несколько синяков у нее на ногах – большое желтое пятно на бедре и свежий темный синяк на правой икре.

Он довел Элен до маленькой комнатки за кассой. Мимоходом взглянул в прозрачное зеркало, которое висело в углу, чтобы кассир мог наблюдать за торговым залом, не поворачивая головы, и увидел Билла Макговерна, который придерживал дверь для Сью.

– Запри дверь, – бросил он через плечо.

– Господи, Ральф, но мне нельзя…

– Всего лишь на пару минут, – сказал Ральф. – Пожалуйста.

– Ну хорошо. Если на пару минут, то, наверное, ничего страшного…

Когда Ральф усаживал Элен в пластиковое кресло за захламленным столом, он услышал, как щелкнул замок на входной двери. Он поднял телефонную трубку и набрал 911. Но, прежде чем на том конце линии успели ответить, окровавленная рука нажала на серую кнопку сброса, и в трубке раздался длинный гудок.

– Ралф… не на… – Элен сглотнула с видимым усилием и попробовала еще раз. – Не надо.

– Надо, – сказал Ральф. – Надо.

Теперь в ее взгляде был только страх.

– Нет, – сказала она. – Пожалуйста, Ральф. Не надо. – Она посмотрела куда-то мимо него и умоляюще протянула руки. От одного только взгляда на ее побитое окровавленное лицо Ральфа аж передернуло.

– Ральф, – сказала Сью. – Она хочет девочку.

– Я знаю. Отдай.

Сью протянула Натали Элен, и девочка – ей было чуть меньше года, в этом Ральф был абсолютно уверен – обняла мать своими крошечными ручонками и прижалась лицом к ее плечу. Элен поцеловала Натали в макушку. Ей было больно, но она поцеловала дочку еще раз. И еще. Кровь у нее на шее уже засохла и стала похожей на грязь. Ральф опять разъярился.

– Это Эд, да? – спросил он. Конечно, это был Эд – обычно люди не мешают тебе звонить в полицию, если их просто избили на улице, – но он должен был спросить.

– Да, – прошептала она, зарывшись лицом в волосы дочки, так что Ральф едва-едва ее расслышал. – Да, это Эд. Но ты не будешь звонить в полицию. – Она взглянула на него, в ее взгляде были страх и страдание. – Пожалуйста, не звони, Ральф. Мне больно думать, что отца Натали посадят в тюрьму за… за…

И тут Элен расплакалась. Пару секунд Натали удивленно смотрела на мать, а потом тоже заплакала.

7

– Ральф, – нерешительно спросил Макговерн, – может, сходить принести тайленола или еще что-нибудь?

– Лучше не надо, – отозвался Ральф. – Мы же не знаем, насколько сильно ее избили и есть ли какие-то внутренние повреждения. – Он посмотрел в окно, хотя ему не хотелось видеть того, что там происходило, и он очень надеялся, что там ничего не будет, но оно все-таки было: толпа людей, с любопытством глядящих на магазин, – их было так много, Ральф даже не видел, где кончается эта толпа. Некоторые пытались разглядеть, что происходит внутри.

– И что мы теперь будем делать? – спросила Сью. Она поглядывала на зевак, нервно дергая края передника. Всем служащим «Красного яблока» вменялось в обязанность носить такие передники. – Если начальство узнает, что я закрыла магазин в рабочие часы, меня уволят с работы.

Элен дернула Ральфа за руку:

– Пожалуйста, Ральф, – повторила она, только у нее получилось «Пжаста, Рафф», потому что губы были разбиты. – Не звони никуда.

Ральф неуверенно взглянул на нее. За свою долгую жизнь он повидал немало избитых женщин, и видел таких (хотя, если честно, их было совсем немного), которые были избиты куда сильнее, чем Элен. Но, может быть, только теперь он прочувствовал, как это страшно. Его мировоззрение и моральные принципы формировались в те времена, когда все, что происходило между мужем и женой за закрытыми дверями их дома, считалось их личным делом – в том числе и если мужчина лупил жену, и если жена костерила мужа на чем свет стоит. Переделать людей нельзя, и лезть в их личные дела – даже с самыми что ни на есть благими намерениями – значит нажить себе врагов и потерять друзей.

Но тут ему вспомнилось, как Элен несла Натали, когда шла по парковке: несла, прижав к боку, как сумку. Если бы она уронила ребенка на стоянке или переходя через Харрис-авеню, она бы скорее всего этого не заметила; Ральф решил, что только инстинкт подсказал Элен взять дочку с собой. Она не хотела оставлять Натали с мужчиной, который избил ее так, что теперь она видела только одним глазом и выговаривала не все буквы.

И еще ему вспомнилась одна вещь. Это было несколько месяцев назад, сразу после смерти Каролины. Ральф тогда сам удивился глубине своего горя – все-таки смерть Каролины была уже неизбежной; он знал, что она скоро умрет, и ему казалось, что он израсходовал весь запас страданий еще тогда, когда Каролина была жива, – в общем, когда она умерла, он сам словно выпал из жизни и даже не мог позаботиться о необходимых «последних приготовлениях». Он еще как-то нашел в себе силы позвонить в похоронное бюро «Бруклинс Смит», но по большому счету все заботы и хлопоты взяла на себя Элен. Именно Элен опубликовала некролог в «Дерри ньюз», именно Элен ходила с ним выбирать гроб (Макговерн, который ненавидел смерть и все, что с ней связано, взял самоотвод), именно Элен помогла ему выбрать венок с лентой «Любимой жене». И именно Элен организовала маленькие домашние поминки после похорон, заказала сандвичи в забегаловке Фрэнка, а напитки и пиво – в «Красном яблоке».

Все это Элен сделала для него, когда он был просто не в состоянии делать что-то сам. И разве мог он теперь не ответить добром на добро, даже если ей в данный момент казалось, что это совсем не добро?!

– Билл, – спросил он. – А ты что думаешь?

Макговерн перевел взгляд с Ральфа на Элен, которая сидела в пластиковом кресле, низко опустив голову, потом – снова на Ральфа. Он вытащил из карман платок и нервно вытер губы.

– Я не знаю. Мне очень нравится Элен, и я хочу сделать все правильно. Ты знаешь, что я хочу… но в данном конкретном случае… кто знает, как будет правильно?

Ральф вдруг вспомнил, что обычно говорила ему Каролина, если он начинал ныть по поводу того, что ему не хочется что-то делать, – например, по поводу какого-нибудь поручения или нужного, но не очень приятного звонка:Долог и труден обратный путь в Рай, дорогой, так что не жалуйся по пустякам.

Он опять потянулся к телефону, и когда Элен вновь попыталась перехватить его руку, он мягко ее оттолкнул.

– Вы позвонили в Полицейское управление Дерри, – сказал ему автоответчик. – Наберите единицу, чтобы вызвать «скорую», двойку – чтобы вызвать полицию, тройку – чтобы связаться со справочной.

Ральф, который вдруг понял, что ему нужны все три службы, секунду поколебался, а потом набрал двойку. Телефон загудел, а потом в трубке раздался женский голос:

– Полицейская служба 911, чем я могу вам помочь?

Ральф сделал глубокий вдох и сказал:

– Это Ральф Робертс. Я сейчас в магазине «Красное яблоко», что на Харрис-авеню, и здесь со мной моя соседка. Ее зовут Элен Дипно. Ее сильно избили. – Он ласково прикоснулся к щеке Элен, и та прижалась лбом к его боку. Он чувствовал жар ее кожи даже сквозь рубашку. – Приезжайте как можно скорее.

Потом он повесил трубку и присел на карточки перед Элен. Увидев его, Натали радостно закричала и по-дружески стукнула его пятерней в нос. Ральф улыбнулся, поцеловал ее крошечную ладошку и посмотрел в лицо Элен.

– Извини, Элен. Но я должен был это сделать. Просто не мог не сделать. Ты понимаешь? Просто не мог.

– Я ничефо не понимаю! – сказала она. Кровь из носа уже не текла, но когда Элен попыталась дотронуться до него, она вздрогнула от боли.

– Элен, за что он тебя так избил? Почему? – Ральф вдруг поймал себя на том, что он помнит другие синяки и шрамы. Вполне может статься, что это – далеко не первый раз. И если это действительно так, то получается, он вообще ничего не видел до сегодняшнего дня. Это все из-за смерти Каролины. И из-за бессонницы, которая грянула следом. Но как бы там ни было, это наверняка был не первый раз, когда Эд поднял руку на свою жену. Сегодня был крайний случай, но далеко не первый. Если подумать, то это вполне логично, но одно дело – осознавать умом, и совсем другое – поверить, что Эд на такое способен. Ральф представил себе улыбку Эда, его живые и выразительные глаза, его слегка нервную жестикуляцию… Эд всегда двигал руками, когда разговаривал… но он, хоть убей, не мог представить себе, как этими же руками Эд избивает свою жену. Не мог – и все.

А потом в памяти возникла другая картинка: как Эд идет к человеку, который вел голубой пикап – кажется, это был «форд рейнджер», – а потом бьет кулаком прямо в челюсть этому здоровяку. И теперь, когда он это вспомнил, ощущение было такое, как будто он открыл старый шкаф, который остался еще от прабабушки, только из памяти-шкафа вывалилась не куча старого хлама, а множество ярких образов, оставшихся с того июльского дня, еще с прошлого года. Тучи, собирающиеся над аэропортом. Рука Эда, высовывающаяся из окна «датсуна» и машущая вверх-вниз, как бы подгоняя ворота открыться быстрее. Шарф с китайскими иероглифами.

Хей, хей, Сьюзан Дей, ты сколько сегодня убила детей? – подумал Ральф, но голос, прозвучавший у него в голове, был голосом Эда, и Ральф уже знал, что сейчас ему скажет Элен. Знал еще до того, как она открыла рот.

– Так глупо, – сказал она безразличным тоном. – Он избил меня за то, что я подписала петицию… вот и все. Они ходят по всему городу. Кто-то сунул ее мне под нос, когда я позавчера ходила в супермаркет. Этот парень, который собирал подписи, говорил что-то такое о защите Женского центра, и мне это показалось правильным. К тому же малышка вела себя беспокойно… и я просто…

– Просто подписала петицию, – мягко закончил за нее Ральф.

Она кивнула и снова расплакалась.

– А что за петиция? – спросил Макговерн.

– Чтобы Сьюзан Дей приехала в Дерри, – сказал Ральф. – Она феминистка…

– Я знаю, кто такая Сьюзан Дей, – нетерпеливо перебил его Макговерн.

– В общем, группа энтузиастов пытается вызвать ее сюда, чтобы она сказала речь. В защиту Женского центра.

– Когда Эд сегодня пришел домой, он был в отличном настроении, – проговорила Элен сквозь слезы. – По четвергам он почти всегда приходит в хорошем настроении, потому что четверг – это короткий день. Он начал рассказывать, как он планирует провести этот вечер, потом взял книгу и сделал вид, что читает, только на самом деле он наблюдал за дождевой установкой в саду… ну, вы знаете, какой он…

– Да, я знаю, – сказал Ральф, вспомнив, как Эд засовывал руку в одну из бочек, которые вез в кузове здоровяк, и эту хитрую ухмылку (Знаю я ваши штучки) у него на лице. – Да, я знаю, какой он.

– Я попросила его сходить за детским питанием… – Она повысила голос, и он сделался каким-то испуганным и капризным. – Я не знала, что он так расстроится… Честно сказать, я совершенно забыла об этой дурацкой петиции, и что я ее подписала… мне до сих пор непонятно, почему он так разозлился… но… но когда он вернулся… – Она прижала к себе Натали. Ее била дрожь.

– Тише, Элен, все хорошо, успокойся.

– Нет, все плохо! – Она взглянула на Ральфа, из ее здорового глаза катились слезы. – Все очень плохо! Почему он не остановился на этот раз?! И что будет со мной и с ребенком?! Куда нам деваться?! У меня нет денег, все деньги лежат на семейном счету… У меня нет работы… Ральф, зачем ты вызвал полицию? Я же просила: не надо! – И она ударила его по локтю своим маленьким кулачком.

– Все будет хорошо. Ты справишься, – сказал он ободряюще. – Ты не одна. У тебя есть много друзей в этом районе.

Он почти не слышал собственных слов и уж тем более не почувствовал ее удар. В нем опять закипал гнев, стучал в висках и в груди, как второе сердце.

Не «Почему он не остановился?». Она сказала не так. Она сказала: «Почему он не остановился на этот раз?»

На этот раз.

– Элен, а где сейчас Эд?

– Наверное, дома, – отозвалась она безразлично.

Ральф положил руку ей на плечо, потом повернулся и пошел к выходу.

– Ральф? – встревожился Билл Макговерн. – Ты куда собрался?

– Запри за мной дверь, – сказал Ральф Сью.

– О Господи, я не знаю… смогу ли я… – Сью с сомнением посмотрела на толпу зевак, пялящихся сквозь витрины. Теперь их стало еще больше.

– Сможешь. – Ральф прислушался. Кажется, он услышал сирены. – Слышишь меня?

– Да, но…

– Полицейские скажут тебе, что делать, и твой босс все поймет и не будет злиться, можешь не сомневаться. А может, он даже выдаст тебе медаль за то, что ты все сделала правильно.

– Если такое случится, я поделюсь этой медалью с тобой, – сказала она, а потом вновь взглянула на Элен. Ее щеки уже слегка порозовели, но только совсем чуть-чуть. – Господи, Ральф, посмотри на нее! Неужели он ее так избил только за то, что она подписала какую-то идиотскую бумажку?

– Судя по всему, так оно и было, – сказал Ральф.

Разговор был, конечно же, важен, но сейчас его ярость была важнее и ближе. Она уже обхватила своими обжигающими руками его шею. По крайней мере такое у него было ощущение. И сейчас он жалел лишь об одном: что ему уже не сорок или хотя бы пятьдесят. Будь он помоложе, он бы «подлечил мозги» Эду Дипно его же собственными методами. Впрочем, у него было стойкое подозрение, что он все равно попытается это сделать.

Ральф уже открывал замок на двери, когда Макговерн схватил его за плечо.

– Ты соображаешь, что делаешь?

– Иду поговорить с Эдом.

– Ты что, рехнулся?! Да он тебя на клочки изорвет, если ты только попробуешь его тронуть. Ты что, не видишь, что он с ней сделал?

# Примечания

1

около 35 градусов по Цельсию. –Примеч. пер.

2

Инициалы Линдона Бейнса Джонсона, 36-го президента США. Стал президентом после убийства Кеннеди в 1963 году. Во время его президентства операции США во Вьетнаме расширились до размеров полномасштабной войны. –Примеч. пер.