Людмила Ясна
НА ПОРОГЕ
(ТО, ЧЕГО НЕ БЫЛО, – НЕ ВЕРНУТЬ)
Повесть

«Я хочу среди бури хоть немного лазури, хоть немного любви…»

Илья Эренбург

Культпоход в кино

Закончились осенние каникулы. Началась вторая четверть в десятом классе. Уже неделя, как снова сидим за партами. Правда, идти в школу не хотелось, утешало только то, что это последний учебный год, а потом будет чудесная взрослая жизнь: студенчество, работа, одним словом – будущее, которое уже можно потрогать, ощутить его возбуждающий запах, попробовать на вкус. Не огорчало даже то, что судьба разбросает нас, одноклассников, по свету, и вспомним мы друг друга разве что в старости, ностальгируя по юности. Все случится уже совсем скоро…

Вчера наш 10-В устроил культпоход в кино. Хотя событие было и незначительное, но все обрадовались, дружно отправившись в клуб, сереющий в парке. Типичная советская постройка. Все клубы в селах были одинаковыми – правда, у нас, в Кегичевке, он назывался «Дом культуры». Все-таки райцентр!

Показывали «Войну и мир», первую серию.

Возле меня села Клава Товкач. Я люблю украдкой наблюдать за ней. Клава всегда одета как-то по-особенному. Точнее, у нее такая же школьная форма, как и у других девочек, но на ней все смотрится очень аккуратно и красиво. Белый и черный фартуки ее мама сшила так, чтобы подчеркнуть в своей дочурке все самое лучшее. Воротничок на платье не просто белый, а в черный крупный горошек, туфли – на невысоких каблуках. Бледное, чуть широковатое Клавино лицо с большими глазами и четко очерченным ртом обрамлено крашеными волосами цвета пшеницы, ниспадающими прядями на лоб и уши, а на затылке стянутыми в «конский хвост». Клава кажется уже совсем взрослой дамой и словно спешит жить, как будто у нее меньше времени, чем у других. Она хитрая и самолюбивая. Осмотрительная. В глаза скажет одно, а за глаза – другое. Конечно, эта девушка знает себе цену и замуж, наверное, выйдет по расчету.

Клава поглядывала в ту сторону, где сидел Сергей Головко, которого будто шило в известном месте донимало. Он вертелся, смеялся, выстукивал костяшками пальцев какую-то барабанную дробь и качал в такт головой, увенчанной роскошным густым чубом в стиле киногероев начала нашего ХХ века. Сергей остроумный и веселый, однако, как ни странно, я его не очень хорошо знаю… Так вот, я наблюдала за ним и Клавой, поскольку на это у меня были веские причины.

Впереди нас ни на минуту не умолкал Толя Соловей, комментируя фильм: на уроках ни гу-гу, а здесь разошелся!

Немного сбоку сидели Коля Проценко и Соня Лапата. Он купил ей билет и, конечно, потом проводит домой. Коля, похоже, самый красивый парень в нашем классе. Но это понимают не все, поскольку его лицо еще не возмужало, было по-детски кукольным. Хотя уже и сейчас видно, что Соня значительно проигрывает рядом с ним, а еще и ломается, крутит носом. Зато Коля перед ней просто млеет, преданно заглядывая в глаза, как породистый щенок. Соня же – некая смесь дворняжки с болонкой – отворачивается, глядя куда-то в сторону невыразительными глазками сквозь светлые, грязноватые с виду пряди.

В этом году с нашими парнями и девушками случилось что-то непонятное. Все вдруг стали поголовно влюбляться. Сергею Головко нравится Клава Товкач, Вася Рыбка бегает за Надей Черной, у моей лучшей подруги Вали Грачевой только и разговоров о Косте Пинчуке, с которым она училась до восьмого класса, а потом тот уехал в Харьков – поступил в какой-то техникум. Я с ним не знакома, поскольку пришла в этот класс из другой школы – Бессарабовской восьмилетки – вместе с еще несколькими одноклассниками. Среди них мой сосед Леня Гринько и Зинка Ароненко, которую я не люблю, и она отвечает мне тем же.

В Бессарабовке я дружила с Любой Липатовой и Таней Зеньковой. С Любой мы жили на одной улице и ежедневно вместе бегали в школу, а с Таней знакомы с малых лет. Она – моя первая подружка. Живет по соседству с моими бабушкой и дедушкой – папиными родителями.

О Тане я давно ничего не слышала и начала скучать по ее серым внимательным глазам, искренней преданности и врожденному чувству справедливости. У нее не было отца, и она много помогала своей матери по хозяйству: ухаживала за коровой и свиньями. Поэтому руки у нее были красными, в цыпках от холодной воды и недетского труда: до восьмого класса она вымахала в плотную сельскую девушку.

Танина мать сторожила на свиноферме и немного подрабатывала шитьем. Она хромала на одну ногу и вообще много болела, поэтому не могла выполнять тяжелую работу. Иногда Таня даже заменяла ее ночью, спала в чулане, неподалеку от свиней. Потом от нее несколько дней так разило, что хоть нос затыкай.

Таня после восьмилетки уехала в Харьков учиться на токаря-универсала. Мне очень хотелось с ней увидеться, рассказать, как мне живется уже здесь, в райцентре, узнать, что у нее новенького. Пожалуй, только с ней я могла бы сейчас откровенно поделиться тем, что творится у меня на душе. Есть один парень в нашем классе, который мне очень нравится, я даже боюсь вслух называть его имя. Пишу стихи о нем: «Ты, милый, как звезда, сияешь, хотя меня не замечаешь…»

В Бессарабовке с пятого класса я дружила еще и со Светой Семенченко. В тот год к нам как раз пришли дети из начальной школы соседнего села. Мне очень понравилась худенькая, круглолицая, со стройными ножками девочка. Это и была Светочка. Мы заинтересованно рассматривали друг друга. Пожалуй, она также почувствовала ко мне симпатию, поскольку предложила сесть за одну парту. Светлана тоже перешла со мной в Кегичевскую десятилетку. Но мы уже давно не дружим, даже не знаю, почему.

Скоро двенадцать, полдень. Мы учимся во вторую смену – значит, пора собираться в школу. Жаль, по геометрии задача не получилась. Надо отправить также работу по стенографии на Московские заочные курсы, где мы учимся с Соней Лапатой.

Соня у нас отличница. Живет недалеко от меня на военной базе, потому что ее отец – офицер. Она невысокого роста, у нее коротенькие ножки, русые редкие, слегка вьющиеся волосы и очки, которые Соня не любит носить. Но у нее есть определенный шарм, она нравится не только Коле Проценко. Соня держится уверенно, со многими кокетничает, хорошо знает русский язык, поскольку жила раньше в каком-то большом городе (не то, что мы – деревенщина, «серяки», как говорит мой папа). Соня обещала купить мне шариковую ручку на базе, а оказалось, что их там уже нет. Ну да ничего, мне принесет ручку Лариса Липная, с которой я сижу за одной партой. Она сказала, что их у нее две.

Наш класс, к сожалению, не отличается особой дружбой – не то, что параллельный 10-А. Там действительно «один за всех, и все за одного». А у нас если и дружат – то группками, возможно, потому что много новых учеников пришло из соседних сел. Я дружу с Валей Грачевой и Ниной Ройко. А еще в нашей компании два Василия – мы называем их Васильками – Тищенко и Рыбка.

Валя похожа на типичную русскую красавицу: русая коса, серые глаза, алые, словно нарисованные, губы. Одеть ее в сарафан – и в ансамбль песни и пляски. Простая, скромная, с ней легко дружить, на нее невозможно рассердиться. Но она не всегда держит слово, поскольку думает прежде всего о себе.

У Нины смуглое лицо, высокий и широкий лоб, зеленые глаза. Немного угловатая, смотрит исподлобья. Никому не причинит зла, хотя и ничего хорошего не сделает. Влюбляется в каждого встречного. Немного навязчивая и легкомысленная.

Васильки по характеру похожи – оба молчуны. Тищенко еще по-детски полноват, хотя под носом уже усики пробиваются, лицо нежное, как у девушки. Серьезный и справедливый – что думает, то и говорит, хотя иногда бывает резким. Верный товарищ. Мне нравятся в нем трудолюбие и прямота. По нему сохнет наша староста Нина Сухова. У нее длинные пепельные волосы, заплетенные в толстую косу, мягкие черты лица, красивые губы. Но она чересчур робкая. Даже удивительно, что ее назначили старостой.

Рыбка с виду мужественный, похож на Маяковского – с выступающей вперед нижней челюстью. Глаза живые, голубые. Постоянно что-то недоговаривает, поэтому создается впечатление, будто он знает какую-то неведомую тайну. Любит красивых девушек. Впрочем, кто их не любит!

В этом, к сожалению, не повезло Гале Кийко и Томе Дуб. На вид они совсем серые мышки. Сидят вдвоем за партой и, кажется, никто им больше не нужен. Тома учится лучше Гали и, похоже, во многом помогает подруге.

Выделяется в классе еще одна группка, а в ней, прежде всего, Оксана Перун – черноволосая веселая бойкая девушка, которая за словом в карман не полезет. Но чем-то важным с ней делиться не стоит, так как завтра об этом узнают все. Своим острым язычком она достанет любого. Вторая из группы – Зоя Свитленко – тихая и безобидная, необщительная, часто не имеет собственного мнения. Красит волосы гидроперитом и причесывает их так, что кажется, будто у нее надо лбом солнце восходит. Третья – Леся Москаленко – отличается мелодичным голосом. Она в каждом найдет нечто плохое; очень скрытная, хотя вначале может показаться, наоборот, откровенной. И, наконец, Наташа Запара – маленькая, симпатичная, вертлявая и легкомысленная.

Они везде ходят вместе и живут недалеко друг от друга – кстати, на том же углу Кегичевки, что и я. Дружат с солдатами из военбазы. Мне кажется, всем четверым нравится один и тот же – какой-то Аркашка. В свободное от службы время он приударяет то за одной, то за другой. Сейчас его фаворитка – Запара. Однажды я ходила к Соне заниматься стенографией и, уже возвращаясь домой, увидела такую картинку: на лавочке – четыре школьницы и один солдат. Он обнимал Наташу и в то же время пытался положить руку на колено Перунки.

В этой воинской части служат стройбатовцы, так что порядок соблюдается не слишком четко. С утра до вечера солдаты что-то строят на территории района. Многие из них женились и осели здесь, в Кегичевке – чаще всего со старыми девами, родившимися раньше их на десять, а то и более лет. Наша соседка Матвеевна тоже вышла замуж за бывшего солдата Сеню. Он младше ее на целых 16 лет! Неграмотный, но у него золотые руки. Плотничает. Этим и зарабатывает на жизнь.

Пожалуй, об одном и том же человеке каждый скажет что-то свое. Так хотелось бы услышать о себе! Я не обиделась бы, пусть даже меня раскритикуют!

Какая я? Компромиссы с совестью не приемлю. Не боюсь сказать человеку то, что о нем думаю. Стараюсь быть справедливой, каждого выслушать и понять. Не мелочная. Но характер у меня недостаточно твердый, не умею добиваться цели. Хочу большой любви и настоящей дружбы. Хотя при этом бываю грубой с теми, кого люблю. Не женственная, поскольку очень худая… Ничего себе портрет нарисовала!..

Ну что же, надо идти в школу. Надела свое коричневое платьице, заплела волосы и оценила увиденное в зеркальной дверце шифоньера. Удивительно, но когда смотрю прямо – больше себе нравлюсь. А если слегка поворачиваю голову – впечатление портится: вижу впалые щеки и худое бледное лицо. На нем выделяются большие серо-голубые глаза. Но и у них есть своя негативная особенность. Иногда те, на кого я даже мельком взгляну, раздражаются: «Что ты смотришь?» И я смущаюсь, не понимая, почему мой взгляд неприятно поражает других…

Однако вертись – не вертись перед зеркалом, а пора идти. Беру портфель, обуваю туфли – и на улицу. До занятий осталось полчаса. Успею.

На русской литературе спонтанно возник диспут о фильме «Война и мир». Многим кино почему-то не понравилось. На что Тришка – так мы нарекли учителя литературы за его постоянное «ще трішки», что звучит совсем не на том языке, который он преподает – возмущенно заметил:

– Ничего вы не понимаете. Когда эту ленту показывали за рубежом, все были в восторге. Даже скандировали «Слава советскому киноискусству!» И это же капиталисты, буржуазия!

Школьники смотрели на него, будто бы веря, но реагировали слабо. Ясно, что за бугром загнивающий капитализм, а у нас роскошная жизнь, так пусть завидуют! Никому и в голову не приходило желание воочию увидеть, как там, за железным занавесом.

Мне фильм понравился, особенно Пьер Безухов, которого играл Сергей Бондарчук. Посмотреть бы следующие три серии!..

Затем была химия, и я получила четверку. Наша химичка Раиса Петровна всегда спокойная, никогда не ругается, четко объясняет новый материал. Эта простая полноватая женщина какая-то уютная, словно родная тетя. Мне комфортно на ее уроках.

Ее муж Иван Степанович преподает у нас биологию. Недавно провел особый урок – отдельно для парней и для девушек. Начал с пестиков и тычинок, а потом стал подробно рассказывать о том, откуда берутся дети. Все перешептывались и тихонько хихикали. Девушки уже были с сиськами, а ребята давно догадывались, что там у них под юбками.

Я вспомнила, как лет в четырнадцать вдруг осознала, что от «этого» как раз и рождаются дети! Было такое потрясение! Мне не хотелось в это верить, и было даже неловко. Возможно, потому, что как раз накануне Люба Липатова рассказала, что подсмотрела, как мать с сожителем этим занимались, а потом она под периной нашла сырую липкую тряпку. Я почувствовала страх, отвращение и еще что-то неуловимое – какое-то разочарование. И в очередной раз удивилась тому, что, хотя уже и большая девочка, а многих вещей не понимаю. Такая у меня особенность: чего-то не зная, я стесняюсь об этом спросить, поэтому различные «открытия» не иначе, как внезапно, сваливаются время от времени на мою голову.

Впрочем, о том срамном, что бывает между мужчинами и женщинами, я знала чуть ли не с рождения. Помню, как соседский мальчик, которому было годика три, как и мне, пытался посмотреть, что там у девочек не такое, как у мальчиков, а потом своим «пестиком» хотел коснуться меня, почему-то пристраиваясь сзади. Я почувствовала глухое возмущение и оттолкнула его: почему он стал позади меня? Когда, повзрослев, вспоминала тот случай, – не могла понять свое поведение. Разве я была бы не против спереди? И откуда я тогда знала, как «правильно»?…

Вспомнился еще один эпизод из детства. Где-то в третьем классе мы с подружкой Таней и другими детьми сидели на лавочке возле школы. Среди нас был и забияка Женька – смелый и остроумный сын своего отца, известного тем, что мог танцевать даже на пузе и на голове. Он был еще и моим родственником, троюродным братом. Мы засиделись дотемна, а когда решили идти домой, Женька вдруг вскочил со скамейки:

– Давайте я вас провожу!

Мы как рванули от него! Таня заскочила в свой двор, а мне пришлось бежать дальше. Я так неслась, что даже забыла о канаве возле нашего забора и упала в нее. Меня обуял ужас – вдруг Женька догонит! Хотя что он сделал бы мне?… Проявился, наверное, инстинкт самосохранения, с детства живущий в каждой женщине…

Учебный день в школе закончился, и домой я пошла с Оксаной Перун и Зоей Свитленко. Мы жили на одной улице. Девушки снова начали говорить о фильме. Но я не принимала участия в разговоре. Я иногда полностью отстраняюсь от людей, событий, от всех условностей. Меня часто волнует что-то мистическое, потустороннее, когда ты вроде бы здесь, и в то же время в другом месте, – и тогда нынешнее и реальное значительно уступают глубинам времени и пространства, будущему и прошлому. Мы – такие ничтожные песчинки на поверхности Земли, мчащейся куда-то в Космосе, и все вокруг суета сует…

Я нечасто делюсь своими мыслями с родными и друзьями, но еще реже нахожу понимание. Возможно, только Соне можно открыться, поскольку задушевные беседы с ней приносят удовольствие. Хотя иногда кажется, что она просто жонглирует словами, а на самом деле не очень-то и проникается тем, о чем говорит.

– Ты чего молчишь? – Оксана дернула меня за локоть. – Идешь, набундючилась.

Я посмотрела на нее. Она рассмеялась, запрокинув назад голову с шапкой густых черных волос, и меня опять как-то странно удивил ее рот с неровными, по-особому расположенными зубами. Передние верхние росли в ряд, а остальные – слева и справа за ними – словно прятались друг за дружкой, резко заворачивая в глубь рта, поэтому по его бокам темнели пустоты. Я всегда замирала, как зачарованная, когда Оксана широко открывала рот или смеялась. Вот она вполне справедливо могла бы сказать: «Чего ты смотришь?!» Но Оксана на такие вещи не обращала внимания. Энергичная, бедовая, обо всем она имела собственное неоспоримое мнение, хотя везде, где бы ни появлялась, ее становилось слишком много. Я тоже в больших количествах ее не выдерживала, поэтому была рада, что мы поравнялись с моим двором.

– Я уже дома. Пока! – и поскорее к калитке.

– Пока… – Зоин тоненький голосок мне вслед.

– Будь здорова и не кашляй! – Перункин басок.

В воскресенье дома

Утром проснулась радостной. Выходной! Одна дома. Родители поехали к кумовьям в соседнее село, сестру Катю взяли с собой, а я не захотела. Готовлю обед и слушаю по радио «Хорошее настроение». Через несколько минут начнется «С добрым утром!»

Дом наш не очень большой. В нем две маленькие продолговатые спальни, в которых едва поместились узкие кровати; одну дополняет еще комод, другую – шкаф для одежды. В нашу с сестрой спальню можно попасть через кухню, а в родительскую через зал – самую большую комнату в доме. В зале – раскладной диван, посредине стол, вокруг него стулья, в углу радиола. Вот и вся мебель. Телевизора у нас нет. А очень хочется! Папа обещает купить, когда подсоберет денежек. Все оконные рамы и двери изнутри и снаружи покрыты голубой краской. Окна еще и украшены деревянными резными накладками, тоже голубыми, а сам дом побелен известью. Крыша, как и у всех в поселке, – из шифера.

За домом, с западной стороны, растет орех. Он, конечно, красивый, хорошо плодоносит, но расположен очень близко к дому, поэтому родители сожалеют, что когда-то его придется спилить, иначе корни поднимут фундамент. Когда я засыпаю, то смотрю сквозь его листья на звезды. Особенно меня привлекает одна звезда – самая большая. Она все время мерцает и как будто зовет.

Как так может быть, что Вселенная бесконечна? Сколько ни стараюсь, не могу себе это представить. Знаю, что за моим домом есть улица, за ней – другая, потом степь. За Землей – звезды, а что дальше? Стараюсь мысленно двигаться в эту бесконечность, даже мозги плавятся… Нет, это невозможно!..

Последний год в школе! Какую профессию выбрать? Журналистика – лучше всего! Изучаю стенографию. Хорошо бы еще научиться фотографировать. «Заметки будущей журналистки» – так можно назвать эти мои мысли на бумаге. Очень важно не ошибиться с выбором! Впрочем, опыта нет, и не с кем посоветоваться. Нет Учителя. Как повезло тем молодым, у кого есть старший друг – умный, образованный человек, не только дающий знания, но и развивающий душу! Многих ошибок тогда можно избежать.

Мои родители прививают мне основные нормы морали. Как живут они, так учусь жить и я. Тонкости высокой духовности, возможно, они и не до конца осмыслили, образования не имеют: поскольку три-четыре класса – не образование (правда, в армии папа еще окончил медицинские курсы). Сокровищницы литературы и искусства так и остались для них закрытыми, пусть и не семью замками, но в кладовую мировой культуры они заглядыват очень редко и случайно. Хотя мама очень талантливая рассказчица, а еще хорошо вышивает и главное – с вдохновением, творческим подходом. Вчера говорит:

– Иду я домой, и так радуюсь, что меня ждет вышивка! Просто бегу…

Если я что-то читаю, то бессистемно и, возможно, не самое лучшее. Забитая с детства, как и большинство сельских детей. Не всегда правильно оцениваю поступки других – не хватает ни ума, ни воспитания. Вот пишу все это и думаю: как же нехорошо я себя выставляю! Не то, что другие, совсем по-иному рисующие свое детство! Все они, как один, нарядненькие, умненькие мальчики и девочки, с малолетства озаренные самыми разными талантами. А тут простая сельская девчонка копается в непонятных мировых проблемах, и некому ее ни утешить, ни поддержать.

Вот и Любу, мою подружку, очень жаль. Пошла работать после восьмого класса уборщицей в клуб. Что она увидит в жизни? Чувствую здесь и свою вину: не смогла уговорить ее учиться дальше. Хотя до этого почти все всегда делалось так, как хотела я, а она меня слушалась.

Где-то в седьмом классе у меня начали болеть колени. Я вычитала, что виной тому гланды, поэтому, если их не удалить, то заболит еще и сердце. Сама пошла в Кегичевку к врачу, и тот действительно предложил мне избавиться от гланд. Я не боялась операции, но мне не хотелось одной ложиться в больницу. Тогда я подговорила еще двух одноклассниц сходить в поликлинику, научила, что сказать, и они тоже получили направление к лор-хирургу. Однако у третьей из нашей компании в канун назначенной операции начались месячные, и ей пришлось вернуться домой. А мы вдвоем с Любой мужественно выдержали экзекуцию.

Смешно было, когда мама, придя меня проведать и увидев, что я начинаю ей писать, поскольку не могла говорить, в свою очередь тоже взяла карандаш… Как мне ни было больно, я не могла сдержать смех. «Я же не глухая! – пишу ей. – Можете говорить!..»

Замечу, что к родителям мы с сестрой, как было принято в нашем селе, обращались на «вы». Впрочем, до четырех лет я всем говорила «ты», но когда папа приехал из армии в отпуск, то заставил меня «выкать» взрослым. И как я ни протестовала – обыкновенно, по-детски: падая на глиняный пол и визжа, – меня сломали. Пригрозили, что не станут разговаривать со мной, если буду «тыкать». Наверное, с тех пор отец слышал от меня только «вы», я не называла его папой…

Но вернусь к Любе. Она не слыла красавицей – можно сказать, была даже дурнушкой. Прыщавое лицо, особенно когда Люба волновалась, покрывалось еще и розовыми пятнами. Нечеткие черты дополняли невыразительные глаза и крупноватый нос. Зато фигурка была та, что надо, особенно ножки, которым я очень завидовала. Мы с Любой даже измерили обхват ее икр – 32 сантиметра. А у меня только 28!

В школу я шла мимо Любиного дома и всегда заходила за ней. У Любы был еще младший брат, а отца не было. Жили они очень бедно. Но когда мы учились в седьмом классе, ее мать снова вышла замуж. И у них родился ребенок. Что меня поразило, так это вид Любиной матери после родов. Она стала такой молодой! Я вглядывалась в ее лицо – оно было просто девичьим, свежим, каким-то вдохновленным. Я не могла отвести от нее взгляд. Но в семье ничего не изменилось к лучшему. Как и раньше, только в день зарплаты на столе появлялись колбаса, консервы, конфеты, печенье и другие деликатесы. Всегда в этот день была и водка. Все съедалось очень быстро, и до следующей получки семья жила впроголодь. Люба часто подкреплялась у нас, поскольку моя мама со святой верой выполняла завещание своей матери, а моей бабушки: «Никого не выпускай из дому, не накормив».

Кажется, у поколения, пережившего голодовку 1933 года, культ еды остался в крови. Мама рассказывала, что из детей в ее семье выжили только двое: она и старший брат Фанасько. Ей тогда было четыре года, и она целый день «паслась» на калачиках. Это такой сорняк – растет во дворах; после цветения на нем завязываются вполне съедобные маленькие семечки, похожие на зеленые сплюснутые горошины с перекрестными бороздками. Эти калачики и спасли малое дитя. Бабушка говорила маме, что считала настоящим чудом, когда ей, такой тщедушной, удалось выжить, а более крепкие дети умерли. Бабушку тоже тогда чуть не отвезли на кладбище. Тощая, ослабленная, она полулежала возле дома на завалинке, закрыв глаза, и ребята-активисты, собиравшие умерших в бричку, уже взяли ее за руки и ноги…

– Вы что делаете?! – открыла глаза бабушка. – Ну-ка идите отсюда, я еще и вас переживу!..

Затем, уже после голодовки, один из тех комсомольцев однажды зашел к ним в дом, когда все сидели за щедрым столом, и тоже примостился на скамейке, поглядывая на вареники.

– А ты что здесь делаешь? – заметила его бабушка. – Забыл, как меня заживо похоронить хотел?

Она взяла его «за шкирку» и вытолкала из дома.

А вот маминого старшего брата – своего родного дядю – я никогда не видела, поскольку тот умер сразу после войны. На фронте дядя попал в плен и всю ночь стоял вместе с другими солдатами в какой-то загородке. Шел сильный дождь. А ему так хотелось спать, что под утро, как потом рассказывал родным, не выдержал – отгреб грязь, лег на землю и уснул… Когда же в конце войны наших военнопленных освободили американцы и проводили медосмотр – здоровых забирали в Америку, а больных отпускали на родину, дядя мой услышал страшный диагноз: туберкулез легких. Он поехал умирать домой…

Рядом с его могилкой растет сирень. И если весной пойти на кладбище, когда она цветает и так пахнет, что даже плакать хочется – можно душу надорвать от жалости. Успел ли познать любовь тот юный парень, мой дядюшка родной, косточки которого покоятся в этой могиле? Целовал ли, ласкал девушку? А может, и умер девственником?…

«Я думаю о тебе каждую ночь. Я жду тебя, но ты не приходишь. И время постепенно стирает мои мечты о тебе». Эти слова только что прозвучали по радио. Неужели так произойдет и со мной? Буду любить, ждать, а он никогда не будет моим? И я его забуду, разлюблю, полюблю другого? Я не хочу этого!..

Выключила радио. Все-таки взялась за контрольную по стенографии. Затем побегу к Соне, все проверим и сразу же отправлю. Не знаю, зачем ей стенография, она же хочет стать знаменитым хирургом. Может, поступила на курсы вместе со мной с целью доказать, что она и здесь будет лучшей?…

Соня очень честолюбива. Однажды мы у нее смотрели какой-то героический фильм по телевизору, а она и говорит:

– Я обязательно добьюсь славы, вот увидишь!

Она сидела в кресле, поджав под себя ноги, и уже не следила за маленьким экраном, а направила свой мечтательный взгляд в открытое окно, будто видела что-то в далеком будущем – свое признание, себя в белом халате или не знаю, что там еще.

Я была поражена:

– Ты уверена?

– Конечно. Я чувствую: смогу достичь всего, что задумаю…

Вчера по истории я получила пятерку. А потом сидела на уроке и рисовала портрет Сергея Головко. Похож! Любуюсь теперь. Каждый раз с нетерпением жду четверга. В такие дни у нас труд. Сергей сидит напротив меня. В прошлый раз его о чем-то спросили, а он поднял на меня глаза и смотрит, смотрит… Я тоже не могла отвести взгляд.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.