Сергей Лукьяненко
Визиты: Осенние визиты. Спектр. Кредо

© С. Лукьяненко, 1997, 2002, 2004

© ООО «Издательство АСТ», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

Осенние визиты

Страшен и грозен он; от него самого

происходит суд его и власть его.

Книга пророка Аввакума

Я раскрыл себе грудь алмазным серпом

И подставил, бесстыдно смеясь и крича,

Обнаженного сердца стучащийся ком

Леденящим, невидимым черным лучам.

Сергей Калугин

– Это только слова, – сказал Убивающий Словом. – Только ветер, сорвавшийся с твоих губ. Неужели ты думаешь, что я испугаюсь ветра?

Ярослав Заров

Садитесь рядом. Садитесь, это будет долгая история. Я и сам не знал, насколько долгая, когда начинал ее рассказывать.

Вы любите страшные сказки? Я – нет. Во всяком случае, мне так казалось.

Но нам редко дано делать лишь то, что мы любим.

Главное, что следует запомнить вначале, – эта сказка не о Вас. Она могла случиться и она может случиться, но только не с Вами.

Вы в безопасности, в мире, который тверд и надежен.

Вас нет в этой сказке, и если даже Вам покажется обратное – Вы ошиблись. Поверьте.

И если Вы дочитаете до конца и нечто темное коснется Вас – не пугайтесь. Просто страшная сказка, которую рассказывают страшные люди.

Эта сказка не о Вас.

Но если однажды ночью Вы проснетесь в пустой квартире от щелчка выключателя, не спешите поднять голову и спросить: «Кто там?»

Возможно, это окажетесь Вы сами.

Часть первая
Приход

0

Стены здесь были деревянными, но под некрашеными сосновыми плашками лежал свинец. Только дерево – пол из дубового паркета, стены из сосны, глубокое, но жесткое кресло, маленький круглый столик. На столе – открытая тетрадь, два остро отточенных карандаша, три свечи в грубо вырезанном из капа подсвечнике.

Вошедший в комнату мужчина плотно затворил дверь и сел за стол. Взял карандаш, поднес к глазам так, чтобы кончик грифеля заслонил пламя свечи. Придирчиво изучил заточку, потом пододвинул тетрадь поближе. Под последней записью, корявой, небрежной – «Дежурство сдал. Пятое октября, шесть часов вечера», – аккуратно написал: «Заступил на дежурство. Пятое октября, приблизительно шесть часов вечера».

Часов у него, конечно, не было. Армейских бюрократов это всегда приводило в ярость. Но спорить с эсперами они не решались. Себе дороже.

Откинувшись на высокую твердую спинку, он смотрел на пляшущие язычки пламени. Смотрел, постепенно расслабляясь, позволяя огоньку свечи заполнять весь мир. Дрожащее пламя вокруг, он в центре. Дежурство принял…

Если открыть дверь, единственную, ведущую из деревянной комнаты, то взгляду открывался длинный полутемный коридор. Лишь в конце его тускло светил матовый плафон, как бы отмечая границу, за которой вновь начинался двадцатый век. Шесть таких коридоров сходилось в маленьком зале, где были два лифта, наглухо закупоренная аварийная лестничная шахта, вентиляционный штрек и потертый, обитый жестью стол. За столом молодой капитан в форме Внутренних войск перелистывал ветхий номер «Андрея», забытый здесь невесть кем и невесть когда. К Внутренним войскам он имел столько же отношения, сколько и к Железнодорожным. Объект «пси» когда-то подчинялся ГРУ, но последние десять лет был выделен в особую единицу, подотчетную непосредственно президенту.

Пройдя мимо скучающего капитана, в очередной раз знакомящегося с историей российской эротики, можно было вызвать лифт. Самая обычная красная пластиковая кнопка, как и положено, находилась на стене возле раздвижных дверей. Еще одна кнопка, подтверждающая вызов лифта, маленькая и неприметная, была вмонтирована в стол. Кроме того, во время трехминутного движения к поверхности капитан должен был позвонить по телефону и подтвердить, что в лифте «свои». Этот странный порядок выхода появился в шестьдесят девятом году (коридоров тогда было только три, а телефон на столе был армейский, железный), после того как один из эсперов задушил дежурного, забрал его пистолет, поднялся наверх, перестрелял охрану и в течение двух часов делал что-то со стационарной армейской радиостанцией.

Караульный взвод уложил сумасшедшего без особого труда и дальнейших потерь. Но трехлетняя работа одного из сибирских «ящиков» так и не дала ответа на главный вопрос: что делал эспер, зоолог по образованию, с радиостанцией, почему хиленькие кремниевые транзисторы не перегорают при напряжении двести семьдесят вольт, откуда это напряжение берется и куда уходит с антенны, закрученной в виде раковины каури.

Теперь любой последователь бедного зоолога встретил бы наверху, в приемной, не только хорошо вооруженную охрану, но и простенькое устройство, при звуке выстрелов или громких криках запирающее двери и наполняющее помещение слезоточивым газом.

Если же все было в порядке, то, поднявшись по лестнице из приемной – огромного и тоже подземного комплекса, можно было через подвал войти в здание Института средств наглядной агитации – режимного предприятия, призванного повышать моральный дух бойцов когда-то советской, а ныне российской армии. Из Института уже без особых проблем можно было попасть на старую улочку в центре Москвы. Руководство объекта «пси» тихо гордилось двумя вещами: тем, что ни одна иностранная держава не знает о его существовании, и тем, что нигде, даже в Штатах, по данным разведки, подобного объекта нет.

Мужчина, сидящий сейчас в деревянной комнате, был одним из эсперов «пси». Насколько он мог судить, их группа насчитывала почти четыре десятка человек, с тремя другими эсперами он даже был знаком. Приложив некоторые усилия, он мог узнать точную цифру, но работа в «пси» давно приучила его не стремиться к излишним знаниям. Через два дня, на третий, он приходил в Институт средств наглядной агитации, предъявлял пропуск, спускался на минус первый этаж, предъявлял другой пропуск, затем произносил в микрофон стихотворную строфу, которая была паролем этого месяца. Однажды, слегка охрипнув, он продекламировал бессмертную фразу о дяде, который был честных правил, но не в шутку занемог. Пролежав полчаса под дулом автомата на бетонном полу, эспер едва не повторил его судьбу. Уже несколько лет в «пси» собирались установить систему идентификации по сетчатке глаза, но пока дальше разговоров дело не шло. Возможно, потому, что польза «пси» всегда была под вопросом у руководства.

Когда-то мужчина работал во втором коридоре подземного центра. Отсиживая по двенадцать часов в почти такой же комнате, он занимался очень странным делом: размышлял, не запущены ли американские или китайские ядерные ракеты в сторону России? Однажды он почувствовал – болезненно ясно, почти увидел, как из льдистой серой воды выпрыгивают титановые туши «Поларисов», зависают, танцуя на огненном столбе, и медленно отправляются в свой последний путь. Глотая ставший колючим воздух, он выбежал из комнаты

параграф первый: в случае предвидения…

и заорал на дежурного за обитым жестью столом,

а если ошибка? если бы ошибка… только бы ошибка…

спеша успеть, хотя что можно было сделать, если он увидел случившееся?

Дежурный, вылавливая телефонную трубку, медленно бледнел. И вдруг эспер почувствовал, как его отпускает,

ракеты уже не выпрыгивали из воды, зато на ребристом стальном полу лежал пожилой мужчина в чужой военной форме, и кровь текла из пулевого отверстия в виске

как будущее, не успев случиться, становится лишь возможным.

Потом его отпаивали коньяком, а поднятые с постелей коллеги пытались прощупать еще хоть что-то. Почти месяц он ходил, ожидая решения руководства о своей профпригодности. Это был очень долгий месяц, пока разведка вылавливала крохи сверхсекретной информации о сошедшем с ума американском адмирале…

Эспера повысили в звании, отправили с семьей в санаторий и премировали – очень крупной суммой.

Работать в группе предупреждения ракетного нападения он после этого не смог. Уж слишком четко помнились серые конусы обтекателей, выныривающие из вспененной воды. Ему предлагали перейти в группу предупреждения промышленных катастроф

Да, Чернобыля ребята не увидели, но Чернобыль должен был быть лишь третьим в ряду атомных аварий

или в группу социальных конфликтов. Но он выбрал самый новый сектор «пси» – группу общепланетарных опасностей.

Какие опасности они должны были предугадывать – никогда четко не формулировалось. Как говорил один из эсперов – от землетрясения на Тайване до угасания солнца… Но пока, за два года работы, никаких предупреждений отдел выдать не смог.

Устроившись поудобнее – дежурство будет длиться шесть часов, – эспер уже не в первый раз подумал о том, что отдел «общепланетарных опасностей» был даже не данью политической моде, как он решил вначале – какие, к черту, общечеловеческие ценности в их организации? – а просто синекурой для отработавших эсперов. Те, кто подобно ему переживал яркий «прокол реальности», нормально функционировать уже не могли. Психика подводила, то подкидывая ложные предвидения, сотканные из воспоминаний, то старательно не замечая настоящих опасностей. Но пенсии у эсперов не существовало. Вывести людей из штата, но сохранить при этом охрану и наблюдение за ними в полном объеме – этого не тянул даже бюджет «пси». Вот и был изобретен новый сектор, безобидный и непритязательный.

Одна свеча догорала. Мужчина затушил фитилек – легкая струйка дыма уплыла в вытяжную решетку, пошарил в столе в поисках новой свечи. Никто не знал, почему электрическое освещение, металл, пластмасса гасили экстрасенсорные способности. Это было принято как аксиома, и…

тяжесть в висках

помещения эсперов оборудованы…

пламя, пламя перед глазами, огонек на свече вырос в целый факел, что со мной?

Что со мной?

прокол

Он вдруг увидел – увидел так ясно, что знаменитый, снискавший ему славу прокол с «Поларисами» стал лишь бледной акварелью на фоне многоцветного пейзажа. Он увидел лица – только лица. Шестеро…

И за ними – смерть.

Мужчина не успел выйти из-за стола, повалился лицом в теплый воск потушенного огарка. Остановилось сердце – просто сжалось и не захотело разжиматься. Словно решило – хватит.

Боли не было. Эспер сползал на пол, а перед глазами мелькали картины – будущее, за которым он был поставлен надзирать, которое должен был предотвратить.

Даже умирая, в те секунды, пока лишенный кислорода мозг продолжал жить, он пытался понять, что же наполнило его этим запредельным ужасом, имя которому – смерть.

Он понял.

И умер с сознанием человека, которому повезло, который – пусть и дорогой ценой – успел спастись.

Анатолий Владимирович Шестаков, подполковник, никогда не надевавший формы, тридцатисемилетний эспер, которого по традиции «пси» никогда не звали по имени, лежал в деревянной комнате глубоко под московскими улицами и улыбался.

Догорела вторая свеча, и сумрак раздвинул стены, делая комнату просторной и торжественной.

Потом, замигав, сжался в искру фитилек третьей свечи. И наступил мрак, в котором не было ни размеров, ни времени, ни страха.

1

Человек, полчаса простоявший на холодной лестничной площадке между двумя этажами, спиной к решетчатой шахте лифта, обычно имеет для этого основания. Он может быть основательным и неторопливым курильщиком, запасающимся никотином на ночь, может забыть ключи и ожидать опаздывающую супругу, может вылавливать должника.

Илья Карамазов не курил и никогда не был женат. В какой-то мере к нему подходил лишь третий вариант. Глядя на ровную темно-голубую краску стен, он ждал терпеливо и безучастно. Временами он прикрывал глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

Может быть, так оно и было.

Минуты текли неторопливо, и мало кто выдержал бы, не меняя ни позы, ни выражения лица. Но у Ильи был богатый опыт таких ожиданий. Он лишь изредка переминался на месте, а однажды поежился, резко передернув плечами. Осень была холодной и затяжной.

Где-то вверху хлопнули тяжелые двери, и он слегка подобрался. Гулкие шаги на площадке, тишина, клацанье включившегося лифта. Илья вновь расслабился.

Работа не терпит суеты.

Когда шаги послышались снизу, лицо Ильи приобрело любопытное, почти по-детски нетерпеливое выражение. Он ждал шума поднимающегося лифта, но моторы молчали. Прекрасно. Его клиент никогда не упускал возможности подняться на второй этаж пешком. Ежедневный моцион бизнесмена, слишком ленивого и немолодого, чтобы играть в теннис…

Илья достал из глубокого кармана плаща «ПМ» и сдвинул предохранитель. Плавно сместился вдоль лифтовой шахты, так чтобы сквозь решетку видеть дверь девяносто второй квартиры. Приятно работать в больших домах – это очень здорово, что у тех, кто имеет средства на собственные особняки, до сих пор развито стремление «не выделяться».

На лестнице показался человек – серый плащ почти такого же покроя, как у Ильи, с удобными большими карманами, короткая стрижка. Карамазов замер в спасительной полутьме подъезда. Этот почувствует любое движение. Этот – достойный соперник. Азарт колкими искрами пробежал по телу.

Человек вышел на площадку, встал между дверьми девяносто первой и девяносто второй квартир. Илья отвел взгляд от его лица. Они могли почувствовать друг друга – два человека в плащах с глубокими карманами, чей путь пересекся из-за третьего.

Потом показался и клиент. Пожилой, грузный, одетый чуть небрежно. Немодное пальто, шляпа чуть ли не советских времен.

– До завтра, Игорь, – звякая ключами, сказал клиент. Телохранитель не ответил. Он продолжал смотреть на лестницу – не видя, но чувствуя. Мягко открылась тяжелая бронированная дверь.

– До свидания, Эдуард Петрович.

Телохранитель дождался, пока дверь закрылась, и пошел вниз. Неуверенно, словно чувствуя, что сделал не все необходимое.

Илья действовал не раздумывая. У него были лишь секунды – те секунды, пока клиент снимает пальто и разувается, пока он уверен, что его охранник еще рядом. Илья пошел вниз по лестнице, неосознанно копируя и темп, и манеру движения телохранителя. В миг, когда тот выходил из подъезда, Илья оказался у двери и нажал кнопку звонка. Где-то рядом, неслышная за толстыми стенами и пуленепробиваемой сталью, замурлыкала веселенькая музыка.

Внизу хлопнула дверь подъезда. И в унисон ей открылась дверь квартиры.

– Что, Игорь?.. – Человек осекся, глядя в лицо Ильи. Карамазов толкнул его коротко и сильно, отпихивая в глубину коридора. Стрелять в упор – небольшое удовольствие.

«ПМ» хлопнул два раза, вначале почти неслышно, потом с легким, невнятным звуком. Эдуард Петрович все с тем же удивлением на лице повалился на янтарно-желтый паркет. Илья задумчиво посмотрел на тело. Контрольного выстрела в голову он не делал никогда – во-первых, это придавало убийству почерк непрофессионала, во-вторых, позволяло родным по-человечески проститься с покойным. Раньше он стрелял только один раз, но с полгода назад, услышав, что у некоторых людей сердце расположено справа, стал делать дополнительный выстрел. На всякий случай.

Оставалась последняя формальность, входившая в стоимость заказа. Ее полагалось сделать перед акцией, но Илья не видел большой разницы между мгновением до и мгновением после.

– Это проценты по известному тебе кредиту, Эдуард Петрович, – морщась от напыщенной бессмысленности фразы, произнес он. Работа на экспансивных южан всегда связана с подобными глупостями, но этой осенью было не слишком много заказов.

…Из подъезда серого «сталинского» дома Илья вышел после того, как аккуратно проверил, нет ли пятен на плаще. Прошел длинным двором мимо кучки подростков, оккупировавших беседку. Грязно-желтые листья устилали асфальт недолгим осенним ковром. Накрапывал мелкий дождик, и прохожие были торопливы. Хороший день для работы.

Пройдя мимо рядов киосков и маленького базарчика, он смешался с толпой, втекающей на станцию метро. Четверти часа от «Электрозаводской» до «Комсомольской» было вполне достаточно, чтобы расслабиться окончательно. В переходе Илья купил пару газет и рассеянно просмотрел их в вагоне, поглядывая то на текст, то на стоявшую в нескольких шагах девочку лет десяти. Девочка была очень серьезная и деловитая, ее сосредоточенное лицо вполне подошло бы взрослой женщине. Илье такие нравились.

Ему захотелось побыстрее попасть домой.

2

Кирилл любил осень.

Если мы спросим себя, как отражается на человеческой судьбе любовь к тому или иному времени года, то вряд ли найдем ответ. Связь, наверное, есть, но какова она – не подскажет самый талантливый психолог. Можно любить зиму и нести в себе тепло, можно предпочитать лето, оставаясь осколком льда.

Кириллу нравилась осень, и не та багряно-золотая, воспетая Пушкиным, а самая обычная московская – с тоскливым серым небом и холодным влажным ветром, гуляющим по проспектам. Он никогда не пробовал разобраться, какие струны задевают в его душе слякоть и дождь. В тринадцать лет редко задаются такими вопросами. Но аналогия с Пушкиным ему слегка льстила. Когда тебя с четырехлетнего возраста называют поэтом, это может привести к чему угодно – но только не к заниженной самооценке.

Для своего возраста он был высоким, но хрупким мальчиком с совсем еще детским лицом. Многие его сверстники уже раздавались в плечах, грубели, с достойным лучшего применения упорством превращаясь в пародию на взрослых. Кирилл еще оставался мальчишкой.

Скажи кто-нибудь, что он этому рад, Кирилл бы искренне возмутился. Однако это было именно так.

Кирилл Корсаков боялся взрослеть.

Он ушел из школы после третьего урока – занятия никогда не казались ему чем-то, требующим особо серьезного отношения. Какое-то странное настроение владело им с утра – давным-давно, в ту пору, когда его прозвали «самым юным в мире поэтом», Кирилл называл такое настроение «стишным». Он употреблял это словечко и сейчас – когда надо было оправдаться за невыученное задание или увильнуть от какой-нибудь домашней работы. В школе это уже перестало помогать, а вот дома… «Мама, у меня стишное настроение», – фраза всегда действовала безотказно.

Единственной проблемой было то, что Кирилл давным-давно не писал никаких стихов.

– Ты куда сейчас? – Одноклассник Кирилла Максим Слугин, убежавший с последних уроков «за компанию», обнял его за плечи. Наверное, это был самый странный из друзей Кирилла – крепкий, абсолютно прямолинейный паренек, непонятно как и зачем переходящий из класса в класс. Из поэтов он знал только Пушкина и Корсакова, причем в правильности своих знаний был уверен ровно наполовину. При этом он сохранял трепетное уважение к чужому таланту – возникшее с первого класса, когда Кирилл за один день наградил всех ребят стихотворными дразнилками.

– Домой.

– Стихи писать?

Самым простым выходом было кивнуть, что Кирилл и сделал.

– Угу, – удовлетворенно буркнул Максим, доставая сигареты. Ловко закурил, не замедляя шага и демонстрируя хороший опыт в этом занятии. – Давай пива попьем?

– У меня денег нет, – соврал Кирилл.

– А я угощаю.

– Холодно, горло заболит.

Максим пожал плечами. Проблем с ангинами у него никогда не было, и он на всякий случай уточнил:

– «Медведя» возьмем, он крепкий, простуду, как водка, лечит…

– Да не хочу я, отвяжись!

– Как знаешь, – не обижаясь, сказал Максим. – Ну, давай пиши. Потом прочитаешь.

Последняя просьба была традиционной и совершенно не обязательной для выполнения. Слугин довольствовался дружбой с поэтом, сами стихи его не слишком волновали. У ближайшего ларька он отстал, придирчиво разглядывая шеренгу пивных банок.

Кирилл свернул на первом же повороте, чтобы добродушный, словно теленок, и липкий, как скотч, Максим не передумал и не бросился догонять его с банкой в руке. Потеряв Кирилла из виду, он через минуту забудет о его существовании, как, впрочем, и сам Корсаков.

На бегу Кирилл наткнулся на какого-то парня, вяло ругнувшегося вслед, завернул еще раз и остановился на углу, обтекаемый редкими прохожими. Он понял, что безумно хотел остаться в одиночестве. Что-то было неладно, но он никак не мог понять, что именно.

Он вдруг почувствовал, что задыхается. Ничего конкретного – просто не хватает воздуха. Когда-то такое было с ним, если упорно не шел уже совсем-совсем придуманный стих. Ощущение было в чем-то даже слегка приятным – после у него получались действительно хорошие строчки. Но сейчас о стихах не было и речи. Лишь давящая пелена.

– Мальчик, тебе плохо?

Пожилая женщина из тех, что регулярно пишут письма в газеты, помогают пьяным на остановках сесть в нужный троллейбус и терроризируют продавцов в супермаркетах, остановилась возле него.

– Ты не болен? Никакой гадости не глотал?

Кириллу сразу стало легче.

– Оставьте меня в покое! – звонко выкрикнул он. – Ничего я не глотал!

Женщина, оскорбленная в лучших чувствах, мгновенно двинулась дальше. Кирилл проводил ее растерянным взглядом.

что это со мной?

Он медленно пошел, машинально следуя за женщиной. Та, отойдя немного, обернулась, увидела идущего за ней мальчишку и ускорила шаг. Малолетний наркоман – не слишком полезный для здоровья собеседник. Кирилл, опомнившись, остановился.

Еще час назад он собирался побродить по старым улицам центра. Теперь же ему и впрямь захотелось оказаться дома. Закрыться в своей комнате, избавиться от… от чего?

от давящего взгляда…

Он сам поразился той легкости, с которой далась разгадка. Просто «взгляд в спину»… Кирилл обернулся, подозрительно рассматривая прохожих. Никого, кто бы хоть мимолетно посмотрел на мальчугана с испуганными глазами. Никого… Да и не могло быть – это ощущение, душное ощущение чужого взгляда, преследовало Кирилла с самого утра. И дома, и в школе. Оно лишь нарастало – с каждой минутой, накатывая, словно морская волна на пологий берег.

Кирилл подавил безумное желание разреветься и побежал обратно – к метро, в смутной надежде, что под землей, в рвущейся во все стороны толпе, «взгляд в спину» исчезнет.

Через десять минут он понял, что это была напрасная надежда.

3

Только молодые могут называть старость временем покоя.

Их ошибка пройдет, как любые ошибки, когда они сами постареют.

Аркадий Львович стоял у запотевшего окна, глядя на моросящий дождь. Дождь – не огонь и не морская волна, на него нельзя смотреть бесконечно, погружаясь в почти живое движение. Дождь всегда умирает: даже для ливня всемирного потопа был сорок первый день.

Это была последняя осень – и дождь нес с собой последнее горькое утешение.

Медленно повернувшись, Аркадий Львович вслушался в собственное движение. Ничего – ни боли, ни даже малейшего дискомфорта. То, что убьет его, еще дремало, набирая силу.

Жизнь никогда не сдается без боя – но и никогда не побеждает смерть.

– Папа, я ухожу, – донеслось из коридора.

Аркадий Львович прошел через комнату, где незаправленная кровать терялась среди стеллажей с книгами. Когда-то давно ему сказали, что эта комната похожа на декорацию из фильма об известном ученом. Он ответил не раздумывая: «Я и сам декорация». И лишь много позже понял, что это правда.

Зять зашнуровывал ботинки, согнувшись с мучительной решимостью толстого человека. Покосился на вышедшего в коридор тестя.

– Продукты в холодильнике. А чайник я поставил на огонь.

– Спасибо, Андрюша.

Аркадий Львович любил зятя так, как только можно любить человека, не оправдавшего ни худших надежд, ни лучших ожиданий. Андрей никогда, ни двадцать лет назад, ни сейчас, не смотрел на жену-еврейку как на средство передвижения, а на тестя-профессора – как на трамплин в карьере. Правда, он так и остался, теперь уже, очевидно, навсегда, совершенно бесталанным и рядовым ученым. Но это уже от Бога, а все доступное человеку Андрей выполнил честно.

– Вера заглянет завтра, – выпрямляясь, сообщил он. – Приберется… ремонт бы вам сделать, Аркадий Львович…

«После, – завертелось на языке. – Перед продажей».

Аркадий Львович никогда не старался понять, какую роль в любви родных играет его квартира. Но в любом случае она сгладит им печаль.

– До свидания.

– До свидания, Андрей.

Он запер дверь и прошел на кухню, где неторопливо закипал чайник. Придирчиво заглянул в холодильник – лианозовский кефир и царицынская колбаса. Хорошо. Человек, знающий, что жить ему осталось полгода, по-прежнему ценил маленькие радости жизни.

Аркадий Львович встал у кухонного окна. Не все ли равно, в какую сторону смотреть человеку, стоящему в центре дождя? Проводил взглядом прыгающего по лужам зятя. Комичное зрелище… не всегда умение жены вкусно готовить идет на пользу мужу.

С этой стороны дома окна выходили в нешумный короткий переулок, не испохабленный ни обилием магазинов, ни вывесками контор «по продаже чего угодно». Сквозь сеточку дождя старик смотрел на ровный ручеек прохожих. Большинство спешили. Только на углу, через улицу, замерла тоненькая фигурка мальчика – то ли рассматривающего что-то, то ли неожиданно погрузившегося в свои мысли. Странный паренек.

Закипел чайник, и Аркадий Львович на секунду отошел к плите. Когда вернулся, мальчика на углу уже не было. Он бежал торопливо, словно спасаясь от чего-то…

Забавно. Почему от «чего-то», а не от «кого-то»? Проекция собственных ощущений подступающей смерти на ребенка, еще и не задумывавшегося на эту тему? Аркадий Львович отвернулся. В мальчике было слишком много жизни и нетерпения, смотреть на него оказалось неожиданно тяжело.

Он приготовил нехитрый завтрак обстоятельно и деловито, как привык делать все на свете. Налил крепкий чай, усмехнувшись про себя: «Аркаша, какой у тебя всегда вкусный чай…» Да. Не жалейте заварки…

Впрочем, не все успели в охаянные советские времена добиться достаточного успеха, чтобы следовать этому простому правилу. Многих нынешняя свобода лишила всего арестантского сервиса, ставшего таким привычным и должным. Сам Аркадий Львович никогда не высказывался о политике, за исключением той простой констатации, что любая власть – дерьмо. Он ухитрился поступить в университет еще при жизни Сталина, защититься при Хрущеве, стать профессором и вдоволь поездить по миру при Брежневе. Не помешали ни фамилия – Зальцман, ни беспартийность. Конформизм? Возможно. Но его твердая убежденность, что дураки и умные произошли куда раньше, чем коммунисты и капиталисты, так и не была опровергнута временем.

Он вымыл посуду и снова вернулся к окну. На столе ждала начатая еще с полгода назад статья – Аркадий Львович старательно подбирал остающиеся долги. Маленькое счастье знания – уйти, не оставив за собой невыполненных дел.

Но вначале стоит чуть-чуть прибраться в квартире.

– Я словно жду сегодня чего-то, – сказал он вслух. И на этот раз не удивился фразе. Да, именно «чего-то».

И оно придет. Раньше, чем смерть, – может быть, ее вестником.

4

– Раскрой мне судьбу, – сказал человек.

– У тебя нет судьбы, – ответила сфинга.

– Тогда – умри.

Человек отвернулся от жалкого логова в песчаном откосе, от хрупких рыжих костей, крошащихся под лапами чудовища, от пепельных струек пыли, текущих, как умирающий дым. Впереди была дорога – стальные нити на бетонной полосе и блики заката в стеклянных иглах осколков.

За его спиной древнее как мир существо выгнулось в судороге. То, что оно привыкло дарить другим, приближалось к сфинге.

– Нет… Нет, Убивающий Словом… Я не могу умереть.

Человек стал насвистывать. Мелодия рождалась и умирала между склоном холма и бесконечной равниной. Потом в нее вплелись слова:

Вечер приходит даже к слепым,
И к бессмертным приходит смерть.
Дар умирать дарован одним,
Другим – лишь дар умереть.
Выровнен свет с подступившей тьмой,
Утро встретит лишь прах.
Я примиряю тебя с тобою —
Жившая в двух мирах…

Сфинга привстала – львиное тело, бронза шерсти и прекрасное женское лицо, золото волос – все подернулось пеленой. Лишь в глазах еще жил яростный желтый огонь.

– Подожди, Убивающий Словом… Я не вижу твоей судьбы, но скажу, кто знает ее.

Человек остановился. Тишина – музыка смерти. И снова голос…

Тленью – тлен, движенью – остов,
Стой, ожидая последних слов.

Сфинга выпрямилась, став выше человека. Ярость, ненависть и страх смешались в ее голосе:

– В мире снов, недоступных тебе… в мире снов, человек. Там знают твое предназначение. Там твои корни – но тебе их не найти.

– Спасибо, – сказал человек и посмотрел на сфингу – долго, прощально. – Теперь – слушай…

Сфинга захрипела.

Щелчок по клавише – и компьютер проглотил написанную страницу. Ярослав не любил прерываться посреди строчки, но ему перестало «писаться».

Ничего, бывает.

Он пролистал текст к началу. Полюбовался, как аккуратно все выглядит на экране. Ровненькие строчки, приятный шрифт и такой же гладенький текст. Любая вещь поначалу пишется легко, и фэнтези, сказка для взрослых, – не исключение. А эту повесть, «Книги Пути», Ярослав начинал писать давным-давно, когда еще не знал, как включить компьютер. Писал он тогда хуже… наверное. Но зато как легко, Боже мой, как легко. И не нужно было подстегивать себя кофе с коньяком, сигаретами, музыкой. Он просто садился и писал – на громыхающей, изящной, как кусок чугуна, «Москве». И строчки были кривыми, а ошибок раз в пять побольше… Но писалось так легко!

Он налил из джезвы остаток кофе. Щедро сдобрил сахаром и коньяком. Попробовал… да, пожалуй, этот кофе придется пить залпом. Ну, поехали. Здравствуй, желудок; привет, сердце; как дела, печень? А теперь самое приятное добавление к кофе – сигарета. Хеллоу, легкие!

Быть писателем – занятие слегка самоубийственное. Некоторые справляются без стимуляторов. Но некоторым уже мало алкоголя и сигарет.

Три книги в год – иначе не выжить. И пусть две из трех будут халтурой, массовым чтивом, космическими операми и фэнтези. Главное – продать рукопись, остаться в десятке, быть на слуху. Любая профессия имеет неписаный закон – вначале ты работаешь на авторитет, потом авторитет работает на тебя. Увы, в литературе авторитет держится недолго… да и не существует вообще, за малыми исключениями. Любой текст – вызов каждому умеющему читать. Самим фактом своего существования он требует несогласия. И это правильно, наверное. Что ни говори, а литература может научить лишь одному – не соглашаться.

Ярослав вышел из «Виндоуса», поглядел секунду на жовто-блакитную нортоновскую таблицу. И запустил «Визит во тьму» – любимую игрушку последнего месяца. Честную, незатейливую игрушку по маханию мечом. Халтура после халтуры…

Задумав «Книги Пути», Ярослав не считал их чтивом. Вовсе нет. Хотел рассказать о любви и ненависти, о том, как мальчик становится мужчиной, о том, что никакие победы не стоят дружбы и любви…

Он стал умнее с тех пор? Или циничнее?

Игрушка терпеливо ждала. Маленькая фигурка рыцаря стояла на опушке леса, опираясь на длинный двуручный меч, поглядывая то вперед, то сквозь экран на Ярослава. Он курил, глядя на плывущие по экрану облака, гнущуюся от ветра траву, посверкивающие в чаще глаза. Нарисованный мир, нарисованный герой, нарисованные страхи. Он занимался тем же. Рисовал опасность и победу, ненависть и любовь. Он просто-напросто умел рисовать словами.

Рыцарь на экране пожал плечами, поднял меч. И двинулся к нарисованному лесу. Даже у придуманных героев есть право выбора.

Откинувшись в кресле, Ярослав прикрыл глаза. Странный день. Все как обычно – утренний поход за продуктами и сигаретами, возня с компьютером – этим маленьким миром в себе, новые страницы текста – единственное, что он умел делать. Все в порядке. Но почему-то его не отпускало напряжение.

Драка. Вся жизнь – драка. Можно уйти от политики, от карьеры, от любви, спрятаться за куском холста или листом белой бумаги – все равно жизнь останется поединком, просочится в краски картины и строчки текста. Иначе они никому не будут нужны. Жизнь лишь материал, через который смерть осуществляет себя, не более того. И чтобы сказать о любви, приходится говорить о ненависти.

Ярослав, не глядя, протянул руку и отключил компьютер. Едва слышный шум вентилятора стих, и обрушилась тишина. Рабочий вечер окончен.

Телефон зазвонил в ту же секунду – словно терпеливо ждал, пока он кончит писать. Захлебывающаяся скороговорка междугородки… Ярослав потянулся к трубке.

– Будьте добры, пригласите к телефону…

Манера говорить у Степана никогда не менялась.

– Привет. – Он покосился на часы. Да, москвичи никогда не вспоминают о существовании поясного времени. Маленькая слабость столичных жителей – впрочем, Степан знал, что он работает по ночам.

– Добрый вечер. Не спишь?

– Нет.

– Я недолго. Ты помнишь о предложении «Барельефа»?

– Конечно.

– Они согласились на твои ставки. Подпишешь контракт?

– Ты их предупредил, что я не верю в экстрасенсов, инопланетян и прочую муть?

Далеко-далеко, за тысячи километров, Степан засмеялся.

– А им-то что? Они тоже не верят. Главное, чтобы ты убедил читателей.

Ежемесячные статьи в популярном и преуспевающем журнале… Ярослав не собирался лукавить ни перед собой, ни перед другом.

– Хорошо. Подумай, как передать договор.

– У них есть собкор в Алма-Ате, запиши телефон…

– Диктуй.

– Только не увлекайся. Халтура затягивает. Ты свой роман успеешь дописать?

Ярослав секунду помедлил. «Книги Пути»? Успеет, конечно. Он всегда успевал.

Тогда откуда же эта тревога…

– Диктуй номер, – сказал он.

5

Рашид Хайретдинов со страдальческим лицом полулежал на диване. Поза не шла ни ему самому – слишком плотному, чтобы выглядеть изнуренным болезнью, ни дорогому костюму, словно специально созданному легко мнущимся.

– Может быть, мне подойти вечером? – Референт был воплощенным сочувствием.

– Ничего, ничего, Толик… – Рашид Гулямович потянулся за стаканом с теплой минералкой, стал пить ее мелкими глотками, словно лекарство. – Пройдет. Ты говори.

– Рейтинг упал почти на два процента, – осторожно сказал референт. – Пока еще вы проходите, но если тенденция сохранится, то перевыборы вы проиграете.

– Плохо. – Рашид отставил стакан. – Но, знаешь, ты меня не удивил. Я с утра это чувствовал. И какие рекомендации?

– На национальном вопросе нам сыграть не удастся. – Референт позволил себе виноватую улыбку. – В экономические обещания никто не верит. Только конкретные вопросы, если поднять их в хорошо рассчитанный момент…

– Преступность, – предложил Хайретдинов. – И что-нибудь массовое. Не гонения на банки или убийства бизнесменов, а… – Он замолчал.

– Право на ношение оружия, расстрел насильников, изоляция гомосексуалистов…

– Старо. – Хайретдинов покосился на рабочий стол. – Компьютерный терроризм. Деньги и секреты России уплывают за рубеж – все из-за компьютеризации. Страна обнищала, польстившись на заокеанскую приманку. Каждый компьютер – троянский конь. Понимаешь? Народ не знает, с какого бока подойти к машине. Для него она… э… показатель того, что он глуп. Если рассказать пару жутких историй – золото партии, уплывшее по проводам в Израиль, например…

Референт кивнул.

– Подумайте. – Рашид Гулямович просунул ладонь под рубашку, помассировал живот. – Посчитайте. Сколько потеряем, сколько получим. Откуда запустить проблему – и когда отреагировать.

– Хорошо.

– Ну иди.

Он проводил референта доброжелательным взглядом. Старательный парень, немножко себе на уме, но в меру. С таким можно долго работать, не ожидая предательства… хотя его и стоит ожидать всегда и везде.

Слегка морщась, народный депутат от Саратовской области поднялся с дивана. Сколько раз уже он зарекался пить вино… с его-то больным желудком. Ну ничего. Зато разговор был долгим и полезным.

Дверь кабинета приоткрылась, донеслось:

– Рашид Гулямович…

– Входи, Танечка. – Хайретдинов замер возле кресла. Ему долго пришлось учиться вставать в присутствии женщин, но зато теперь он не делал исключений даже для собственной секретарши.

– Вам звонят, Рашид Гулямович, а вы отключили телефон.

– Кто звонит?

– Владимир Павлович.

– Соедини. – Хайретдинов опустился в кресло, снял трубку.

– Рашид?

– Слушаю тебя.

– Ужасная новость. Три часа назад убили Семенецкого.

– Что ты говоришь… – Рашид Гулямович потянулся за сигаретой, размял ее в пальцах. Раньше он предпочитал курить трубку, но это слишком удачно обыграли в одной карикатуре, подчеркнув его легкое сходство с «отцом народов».

– В подъезде собственного дома. Застрелили.

– Эдик, Эдик… – Хайретдинов вздохнул, затягиваясь. – Что ж, все под Богом ходим… Убийцу-то схватили?

– Да что ты… Предполагают, что его застрелил собственный телохранитель.

Рашид Гулямович улыбнулся. Скорее всего как и собеседник.

– Ужасно… Мы планировали встретиться на той неделе – и вот как…

Они говорили еще минут пять, давая тем, кто по долгу службы контролировал их разговоры, возможность отчитаться перед начальством. Вряд ли убийство Семенецкого привлечет особенное внимание – за этим несговорчивым коммерсантом мало кто стоял. Но козла отпущения искать станут… Вряд ли будет доказана причастность телохранителя.

В глубине души Рашид Гулямович был куда менее спокоен, чем его собеседник. Даже тень подозрения губительна за месяц до выборов. Он предпочел бы услышать еще одну грустную новость – о смерти ничем не примечательного парня из Подмосковья… Например, что тот попал под электричку, возвращаясь за полночь домой. Но, похоже, Владимир Павлович, человек порой излишне циничный и рисковый, всерьез верил в незаменимость своего исполнителя. Или в его неуязвимость, что едино.

Положив трубку, он включил селектор:

– Таня, рюмку коньяка.

– Вы же болеете, Рашид Гулямович.

Хайретдинов не ответил. Его смешила и чуть трогала забота этой молодой женщины, уже три года работавшей на него. Они ни разу не переспали – зачем мешать дела и отдых? Кто-то должен любить тебя бескорыстно и платонически, это такое редкое чувство…

Таня молча принесла коньяк – явно самую маленькую рюмочку, которую нашла. Рашид Гулямович повертел ее в руках, согревая напиток. Сделал глоток. Земля тебе пухом, Эдуард Семенецкий. Видит Бог, не хотел он этого. И не облегчение сейчас испытывает, а липкую, непривычную тревогу… словно в первый раз пачка долларов сделала свое дело.

6

Все было не так. С самого утра. Анна понимала, что это расплата за вчерашний вечер, когда она постыдным образом напилась. Дома, в одиночестве, словно алкашка, прихватив в ларьке по дороге с работы бутылку дешевого болгарского бренди. Очень уж было тоскливо и муторно на душе. И спиртное помогло – на время. Как любой малопьющий человек, она захмелела быстро, не заметив этого, и за пару минут перешла от трезвой тоски к тупой сонливости. Посидела чуть-чуть перед телевизором, решив было посмотреть какой-то сериал. Но картонные декорации и неумелые актеры вдруг стали такими смешными…

Теперь у нее болела голова. Анна с трудом разыскала на кухне упаковку аспирина, разжевала пару таблеток. Не американский, ну да ладно.

Надо взять на работе упаковку анальгина.

Она знала, откуда эта тоскливая боль в груди и стыд – невыносимый, когда не хочется смотреть людям в глаза. Три смерти за одну смену. Это уже не больница – это хоспис, приют для умирающих… которые должны были жить. Телевидение рекламирует десятки форм парацетамола, словно название «панадол» делает его эффективнее. Реклама средств от похмелья, реклама леденцов от кашля…

А в трехстах километрах от Москвы умирают люди – потому что нет мощных анальгетиков, современных антибиотиков, простейших кардиоблокаторов. Точнее – есть все. Но по ценам, доступным немногим.

Анна не знала, понимают ли они, отказываясь покупать лекарства, что обрекают себя на смерть. Скорее всего нет. Слишком живы в памяти времена, когда лечили бесплатно. Плохо ли, хорошо ли, но лечили. Честно говоря: «Попробуйте достать…», когда не было уж очень нужного препарата.

Но никогда не приходилось колоть анальгин вместо омнопона больным, кричащим от печеночных колик.

Она оделась в маленькой прихожей, отряхнула щеткой светлый плащ, минуту придирчиво смотрелась в зеркало. Ничего. Не скажешь, что слопала вчера стакан коньяка. Просто усталая молодая женщина, одна из миллионов. Пожалуй, даже посимпатичнее многих.

И глупее, наверное. Четыре года работы врачом – и до сих пор не может привыкнуть к смерти. Пусть там – лучший мир, но почему так жесток этот…

Автобус был набит. Больницу построили на окраине, рядом со старым номерным заводом (вот ведь додумался кто-то!), и уже полгода ей приходилось ездить в компании рабочих. Когда-то смена начиналась раньше, и она почти не пересекалась с этим потоком. А теперь то ли график у них сдвинули, то ли рабочий день сократили.

Как ни странно, к этому требовалось привыкнуть. Дороги не замечаешь лишь тогда, когда люди вокруг незнакомы и безличны, не общаются между собой. Если же их видишь каждый день, да еще по утрам, пока мысли не заполнены прошедшим днем, то слишком быстро начинаешь воспринимать попутчиков как личности. Пусть даже с ней не заговаривали (и чем она отпугивает случайных ловеласов?), поневоле вслушиваешься и всматриваешься. На матюки Анна внимания не обращала, в операционной от коллег такого наслушаешься, что любой пролетарий покраснеет.

Сегодня говорили о политике со всем подобающим словесным обрамлением. Анна почти сразу перестала воспринимать разговор. Надоело все это до безумия… Она стала смотреть на паренька, стоящего рядом в проходе. Молодой, симпатичный, похожий на передовика рабочего из советских фильмов. В разговоры он обычно не вступал. Вот и сейчас ехал молча, глядя сквозь людей куда-то в окно.

Интересно, могла бы она в такого влюбиться? А выйти за него замуж?

И что бы сказали знакомые о муже-пролетарии?

Анне стало смешно и неловко. Она вдруг показалась самой себе старой девой, перебирающей женихов «второй свежести». Дожила…

Мимо сторонящихся (удивительно вежливо сторонящихся) людей она стала пробираться к двери. Выскочила на остановке в гордом одиночестве, оправила на ходу плащ. Здесь было ветрено и неуютно, перед этими унылыми бетонными корпусами, воткнутыми неведомыми планировщиками на полпути от микрорайонов к заводу. Зимними вечерами, когда темнело рано, она старалась не ходить к остановке в одиночку.

Сегодня ночью по отделению дежурила Тоня, девчонка совершенно безалаберная, но врач от Бога. Из тех, кто все делает спустя рукава, а больной поправляется час от часу. Анне всегда казалось несправедливым, что человек, ставший врачом случайно и не испытывающий к профессии ни малейшего уважения, способен на то, чему она и к пенсии не научится. Но что здесь поделаешь…

Дверь ординаторской была заперта изнутри, Тоня, конечно, и не собиралась утром обходить больных. Анна минуты две простояла, постукивая по закрашенному белой краской стеклу костяшками пальцев, прежде чем внутри завозились.

– Ой, извини, – сонно пробормотала Тоня, открывая. – Ты чего так рано, еще без четверти восемь…

– Не спалось, – сказала, входя, Анна. Тоня была в одном белом халатике на голое тело, растрепанная и жизнерадостная. Нюх у нее был совершенно гениальный. Придется ли ночью бежать к умирающему больному, она знала с самого вечера. – Обход не делала?

– Делала, – улыбнулась Тоня, отходя к гардеробу и сбрасывая халат.

– Да, с вечера. А записала на утро.

– Корнилова, не разыгрывай из себя начальство… – Тоня втиснулась в джинсы, иронически глянула на нее. – Все в порядке, никто не ушел.

– А никто не собирается?

– Шедченко, – не задумываясь, ответила Тоня. – Его на гемодиализ надо сажать, сама знаешь.

Анна промолчала. Тоня тем временем закончила переодеваться и замерла перед зеркалом.

– Кто еще потяжелел? – спросила Анна.

– А, по мелочи… – вывинчивая помаду, отмахнулась Тоня. – Новости смотрела вчера?

– Нет.

– В Думе приняли закон об усилении финансирования… – Тоня плотно сжала губы, поморщилась, глядя, как легла помада, – …больниц. Так что готовься лечить по учебникам. Добился все-таки узбек своего.

– Хайретдинов? Да что в нем узбекского, кроме фамилии?

– Имя, – невозмутимо парировала Тоня. – И восточная экспансивность.

Анна секунду поколебалась, но все-таки ответила:

– Да нет в нем никакой экспансивности, восточной тем более. Это на Кавказе экспансивность в крови. А он так, на публику играет. Ты чаю попьешь?

– Все равно молодец… Спасибо, до дома потерплю.

Она натянула курточку, закинула сумку на плечо. Глянула на Анну – уверенная, подтянутая, симпатичная.

– Удачно отдежурить. За Шедченко приглядывай, остальные потерпят. Хватит с нас вчерашней троицы, и так пропесочат в понедельник.

– Пока, Тонь.

Анна осталась одна. Стопка историй болезней на столе, тихо закипающий чайник. Надо все-таки сделать обход. Тоня умница, но мало ли что. Слишком неспокойно на душе. Холодно за окном, холодно в сердце.

Осень…

7

По сценарию шестая мотопехотная армия «синих» атаковала Киев с северо-восточного направления. Это и впрямь было наиболее реально, повторяя опыт Второй мировой войны, когда советские войска освобождали Украину.

Полковник Николай Шедченко стоял над картой. Мысли были где-то далеко, упорно не желая возвращаться к предстоящим учениям. Захват Севастополя, оборона Крыма от российского флота, танковые атаки Винницы и Львова… Бред. Если уж, не дай Бог, дойдет до войны между Россией и Украиной, то все сценарии полетят к чертям. Вспыхнут волнения в Донецке, расколется армия, и не поспешит прийти на помощь американский корпус, участвующий в учениях…

Неправда, что война – продолжение политики. Она ее придаток, жалкий и беспомощный. Не собираются, конечно же, Россия и Украина воевать. А вот провести учения, показать друг другу, что они готовы…

Шедченко отошел к окну. Бог с ними, с учениями. «Зеленые» победят, как положено. «Синие» с позором откатятся к Москве. Штатовский военный атташе добродушно похлопает по плечу начальника штаба. Президент лениво подпишет пару указов, раздавая медали и звания героям учений.

Он в этот момент будет на территории «вероятного противника». В маленьком городке Сасове, рядом с плачущей сестрой и непутевым племянником. Он давно не видел Сашку, лет пять, пожалуй. Тот успел превратиться из ершистого паренька в хамовитого юношу, такое впечатление, во всяком случае, сложилось у него из писем сестры. Теперь, правда, это уже не важно – Сашка доигрался-таки со своим мотоциклом. Не просто побился – обгорел, и непонятно уже, удастся ли ему выкарабкаться…

Шедченко никогда не был особо близок со старшей сестрой и тем более с ее единственным припоздалым отпрыском. Пожалуй, многих друзей собственного сына он знал лучше, чем родного племянника, да и считал куда более достойными представителями молодежи. Но вот случилась беда, и что-то защемило в груди, тоскливо и горько.

Словно он виноват в безалаберной жизни сестры, в ее вечных проблемах с мужиками, ссорах с сыном, нищете больницы, где пытаются спасти Сашку…

Что он вообще может в этом мире? Чем способен помочь? Деньгами… не такими уж и большими… каменной физиономией повидавшего смерть вояки?

Но ехать надо. Хорошо хоть, что ему так легко дали отпуск. Многие желают снять сливки с предстоящих учений, и дурак, уезжающий в такой момент, вызывает лишь всеобщее одобрение. Это потом кто-нибудь постарается найти в его поступке политический подтекст… нежелание участвовать в учениях против «условно российского» противника. А пока все сочувствуют глубоко безразличному для них Сашке и делятся историями о чудесных выздоровлениях обгоревших и переломанных.

Плевать. Он не видел сестру пять лет и рискует никогда больше не увидеть племянника. Жена не сказала ни слова, когда он взял деньги, отложенные на новый гарнитур, спасибо ей за это. Вечером он будет в Рязани, к ночи – в Сасове… Может быть, поедет к сестре, может быть – сразу в больницу.

– Коля…

Он обернулся. Диденко, его зам по боевой, стоял в дверях.

– Машина ждет.

Шедченко подхватил туго набитую сумку. Гражданская одежда – смешно было бы разгуливать по России в форме чужой армии, гостинцы, включая воспетое анекдотами сало.

– Спасибо, – пожал он Диденко руку. – Давай не подведи.

Подполковник ухитрился одновременно выразить лицом море эмоций – и что все будет в порядке, и что без комполка они обречены на позорное поражение, и что он безмерно сочувствует чужому горю.

– Разве ж мы не люди… – пробормотал он.

Шедченко кивнул, спускаясь по лестнице. Часовой у знамени проводил его стеклянным взглядом.

Мы – не люди. Мы – военные. Добровольные рабы. Мы должны быть лишены амбиций и чувств. Нас кормят официозными речами и повседневными насмешками. «Одна извилина – и та от фуражки… Зачем мне теперь мозги, раз я полковника получил…» Об этом ли он думал, поступая в Ташкентское общевойсковое училище?

Скорее бы увидеть сестру. Прервать томительное беспокойство… лучше самый трагичный исход, чем это… ожидание.

8

Каждый раз, избавляясь от оружия, Илья чувствовал себя предателем.

Да, он понимал, что поработавший ствол – единственная, по сути, ниточка, по которой его могут найти. Но превращать оружие, безотказное, надежное, пристрелянное, в горстку ржавеющих в земле деталей – это давалось ему куда с большим усилием, чем нажатие на спуск.

Постепенно он смирился. Понял, что в этом есть своя высшая справедливость – оружие должно уходить вслед за клиентом. Как бы там ни было, а жизнь человека дороже четырехсот граммов стали. Ему было даровано забирать чужие жизни, не оставляя взамен своей. Что ж, значит, расплату понесет пистолет.

Но по крайней мере оружие заслужило прощание.

Илья разобрал и аккуратно вычистил «ПМ». Собрал, вщелкнул обойму. Положил на стол, одиноко стоявший посреди комнаты. Замер, склонившись над пистолетом, фиксируя его в памяти, заслоняя этой картинкой – холодный металл на чистом столе – ту, недавнюю, где растянувшийся на полу клиент провожал его угасающим взглядом.

Его квартира производила странное, слегка безумное впечатление.

Бронированная дверь в грязном подъезде бетонной многоэтажки казалась достаточно солидной, чтобы скрывать апартаменты, достойные клиентов Карамазова. Однако за ней была лишь грязноватая квартира с разрушенной стеной между двумя комнатами, со стенами, оклеенными рыжими газетами советских времен, узкой тахтой у стены, письменным столом и книжным шкафом посреди нелепо пустого пространства. Соневские видеодвойка и музыкальный центр на полу казались материализованной галлюцинацией. Не знавший циклевки паркет был завален картонными папками с выбивающимися из них машинописными страницами. Работа редактором в хиленьком частном издательстве давала Илье и прекрасное прикрытие, и избыток свободного времени.

Все остальное Илья получал иным путем.

Он стоял над пистолетом минут пять. Потом прошел к окну, выходящему на огромный безлюдный двор, аккуратно задернул шторы. Минуту возился в темноте, извлекая из-под картонных папок с творениями наивных писак знакомую на ощупь папку с несколько иным содержимым. Уселся на тахту и включил тусклое бра.

За эти секунды он изменился. Снятые брюки разительно меняют мужчину.

Если бы перед Ильей стал выбор, какую из тайных сторон его жизни предать гласности, он выбрал бы ту, с пистолетом в руках. Но только не это… не фотографии, наклеенные на картонки, сложенные стопкой в папке с ботиночными шнурками.

Фотографии, которые он разглядывал, были черно-белые, на тонкой пожелтевшей бумаге, того скверного качества, которое дают только совковая порнография и офсетная печать в газетах. На фотографиях были девочки – много девочек в возрасте от пяти до двенадцати лет, не стесненных никакой одеждой. Осыпавшиеся бумажные волокна делали фотографии мутными, похожими на непристойный ребус, но Илью это не пугало. Он всегда отличался хорошим воображением.

Сейчас Илья уже не видел раскрытой папки. Глаза его смотрели сквозь бумагу – в то темное далеко, заглянуть куда рискуют немногие, а помнят о своих наблюдениях единицы. Капелька пота застыла на лбу, поблескивая под спутанными волосами, как крошечный третий глаз.

Там, в темном далеке, была такая же зашторенная комната, только на расправленной кровати Илья был не один. Девочка сидела рядом – маленькая девочка в коричневой школьной форме, забытой всеми много лет назад. Илья – там, за незримой гранью, раздевал ее. Медленно и красиво, стягивая кружевной фартучек, юбку, колготки…

Он шумно выдохнул, неподвижный, как статуя, лишь пальцы не прекращали заученной в детстве игры. Рука с зажатой папкой начала мелко подрагивать…

Там, в темноте, он стянул с девочки майку и положил ладони на узкие бедра. Сейчас…

«Дурак! – сказала девочка в темноте. – Не трогай!»

Илья издал то ли стон, то ли вздох, заваливаясь на кровать, чувствуя, как ослабевают руки. Папка с фотографиями стала смешной и противной. Он отшвырнул ее на пол и полежал минуту, прикрывая ладонями пах и чувствуя, как спадает возбуждение.

– Хо-ро-ша-я, – по слогам произнес он, цепляясь за уходящие фантазии.

Но из темноты, куда он так хорошо научился заглядывать, никто не ответил. Илья потянулся, пошарил по заляпанной стене, выключил бра. Через несколько секунд он спал.

Кроме мастурбации, у Ильи Карамазова были и другие увлечения. Он любил играть в преферанс, смотреть по телевизору «Утреннюю звезду» и находить клиентов. С заказчиками у него проблем не было – те находили Илью сами.

Если бы у наемных убийц имелась табель о рангах, то Карамазов занимал бы первое место уже много лет. Причина была банальной – Илья не просто исполнял заказ, он сам организовывал всю процедуру. Ему лишь называли имя – не требовался даже адрес. Клиент мог скрываться, мог покинуть город или страну – Илью это, казалось, нисколько не волновало. А человек, способный найти кого угодно, требовался всем. Несколько раз к нему даже обращались молодые люди, чья короткая стрижка и безукоризненная вежливость наводили на смутные предположения. Но Илья никогда не занимался догадками. Даже когда искал клиента.

Именно поэтому он был до сих пор жив.

…Илья спал. Скользил по граням сна, то погружаясь в разноцветный туман видений, где было все, кроме маленьких девочек и выстрелов, то выныривая в беспамятство. Но, странное дело, он понимал, что спит. И ждал, ждал чего-то приближающегося, как после получения заказа.

Но ведь он никого не должен убить? Не так ли?

Во сне Илья летел по темным коридорам, бестелесный, что было невыносимо обидно. Он гордился своим тренированным, сильным телом, на которое так безуспешно заглядывалось бабье, гордился хорошей реакцией, отличным глазомером…

Сейчас его тащило, как щепку в водосточной канаве, и выбраться он был не в силах. Оставалось покориться. Оставалось ждать.

– Смотри, – шепнула темнота.

Карамазов застонал во сне. О, это был очень знакомый сон. Еще с тех времен, когда он искал клиентов не для последнего расчета, с тех времен, когда его оружием было лишь собственное тело, а заказчиками – мелкие «деловые», которых он ныне побрезговал бы убивать.

Так было перед каждой акцией – но ведь сейчас он ни на кого не работает. Не правда ли?

– Ты мой, – шепнула Тьма. – Пора платить.

Впереди разгорался свет… нет, не свет – просто темнота изменила яркость. Так может светиться ночь.

– Шестеро…

Он увидел лица – так ярко, как не случалось даже при самых удачных заказах. Предельно четкие, словно выплавленные из темноты, только почему-то двоящиеся.

– Ты поймешь, – сказала Тьма. – Они опасны по-своему. Они не уступают тебе.

Илья попытался зажмуриться – но не было ни век, ни глаз. Темнота несла его по кругу, заставляя заглянуть в каждое лицо.

– Заказ, – шепнула Тьма, и в бесплотном голосе дрогнула ирония. – Пора платить по счетам.

Он не мог ответить, не мог закричать, но в этом и не было нужды. Темнота пропитывала Илью насквозь, она знала все, что он хотел сказать.

– Ты мой. Убей их.

…Илья проснулся с криком. Кошмар еще не отпустил, и лампочка бра, как в страшных снах, зажглась тускло и беспомощно.

– Я ни на кого не работаю, – прошептал он, озираясь.

Заказ выполнен. Деньги получены. Он не собирается подчиняться собственному бреду. Можно отдыхать, пока не наскучат видеокассеты, купленные на черном рынке, и папка со старыми фотографиями. Пока ему не предложат обслужить еще кого-либо…

И Тьма, которая всегда шептала – где и как, промолчит.

И киллер, разучившийся убивать, станет просто человеком, знающим слишком много. Клиентом… кого-то другого, к кому придет Тьма.

– Сука! – закричал Илья, тонко всхлипывая. – Стерва!

Но темнота уже спряталась за гранью сна. Она не слышала – или не считала нужным отвечать слуге.

Тихонько подвывая, Карамазов схватил со стола пистолет. Замер, борясь с желанием высадить всю обойму в окно, в ночь. Он не собирается подчиняться!

…Но патроны надо экономить, шесть клиентов, и по два выстрела… и почему-то еще раз умножить на два… патроны придется докупить…

– Гадина, гадина, – садясь на пол, прошептал Илья. – Ты притворялась, тебе тоже что-то надо, вам всем от меня что-то надо…

Они все суки. Все. Только девочки хорошие. Только девочки… на фотографиях… хорошие… девочки…

Илья распластался на полу, потянулся к картонной папке. Схватил ее, всхлипывая уже тише.

Девочки… хорошие…

9

Среди шестерых, в этот день один за другим ощутивших приближающееся нечто, Кирилл Корсаков был самым растерянным – и, как ни странно, наиболее подготовленным к происходящему.

У него еще не было того предчувствия беды, что рано или поздно приходит к любому человеку. Кирилл просто не успел повзрослеть настолько, чтобы принять это странное знание – презрительно отрицаемое большинством, но бесспорное для тех, кому довелось бывать в серьезных переделках. Его не смущала нелогичность происходящего – дети не верят в логику. Он даже не понимал, что давящее ощущение может предвещать неприятность куда меньшую, чем кажется. Остаток дня Кирилл провел с напряжением бойца, пойманного на ночном поле боя прожекторным лучом и мучительно пытающегося притвориться мертвым. И этот осознанный страх прикрывал его от истерики непробиваемым щитом.

Мать не сказала ему ни слова, даже если и заметила, что в этот час занятия в школе еще должны были продолжаться. В глубине души она разделяла мнение Кирилла, что образование может мало что ему дать. Таких мыслей родители никогда не высказывают вслух – это входит в правила семейной игры. «Курить вредно», – сообщают они детям, закуривая. «Драться нехорошо», – ободряюще похлопывая по плечу. Дети все равно чувствуют истину. Лишь когда они начинают взрослеть, приходит стремление свести слова и правду воедино.

– Тебе звонили с телевидения, – сказала мать, пока Кирилл ел. Обед был ритуалом, изменения в котором не допускались. Людмила Корсакова всегда приходила обедать домой – и подразумевалось, что Кирилл будет поступать так же. Не только ради правильного питания, хотя она и придавала ему большое значение. Главным был короткий разговор, деливший день на две части – обязательную, но не имеющую никакого значения, когда Кирилл был в школе, и ту, которая, собственно, и составляла жизнь мальчика. Если бы он взял на себя смелость выразить собственные ощущения в словах, то сказал бы, что мама относится к нему как ювелир к огромному алмазу, медленно превращаемому в сияющий бриллиант.

– С какого? – торопливо глотая горячий суп, спросил Кирилл.

– С районного кабельного… возьми хлеб.

В мелочах Кирилл с матерью никогда не спорил.

– Они собираются делать еженедельную детскую программу. Попросили тебя прийти, вероятно, предложат быть ведущим.

Год назад Кирилл соскочил бы со стула и что-нибудь закричал.

– Здорово, – откладывая ложку, сказал он. – Я завтра схожу, ладно? У меня настроение такое… странное.

– Стишное, – подсказала мать.

Он кивнул.

– Я записала телефон, позвонишь и договоришься. На завтрашний вечер. Режиссера зовут Павел Валентинович, постарайся оставить хорошее впечатление.

Кирилл кивнул. Разумеется, завтра они пойдут на телевидение вдвоем. По телефону он поговорит сам – чтобы продемонстри-ровать свою самостоятельность, но окончательное решение примет мама.

Ювелиру виднее, как гранить алмаз.

– Ну все, мне пора. – Людмила Корсакова поднялась, секунду смотрела на сына, словно собираясь сказать что-то еще. Наклонилась, чмокнув его в макушку.

– Пока, мам.

– Вымой посуду, хорошо?

– Хорошо, мама.

Людмила вышла из кухни. Мальчик сидел неподвижно, слушая, как она одевается в прихожей. На его лице медленно проступало напряжение, которое уже некому было увидеть.

– Кирилка!

– Да? – Он повернулся, снова расслабляясь снаружи, словно мать могла увидеть его сквозь стену.

– Ты не дашь мне свои новые стихи?

Кирилл молчал.

– Мне надо показать их серьезным людям.

– Как-нибудь потом, мама. Ты что-нибудь старое им дай, ладно?

Она подчеркнуто громко вздохнула.

– Ты не лентяйничаешь, Кирилка?

– Не знаю.

Людмила Корсакова тихонько засмеялась:

– Все-таки поищи, Кирилл.

Хлопнула дверь.

Мальчик, сидящий за столом, медленно взял ложку, посидел минуту, не двигаясь. Потом поднялся. Недоеденный суп отправился обратно в кастрюлю, тарелка и ложка – в раковину. Кирилл налил в бокал уже остывшего чая и отнес в свою комнату. Потом вышел в прихожую и закрыл дверь на второй замок.

Он снова остался один – мальчик, боящийся взрослеть. Одному – легче.

Кирилл был в центре внимания всегда, сколько себя помнил. Просто потому, что он умел писать стихи в том возрасте, когда другие дети еще не способны запомнить чужие. Трехлетний поэт… пятилетний поэт… восьмилетний поэт…

Он привык.

У него не было друзей среди ровесников – та неизбежная цена, которую платят за любой талант. Кириллу стало бы легче, знай он, что эта плата не зависит от возраста, а прилагается ко всем, вставшим над толпой. Но он отнес ее лишь к себе – ошибка любого ребенка, считающего все происходящее с ним уникальным. Он искал друзей среди взрослых и находил тех, кто старательно пытался относиться к нему на равных. Потом он смирился.

Одному – легче.

Кирилл плюхнулся на кровать, даже не потрудившись позвонить на телестудию. Его слегка знобило, и он не мог понять причину – то ли вернувшийся страх, то ли разговор с матерью. Телевидение? Да, он мог вести детскую программу, читая сочиненный взрослыми текст, а изредка – свои стихи. Это была награда, честно заработанная, горькая и ненужная. Кирилл понял все еще год назад. Он ничем не лучше других. Просто умел в пять лет то, чему другие учатся в двадцать. Если отбросить возраст, то Кирилл был одним из многих поэтов, известных лишь десятку друзей и собирающихся на свои «литературные вечера» в районных газетках и домах культуры. Тринадцать лет делали его уникальным… но уже куда меньше, чем раньше.

Детство – преходящий недостаток.

Кириллу было интересно, что скажет мама, когда поймет это. Вряд ли отнесется спокойно. Ювелир, узнающий, что старательно гранил под бриллиант кусок стекла, не сможет примириться с этим.

В комнате стемнело, и утренняя тоска стала возвращаться. Ее можно было прогнать… ярким светом, громкой музыкой, но Кирилл не шевелился. Что-то приближалось. Накатывало. Тоскливое, неудержимое, близкое тьме – тень от тени, страх от страха. Он стиснул зубы. Так, наверное, умирают… или рождаются.

И вдруг его отпустило. Разом.

Мир снова стал прежним, тоскливым, но спокойным. Кирилл с шумом втянул воздух, почувствовав, что непроизвольно задержал дыхание, может быть, минуту, может быть, две назад. Он вспотел и ослаб.

что это было?

Кирилл привстал, потянулся к выключателю. Замер.

В двух метрах от него за письменным столом (большим, солидным, взрослым) кто-то сидел.

– Ну? – сказал кто-то. – Включай свет.

Как загипнотизированный, Кирилл щелкнул клавишей. Свет больше не был другом и защитником, убийцей ночных страхов. Свет предал его, показав то, что явилось во тьме.

За столом сидел мальчишка. Подросток, тощий и голый, улыбающийся, глядящий на Кирилла так, словно видел его и в темноте.

– Сделай удивленные глаза, – сказал мальчишка. – И успокойся. У нас еще есть время, но его так мало, что лучше поторопиться.

Кирилл слишком часто видел самого себя не в мертвой статичности фотографии, а по тому же телевизору, чтобы ошибиться.

– Это я, – сказал он.

Мальчишка кивнул.

– Ты.

Он встал – спокойно, не стесняясь наготы. Посмотрел на Кирилла – задумчиво, оценивающе.

– Зови меня Визитер.

10

Говорили, что на этой даче несколько раз останавливался Сталин. Хайретдинов никогда не опровергал устоявшегося мнения, хоть и выяснил в свое время, что вождей крупнее Микояна старые стены не знали.

Недалеко от Москвы, почти чистый воздух, вышколенная прислуга и удобная для охраны планировка – что еще надо человеку, занимающемуся большим бизнесом и большой политикой?

Весь вечер Рашид Гулямович был не в духе. Прогулялся под мелким дождиком в саду – если можно так называть солидный кусок леса, обнесенный крепким забором. Против обыкновения, не отгонял охрану. Прилетевшего из Саратова с отчетом директора газоперерабатывающего комплекса принял непривычно сухо, чем поверг его в легкую панику.

А виноват, конечно, был Семенецкий. Еще один грех, и, наверное, можно было без него обойтись. Месяц-другой давления – сдался бы сам. Но это дурацкое пристрастие к быстрым решениям, что с ним поделаешь…

Он решил никуда сегодня не выезжать. Позвонил в Саратов жене, поговорил с ней так ласково, что наверняка укрепил в мысли об очередной измене. Даже пообещал месяца через два забрать ее и детей в Москву. Политик не должен отвлекаться, и семью, которая обязана быть, следует держать в отдалении. Но сегодня ему хотелось – странное дело! – семьи. Уюта.

Сдают нервы.

Он просчитал свой жизненный путь года три назад, когда понял, что только деньги уже не доставляют ему удовольствия. Тайная подлинная власть – это хорошо. Но и в бизнесе уже встали барьеры, выше которых не прыгнешь. А чтобы кроить мир по своему вкусу, надо совмещать тайную власть с властью государственной, нажимать на рычаги не из-за спины очередного тупоумного политика.

Хайретдинов трезво оценивал все преграды на пути его амбиций. Начиная с фамилии и национальности – много ли русских захотят иметь президентом чужака? Но это лишь наполняло его азартом. Он станет более русским, чем любой славянин. В конце концов, есть пример Сталина – какие бы ошибки тот ни допускал, он до сих пор оставался для многих кумиром.

А он не повторит ошибок «отца народов». Он действительно сделает Россию великой и могучей страной. С большим удовольствием Хайретдинов взялся бы творить империю из другого государства, но, увы, материал не выбирают. Что ж, через два года он будет спикером. Через четыре – президентом. И его полюбят. Не смогут не полюбить.

Рашид Гулямович прошел в кабинет. Уселся перед разожженным камином, налил рюмку коньяка, но так и не притронулся к ней. Сидел, глядя в огонь, слушая мерное тиканье старых часов.

Все будет хорошо. Все идет правильно. Жертвы неизбежны, но лучше уж десяток-другой, чем миллионы. Цель оправдывает средства, что бы там ни говорили.

Наверное, он смог успокоить себя. Тоска исчезла, отпустила. Хайретдинов даже вздохнул нарочито шумно и потянулся за рюмкой… Замер.

Он больше был не один.

У окна спиной к нему стоял человек. Невысокий, плотный, черноволосый, кривоногий голый мужчина.

Рашид Гулямович издал слабый, пискливый звук.

Мужчина повернулся. Знакомое лицо… Господи, кто же это?

– Я думаю, ты все понимаешь и не будешь на меня в обиде, – сказал мужчина.

Он прошел к столу, открыл верхний ящик. Неторопливо извлек пистолет – «беретту», красивую и дорогую игрушку. Передернул затвор.

– Кто ты? – прошептал Хайретдинов. Он уже понимал… кажется.

Мужчина улыбнулся – его улыбкой, дорогой, купленной у специалистов по физиопластике, отрепетированной, вызывающей доверие и симпатию.

– Визирь.

Хайретдинов не удивился. Ни своему детскому, давно забытому прозвищу, неожиданно произнесенному его голосом и его губами. Ни тому, что не было страха и обиды.

– Я пригожусь, – прошептал он, сам не веря в свои слова.

– Нет, – сказал Визирь.

Кабинет был большим, и грохот выстрела утонул в деревянных стенах. Дом знал немало тайн и не испугался звука.

Тот, кто назвал себя Визирем, подошел к креслу. Секунду смотрел в лицо, по которому сочилась тонкая струйка крови. Сквозь волосы на лбу, опаленные близким выстрелом, темнела аккуратная маленькая дырочка.

Визирь перевел взгляд на рюмку. Взял ее, вдохнул аромат коньяка, перебивая пороховую гарь и запах жженых волос. Сделал глоток. Потом, морщась, стянул с вялого, словно живого еще тела халат. Накинул на плечи, подпоясался.

Чтобы снять штору с окна, ему пришлось забраться на стол. Завернув тело, Визирь прошел к двери.

Старший охраны был в соседней комнате. Сам услышал или кто-то его позвал?

– Зайди, – коротко приказал Визирь.

Крепкий черноволосый парень секунду смотрел ему в глаза, словно делая выбор. Что-то его смущало. Наконец он принял решение.

– Рашид Гулямович, вы стреляли?

– Да. Зайди, Фархад.

Охранник бросил лишь быстрый взгляд на завернутое тело. Лицо его не изменилось. Он вопросительно посмотрел на Визиря.

– Ваша вина, – сухо сказал тот. – Куда вы глядели? Мне пришлось убить его.

– Кто он?

– Это не должно тебя волновать.

Охранник пожал плечами. Похоже, ему не требовалось много времени на то, чтобы взвесить все плюсы и минусы.

– Очень серьезная неприятность.

– И очень хорошая благодарность. Кому ты доверяешь из своих?

Фархад покачал головой:

– Никому нельзя доверять. Его будут искать здесь?

– Нет. – Визирь ответил так холодно и уверенно, что охранник согласно кивнул.

– Я выйду в сад. Вы сможете подать… это… в окно?

– Да.

Охранник, не отводя взгляда от того, кого принимал за хозяина, шагнул обратно к двери.

– Мне не нужен никакой шум, Фархад. Я не собираюсь списывать этот труп на тебя.

Пока охранник обходил дом, Визирь оделся. Открыл тяжелую раму, перекинул тело через широкий подоконник. Фархад молча принял груз из темноты.

– У тебя будет большое желание заглянуть в лицо, – сказал Визирь. – Не ошибись. Я сразу пойму, что ты это сделал.

– Тут слишком темно, чтобы смотреть в лица, – ответил Фархад. – Не беспокойтесь, Рашид Гулямович.

Он вернулся минут через пятнадцать. Раскисшую землю копать было нетяжело.

– Утром я проверю это место, – сказал Фархад, глядя в затылок хозяина. Он сидел у камина, в том самом кресле. – Все будет хорошо.

– Кто еще слышал выстрел? – не оборачиваясь, отозвался Визирь.

– Никто.

– Спасибо, Фархад.

Запах горелого пороха был уже не слышен. Фархад секунду помедлил.

– Я протру пол, Рашид Гулямович.

– Напомни мне завтра, сколько я тебе должен, – ответил Визирь, вставая.

Искушение предложить Фархаду еще более выгодную работенку было велико. Но Визирь промолчал. Этот парень не убийца. Просто верный сторожевой пес.

Убийца взглянул бы в лицо мертвеца – и разделил его судьбу.

11

Где-то далеко, за несколько кварталов, прошумела машина. Ярослав приоткрыл глаза, словно надеясь поймать на потолке блик света. В детстве он провожал так каждую ночную машину – окна его комнаты выходили прямо на оживленную трассу. Какая таинственность была в этом отсвете чужой жизни – людях, не спящих ночами, людях, имеющих машины.

Теперь он не мечтал об автомобиле. Это осталось в детстве вместе с желанием иметь собаку и твердой уверенностью, что мороженое вкуснее котлет. А вот ночь… ночь и шорох чужих судеб остались с ним навсегда.

Вот только лучи фар больше не заглядывают в его окна. Тихий район, мечта пенсионера.

Порой он и себе казался пенсионером, тридцатилетним волонтером войны с иллюзиями. Редко выбирающийся из дома, живущий где-то на грани двух миров – реального и скрытого за дисплеем компьютера. Кем, интересно, считают его соседи – мать-одиночка со второго этажа, бабульки с четвертого? Главой районной мафии, просто обеспеченным бездельником… «Нигде не работает, а деньги не считает», – читалось в их взглядах.

В общем-то на это Ярославу было плевать. Писателю вовсе не нужно любить людей – достаточно любить своих героев. Они обладают теми же достоинствами и пороками, что и люди, но дороги, как собственные дети.

Тишина давила. Как он привыкал к этой тишине первые месяцы после развода, как сражался с ней – музыкой, включенным телевизором, побеждая лишь несчастных соседей. А тишина пряталась под гитарными аккордами и тарахтением телеобозревателей, терпеливо ждала, пока он смирится. Тишина – одеяние смерти, и ее не победить.

Заснуть не удавалось, но это не беда. Можно сесть за компьютер и продолжить писать… услышать наконец то, что Убивающий Словом сказал сфинге. Можно запустить «Визиты во тьму» и войти в лес, которого он еще ни разу не прошел. Вдруг сейчас повезет? Или скользнуть в компьютерную сеть, выбрать одну из эхо-конференций, где обсуждается все на свете, от оружия и секса до кулинарных рецептов и книг. Влезть в чужой спор, подкинуть пару провокационных идей, чтобы завтра с улыбкой пронаблюдать реакцию. А еще можно через интернетовские серверы выплыть где-нибудь в Париже и посмотреть прогноз погоды с французских спутников – неизмеримо более точный, чем беспомощное гадание нищих казахстанских метеорологов… Неужели у них нет компьютера и модема?

Все можно. И все – в том, виртуальном пространстве. Лишь там он смел и почти всемогущ. В реальной жизни человек не способен изменить даже свою судьбу – не то что судьбы человечества. Он потому и любит компьютерный мир – тот дает иллюзию власти. Во всех своих проявлениях, от мощных текстовых редакторов до сетей, где нет расстояний, и игр, где сокрушаешь цивилизации и покоряешь галактики…

Слабо скрипнула дверь. Казалось, что почти рядом, на кухне… хороша звукоизоляция! Кому-то из соседей тоже не спится.

Свет коснулся глаз сквозь закрытые веки. Ярослав присел на кровати.

На кухне горел свет.

Это был даже не страх – нельзя бояться невозможного. Просто обморочный холод в груди. Веру в то, что твой дом – твоя крепость, ломает лишь милицейский обыск или ограбление.

Нынешние воры оголодали до того, что первым делом очищают холодильник?

Он потянулся к тумбочке, открыл ящик, мимолетно удивившись, что руки не дрожат. На кухне явственно скрипнула табуретка. Ярослава словно обдало холодной водой. Он нашарил под полиэтиленовым пакетом с документами «умарекс», вытянул из бумажного плена. Тяжесть пистолета, как ни странно, не успокоила. Это лишь в его книгах герои, взяв оружие, становились уверенными и бесстрашными. Да и можно ли назвать оружием эту игрушку для трусливых мужчин?

– Из газовика в квартире стрелять глупо, – донеслось из кухни. Удивительно неприятный голос… словно знакомый, но нарочито искаженный. – Сам потравишься.

Ярослав встал. Им владело безумное желание одеться и лишь потом шагнуть через порог.

– Цивилизация придумала одежду, чтобы успешнее истреблять себя. Иллюзия защищенности, верно? Но мы драться не будем.

Кто бы там ни был, он словно читал его мысли. И в этом было какое-то призрачное утешение, начисто исключающее банальных грабителей.

Ярослав вышел в коридор, по-прежнему сжимая пистолет в руках.

На выдвинутом к двери кухни табурете сидел мужчина. Молодой, черноволосый, плотный, в наброшенном на голое тело халате. Очень знакомый. Иронически улыбающийся, разглядывающий Ярослава с покровительственным любопытством старшего брата.

– Только не стреляй, – сказал он без всякого страха. – Из этого дерьма даже в степи стрелять не стоит. Держи меня на прицеле и успокойся.

Ярослав быстро оглянулся. За спиной никого не было, и входная дверь была закрыта.

– Как ты сюда попал?

Мужчина засмеялся:

– Знаешь, хотел бы и я это знать… Ярик, ты меня не узнаешь?

Он покачал головой.

– П-писатель! – Из уст пришельца это прозвучало как оскорбление. – Твоя память на лица достойна кроманьонца. Знаешь почему? Они видели в течение жизни лишь сотню-другую человек. Впрочем, ты все понимаешь. Просто не хочешь принять истину.

Мужчина встал, и Ярослав непроизвольно отступил на шаг, прижался спиной к двери.

– Я все-таки выстрелю, – быстро сказал он.

– Верю. – Пришелец остановился. – У тебя хватит агрессивности, ты бы и боевыми пальнул. В зеркало посмотри, а потом на меня.

Ярослав опустил пистолет. Его охватило тоскливое бессилие шарлатана, заболевшего теми болезнями, от которых он так успешно «исцелял» других.

– Кто ты?

– По сложившейся в эти мгновения традиции… – Человек, который казался его ожившим отражением, снова улыбнулся. – Мне бы следовало придумать имя с корнем «Виз». Визионист, например. Создатель образов. К счастью, это не обязательно. Зови меня Слава.

– Я не верю в тебя, – сказал Ярослав.

– Понятно. Но это уже ничего не меняет.

Он подошел к нему, мягко забрал из руки пистолет.

– Успокойся. Мне нужны одежда, чашка кофе и совет. Мне нужна твоя помощь.

12

Сегодня днем Аркадий Львович впервые почувствовал боль. Он готовил обед, размешивая в кастрюльке содержимое яркого пластикового стаканчика. Такой суп полагалось готовить в микроволновке, но нехитрый эксперимент подтвердил относительность всех инструкций. Вполне приличный, почти домашний супчик…

Тонкая игла кольнула в спину, под правой лопаткой. Мгновенная, но предельно острая боль… Аркадий Львович тихо охнул, замирая. Боль исчезла.

Вот как это начинается. С короткой боли. С легкого недомогания. С кашля по утрам.

Он постоял, бездумно глядя, как кружатся в кипятке быстро набухающие овощи. Потом налил в стаканчик кипятка из чайника, выплеснул в кастрюлю. Положил стаканчик на подоконник, в башенку пустых упаковок из-под йогурта и таких же супов. Дочке пригодится – рассаду выращивать. Доживет ли он до этой рассады, интересно.

Есть уже не хотелось, но Аркадий Львович стоически дождался, пока суп сварится, и налил полную тарелку. Нечего давать болезни поблажки. Организм должен бороться, ему нужны силы.

Почему это случилось именно с ним?

Обида уже давно стерлась, утратила яркость. К кому, в конце концов, претензии? В Бога он не верил, образ жизни всегда вел здоровый. Просто не повезло. И ведь жизнь уже проходит, в любом случае долго бы он не протянул. Ну, увидел бы третье тысячелетие… А что в нем будет нового?

Наверное, все дело в честолюбии. Каждому хочется оставить след в жизни – и не просто строчкой в энциклопедии, этого он уже добился. Человек – центр мира, так он ощущает себя, и лишь это заставляет жить. Понимая разумом, что после твоей смерти все останется таким же – лишь без тебя, сердцем это принять невозможно.

И пока срок твой не отмерен, вопреки разуму веришь – еще можно успеть. Стать центром мира, стать стержнем чужих судеб, совершить что-то невозможное.

Теперь – все.

Он закончит… наверное, свою последнюю книгу. И вполне возможно, что лет десять на нее будут ссылаться такие же, как он, – оторванные от реальности, погруженные в непонятные большинству проблемы. Потом – забвение. Хилая гордость внуков – «дед был академиком»… Впрочем, будет ли она, эта гордость? Не получил Нобелевской – значит, неудачник.

Жизнь растрачена, пропущена сквозь дрожащие пальцы, разменяна на конъюнктурные статейки и мелкие неизбежные интриги. Он так и не подступился ни к одной из тех проблем, что цепляли его в молодости. Бог, смысл жизни, эсхатология – все чревато неприятностями. Не хотелось кривить душой, прятаться под маской холодной академической критики. Потом пришла свобода, и все это оказалось просто ненужным. Либо подводи базу под грянувшие экономические преобразования, либо вступай в плотные ряды полуграмотных шарлатанов, играй на публику.

Поздно…

Аркадий Львович не стал мыть посуду. Налил стакан чая, прошел в кабинет, пододвинул стопку желтоватой бумаги. Поморщился, глядя на неровный почерк. Надо писать аккуратнее, не создавать лишних проблем машинистке. Чем быстрее будет отпечатан текст, тем больше шансов, что монография выйдет… посмертно, ритуальным знаком уважения. «Работал до последнего часа», – так скажут на секции академии.

Неприятное слово – секция. Многозначное. Анатомическая секция – она ему тоже предстоит…

Он писал с короткими перерывами пять часов подряд. Гнал, словно убегая от той тоски, что окружила его с утра. Изредка вытягивал с полки затрепанные томики – когда память отказывалась выдать точную цитату из великих, из тех, кто успел.

Когда строчки стали сливаться перед глазами, он опомнился и зажег свет. Потер лицо холодными ладонями. Быстро стал уставать, быстро.

Аркадий Львович снова прошел на кухню, поставил греться чайник, пододвинул табуретку и протянул руки к огню. Все вокруг было стылым и тоскливым. Работа, против обыкновения, не улучшила настроения.

Он словно задремал, держа подрагивающие ладони у запотевших никелированных боков чайника. Встрепенулся, лишь когда стала посвистывать струйка пара.

Странно – тоска прошла. А он уже привык к ней…

Приглушенный кашель из коридора был таким привычным, домашним, что он даже не удивился. И шаркающие шаги…

– Андрей? Вера? – Он заговорил, уже понимая, что к ним эти звуки отношения не имеют.

Ответа не было.

Аркадий Львович медленно поднялся, вышел из кухни. Короткая мысль прихватить нож исчезла, едва родившись.

Много он навоюет…

В кабинете горел свет – он же выключил лампу? Или забыл?

Аркадий Львович медленно заглянул в открытую дверь. За его столом сидел спиной к нему голый старик. Листал только что написанные страницы, быстро, но вроде бы читая…

– Проходи, – не оборачиваясь, бросил он.

Страха не было абсолютно. Он вошел, и старик коротко, мимолетно обернулся. Перелистнул еще одну страницу, хихикнул. Сказал:

– Интересно. И впрямь интересно. Последний пинок великих?

– Почему же?

– Ну-ну… – Старик погрозил ему скрюченным пальцем. – Не лги! А бумажки эти – в сортир. Нам предстоит заняться апробативной этикой. Куда более полезная штука, знаешь ли.

– Оденься, – сказал Аркадий Львович. С легким недоумением – откуда взялось панибратское «ты». Впрочем, зачем лукавить? Знает он это, знает…

– Так и думал, что мы поладим, – сказал старик, поднимаясь. – Без истерик и ненужных доказательств. Хорошо быть старым и мудрым.

– Это так и происходит? – спросил Аркадий Львович.

– Нет, что ты. – Старик уже достал из шкафа его лучший костюм, теперь разглядывал плохо отглаженные рубашки. – Ты не умираешь, отнюдь. Наоборот, у нас есть шанс войти в историю.

13

День пролетел быстро. Сегодня Анна не оперировала, да и не было почти операций – кроме банального острого аппендицита. Работал заведующий отделением с интерном Сашей, и, судя по всему, никаких осложнений не предвиделось.

Она все же сделала обход. Палаты были полупустыми – странно, но люди словно понимали, что болеть в наши дни не стоит. Четверо холециститников, не нуждавшиеся в оперативной терапии, двое выздоравливающих после аппендэктомии, азартно режущиеся в карты.

Плохо было лишь с Шедченко. Слишком большие ожоги получил парень. Утренние анализы еще не пришли, но Анна и без них видела – интоксикация нарастает.

– Как самочувствие, Саша? – Она присела на соседнюю кровать. Палата была пуста.

Парень скосил на нее глаза, потом посмотрел на себя.

– Уродом теперь буду, да?

Анна покачала головой. Совершенно искренне.

– Не бойся. Следы останутся, но не сильные. Главное – лицо не задело.

Парень пожал плечами:

– Весь живот будет в рубцах…

Рубцы… Господи, да не того бояться ему надо…

– Как настроение, Саша?

Парень был младше ее года на два, но сейчас судьба четко распределила роли. Анна казалась себе не то матерью, не то старшей сестрой этого крепкого юноши.

– Голова болит…

– Сильно?

Парень кивнул.

– Мочился?

– Да, утром.

– Ну и хорошо. Сейчас давление померяем.

Саша тихо засмеялся.

– Что ты?

– Смешные вы… врачи. У меня ведь ожог, а не сердце болит. Или вам положено давление мерить?

– Положено. – Анна не стала вдаваться в объяснения.

Давление было пониженным, конечно же. Семьдесят на сто, как и написала Тоня в истории болезни… Вот нюх у девчонки…

– Нормально, – скручивая фонендоскоп, сказала Анна. – Я скажу сестре, тебе прокапают гемодез.

– Зачем?

– Чтобы голова не болела. И не крутись, хорошо? Шрамы на животе нам не нужны, верно?

В ординаторской она быстро заполнила лист назначений. Выглянула в коридор – Альфия, хорошенькая татарочка-медсестра, уже третий год поступавшая в мединститут, увлеченно терзала карманный «Тетрис».

– Аля, зайди…

– Саше что-нибудь?

– Гемодез, четыреста кубиков. Я выписала.

Альфия кивнула, неохотно пряча пластиковую коробочку в карман. Анна постояла, глядя ей вслед. Сегодня им дежурить вместе. Аля старательна и не слабонервна. Хорошо.

Почему Тоня так уверена, что у парня сдадут почки? Не такие уж страшные ожоги, вторая-третья «а» степень. Поражено чуть больше десяти процентов кожи.

Да вытянет она его, на гемодезе одном вытянет!

Она не стала забегать домой, как порой делала перед дежурствами. Перекусила в буфете, заглянула в приемный покой – узнать, кто, кроме нее, дежурит по больнице.

По приемному дежурил Рудольф, нестарый еще мужик, пульмонолог. Жалко, что не хирург, но он был из Казахстана, этакий странный немецкий иммигрант, выбравший Россию, а не Германию. Наверняка все научился делать в своих степях. Анна поболтала с ним, пытаясь вспомнить, видела ли по телевизору Алма-Ату. Что-то восточное… или нет, у них же после землетрясения все перестроили…

Или это Ташкент был?

А, какая разница…

Рудольф предложил ей сигарету – она не стала отказываться. Иногда хотелось покурить.

– Весь день какая-то тревога, – пожаловалась она.

Рудольф пожал плечами:

– Выпей тазепама. Нервы беречь надо, их не отрежешь.

Он был большой любитель таблеток – в общем-то редкость среди врачей.

– Лучше спирта, – пошутила Анна.

Рудольф с готовностью предложил:

– Налить?

– Да брось ты… – Анна затушила полускуренную сигарету. – Ладно, пойду.

– Если что, зови. Я ночью спать не люблю, – мимоходом заметил Рудольф. Слегка двусмысленно, но очень дружелюбно.

– Я подумаю. – Анна вышла улыбаясь. Рудольф ухитрялся любую фразу сделать приятной – даже когда иронизировал над хирургами или слегка пошлил.

…Она проснулась резко, словно ее тряхнули за плечо. Секунду вслушивалась.

В отделении было тихо.

Что же ее разбудило?

Никакого предчувствия у нее не было. Не привыкла она им доверять.

Да и ее дневная тревога прошла бесследно. Наоборот, на душе было легко… так легко. Словно праздник какой-то.

Она спустила ноги на холодный линолеум, нашарила юбку. Свитерка она на ночь не снимала.

Спать не хотелось абсолютно. Казалось странным тратить такое настроение, как сейчас, на сон. Звенящая тишина. Слабый лунный свет в окне – тучи прошли, небо было ясным. Может быть, осень решила исправиться, стать мягкой, золотой, превратиться из умирающего лета в рождающуюся зиму?

Даже чахленький больничный сад обрел какую-то трогательную красоту в призрачном синеватом свете. Лента шоссе, за которым начинались заброшенные поля, казалась барьером между двумя совсем разными мирами.

В такие ночи люди не могут умирать…

Ей показалось, что она может просидеть так до утра, глядя в ночь, ни о чем не думая, просто дыша тишиной.

Но встать придется.

Анна всунула ноги в разношенные старые туфли, давно перекочевавшие жить в больницу. Покосилась на белеющий в углу умывальник. Мужчинам на дежурстве проще. Она была уверена, что все, от солидного, плотного Константина Павловича до застенчивого очкарика Саши, пользуются им не только по прямому назначению.

Картинка представилась такая, что она еле сдержала смех. Однажды рано утром она застала Сашу, старательно драящего раковину стиральным порошком. Невинность занятия не помешала ему покраснеть как рак. Константин Павлович вряд ли столь щепетилен…

Не надевая халата, Анна вышла в коридор. Альфия, конечно, спала сейчас в процедурной, укрывшись стянутым с какой-нибудь пустой койки одеялом.

Иногда человек не должен спать ночами. Чтобы увидеть такой вот лунный свет в окне и услышать тишину…

Анна вдруг рассмеялась. Господи, ну что за странная штука – человек! Думать о красоте ночи, проснувшись, чтобы помочиться.

Подходя к двери служебного туалета, она вдруг почувствовала смущение. Легкое и очень знакомое. Обычное, когда она вот так вставала ночью. Привет из детства…

Анна юркнула в дверь. Мимоходом взглянула в маленькое облупившееся зеркало, словно убеждаясь, что одета. Дурацкая вещь – память. Очарование ночи куда-то исчезло.

Но спать все равно уже не хотелось.

Она вымыла руки (уж эту раковину вряд ли кто-то использует для иных целей), сдернула крючок с двери. Прислушалась – кажется, какой-то шум?

Аля проснулась?

Анна вышла в коридор. Никого.

Ладно, надо глянуть по палатам.

Она быстро прошла по коридору, приоткрывая на мгновение двери. Тихо, все спят. Теперь еще в седьмую, где Шедченко. Тяжелых всегда помещали в эту палату, словно счастливый номер чем-то помогал врачам.

Тут свет тоже не горел. Но у постели белела фигура в халате.

– Аля, ему плохо? – тихо спросила Анна, подходя.

Девушка обернулась.

Это была не Альфия.

Анна вздрогнула, останавливаясь. Ей приходилось заставать в отделении среди ночи незнакомых людей. Обычное в общем-то дело – такой незапланированный визит перепуганных родственников.

Ее испугало лицо девушки. Глаза. Таких глаз не бывает.

Все равно что смотреть в пламя лампады. В зеркало. В лунный блик на воде. В лицо мамы.

– Садись, – тихо сказала девушка.

Анна присела у постели. Ноги словно подкосились.

– Кто ты? – прошептала она.

– Не сейчас. Помоги.

Девушка протянула руку. Анна помедлила, прежде чем коснуться ее.

как будто падаешь в бездну…

– Что я могу? – Губы шевельнулись сами. – Чем помочь…

– Ты можешь все. Поддержи меня. – Девушка перевела взгляд на Шедченко. Парень спал… или был без сознания. – Он может уйти, Аня. Надо помочь ему… немного…

холодно… почему холодно, когда ее глаза – свет? пусть, она отдаст все тепло, если так надо…

Наверное, это был лишь короткий миг. Или короткий час. Анна подняла глаза, когда их руки разжались. В пальцах были боль и холод, но в глазах девушки по-прежнему теплел огонь. Возвращал силы.

Интересно, огню холодно – когда он горит?

– Саша поправится, – сказала девушка.

На кармашке ее халата были вышиты буквы – «А.К.». Это был ее халат, Анны Корниловой.

И лицо девушки было ее лицом.

– Почему я? – прошептала Анна. – Я… недостойна…

Девушка покачала головой. Коснулась ладонью ее щеки – и Анна дернулась вслед быстро ускользающим пальцам, так тянется за человеческой рукой бездомный котенок.

– Ты чиста.

– Нет…

– Отныне и навсегда – ты чиста, Анна.

– Я думала, ты вновь придешь мужчиной. – Ее голос сорвался, когда она поняла, что говорит и о чем думает.

– Нет в этом разницы, Анна. – Она… он провел ладонью над ее лицом, снимая страх. – Теперь все будет хорошо.

– Все будет хорошо, – прошептала Анна.

14

Поезд шел на удивление быстро. То ли порядка на железной дороге стало больше (хотя с чего бы?), то ли просто везло.

Шедченко курил в темном холодном тамбуре. Лязгала вагонная сцепка, за запотевшим стеклом уплывали вдаль огоньки Коломны. Через три часа Рязань, еще через три – Сасово. К утру он доедет.

Смяв в пальцах окурок, Николай щелчком отправил его в заплеванное мятое ведро. Поколебавшись, потянул из пачки еще одну сигарету. И что с ним сегодня творится… весь на нервах. С вечера начала побаливать голова – напоминанием о тех мучительных приступах, что порой едва не валили его, здорового мужика, с ног. Потом вроде отпустило, но надолго ли…

Шедченко чиркнул зажигалкой. Так и всю ночь простоять недолго. Забывая потихоньку про начинающиеся через сутки учения, просчитывая, что ждет его в Сасове. А что… выйдет из поезда с красными глазами и помятым лицом не спавшего человека. Сразу видно – переживал всей душой.

Мысль была противной и циничной, он поморщился, отгоняя ее. Нечего загадывать худшее. Человек куда прочнее, чем можно представить. Сашка поправится и еще потреплет нервы и сестре, и ему – далекому украинскому дядюшке. Забрать бы их из этой глухомани, пристроить в Киеве, поближе к себе, парня определить в училище – быстро бы дурь вышла. Только поздно уже, раскололась страна, и все, кому не лень, находят отраду в патриотизме. Вот и сестра: «Я – россиянка…» Россиянка, в хвост и гриву, мать украинкой была, папаша – вообще невесть кто. А все одно, поделили их, и немного же труда для этого потребовалось.

Шедченко прислонился лбом к холодному стеклу. Опять начинала болеть голова. Он стоял несколько минут, с ужасом чувствуя, как нарастает боль. Не хватало ему этой мигрени, дамской болезни, от которой ни один врач никогда не вылечит…

– Терпеть, – приказал он себе. – Тер-петь!

И боль словно послушалась, исчезла, всосалась куда-то в свое тайное логово. Только в висках слегка ломило, но это ерунда. Шедченко даже вздохнул облегченно и растерянно. Все-таки надо поспать. Ничего он тут не выстоит, в этом грязном, пропитанном туалетными ароматами тамбуре…

– Полковник…

Шедченко обернулся. Надо же, как прихватило минуту назад – даже не услышал, как кто-то вошел.

В двух шагах от него стоял рослый голый мужик.

Шедченко с трудом подавил гримасу. Ох как не любил он таких вот юродивых, с мычанием слоняющихся по вагонам, ноющих о своих невообразимых бедах и болезнях, сшибающих штуки с сердобольных пассажиров…

Но этот на попрошайку не походил. Слишком уж крепок, никто такому не подаст. Да и шататься голым по вагонам чревато неприятностями. Псих?

А хорошее, кстати, зрение у психа. Разобрать в темноте полковничьи погоны…

– Зажги огонек, – сказал мужчина. Не слишком напористо сказал, но Шедченко почему-то повиновался.

Язычок пламени затрепетал между ними.

– Б-блядь… – прошептал Николай.

Человек с его лицом ухмыльнулся.

– Полковник, дай шинель набросить. Простывать нам не след, верно?

– Ты кто такой? – Шедченко стал стягивать незастегнутую шинель, не понимая, почему повинуется этому… этому…

– Подожди… – Мужчина торопливо надел шинель, аккуратно застегнулся. – Нам сейчас только паники не хватало.

– Кто ты? – с нажимом повторил Шедченко. Первая оторопь уже проходила.

– Я – это ты.

Часть вторая
Версии

0

Карамазов проснулся разбитым и несчастным. Вчерашний бред лишил его сил… Бред? Если бы. Он получил заказ от Тьмы. Слуга превратился в хозяина, хозяин – в слугу.

Как все было просто раньше. Странные сны приходили, когда ему требовалось кого-то найти, превращались в легкое, спокойное знание. Он выполнял работу, не особо задумываясь, что помогает ему – интуиция, подсознание или какая-то сила. Мало ли тайн в мире – одни видят чужие болезни, другие предсказывают землетрясения… Он находит клиентов.

Расплата?

Илья впервые осознал, что там, за гранью яви, в пророческих снах, выводящих его на жертву, было не только знание. Еще и воля… сломавшая его в доли секунды. Потребовавшая служения. Шесть клиентов…

Он видел их всех. Как на ладони – шесть фишек, которые надо убрать с игрового поля. Старый еврей… Не им ли заняться первым? Москвич, и сопротивление минимально. Впрочем, и мальчик абсолютно беззащитен…

Карамазов скривился. Убивать детей – ну и работка. Ему пришлось однажды убрать паренька, сына клиента, уж слишком цепко тот глянул в его лицо. Но тот паренек был постарше, и он напросился сам. Нельзя смотреть в лицо смерти. Запоминать широкие скулы и голубые глаза, поблескивающие от контактных линз.

А этого мальчика жалко. Хорошо – не девочка, а то ведь, увидев лицо, слишком нежное для пацана, он на мгновение испугался. Хоть этого Тьма не потребовала… спасибо ей.

Карамазов неохотно заправил кровать. Прошел на кухню, включил газ под чайником, глянул в окно, где под холодной моросью спешили к электричке прохожие.

Старик и мальчик. Легкая работа. Дальше?

Он вполголоса выругался.

Депутат. Да еще не из рядовых… один из самых активных и известных. Такого охраняют не лохи… И вся милиция встанет на дыбы, когда он получит пулю в затылок. Политика, Бог ты мой, зарекался с этим связываться…

Украинский вояка… неприятно, но по сравнению с депутатом – мелочь. Тем более он в России. В отпуске.

Писатель. Вообще странное дело. На таких заказов не бывает. Сказочник какой-то или фантаст… Жюль Верн доморощенный. Сколько таких он повидал в коридорах редакции – самодовольных и неуверенных одновременно. Кому он мог помешать? То есть кому – понятно, а вот чем…

И эта девушка, провинциальный врач. К ней, что ли, едет хохол? Чем-то они связаны, все шестеро, незнакомые друг с другом, но попавшие в один заказ.

И почему-то все шестеро – двоятся!

Карамазов вскочил, заметался по кухне, чувствуя, что сходит с ума. Заказ, заказ, заказ! Выполнить – и лечь на дно. Прожить спокойно год-другой где-нибудь в глуши. Забыть про тот миг, когда Тьма поменяла их роли.

– Почему они двоятся? – закричал он.

Тихо запел чайник. Илья сдернул его с огня, словно забыв, что можно просто потушить газ. Постоял, озираясь, бухнул чайник в раковину.

Не хотелось ни чая, ни кофе. Он не чувствовал себя сонным.

Достав из холодильника пакет с апельсиновым соком, Илья жадно выпил стакан. Соки полезны, в них витамины. Умные люди пьют сок, не курят и не употребляют алкоголь. Это залог долгой и счастливой жизни.

– Я вас сделаю, – прошептал Илья.

И медлить не стоит. Если работать быстро, на пределе, то он уложится в два-три дня. Обидно лишь, что писатель далеко… где-то в Азии.

Впрочем, останется ли он там?

Илья кивнул своим мыслям.

Начать стоит со старика. Никаких угрызений совести – он свое отжил. Никакого риска. Четкая и непонятная для следствия работа.

Решено – сегодня он и начнет.

Надо лишь выбрать инструмент. Что лучше – проверенная дешевка или приобретенная специально для акции экзотика?

Многие считают «ПМ» неудачной моделью пистолета. Одно из самых распространенных мнений: оружие, из которого, если повезет, можно застрелиться.

Илья пользовался «ПМ» из чисто экономических соображений. Более дешевого и распространенного пистолета не существовало, а пристрелять оружие много труда не составляет. Когда каждая акция заканчивается уничтожением инструмента – это немаловажно. Сейчас он предпочел бы что-либо более точное. Хороший револьвер, например. Или «стечкин»…

Но нестандартное оружие свяжет все шесть акций между собой.

Карамазов хмуро повертел «ПМ» в руках. Ладно, еще послужит. Хотя бы на две первые акции, где сопротивления не будет. Он вставил запасную обойму, старую опустил в карман. Закрыл глаза – и представил четко и ясно, словно видел тысячу раз, старую хрущобу. Хиленько живет профессор… он ведь профессор, верно? Деревянная дверь со слабыми замками, осторожные соседи. Даже домофона на подъезде нет.

Он глянул на часы – до электрички еще двенадцать минут. Умные люди не спешат, они просто выходят вовремя. Илья побрился, зажмурившись, окатил себя «Плейбоем».

Теперь пора.

…Билет на электричку он, выходя на Ярославском, аккуратно отправил в карман. Транспортные расходы ему оплачивала редакция, где Карамазов числился редактором. Деньги для него смешные… однако надо поддерживать образ прижимистого, но любящего пофорсить человека.

1

Это не могло быть правдой. Только сном – непонятно лишь еще, страшным или нет. Кирилл молча смотрел на своего двойника, не делая даже попытки подняться с кровати. Визитер…

– Я оденусь, – сказал тот, открывая шкаф. Кирилл отвел глаза. – Мать когда придет?

Кирилла обдало холодом.

Так оно и происходит? Ты сидишь дома, и появляется кто-то, неотличимый от тебя как две капли воды. Появляется, чтобы занять твое место.

Не умненький робот-двойник из детской книжки. Не монстр-оборотень из американского ужастика. Просто двойник – такой же мальчишка, ежащийся от холода и торопливо натягивающий твой старый свитер. Визитер…

Мальчишка шагнул к нему, присел на корточки возле кровати. Заглянул в глаза.

– Кирилл, мне не нужна твоя жизнь… и твоя мама.

– Кто ты? – прошептал Кирилл.

– Больше, чем ты. Я – Визитер.

Он не улыбался. Не пытался говорить понятнее. Кирилл вдруг понял, что Визитер добивается лишь одного – чтобы ему поверили. Перестали путать со сном.

И он уже добился своего.

– Что тебе надо?

Мальчишка поднялся. Посмотрел в окно – в дождливую ночь. Сквозь нее… выше ночи…

– Мне нужна Земля, – сказал Визитер.

Они вновь смотрели друг на друга. Кирилл понял.

– Ты… оттуда?

Визитер кивнул. Протянул руку, касаясь плеча Кирилла, легонько притягивая к себе.

– Миллионы миров. Мы ищем их. Мы выбираем Путь.

– Кто – «мы»?

– Визитеры.

– Ты не один?

Визитер словно вслушался во что-то, безмерно далекое.

– Не один. Нас… – Он замолчал, мучительно морщась, словно пытаясь найти слова, которых не было. – Нет, не так… Я объясню по-другому. Ты умеешь уводить словами?

Кирилл не ответил, но этого и не требовалось.

– Сквозь темноту небытия, – сказал Визитер. – Сквозь столетия. Мы осознали свою цель, и мы ищем других – чтобы помочь.

…Огонек звезды. Ослепительный шарик, окруженный черной роящейся мошкарой. Космические корабли? Или… живые?

Иглы-кристаллы, скользящие во тьму, прочь от тепла. Неторопливые и неудержимые. Ни размеров, ни скорости, они могли быть больше планеты или меньше песчинки, мчаться или ползти, этого не понять. Нет ориентиров.

Жизнь осознает себя и ищет цель. Тысячелетия ложных идеалов, напрасных усилий. Миры, рожденные, чтобы умереть, живут. Миры, рожденные, чтобы жить, погибают.

Так просто помочь им – для тех, кто осознал свою цель.

…Над планетой, раскрашенной белым и голубым, летела черная игла.

Не так уж и много целей было у этого мира. Простейшие варианты. Ему легко помочь.

Он сам выберет свое будущее.

Осознавшие Цель ничего не навязывали силой.

Взгляд или что-то большее, чем взгляд, скользнул по планете, отыскивая тех, кто сделает выбор. Вобрал их в себя – на короткий миг, показавшийся людям бесконечным днем. Преломил в черных плоскостях кристалла.

И отбросил отражения обратно.

Выбор Пути начался…

…Кирилл выдохнул, оседая на кровать. Визитер стоял рядом, все еще держа его за плечо.

– Я пришел помочь вам, – сказал он. – Дать цель существования. Твой смысл жизни – для всех людей. Ты ведь рад?

Смысл? Кирилл вздрогнул.

А какой смысл в его жизни, в тринадцати прожитых годах? Каждый ведь считает себя центром мира. Каждый верит в свою исключительность. Его приятель Максим, учительница литературы, прочитавшая меньше книжек, чем Кирилл, вечно пьяный сосед с седьмого этажа, режиссер с телевидения, решивший заткнуть пустую графу «детские программы» юным поэтом… Они задумываются над тем, для чего живут?

Может быть, и к ним пришли Визитеры?

– Остальные? – спросил он.

– Они тоже хотят дать смысл, – терпеливо объяснил тот. – Но они ошибаются. Я знаю, ведь я – это ты, и даже больше.

– И чего я хочу?

Визитер молчал. Когда Кирилл поднял взгляд, он отвел глаза.

– Многого. Ты можешь стать кем угодно, ты еще не решил. Поэтому победим мы.

Кирилл осторожно снял его руку со своего плеча. Инопланетянин… Тощий пацан, его собственное отражение.

– Я человек, – сказал Визитер. – У меня зуб болит, потому что ты боялся идти к врачу.

– Я не боялся!

Виз только улыбнулся.

– Еще я хочу есть. Как и ты.

Кирилл быстро взглянул на часы. Надо поесть, прежде чем придут с работы родители. Не показывать же им Кирилла-два…

– Ты сумеешь спрятаться? – на всякий случай спросил он. – Чтобы тебя никто не увидел.

– Я могу только то, что можешь ты.

Ужас. Пришелец со звезд, у которого даже штанов собственных не было. Которого придется прятать (где? под кроватью?), украдкой кормить, поражая маму удвоившимся аппетитом… И как долго все это?

– Как ты… мы… должны победить?

– Последний оставшийся из Визитеров является наиболее соответствующим данному миру, – скучным голосом сказал Виз. – Соответственно, его жизненные цели должны доминировать. Просто, правда?

Соответствующий миру? Чем соответствует он, мальчик, когда-то умевший писать стихи? Не умеющий драться, не имеющий родителей-миллионеров?

– Они не смогут меня уничтожить, – продолжил Виз. – Человеческая мораль осуждает убийство ребенка, значит…

Кирилл засмеялся, глядя в собственное отражение. Виз не только не умел ничего, что должен уметь любой пришелец со звезд.

Он еще и ничего не понимал.

2

Ирония судьбы – чудо случилось с человеком, не верящим в чудеса. Ярослав смотрел, как его двойник разливает кофе, безошибочно выбрав из четырех пачек самый лучший – «Маэстро Лоренце». Да, наверное, и он так же морщится, подхватывая джезву с огня…

– Приходите вы на пляж, а там станки, станки… – задумчиво сказал Слава. – Человеку, который всю жизнь придумывает невозможное, трудно в него поверить.

– Допустим, я верю. Кто ты?

Его двойник вздохнул:

– Ты хочешь правды? Или этикетки?

– Правды. А этикетку прилепи себе на задницу. – Ярослав посмотрел на оттянутый карман халата. – Пистолет ты у меня забрал, теперь можешь спокойно говорить.

– Я вот и думаю… – Двойник сел напротив. – Ты же ни во что не веришь, Ярик. Что я могу сказать?

– Правду.

– Ладно. Начнем. – Он сделал маленький глоточек. – Во-первых – не ты один сейчас сидишь перед двойником. Пришли несколько человек. Старичок-ученый, депутат, мальчик, врач… Тенденцию замечаешь?

Ярослав кивнул:

– Разные социальные группы.

– Молодец. Не совсем социальные, но в общем ты прав. Были отобраны самые разные люди.

– Кем отобраны? – с нажимом спросил Ярослав.

– А вот здесь правда кончится. Ты веришь в инопланетный разум? Или в потусторонний мир?

Ярослав улыбнулся.

– Во-во. – Слава развел руками. – И я о том же. Каждый из твоих «коллег» получил свое объяснение. Мальчик…

– Про инопланетян.

– Конечно. Дедок-профессор – о новом законе природы. Девочка…

– Какая девочка?

– Врач… она считает, что начинается апокалипсис. – Слава засмеялся, сморщив лицо. – Поверхностная религиозность, знаешь ли, до добра не доводит.

– Интересно, что сказали депутату…

– Ничего. Его уже нет, Ярик.

Они переглянулись через стол: двое мужчин, один из которых был не совсем человеком.

– Визитеру не обязательно сохранять жизнь оригиналу, – мягко сказал Слава.

– Выходит, мне повезло? – Ярослав надеялся, что слова прозвучат убедительнее, чем он сумел их сказать.

– Скорее не повезло вашему политику. Удивительно, насколько моральны оказались все отобранные.

– При чем здесь мы?

– Этика Визитеров отражает этику прототипов.

– Кто вы?

– Я же говорю – для тебя нет приемлемого ответа. Ты привык оперировать самыми разными вариантами. Убеждать других в их реальности. Теперь расплачивайся.

– Но ты – не человек.

– Не совсем человек. Мне нужно есть и пить, Ярик. Меня можно убить… так же просто, как и тебя. Но я появился на свет полчаса назад. Считай меня просто ходячим символом, этикеткой, на которой написано «творчество».

– Знаешь, меня не покидает ощущение сна.

– Тогда считай его кошмаром, от которого не проснуться.

– Почему же кошмаром? Беседа за кофе – не самое страшное происшествие.

– Ярик…

– Прекрати меня так звать.

– Ярослав, у нас, пришедших, есть маленькие разногласия. Каждый из нас считает, что люди живут неправильно.

– А кто на Земле считает иначе?

– Да, но только у нас есть возможность доказать свое мнение. Очень простым образом – тот, кто продержится дольше, считается правым.

Он понял сразу. Жизнь переломилась надвое с этим непрошеным чудом, с этим скрипом двери в пустой квартире. А чудеса добрыми не бывают.

Ярослав поймал взгляд Визитера. Сочувственный? Как бы не так. Он сам никогда не умел сочувствовать. Это редкость – человек, понимающий чужую боль.

– Вы собираетесь убивать друг друга?

Тот лишь пожал плечами:

– Очевидно. Я против такого метода, но остальные выберут его. Понимаешь, ведь все, все допускают убийство – хотя бы во имя высоких целей. Защитить себя, Родину, друзей – это искупает вину. Так ведь? А здесь цель выше… дать счастье миру.

– Сделай еще кофе, – попросил Ярослав. На мгновение он удивился своему тону – так говорят старым друзьям.

Впрочем, Визитер был им самим.

– Ты начинаешь верить, – добродушно сказал тот.

– Кем ты себя воспринимаешь?

– Хороший вопрос, – вытрясая молотые зерна в джезву, отозвался Визитер. – Писателем Ярославом Заровым. Популярным поставщиком читабельной массы.

– А еще?

Визитер косо глянул на него.

– А еще я знаю, что являюсь лишь его копией. Порождением непонятной силы, решившей… э… упорядочить человеческую жизнь.

– Ты и правда не знаешь, как возник?

Визитер молчал так долго, что он перестал ждать ответа.

– Хотел бы я ответить, Ярик. – Во взгляде Визитера вдруг пробилась тоска. – Хочешь знать, как это было? Я засыпал. Проехала машина, я приоткрыл глаза. Посмотрел в потолок. Понял, что не усну. Решил встать и сесть за компьютер.

Он резко выдохнул, словно отсекая воспоминания.

– И оказался в коридоре. Голый и босой. И знающий, что теперь я – двойник. А ты – настоящий… лежишь в постели. Открыл дверь в ванную, надел халат, прошел на кухню и включил свет.

– Значит, я поступил бы так?

– Ты так и поступил… – Визитер резко обернулся, подхватывая закипающий кофе. – У меня не спросили разрешения и ничего не потрудились объяснить. Я просто знаю – нас шестеро. У всех, кроме меня, есть объяснения произошедшему, но что в них правда, а что ложь, я не знаю.

На короткий миг Ярослав представил себя там, у плиты, в накинутом халате, осознающим, что он – лишь копия. И отпрянул, словно схватившись за раскаленный металл.

– Извини, – прошептал он.

– Ты ни при чем. Пойми, мы уже разные. С каждой секундой нас разводит все дальше и дальше. Через несколько лет мы станем… ну, как близнецы, долго жившие вместе. Если, конечно, у нас будут эти годы.

– Что ты знаешь про остальных?

Визитер пожал плечами.

– Я их чувствую. Где они и что могут сейчас делать. Это не телепатия, больше похоже на догадку. Ты так чувствуешь Галину.

Это был словно удар под дых.

– Я не знаю, где она, – прошептал Ярослав.

– Брось. Ты представляешь. Она дома, в этой квартирке в микрорайоне. Одна. И тоже не спит, читает своего любимого Дюрренматта.

– Чушь.

Визитер удивленно смотрел на него.

– Так ты не можешь ощутить других людей? Что они делают, о чем думают? Даже свою бывшую жену, которую до сих пор любишь?

– Нет.

Молча налив кофе, Визитер снова сел напротив. Взглянул на Ярослава – не то с иронией, не то с жалостью.

– Эй, мужик… А как же ты книжки пишешь?

– Я вру.

3

Неужели именно так он выглядит? Аркадий Львович со смешанным чувством жалости и брезгливости смотрел на старика в кресле. Не то чтобы дряхлый, без малейшего намека на лысину. Зато одутловатый, с нездоровым серым лицом и перевитыми синими шнурами вен запястьями. Слегка полуоткрытый рот, сточенные серые зубы. Профессор. Академик. До сих пор известный и уважаемый в узких кругах.

– Порой мне кажется, что в ларце Пандоры хранилось и зеркало, – сказал старик. – Люди не должны знать свой облик, это жестоко в большинстве случаев.

– Это похуже зеркала, – прошептал Аркадий Львович.

– Да, да, – согласно закивал старик. – А чего ты ждал от семидесятилетнего онкологического больного?

Слово прозвучало, убийственно-равнодушное, и сердце болезненно сжалось.

– Я полагаю, что имею право на откровенность и некоторый цинизм, – продолжал старик. – В конце концов, я ничуть не в лучшем положении. Понимаешь?

– Кто ты?

– Твое отражение. – Старик выбрался из кресла, подошел к нему. – Аркаша, полагаю, мы не станем обсуждать версию, что я – лишь галлюцинация? В связи с полной ее бесплодностью.

Аркадий Львович кивнул.

– Прекрасно, – оживился старик. – Идею с нашедшимся на старости лет сумасшедшим братом-близнецом оставим для дешевых комедий. Перейдем к делу?

Он снова послушно кивнул.

– Ты помнишь, как перестал верить в Бога?

– Сила такого масштаба не может быть бездеятельной, – кашлянув, произнес Аркадий Львович. – То, что она не проявляется реальными фактами, – показатель ее отсутствия.

– А в законы природы ты веришь?

Доктор философии Зальцман слегка улыбнулся:

– Не в таком проявлении.

– Прежним первооткрывателям данного закона не удалось о нем поведать.

– Хорошо. Говори.

– Человеческое общество не является простой суммой индивидуумов. Оно обладает некоторой… э… силой. И определенной свободой воли.

– Достаточной, чтобы создать копию старого грустного еврея?

– Например. И не только его.

Аркадий Львович картинно обернулся.

– Не здесь. К счастью, остальные не здесь.

– А какова цель такого божественного акта?

– Выбор. Человечество несет в себе самые различные тенденции развития. Назовем их векторами. Вектор силы, вектор творчества, вектор власти, вектор гуманизма, вектор развития, вектор знания…

– Последнее, очевидно, ко мне.

– Да.

– А развитие?

– Все тенденции, но в подавленном, латентном состоянии. Джокер в колоде.

Зальцман кивнул.

– Ребенок?

– Да. Он нас не волнует. Эту карту побьют первой.

– Объясни.

– Мы – Посланцы. Мы не обладаем… почти… возможностями, выходящими за рамки обычных человеческих сил. Мы вынуждены подстраиваться под общество, жить по его законам – неписаным законам. Тот, кто наиболее приспособлен к обществу, наиболее важен и адаптирован, проживет дольше других. Он победит – и тот вектор, который воплощен в нем, станет доминировать на долгое, очень долгое время.

– Ты же знаешь – я умираю.

– Знание умирает. Ты думаешь, выбраны лучшие? Нет, типичные. Автор массового чтива – на роль творца, разочаровавшийся в профессии военный – на роль посланца силы, продажный политик – на роль посланца власти…

– Я не доживу до весны! – почти срываясь на крик, сказал Аркадий Львович. Закашлялся – и острая боль услужливо подтвердила его слова.

– Нам помогут не дожить и до зимы.

– Даже так?

– Конечно. Насколько терпимо общество к убийствам?

Аркадий Львович не ответил.

– Полагаю, почти все Посланцы придут к этому выводу. Кроме девушки и мальчика, вероятно.

– Это безумие…

– Да, но оно рождено существующим миром. Ты хочешь, чтобы все вокруг стало твоим? Не принадлежащим тебе, а просто отвечающим твоим представлениям о правильном обществе?

– Дурацкий вопрос.

– Так вот и все остальные Посланцы хотят того же. Остается решить маленькую проблему – заслуживают ли физического уничтожения представители иной точки зрения?

– Нет, – резко сказал Аркадий Львович.

– Ты действительно считаешь так? Ладно, оставим в стороне мальчишку, который не является никем и ничем. Забудем про девушку с ее сумбурной религиозностью и тягой к всепрощению. Возьмем для примера писателя. Добрый человек. Сторонник великих империй, создающихся любой ценой. Хоть на крови и костях, хоть на ядерных бомбах и напалме. Хороший человек. Четко решивший для себя – цель оправдывает средства. И если для светлого будущего надо уничтожить половину человечества – это оправданно.

– Ты называешь его добрым человеком?

– В жизни. Но если его копия, Посланец творчества, останется последним…

– Полагаю, Сила и Власть еще более неприятны?

– В общем – да. Эта троица, кто бы из нее ни победил, утопит мир в крови. Во имя каких целей – не так уж и важно. Ответь – они не заслуживают уничтожения? Твое мнение решает многое.

– Апробативная этика.

– Да. Если ты против такого будущего – то вынужден признать этичность их уничтожения. Если признаешь необходимость этого, то мальчик и девушка станут просто неизбежным довеском.

– Они что, могут прийти к власти? В России, во всем мире?

– Зачем же. Просто та тенденция, которую они выражают, победит. Их мечты может осуществить и кто-то другой – уже не важно.

– Я не собираюсь никого убивать. И ты этого не сделаешь.

– Да? Может быть, – усмехнулся старик, – ты скажешь мне, что никогда и никого не убивал?

4

Илья не имел проблем с милицией. Возможно, это тоже было частью игры с Тьмой, как и нюх на клиента. Эти затянутые в форму тени, слоняющиеся по станциям метро и тем улицам, что поосвещеннее, словно не замечали его. Порой Карамазову казалось, что если он достанет на улице пистолет, то шарахнутся только прохожие. А стражи порядка будут все так же смотреть сквозь него – бдительно и неподкупно…

Он подумал об этом, когда втягивающаяся на эскалатор толпа на мгновение прижала его к молодому лейтенантику, прижала крайне неудачно, так что пистолет во внутреннем кармане плаща уперся ему в спину.

Лейтенант не обернулся.

Карамазов выскользнул из толпы на выходе, остановился у заваленного газетами и журналами столика. Молча протянул деньги, указав на свежий номер «Скандалов». Без особой надежды – времена, когда эта газета устраивала фотовернисажи обнаженных девочек, давно прошли. Все же он продолжал покупать бульварную газетку – с легким чувством ностальгии. Интересно, какой процент читателей испытывали то же самое?

Илья полагал, что немалый.

Он опустил газету в карман, двинулся, не особо размышляя, куда несут его ноги. Тьма выведет его к цели, так бывало всегда. А дальше он сам вступит в игру.

Старик свое отжил…

К обеду слегка развиднелось. Кончился дождь или, скорее, приутих на время. Илья дважды сворачивал, каждый раз ощущая, что приближается к клиенту. Не напрямую, скорее по спирали, но это не важно… Обнесенная крепким забором церквушка, реставрируемая уже с полгода. Гастроном, до перерыва – семь минут. Илья зашел, прогулялся вдоль прилавков и, ничего не купив, вышел с последними покупателями. Дальше… Крепкий кирпичный двенадцатиэтажник. А вот три старые пятиэтажки, невесть как уцелевшие в этом районе. Неотличимые с виду.

Илья замедлил шаг.

Быстрота и аккуратность. Никакого планирования – это просто не нужно. Звонок, щелканье замка, выстрел. Он похлопал себя по карману – тоненькая стопка предвыборных листовок какой-то партии была при нем. Нормальный повод для визита. А цепочки, наивно используемые для таких случаев, редко выдерживают удар плечом. Впрочем, старик может и не накинуть цепочку…

Он вошел в подъезд, помедлил секунду. Третий этаж. Направо.

Глубоко вздохнув, Илья начал подниматься по лестнице. Не крадучись, но достаточно тихо, чтобы самая бдительная пенсионерка не дернулась к глазку. В продуктовых магазинах рядом перерыв – тоже меньше шансов, что кто-то покинет квартиру. А в круглосуточные супермаркеты жильцы таких домов не ходят.

При последних шагах он переложил пистолет в правый карман плаща, сдвинул предохранитель. Достал стопку листовок, мельком глянув на текст.

«Партия работников электростанций и тепловых сетей. Мы – за Свет и Тепло!»

Бывает…

Он позвонил.

Тишина. Давай просыпайся, дедушка. Отложи свои умные книжки или недочитанную «Правду». Всунь ноги в теплые шлепанцы. Илья принес тебе тепло и свет – последний свет в твоей жизни.

Тишина. Илья позвонил еще раз, чуть длиннее.

Ни звука, ни шороха в ответ. В глазке – тусклый свет, профильтрованный шторами.

Клиент ушел? Или сам откинул копыта?

Он растерялся. Такого не случалось… никогда. Он вышел к цели, вышел в нужный момент. Клиент должен быть здесь. Илья прикрыл глаза, вглядываясь в то, что было в нем. Но Тьма молчала.

Карамазов легонько постучал по двери. Совсем тихо. И дверь, словно ожидая его прикосновения, качнулась, отворяясь. Это было так неожиданно и странно, что он отшатнулся на шаг. Ловушка? Случайность?

В мире не бывает случайностей…

Он толкнул дверь посильнее, и та послушно раскрылась. Хилая, ненадежная дверь, открывающаяся вовнутрь. Не способная защитить. Защелка английского замка втянута и зафиксирована. Случайностей не бывает.

Чистенький коридор. Голая вешалка без всяких следов одежды. Слабый запах старой квартиры.

Илья вошел, аккуратно притворив дверь. Вынул пистолет, позвал:

– Хозяева дома? Ничего не случилось?

Тишина.

Он двинулся по квартире, коротко заглядывая в двери. Зал. Пусто. Спальня. Пусто. Это, похоже, кабинет. Тоже пусто. Кухня, ванная, туалет… Он смачно плюнул в унитаз. Никого. Пустая и открытая квартира. Это походило на издевку.

Может, заглянуть в шкафы и под кровать – для очистки совести? Или просто признать, что он прокололся?

Илья вошел в кабинет. Полки с книгами, стол, тахта… Здесь, похоже, старик и спал, а вовсе не в спальне. Не спрятаться.

Его взгляд остановился на столе. Старый, советских еще времен, кассетник «Электроника» лежал посередине. Шнур тянулся к розетке… клавиша воспроизведения была нажата. Так же, как и кнопка «пауза».

Словно загипнотизированный Илья подошел к столу. Поколебался секунду… Да нет, бред, откуда у старого гуманитария взрывчатка и навыки для сборки бомбы?

Он отжал кнопку. Магнитофон облегченно вздохнул, начиная протягивать ленту.

– Уважаемый Посланник…

Илья ни секунды не сомневался, что кассета была для него. Безумное обращение роли не играло, запись сделали для пришедшего убивать. А старческий голос продолжал:

– Прекрасно понимая всю слабость своей позиции, я все же не склонен покорно дожидаться вашего визита… Если он, конечно, состоится… – почти без перерыва, словно старику не нужно было перевести дыхание. – А он состоится… полагаю, около двух-трех часов дня. Дверь в квартиру не заперта, чтобы избавить вас от сомнений и трудов. Большая просьба обдумать еще раз ситуацию и подумать о переговорах. Я буду звонить каждые пятнадцать минут, потрудитесь поднять трубку. Пока располагайтесь поудобнее. В холодильнике есть неплохой коньяк… – Смешок. – Если вы, конечно, совершеннолетний.

А на кассете далее хорошая музыка, надеюсь, вам нравится Бах. До свидания.

Секунда тишины – и напор органа.

– Ты… старая дрянь… – прошептал Илья. – Ты… ты…

Орган ревел. Через этот дрянной магнитофон прекрасная музыка казалась бессмысленным шумом. Интеллигент, мать его…

Карамазов выдернул шнур из розетки, и магнитофон взвыл, затихая.

– Ты знал! – выкрикнул Илья. – Ты знал!

Откуда, почему?

Кто вмешался в игру, кто мог предупредить клиента? Мишень слетела со стены тира, ушла с прицела. Коньяк в холодильнике, мать его… Он не самоубийца. Взрывчатка – штука не слишком доступная для лохов, а вот отраву можно найти в любой квартире…

Карамазов метнулся в коридор, снова проверил комнаты. Никого.

Он набросил цепочку на дверь, зафиксировал язычок замка. Илья прекрасно представлял ситуацию, когда он поднимает трубку, начинает разговор… Бог знает с кем, а вошедший в это мгновение старик палит ему в спину из какого-нибудь древнего маузера, которым его деда-красногвардейца наградил лично Чапаев.

Как он узнал? Что происходит? Самая легкая мишень, не способная сопротивляться, скрылась. А что выкинут клиенты покрепче? Здоровые, сильные мужики?

На столе задребезжал телефон.

Илья взял трубку осторожно, как гремучую змею. Молча поднес к уху.

– Алло?

Сомнений нет – тот же старческий голос.

– Алло…

– Говори! – Илья с трудом заставил себя ответить. Не любил он общаться с будущими клиентами.

Неожиданная тишина. Только невнятный шум улицы – звонили из таксофона.

– Говори!

– Кто вы? – с явным удивлением в голосе.

– Тот, кому была оставлена кассета.

Пауза.

– Вы лжете.

– Нам надо встретиться и поговорить, – уже чувствуя, что клиент ускользает вновь, сказал Илья.

– Вас не было! – с каким-то упрямым непониманием. – Зачем вы вошли?

Пожалуй, здесь требовалась определенная доля правды.

– Чтобы убить вас. Но я уже передумал. Давайте встретимся и…

С неуместной виноватостью в голосе клиент произнес:

– Я, очевидно, чего-то не понимаю…

И частые гудки. Мишень ускользнула вновь.

Илья опустил трубку на рычаг, замычал, как от неожиданной боли. Они оба ничего не понимали. Кроме того простого факта, что один из них охотник, а другой – жертва.

А самым тревожным было то, что он не чувствовал клиента. Не знал, где тот может скрываться.

В эту квартиру старик не вернется, это уж точно.

Илья меланхолично оглядел кабинет. Книги, книги, книги. На кой черт их плодят одну за другой? Кому все это нужно? Ему всегда хотелось задать этот вопрос на работе, но из уст редактора он прозвучал бы слишком странно. Илья довольствовался тем, что выполнял свою работу с неторопливостью и педантизмом, доводящими авторов до истерики.

Он открыл ближайшую полку, стал складывать книги горкой у стола. В центр всунул пухлую брошюрку с громким названием «Логика целостного мировоззрения».

За спичками пришлось сходить на кухню. Он не удержался и заглянул в холодильник… Да, если это хороший коньяк, то самогон – амброзия.

Брошюрка загоралась неохотно. Илья скрутил жгутом десяток листовок – те вспыхнули мгновенно. Тепло и свет… Он посидел минуту, наблюдая, как лепестки пламени прыгают по ножке стола. Когда полировка обгорела, а дерево занялось, он щедро досыпал в костер книги с другой полки.

Хватит, пожалуй.

Спички он положил на место, потом открыл пару конфорок. Старый дом – нечего ему торчать в центре любимого города. Илья не спеша подошел к двери, глянул в глазок. Никого.

Освободив защелку, он захлопнул за собой дверь и стал спускаться, все еще держа руку на пистолете. Провал? Да. Ничего, наука на будущее. Нельзя медлить, нельзя расслабляться. Тьма предупреждала – клиенты не из простых.

Ничего. В городе остались еще две мишени. И одна из них вполне доступна для быстрой акции.

5

– В офис, Рашид Гулямович?

Визирь кивнул водителю, закрывая дверцу. Машина медленно выехала за ворота.

– Фархад, – негромко позвал он. Охранник, сидевший рядом с водителем, обернулся. – У тебя усталый вид. Какие-то проблемы?

– Нет, что вы.

– Говори, не стесняйся.

– Жену давно не видел. – Охранник покосился на водителя.

– Эх… Если бы я мог решить свои проблемы так просто… – Визирь помолчал, глядя на тянущиеся за деревьями заборы. – Бери жену, поезжай в отпуск. В хорошую страну, где тепло и море… У тебя есть дети?

– Дочь.

– И дочурку бери. Напишешь заявление, мы оплатим. До завтра доработай, подбери замену и езжай. Подумай, где тебе хочется побывать. И не стесняйся в выборе.

– Спасибо, Рашид Гулямович.

– Не за что. Людям надо отдыхать. – Визирь улыбнулся чему-то своему. – Скажи-ка, как вы меня зовете между собой?

– Не понял…

– Как вы меня зовете? Не по имени ведь.

Фархад заколебался.

– Визирь. Простите, Рашид Гулямович, принято называть клиента коротким позывным…

– Перестань. Я все понимаю. – Визирь замолчал.

…Печально, что его предшественник так редко практиковал силовые акции. Опять придется обращаться к Романову.

И объяснять, что требуется устранить пятерых, включая ребенка?

Визирь покачал головой. Как все неудачно. Есть и другие посредники, но с ними работать приходилось реже. Соответственно – больше времени уйдет на подготовку. А Визитеры знают, что он не будет медлить.

Как неудачно.

Он достал из кармана телефон, протянул Фархаду:

– Найди Романова.

Машина пересекла кольцевую, когда охранник вернул ему телефон.

– Секретарь…

Визирь взял трубку.

– Володю.

У секретаря была прекрасная память на голоса.

– Сейчас, Рашид Гулямович…

Пришлось ждать еще несколько минут, пока тишина сменилась шумом воды и голосом:

– Да, я слушаю…

– Володя, я тебе сильно помешал?

– Нет, ничего, – без особого энтузиазма отозвался Романов. По утрам он отмокал в ванне только с сильного похмелья.

– Нам надо встретиться. Сегодня же.

Пауза.

– За ужином?

– Раньше. Давай… – Визирь глянул на часы. – Через сорок минут. – В «Салли О’Брайен». Тебе полезно сейчас выпить пива.

Романов хрипло рассмеялся:

– Да, наверное. Впрочем, я уже… Это так спешно?

– Дела, Володя.

Визирь прервал связь. Да, спиваться – это русский обычай. Запивать грехи…

– Напряженный день предстоит, – ни к кому не обращаясь, сказал он. – Как я тебе завидую, Фархад.

6

«Если мама посмотрит вниз, то она упадет в обморок», – подумал Кирилл.

Людмила Борисовна, стоя перед открытым гардеробом, провела ладонью по вешалкам. Достала рубашку, придирчиво оглядела, перекинула через руку и закрыла дверцу.

Кирилл плотнее закрыл глаза.

– Не притворяйся, ты не спишь. – Мать склонилась над ним, на мгновение коснувшись губами щеки. – Я поглажу тебе рубашку. Ты в школу идешь?

«Я тоже тебя люблю, мама».

Не поднимая ресниц, Кирилл замотал головой.

– Смотри. Ты сам отказался учиться экстерном.

«Дурак был», – подумал Кирилл.

Она вышла. Мальчик дождался, пока закрылась дверь, и приподнялся на кровати.

В комнате было тихо. Кирилл осторожно подошел к гардеробу, открыл дверцу. Посмотрел вниз с робкой надеждой, что не увидит ничего, кроме пакетов с обувью и летней одеждой.

Визитер плакал.

– Ты что? – опускаясь на корточки, прошептал Кирилл.

Это было страшно и дико – видеть чужие слезы в своих глазах.

Визитер отвернулся.

– Почему ты плачешь?

– Я не ты. – Его голос теперь казался совсем незнакомым. – У меня не будет матери. Никогда.

– Виз…

– Придумай мне имя. Человеческое. Не хочу быть тобой. Я не могу! – Визитер выпрямился, зарываясь головой в свисающие рубашки. – Дай мне имя!

– Я не умею, – прошептал Кирилл. – Сам придумай…

– Я могу лишь то, что можешь ты. – Голос Визитера стал твердым.

– Врешь! Я не могу уводить словами, как ты.

– Можешь. Когда писал стихи – мог. – Визитер перестал плакать. – Ты в себя не веришь, вот и все.

Секунду мальчишки смотрели друг на друга.

– Ты хотел иметь брата? – неожиданно спросил Визитер.

– Нет. Я сестру хотел.

– Видишь, как тебе не повезло. – Визитер попытался улыбнуться. – И мне тоже. А один Визитер убил своего двойника.

– Откуда ты знаешь?

– Я чувствую. Догадываюсь. Нас сегодня попробуют убить, Кирилл. Какой я дурак был, что сразу не понял.

– Надо… – Кирилл осекся.

– В милицию позвонить? И что рассказать? – Визитер выпрямил ноги, высовывая их из шкафа, пожаловался: – Затекли… Мама… твоя… скоро уйдет?

Кирилл кивнул.

– Я тогда еще посплю. Закрой дверцу, изнутри неудобно.

– Шкафы не для того делали.

– Меня тоже не для того сделали, чтобы нафталином дышать.

Кирилл подождал, пока Визитер втянулся в свое укрытие, и послушно закрыл шкаф.

– Нам оружие нужно, – глухо сказал Визитер изнутри.

– Что? – Кирилл выпрямился.

– То, что слышал. Подумай.

Мальчик, который умел писать стихи, отошел к окну. Посмотрел в серое утро.

– Не люблю осень, – прошептал он.

Скрипнула дверь.

– Поднялся?

Кирилл молча посмотрел на мать.

– Хмуришься, Кирилка… – Людмила Борисовна аккуратно повесила рубашку на спинку стула. – Не выспался?

мама, у меня появился двойник. Он плачет сейчас, потому что ты – не его мама. Но это ерунда, он вообще не человек. И ты не волнуйся, все равно его скоро убьют. И меня, наверное, за компанию…

– Я еще не проснулся.

– Так просыпайся… – Мать взъерошила ему волосы. – Я побежала. К трем часам будь дома, хорошо?

– Хорошо, – послушно сказал Кирилл.

мы только найдем где-нибудь пару автоматов и вернемся…

…Он умывался, слушая, как в прихожей мать собирается на работу. Когда щелкнул английский замок, выскочил из ванной с зубной щеткой во рту, набросил цепочку. Метнулся на кухню, проследил, как мать вышла из подъезда. Снова бросился в ванную, сплюнул зубную пасту и торопливо прополоскал рот.

– Я твою щетку возьму, ладно? – Визитер стоял в дверях. Он натянул трико Кирилла и казался сейчас ожившим отражением, спрыгнувшим с зеркала, где ему наскучило болтаться каждое утро.

– Чего ты вылез? Я бы позвал!

– Твоя мама уже ушла. Я же не глухой. – Визитер насупился. – У нас времени мало.

Кирилл бросил зубную щетку в раковину, отпихнул Визитера и прошел на кухню.

Это же теперь навсегда!

Он будет спать в его шкафу, выбираясь на завтрак и прячась перед ужином. Искать оружие и рассказывать про свою… цивилизацию…

Временами мама будет на него натыкаться, но принимать за Кирилла. Или они договорятся спать в шкафу по очереди.

А потом однажды мама увидит их вместе.

– Кирилл… – Визитер коснулся его плеча. – Хочешь, я уйду? Прямо сейчас. Только дай мне какую-нибудь одежду и денег.

Он не обернулся. Молчал, глотая наворачивающиеся слезы.

– Я помню все, что помнишь ты, – тихо сказал Визитер. – И лишь чуть-чуть больше. А еще знаю, что настоящий – ты. Я тебе не хочу мешать.

– Мне страшно, – прошептал Кирилл.

– И мне. Это было нечестно. Меня зря выбрали. У меня ни одного шанса.

– Слушай… Они все хотят тебя убить?

Визитер снял руку.

– Наверное. Я тебе про них расскажу.

– Угу. – Кирилл открыл холодильник. – Любишь яичницу?.. Тьфу. Я дурак.

Визитер засмеялся.

– Люблю. Вот… один – это бизнесмен. Депутат. Он уже убил своего земного двойника.

Кирилл помедлил, ставя сквородку на огонь.

– Он сейчас будет спешить, – небрежно продолжал Визитер. – Я думаю, он наймет толпу убийц. Еще есть профессор, недалеко живет, пять станций на метро… – Он замолчал. – Знаешь, а с ним можно поговорить. Он ничего.

– Угу.

– Еще есть писатель. Он из другого города. Но он приедет сюда. – Визитер засмеялся. – А я… ты… читал его книжку.

– Да?

– «Солнечный котенок». Помнишь?

Кирилл обернулся, растерянно глядя на Визитера.

– Про то, как пацан попал в мир, где всегда темно?

– Ага.

– С ним тоже надо поговорить, – быстро произнес Кирилл.

– Перед смертью?

– Не может быть! В книжке…

– Книжка – это совсем другое.

7

Ярослав открыл глаза. Сон был коротким и дерганым, словно с перепоя. На мгновение он успел пожалеть, что действительно не напился ночью. Головная боль и вялое тело – это сейчас было бы в самый раз.

Двойник спал рядом.

Ярослав выполз из-под одеяла. Тихо обошел кровать, стараясь не смотреть на того, кто продолжал спать. Двойник? С нервами у него получше…

– Умывайся первым, – не открывая глаз, сказал тот. – Я еще полежу.

Он вылетел из комнаты, словно получив увесистый пинок. Захлопнул дверь ванной, пустил воду.

Бывают ситуации, из которых лучшим выходом служит безумие…

Что делал бы герой его книги в такой ситуации? Выспался, пожрал и отправился убивать конкурентов…

А разве он не говорил всегда, что его герои – это он сам? В той или иной «инкарнации»… Довыегивался. Получай теперь напарника.

Ярослав плеснул в лицо ледяной водой. Посмотрел в зеркало. Красные от недосыпания глаза и отечное лицо. Надо же, вовсе не обязательно пить для получения такого привычного эффекта.

Не выключая воды, он вытерся полотенцем и прошел на кухню. Зажег под чайником газ, посидел минуту.

Из комнаты доносились неясные звуки. Щелчок, шорохи, тихое звяканье телефона.

Он поднялся.

Двойник сидел за компьютером. Ярослав зашел как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот переключается в текстовый «редактор», оставляя работать в бэкграунде модем.

– Что ты делаешь?

– Смотрю, что ты написал.

– А еще?

– Качаю карту Москвы.

– Откуда?

Двойник вздохнул, поворачиваясь.

– Из Библиотеки конгресса.

– Охерел? Ты меня разоришь! – Ярослав покосился на телефонную розетку, борясь с желанием оборвать провод. Подходить к машине не хотелось. – Ближе не нашлось?

– Хорошей карты – не нашлось… – Тот вздохнул, покачал головой, продекламировал:

Вечер приходит даже к слепым,
И к бессмертным приходит смерть.
Дар умирать дарован одним,
Другим – лишь дар умереть.
Выровнен свет с подступившей тьмой,
Утро встретит лишь прах…

– Ну и что?

– Тебе говорили, что стихи ты писать не умеешь?

– Что тебе от меня надо?! – Ярослав не заметил, что сорвался на крик.

– Интересно, как бы мы писали вдвоем? – Двойник не обратил внимания на его реакцию. – Полная совместимость…

Ярослав захохотал.

– …и суровый взаимный контроль. Ладно, ерунда. Ярослав, что мы будем делать?

– Ты о чем?

– О Визитерах. Можно еще называть их Посланниками, но мне нравится первый термин. Он такой… кратковременный. Внушающий надежду.

– Это твоя проблема.

– Ой ли…

Двойник отключил «редактор». Почти синхронно дзинькнул телефон.

– Десять баксов тебя не разорят… Так о чем мы? О проблемах? Ярослав, первый и последний раз в жизни ты держишь в руках судьбу. Мир. Мы взяли его за глотку.

Двойник поднялся. Грузный, нелепый, в обвисшей майке и слишком тесных плавках, делающих его гипертрофированно маскулинизированным. Он шагнул к Ярославу, положил руки ему на плечи.

Слабый неприятный запах изо рта. Зубы по утрам надо чистить…

– Мы взяли мир за глотку, Ярик. Мир слишком велик, чтобы заметить нас. Слишком огромен, чтобы размахнуться и раздавить. Что тебе в нем нравится, а что нет? Политика и власть? Президенты сдохнут от инфарктов, террористы взорвутся на собственных бомбах, сверхдержавы развалятся на штаты, республики собьются в империю. Все – как мы хотим. Странные грезы, тайные мечты, игры в откровенность, свой кусок славы и толстые пачки денег… Все – на ладони. Есть народы, которые тебе неприятны? Мне их жаль. Есть люди, которых ты готов удавить голыми руками? Если хочешь, ты сделаешь это лично. Присяжные устроят тебе овацию. Твои мечты – мечты мира. Твой взгляд – взгляд человечества. Только смахнуть с поля лишние фишки.

– За то, что они хотят иного?

– А это не повод?

Ярослав не отвел глаз.

– Кончай придуриваться, парень, – прошептал двойник.

– Ты – дерьмо, – прошептал Ярослав.

– Конечно. Оба мы – дерьмо. И нет в мире чистеньких. Сколько раз ты убеждался, что под маской добра была грязь? Пусть же хоть раз случится наоборот.

– Где они, Слава? – Он вздрогнул, произнося имя. Словно привязывал двойника к этому миру тонкой лентой слова, словно сам рвался пополам.

– В Москве. Нам надо поспешить.

– На самолете нам не улететь. Документы…

– Поезд даже удобнее, – улыбнулся Слава. – Мы успеем к окончательной разборке, когда слабых уже выбьют. Знаешь, мне не хотелось бы убивать мальчишку или старика.

8

Лязгнули вагонные сцепки. Шедченко качнулся, хватаясь за стену. Двойник придержал его под локоть резким и точным движением.

Он оделся, но ни джинсы, ни глухой свитер не сделали его похожим на гражданского. Рядом с ним Шедченко казался себе салагой-курсантом, нагло нацепившим полковничий мундир.

– Не волнуйся, – сказал двойник. – Сестра не пришла.

– С чего ты взял?

– Подумал. Пять утра, таксисты заломят немерено. Не волнуйся.

Проводница открыла дверь, их окатило холодным воздухом. Сонно щурясь, женщина посмотрела на двойника:

– Так вы в каком вагоне ехали?

– В девятом, – улыбаясь, сказал тот.

Они спрыгнули на перрон. Проводница задумчиво смотрела вслед.

– Проверит… – сказал Шедченко.

– Ну и пусть. Идем в здание.

С поезда сошли немногие. Обгоняя каких-то помятых хмурых парней, женщину с хнычущим ребенком, полупьяного мужика с огромной картонной коробкой, они пошли к вокзалу.

– Значит, так, – отрывисто сказал двойник. – Одна цель здесь, в городе. Это очень удобно.

– Я приехал к Сашке, – сказал Шедченко.

– Ничего с ним не случится. Умнее теперь будет. – Двойник покосился на него. – Коля, а ты, пожалуй, мне не веришь?

Веришь… Веришь – не веришь… Эксперимент…

– Я Жюля Верна только в детстве читал, – сказал Шедченко.

– Мало читал. Замылил книжку у Витьки Горчакова и прочитал. Что тебе еще рассказать? А? Как в восьмом классе с Лидой переспал? И решил, что мужик из тебя хреновый, раз она ничего особенного не почувствовала.

Шедченко замедлил шаг. Повернулся к двойнику.

– Ты мне уже достаточно навспоминал. Да, я верю. Ты знаешь все, что знаю я.

– То-то.

– Но убивать я никого не собираюсь.

– Они не люди, – резко сказал двойник. – Как и я, конечно. Информационные копии.

В здание они вошли молча. Вокзал был маленьким и грязным, построенным, наверное, еще до войны. Возле единственной работавшей кассы стояли несколько человек.

– Выпьем кофе, – решил двойник. – На втором этаже должен быть буфет. Помнишь?

– Нет.

– А вот я помню.

Никогда она не считала себя особенной. Старательной, упрямой, терпеливой – да. Но ничего более. Вокруг всегда были девчонки умнее и талантливее, симпатичнее, напористее, просто более контактные и веселые.

Каждому свое, наверное.

Наверное, где-то в глубине души Аня Корнилова все же думала, что судьба приготовила ей какую-то особую цель в жизни. Не думать так нельзя. Но даже эта мечта-надежда, даже она относилась не столько к ней, сколько к кому-то другому, подлинно великому. Рядом с ним она будет нужна и полезна.

Из таких девушек получаются прекрасные жены гениев. Но вот только гениев обычно не хватает на всех.

Этой ночью Аня Корнилова нашла свое служение.

– Мальчик скоро поправится, – сказал тот… та… то, что пришло. – Он будет жить.

Анна кивнула. Она боялась говорить. Чудо могло исчезнуть, отвернуться от нее. Она ничем не заслужила…

– Избрана ты, – сказало то, что пришло.

– Как мне называть тебя?

Аня на мгновение удивилась своим словам. Она ведь знала имя…

Губы того, кто пришел в ее теле, дрогнули.

– Зови меня Марией.

Это было хорошо. Правильно. Анна кивнула, не отрывая взгляда от ее лица. О, она знает подлинное имя. Но если он хочет зваться именем своей матери, она повинуется его воле.

И, возможно, ему предстоит родиться еще раз?

– Так много зла, – прошептала она. Совсем тихо, даже не жалуясь – просто выплакиваясь. – Столько боли…

– Поверь, я знаю о боли все, – ответила Мария.

Они сидели друг напротив друга – две женщины в белых халатах. В глазах одной был огонь… в глазах другой уже не осталось ничего.

– Позволь, я налью тебе чаю, – сказала Анна. Найденный смысл жизни нуждался в немедленной реализации.

– Будь проще, – сказала Мария.

Анна послушно кивнула, боком сдвигаясь к чайнику. Ей не хотелось отрывать глаз от его лица.

– Я пришла не одна, – сказала Мария. – Ты слышишь, Аня?

Да, она слышала. Она даже догадывалась.

– Шестеро, – сказала Мария. – Запомни, не один, а шестеро. Они отрицают меня. Они захотят убить меня. И многие станут помогать им, кто по злобе, кто по корысти, кто ошибаясь.

Анна замотала головой. Нет… только не это. Только не это!

– К ним нет милосердия, – сказала Мария. Это было так просто и правильно, что Анна лишь выдохнула облегченно. Нет милосердия. Нет прощения. Конечно!

Мария покачала головой:

– Нет, нет… Прощены будут все. Но лишь там. Вначале нам надо остановить их.

– Мы остановим, – сказала Анна.

– Да. Один из них уже рядом. Он пришел со своим земным братом. Он чувствует меня, но и я чувствую его. Мальчик, которого мы спасли, его племянник.

Анна вздрогнула. Волна отвращения прошла по всему телу.

– Он не в ответе за его грехи. – Мария знала все ее мысли. Это было так сладостно и легко – когда за тебя решает тот, кто прав всегда. – Каждый получит свое.

– Я пригожусь? – тихо спросила Анна.

– Да. Ты мне пригодишься.

9

Владимир Романов заказал вторую кружку пива. «Гиннесс» на голодный желудок был резковат, но остальные сорта ему не нравились.

Рашид, похоже, сходил с ума. Владимиру был знаком тон, которым тот назначил встречу. Два раза он устраивал для Хайретдинова услуги Корректора, получая свою плату – не деньгами, конечно, а информацией и услугами в тех сферах, где просто деньги работали неохотно. Сейчас, через сутки после акции, Рашид явно собирался дать новый заказ.

Это что, в привычку переходит?

Сам он только раз обращался к киллеру, которого знал под странным прозвищем. Тот заказ стоил ему немало душевных мук – не так-то легко платить деньги, зная, что завтра они обернутся кровью знакомого тебе человека. Однако тот случай был крайний… И вполне возможно, что через день-два клиент Корректора оплатил бы его, Владимира, кровь.

Служить посредником было менее неприятно. Но не с такой же частотой!

Владимир отхлебнул черного пива. Покосился поверх невысоких деревянных перегородок, делящих зал на кабинки, на вход.

Не спешит узбек. Свистнул ему, как мальчишке, и он прибежал на цырлах. А сам не спешит…

Вначале он увидел телохранителя Хайретдинова. Самого, наверное, преданного из той пятерки, что обычно его охраняла. Скуластый темнолицый татарин, неторопливо вошедший в «настоящий ирландский паб», огляделся и прошел в зал. Слегка кивнул Владимиру – этакая наглость породистого сторожевого пса – и сел в дальний угол, за столик, где тянул пиво охранник Романова. Наверное, они были неплохо знакомы – Владимир редко задумывался над такими вопросами. У слуг есть свой замкнутый мирок, в рамках которого они обсуждают хозяев, хвалятся ливреями… или своими смертоносными игрушками.

Рашид Гулямович вплыл в зал вальяжно и уверенно. Он, похоже, любил это уютное заведение, посещавшееся в основном иностранцами.

Ничего, вот покрутеешь еще немного, придется отказывать себе в народных удовольствиях…

Владимир слегка привстал, и узбек подошел к столику:

– Здравствуй, Володенька…

– Рад тебя видеть, Рашид. – Он пожал мягкую ладонь.

Подоспевшей официантке Хайретдинов только кивнул. Наверное, та знала его обычный заказ.

– Как самочувствие?

Владимир только махнул рукой, не отрывая взгляда от лица Хайретдинова. Уверенного, очень как бы мягкого лица.

Что ты тянешь, азиат чертов…

Перед Хайретдиновым поставили кружку светлого пива. Рашид Гулямович отпил, снова перевел взгляд на Романова.

– У меня есть к тебе предложение. По пяти позициям.

Романов едва не расплескал поднятую кружку.

– Рашид… это много.

– Понимаю, дорогой. Но ты не первый день дела ведешь, верно? А позиции легкие, осилим.

Он достал из кармана листок. Положил на стол перед Владимиром.

– Перепиши.

Романов взял листок, слегка удивляясь тому, что пальцы не дрожат.

Зальцман Аркадий Львович. Москва. Философ.

Корсаков Кирилл. Москва. Школьник.

Владимир посмотрел на Хайретдинова, немо спрашивая, те ли «позиции» ему предложили. Рашид Гулямович кивнул.

Шедченко Николай Иванович. Киев. Должен находиться в городе Сасово. Военный.

Заров Ярослав Сергеевич. Алма-Ата. Должен приехать в Москву. Писатель.

Корнилова Анна Павловна. Сасово. Врач.

Романов, сминая листок, поднес к губам кружку. Глотнул.

– Я не понимаю… – Хрипотца прорезалась в голосе даже после пива.

– Чего? Мало данных? Ты говорил, что твой сотрудник работает и по таким…

Он то ли действительно не понимал, то ли издевался. Философ, школьник, военный, писатель, врач… Матерь Божья, зачем?

– Я не понимаю смысла этого предложения, – повторил Романов.

– А это обязательно? – Хайретдинов протянул руку, выдирая из его пальцев скомканный листок. Бережно разгладил.

– Нет, но… – Романов заколебался. Как отреагирует Корректор на предложение убить пять не причастных ни к бизнесу, ни к политике лохов? Включая ребенка. – Я хотел бы понять сам. Понимаешь, позиции… странные.

– Скажем, так – оставить их на рынке крайне вредно для дела. – Рашид Гулямович вновь положил листок на стол, слегка прихлопнул рукой.

Информация? Они что-то узнали… увидели?

Романов вновь посмотрел на фамилии.

– Мой сотрудник в отпуске. Была… э-э… незапланированная работа. Он появится лишь через неделю.

Хайретдинов пристально смотрел на него.

– С ним сложно связаться! – непроизвольно повышая голос, сказал Романов. – Я звоню и оставляю заказ, он звонит и забирает. Все. Никаких вариантов не предусмотрено. После работы он всегда отдыхает с неделю.

Узбек, похоже, поверил. Слава Богу. Романов сказал правду, но вряд ли она могла понравиться.

– Давай подумаем, а? Это хорошее предложение. – Рашид Гулямович перевернул бумажку, махнул официантке.

Ему принесли еще кружку. Романов все никак не мог осилить вторую.

Пятеро. Совершенно неожиданные клиенты. Впрочем, это совсем не минус, отнюдь. Как будут расследовать убийство провинциального врача или московского школьника?

Тяп-ляп… Ревнивый муж, обкурившиеся юнцы…

На таких делах не делают карьеры. Никто не объявит многомиллионной награды.

Никому такие люди не нужны, вот потому их и не убивают. Но если уж узбек сходит с ума… почему бы не воспользоваться? Он посмотрел в глаза Хайретдинова.

Спину обдало морозцем.

– Воспользуйся, – кивнул Хайретдинов. – Это будет очень выгодный контракт.

Господи, он что, мысли читать научился?!

– Только через неделю, – уже с легкой досадой сказал Романов. – У меня нет экстренного канала.

– Непредусмотрительно.

– Очень ценный работник. – Владимир попытался улыбнуться. – Экстра-класс. И очень независимый.

– А другие?

Романов наконец-то допил пиво. Хватит на сегодня. Похоже, день выйдет занятой.

– Есть… – неохотно сказал он. – Похуже, конечно.

– Так и дело несложное.

Ну да… прирезать старую врачиху… или молодую – даже проще. Придушить в подъезде мальчишку. Трахнуть молотком по голове старого пердуна…

Он полез в карман за авторучкой.

– Да, – небрежно обронил узбек. – Все заказы – двойные. Они близнецы.

Кто-то определенно сходил с ума. То, что Хайретдинов стал говорить открытым текстом, наводило на догадку, кто именно.

– Здесь чисто, – проводя ладонью по темной полировке стола, произнес Хайретдинов. – Так повторю – заказы двойные. И оплата тоже.

– Я ничего не могу гарантировать, – сказал Романов.

– А ты не гарантируй. Ты просто сделай.

– Возможно, они возьмут не весь заказ.

Рашид Гулямович побарабанил пальцами по столу.

– Хорошо. Хотя бы часть. Первые две позиции. Там – посмотрим.

10

Двое мальчишек вынырнули из перехода одновременно. Вряд ли кто-то заметил, что они похожи, слишком уж по-разному оба были одеты.

– Давай я пойду, – сказал на бегу Визитер. – Ты не сможешь.

– Почему?

– Ты не веришь в себя.

Они остановились у цепочки ларьков. Кирилл перевел дыхание, глядя на Визитера. Честно говоря, он вообще не понимал, что тот собирается делать.

– Постоишь, съешь сосиску, – дружелюбно продолжил Визитер. – Я быстро. Полчаса – и здесь.

– Если опоздаешь, я уйду, – сказал Кирилл. – Мама к двум придет домой.

– Не опоздаю. – Визитер хлопнул его по плечу. – Только далеко не отходи.

Он снова побежал. Школа была рядом, только свернуть за угол… Кирилл вздохнул, провожая его взглядом. Повернулся к запотевшей витрине, разглядывая выложенную из видеокассет стенку. Парень, скучающий в глубине киоска, задумчиво уставился на него.

Кирилл молча разглядывал наклейки.

Минут через пять его отодвинул в сторону какой-то покупатель. Кирилл перешел к следующему ларьку. Изучать длинные ряды бутылок со спиртным было глупо, но ему хотелось чем-то занять глаза.

Здесь торговали две девушки. Одна курила с задумчиво-печальным видом, вторая говорила, энергично жестикулируя. Потом та, что с сигаретой, кивнула в сторону Кирилла и что-то сказала. Девушки засмеялись.

– Дуры, – прокомментировал Кирилл, отходя дальше.

Когда он прошел весь ряд и посмотрел на часы, прошло уже полчаса.

Визитер не вернулся.

– Я же тебе говорил – надо домой успеть! – произнес Кирилл в пространство.

Снова начинало накрапывать. Кирилл накинул капюшон и вернулся к ларьку с кассетами.

– Ну и дела, – сказал Максим. – Да…

Визитер выловил одноклассника Кирилла на перемене. Сейчас они сидели в том закутке школьного двора, который был негласно принят учителями как детская курилка. Слугин вытянул пачку, размял сигарету и закурил вновь.

– Может, я ребят позову? – размышлял вслух Максим. – Старших…

– Не надо. – Визитер покачал головой. С козырька сорвались дождевые капли. – Макс, мне нужен ствол. Я сам разберусь.

Увести словами Слугина было несложно. Он слишком хорошо относился к Кириллу. Интуитивно осторожный в других случаях, с ним он начисто терял способность к критике.

– Думаешь, просто? – с легкой обидой спросил Слугин. – Я бы дал, но у меня нет. На фиг надо нарываться.

– Ладно, извини. – Кирилл поднялся.

– Эй, перестань! – Максим схватил его за руку. – Я тебе кто?

– Друг.

– Какой? – требовательно продолжил Максим.

– Один из лучших.

– Вот. А я для друзей все сделаю… – Слугин запустил окурок в лужу. – У Дениса Шадрина есть. Он иногда в школу таскает.

– Газовый?

– А тебе что, гранатомет нужен? – Максим слегка обиделся. – Сиди здесь.

…У подъезда Карамазов остановился.

Неудача – он чувствовал ее. Он снова облажается. Мальчишка выскользнет так же, как старик…

Выматерившись вполголоса, Илья вошел в подъезд. И почти сразу услышал шаги – со второго-третьего этажа кто-то спускался.

Карамазов отчаянно вдавил кнопку лифта. И тот, словно отзываясь на его ярость, распахнул дверцы. Илья ввалился в пустую кабинку, ударил ладонью по кнопкам. Лифт дернулся.

Восьмой этаж… правильно, туда он и собирался.

Карамазов глубоко вдохнул. Тьма вновь взяла его под крыло?

Главное – быстрота.

Лифт остановился. Карамазов глянул на пустую площадку, переложил пистолет в карман плаща.

Двери начали сходиться. Он зло толкнул их локтем, выходя. Посмотрел на дверь той квартиры, куда его тащил заказ.

За ней кто-то был, он чувствовал.

Илья позвонил в меру долго. Замер со скучающим лицом. Глазок на миг потемнел.

– Кто там? – спросил женский голос.

Мысленно Карамазов записал за Тьмой еще один должок.

– Добрый день. Корсаковы здесь проживают?

Пауза…

– Да. Что вам надо?

Илья неспешно полез во внутренний карман. Достал красную «корочку» – очень убедительную, с хорошей фотографией и прекрасными печатями.

– Я из райотдела.

Дверь приоткрылась. Илья подал поверх цепочки – хорошей, массивной – удостоверение. Женщина, пристально взглянув в его лицо, раскрыла «корочку». Карамазов терпеливо ждал.

– Что случилось? – возвращая почти настоящий документ, спросила женщина.

– Я по поводу вашего сына. – Илья вздохнул. – Он попал в неприятную историю.

Дверь открылась.

– Входите, Геннадий Олегович.

Карамазов вошел в квартиру Корсаковых. Посмотрел на женщину. Красивая и очень, очень уверенная в себе. Ни тени паники.

– Где мой сын?

– В школе, полагаю? – вопросом ответил Илья. – Нам надо поговорить о нем.

– Вот тапочки… впрочем, ничего. Не разувайтесь. Будете пить чай?

– Спасибо…

– Людмила Борисовна.

– Не откажусь. – Илья благодарно кивнул, проходя вслед за женщиной на кухню. С любопытством огляделся. Он любил изучать такие вот срезы чужой жизни, уже падающей в невидимую хозяевам пропасть.

Чистенько. Старенький польский гарнитур – вершина мечтаний в советские времена. Запах разогретых котлет из закрытой сковородки на плите. Илья опустился на табуретку у окна.

– Так что случилось? – Мать клиента поставила перед ним чашку. Карамазов взял ее обеими руками, грея озябшие ладони.

– Я бы попросил вас рассказать о мальчике. Вы не заметили в его поведении ничего странного в последние дни?

11

Визитер смотрел на приближающегося Максима. Тот был один, но слишком уж довольный собой.

– Что бы ты без меня делал? А? – Слугин пихнул его в плечо.

– Не знаю, – честно ответил Визитер.

Максим огляделся и запустил руку за пазуху.

– Держи.

Визитер осторожно взял оружие. Пистолет был не слишком большим и почему-то гораздо легче, чем казался на взгляд.

– Он настоящий?

– Дурак, он газовый. Вот здесь предохранитель, а здесь… – Максим захохотал, сам изумленный собственным остроумием. – Курок!

– Угу. – Визитер щелкнул предохранителем.

– Эй, поставь обратно! Это не игрушка! – Максим заволновался.

Визитер послушно вернул предохранитель на место. Засунул оружие за ремень, как делали в каком-то кино. Застегнул курточку.

– Яйца отстрелишь, – мрачно сказал Максим. – Предохранитель сдвинется, курок заденешь – и привет.

– Он же газовый.

– Ну и что? Тут патроны через один с дробью. Мало не покажется.

– А сколько патронов?

– Восемь. Через два дня вернешь. За каждый патрон, если истратишь, по баксу. И запомни – я тебе ничего не давал. Я-то прощу, тебя дружки Дениса уроют.

Визитер посмотрел в глаза Слугина. Он тоже не простит, конечно.

– Макс, а как меня ребята называют?

Слугин наморщил лоб.

– Поэт… Ты чего, не знаешь?

– А еще как?

Максим пожал плечами.

– Ладно. Спасибо, Макс. Мне пора.

– Я же твой друг, – с легким сожалением сказал вслед Слугин. – Слушай, ты так не носи. Серьезно.

* * *

…Кирилл тряхнул рукой с часами, словно надеясь, что стрелки пристыженно вернутся назад. Два пятнадцать. Мама уже дома, и, конечно, ему попадет. Может, позвонить? Он полез в карман, нащупывая жетончик. И увидел Визитера, выходящего из-за угла.

– Пацан!

Кирилл обернулся к подавшемуся в окошко парню. Похоже, продавцу кассет надоело скучать.

– Присмотрел что-нибудь?

– А у вас есть кино про мальчишку, который убил пятерых взрослых?

Парень растерянно смотрел на него. У мальчишки был слишком серьезный вид. Даже заинтересованный.

– Как называется?

– Я не знаю, его еще не сняли.

– Вали-ка отсюда, – задвигая стекло, посоветовал парень. Кирилл улыбнулся той своей улыбкой, что заставляла взрослых умиляться.

Но парень едва ли мог считаться взрослым. Он проводил мальчишек-близнецов взглядом, очень далеким от симпатии.

– Вы должны меня понять… – Людмила Борисовна вздохнула. – Кирилл – очень ранимый мальчик. Очень талантливый. Вы знаете, что у него выходила книжка стихов?

Илья на всякий случай кивнул.

– Я вот не могу даже представить, откуда у него это. – Казалось, женщина повторяет отрепетированную назубок роль. – Разве что по отцовской линии… – Грустная улыбка. – Вы пейте, пейте чай. Давайте я налью еще.

– С удовольствием.

– Конечно, я немного понимаю в этом, у нас была очень интеллигентная семья. Я росла на классиках и Кирилку учила. Но вот откуда этот дар, Бог знает! – Она развела руками. – Он очень занятой мальчик. В школе почти и не появляется, а экзамены сдает шутя. На телевидении ведет детскую программу. Занимается в театральной студии два раза в неделю.

Илье показалось, что его затягивает в какой-то омут. Мальчик становился все более бриллиантовым.

И по-прежнему непонятно, почему его надо убить.

– Он почти не общается со сверстниками, мне даже его немного жалко… Откуда у него может найтись время на дурную компанию – не представляю!

Карамазов промолчал. Но женщина ждала. Все они так любят принуждать к беседе. Им не собеседник нужен – автоответчик.

– Понимаете, Людмила Борисовна, ваш сын просто узнал некоторые вещи, достаточно опасные. И кое-кто может решить припугнуть его… избить.

Женщина слегка побледнела. Вот так-то.

– Не понимаю, что он мог узнать?

Илья молча пил чай.

– Это не связано с детским клубом, куда он ходит?

– Каким клубом?

– «Штурман». Там и впрямь очень симпатичные ребята… но… такие, не от мира сего. У них руководитель Юрий Тикунов, представляете, работает сейчас за границей, но иногда звонит Кирилке, общается как со взрослым.

– Нет, – успокоил ее Илья. – Просто случай. Полагаю, будет лучше, если это расскажет сам мальчик.

Женщина кивнула. Вся ее уверенность куда-то исчезла.

– Жизнь сейчас такая… тяжелая, – словно и не к нему обращаясь, сказала она. – Во всех смыслах. Я очень много времени провожу на работе. Кирилка очень самостоятельный, он сам многое планирует. Но все это вокруг, вся эта грязь, кровь…

– Жестокое время, – согласился Илья. – Поверьте, я это знаю лучше многих.

– Вас профессия обязывает.

– Да, конечно.

– Знаете, вот на днях Кирилл меня так поразил… – Людмила Борисовна грустно улыбнулась. – Валяется на кровати, читает Данте…

– «Декамерон»? Не рано ли? – поинтересовался Илья.

– Нет, – после паузы ответила женщина. – «Декамерон» – это Боккаччо. А Данте написал «Божественную комедию».

В ее взгляде было полностью сформировавшееся мнение о милицейских работниках.

Илья виновато развел руками.

– Но в общем-то вы правы. Конечно, для ребенка это преждевременная книга, но Кирилл – он очень развитый мальчик. Так вот…

Карамазов почувствовал, что его терпение достигло предельной грани. Похоже, убить такого талантливого ребенка будет даже приятно.

– Так вот. Читает Данте. Потом говорит: «Мама, знаешь, почему-то люди так прекрасно представляют ад. Можно карту начертить. А вот рай абсолютно не прописан». Это в тринадцать лет, представляете?

Илья внезапно ощутил легкий интерес.

– А чему тут удивляться? Просто рая не существует.

– То есть? Нет, я тоже неверующая, но…

– Да при чем тут это? – Илья поморщился. – Нет рая. Ад есть, а рая нет. Правильно все.

– Вам еще чаю, Геннадий Олегович? – помолчав, спросила женщина.

– Нет, спасибо.

Она смотрела на него как-то странно. Очень странно. И что он такое ляпнул… идиот!

– Знаете, мне надо сейчас уйти, – сказала Людмила Борисовна. – Вы извините, может быть, вечером…

Илья достал пистолет.

– Я не могу вам это разрешить.

Женщина перевела взгляд с оружия на его лицо.

– Что вам надо? Кто вы?

Никакой истерики. Только собралась еще больше.

– Мне надо поговорить с вашим сыном. Убедить его не разглашать некоторую информацию.

Это была очень удобная версия. Она давала женщине надежду, удерживала от безрассудства.

– Вы лжете, – сказала Людмила Борисовна. – Вы убьете и его, и меня.

– Я надеюсь обойтись без подобной меры. – Илья чувствовал себя все более неуютно. От напора этой женщины, ее уверенности, наглости. Сука. Все они суками становятся, когда вырастают.

– Тогда вы можете уйти. Я поговорю с Кириллом. Можете поверить… – Ее голос впервые дрогнул. – Он будет молчать. Я заставлю его. Я мать.

Илья покачал головой.

Они просидели так с минуту, разделенные столом с пустыми чашками. Илье все больше и больше хотелось опорожнить мочевой пузырь. Все этот сволочной чай, кофеины, отрава жидкая. Будь под прицелом мужчина, он бы просто помочился на пол. Но при этой…

Ему захотелось спустить курок немедленно.

– Я вас прошу, не трогайте сына, – сказала женщина. – Господи, да он ничего и никому не скажет! Я вам гарантирую! Я мать!

Она что, считает свою биологическую функцию талисманом?

– Отойдите к стене и повернитесь спиной, – сказал Илья. Помочиться хотелось так сильно, что мошонка поджималась к животу.

– Нет!

– Я не собираюсь… – начал Илья. И замолчал – из подъезда донесся гул останавливающегося лифта. Потом в замке провернулся ключ.

Карамазов приложил палец к губам. Осторожно поднялся, сразу стало полегче. Конечно, женщина понимает, что умрет. Но она будет послушной, ей хочется верить…

– Мам, ты дома?

Илья вздохнул. Он услышал голос клиента. Звонкий мальчишеский голос. Прекрасно, работа началась…

– Беги, Кирилл! – Людмила Борисовна вскочила, бросаясь на Карамазова. Каким-то дурацким рывком протянула руки к пистолету. Илья еще успел удивиться человеческому безумию. Ведь мог же у нее быть шанс, если бы он не врал! Действительно, мать…

Он выстрелил дважды, почти в упор, и женщину отшвырнуло к плите. Она всхлипнула, попыталась встать, все еще не отрывая взгляда от Ильи.

Карамазов выстрелил третий раз. Повернулся к двери в коридор. Ни один хороший мальчик не послушается матери, когда ей грозит опасность…

Никого. И топот ног на лестнице.

Сгибаясь от рези в животе, Илья вывалился в подъезд. Побежал вниз, прыгая через ступеньки.

Ребенок не может убежать от взрослого.

На мгновение он увидел краешек голубой нейлоновой куртки, мелькнувший на площадке ниже. Выстрелил, почти не целясь. Глушитель уже сдыхал, выстрел гулко отозвался на лестничных клетках. Взвизгнула пуля, срикошетив от стены.

Мальчишка не упал.

Илья обогнул лифтовую шахту в тот миг, когда дверь подъезда захлопнулась. Он бросился к ней, мимолетно восстанавливая в памяти пространство перед домом.

Успеет… Он успеет, а не мальчишка.

Пинком распахнув дверь, он слегка согнулся, сжимая пистолет в вытянутых руках. И увидел клиента.

Клиентов – мальчишек – было двое. Они разбегались в разные стороны.

– Бля… – выдохнул Илья, пока ствол пистолета дергался слева направо. Кто же из них? Заказ был на одного, он это чувствовал явно… Так вот почему лица двоились…

Один из мальчишек свернул за угол. Илья едва не выстрелил вслед второму… Бесполезно на таком расстоянии и из такого оружия.

Мишени исчезли.

Карамазов быстро обернулся, проверяя, нет ли кого-то в подъезде. Но идиотов не нашлось.

Бежать, бежать… И ждать ночи, ждать сна, когда тьма выскажет все о сегодняшней работе.

Низко наклоняя голову, Илья выбежал из подъезда. Двадцатью метрами выше, скользя на залитом кровью полу, женщина пыталась подползти к окну – и успеть увидеть, чем кончилась погоня. Она старалась почти минуту, потому что была матерью.

Но так и не успела – потому что была всего лишь человеком.

12

Ярослав открыл дверь. Бормотание телевизора он услышал еще на площадке второго этажа.

– Тише сделай! – крикнул он в комнату.

– Иди сюда! – так же громко ответил Слава.

Не разуваясь, Ярослав прошел на голос.

Шли новости. Показывали какой-то дом с полуобвалившимся, словно снесенным чудовищным ударом, углом. Его окружали милицейский кордон, пожарные машины, спасатели в белых комбинезонах.

Потом мелькнуло профессионально соболезнующее лицо, едва не вгрызающееся в микрофон.

– Говорить о террористическом акте пока преждевременно. Скорее всего причиной взрыва стала неисправность газового оборудования. Семеро погибших, включая одного ребенка, трое пострадавших, доставленных в больницу, – вот неполный итог этого трагического…

– Шакал, – с ненавистью сказал Ярослав. – Трупоед.

– Любишь журналюг, – ухмыльнулся Слава.

– Обожаю.

– Миллионы газовых плит, которые советская власть считала едва ли не главным своим достижением, – скороговоркой продолжал репортер, – стали бомбами замедленного действия в домах москвичей…

– А иных городов, кроме Москвы, в природе не существует. – Слава тихо, зло засмеялся. – Стоило бы еще упрекнуть лампочки Ильича, которые иногда лопаются.

– Зачем ты смотришь это дерьмо? – Ярослав прошел к телевизору, щелкнул выключателем. Возбужденное лицо репортера сжалось в точку, исчезая.

– В этом доме жил один из Визитеров. Старичок профессор. – Слава не сделал попытки подняться из кресла.

Ярослав помедлил, прежде чем спросить:

– Минус один?

– Нет. Я не чувствую, что он ушел. Видимо, старику повезло.

– А кто… и как?

– Как это сделано? Очень просто. Открытые газовые краны и костерок в углу. Объемный взрыв, малоприятная штука. А вот кто…

Слава развел руками:

– Не знаю, Ярик. Я не ожидал таких быстрых действий. Знаешь, включил бы ты телевизор…

Все же он сказал это слишком поздно, чтобы они успели увидеть женщину на окровавленной кухне. Зато они узнали прогноз по различным районам Москвы, кое-что о погоде в Санкт-Петербурге и совсем чуть-чуть о температурах в провинции.

– Вот билеты. – Ярослав кинул розовые бумажки на стол. – Поезд через три часа. Давай поедим.

Слава кивнул.

– Что с тобой?

– Семеро.

Ярослав не сразу понял:

– Ты о погибших?

– Да. Обычно Визитеры не действуют так грязно.

– Обычно? – Ярослав шагнул к нему. – Что ты об этом знаешь? Где и когда они действовали?

Слава покачал головой:

– Это просто фраза. Успокойся. Я не знаю истины, ведь и ты никогда не стремился ее узнать.

…За три тысячи километров от них Аркадий Львович молча смотрел в экран старого черно-белого телевизора. Новости уже кончились, шел рекламный блок.

Его двойник разжигал печку. Маленький дачный домик был выстужен насквозь, и вряд ли эта жалкая пародия на буржуйку могла его согреть.

– Ребенок – это, наверное, Леночка, – сказал Аркадий Львович. – Дочка Зинаиды Романовны.

– Да, наверное. – Двойник с кряхтеньем сел на корточки. Попытался переломить трухлявую доску, не смог, покачал головой и принялся всовывать ее в печку.

– Кто это сделал? – прошептал Аркадий Львович. – А?

– Тот, с кем я пытался разговаривать по телефону. – Старик прижал к лицу грязные ладони. – Но кто он…

– Может быть, наемник?

Худые плечи дрогнули.

– Не знаю. Понимаешь, он словно был одним из нас. Но я не знаю о нем.

– Такое бывало прежде? – В Аркадии Львовиче проснулся какой-то сухой, академический интерес. Это позволяло забыть о доме, превратившемся в бетонное крошево, о тех, с кем он привык здороваться на лестнице.

– Н-не совсем. Был случай, когда одного Посланника долго не могли вычислить. Он как бы… самоорганизовался. Появился без должных оснований. Но он никогда не действовал такими методами.

– Ты что-то темнишь.

– Почему же? Просто ты не должен в него верить – ни как атеист, ни как еврей.

– О Господи…

– Поздновато вспомнил.

– И кто же победил… тогда?

– Неужели не понятно? Христианство возникло вопреки всем законам общества, бывшего две тысячи лет назад.

Аркадий Львович молча отошел в угол, лег на железную койку, застеленную старыми одеялами. Он не снимал пальто – здесь было очень сыро. По запотевшему стеклу чертили дорожки редкие капли, сбиваясь на подоконнике в прозрачную кляксу.

– Слушай, мне надо как-то тебя называть, – сказал он.

– Визард.

– Что?

– Визард. Колдун. Это созвучно именам двух других Посланников.

– Ты и вправду умеешь колдовать, Визард?

– Немного.

– Скажи, они найдут нас здесь?

– Не раньше следующего утра. Знание приходит ночью, так уж повелось.

13

В тот миг, когда Илья Карамазов убил его мать, Кирилл ничего не почувствовал. Он все же рванулся на ее крик, рванулся внутрь, в квартиру, но Визитер схватил его за плечо, оттаскивая в подъезд.

Это был лишь миг – тот ожидаемый Ильей поступок, который мальчик должен был совершить, который стал бы его последней ошибкой. Дальше был лишь страх.

Они бежали вниз, отталкивая друг друга на поворотах, а сверху доносился чей-то топот. Кирилл чуть отстал и краем глаза успел заметить серый силуэт на два пролета выше. Потом что-то взвизгнуло над плечом, и время словно замедлилось – он увидел неглубокую борозду в стене, оставленную пулей.

Его хотели убить. Даже не Визитера – его…

Кирилл вылетел из подъезда, спотыкаясь, едва не падая. Страх придал ему силы – он догнал Визитера, который остановился, приплясывая за дверью.

– Направо! – крикнул Визитер, вновь срываясь с места.

Кирилл побежал, слишком поздно сообразив, что его двойник свернул влево. Они разделились мгновенно и с каждым мгновением удалялись все дальше друг от друга. На бегу Кирилл попытался представить, куда бежит Визитер, но почти сразу отказался от этой попытки. Слишком много было вариантов. Сейчас тот уже мог добежать до площади Борьбы, сесть в трамвай или рвануть к метро… Кирилл не представлял, как бы он поступил сам, значит, и Визитер поступит совершенно случайно.

Мальчишка свернул у транспортного института, побежал, лавируя между прохожими, постепенно замедляя бег, понимая – убийца не станет преследовать его на улице. Не идиот же, его заметят, кто-нибудь вызовет милицию…

Он все же обернулся, пытаясь узнать в идущих следом ту серую тень, что протягивала к нему руку с пистолетом. Никого похожего. Он убежал.

беги, Кирилл!

Его обдало холодом, когда он вспомнил крик мамы. Кирилл стиснул кулаки, остановился, борясь с желанием вернуться. Да нет, убийце был нужен Визитер – ну и он, может быть.

Но когда он вернется домой…

Кирилл замотал головой. Нет. Нельзя. Будет только хуже. Убийца знает, где он живет, и не может отличить его от Визитера. Он должен прятаться… может быть, на вокзалах…

Ему снова стало не по себе. Кирилл уезжал из Москвы только раз, семь лет назад. Все, что запомнилось с той поездки, – это плывущие за вагонным окном, к которому он прилип, села и перелески, толкотня на перронах, потом – огромное, бесконечное, теплое море, в которое он врывался с визгом и полной уверенностью – доплыть до другого берега совсем легко.

Сейчас вокзалы были другими. Безумно мечущиеся люди, но уже не в той суете поездки, что была когда-то, а словно напуганные чем-то. Грязные, словно из задницы вылезшие, существа в углах и под лестницами, когда-то тоже бывшие людьми, но стремительно утрачивающие остатки сходства. Среди них были и дети – Кириллу всегда делалось не по себе, когда он видел их.

Взрослые могли быть кем угодно – пьяницами, наркоманами, неудачниками, – они лишь напоминали, что в жизни легко можно проиграть. Дети с холодной злобой в глазах и улыбкой затравленных волчат словно безмолвно кричали: «Тебе просто повезло. У тебя есть дом и мама. Но это случай. Ошибка. Ты должен быть с нами». Он вспоминал их взгляды, когда случайно натыкался на таких, – взгляды мелкого хищника, оглядывающего жертву.

Нет. Только не вокзалы.

Кирилл бродил по улицам часа два. Несколько раз звонил домой – вначале трубку никто не брал, потом отозвался незнакомый мужской голос. Ему стало не по себе. Он выскочил из-под прозрачной каски таксофона, даже не повесив трубку.

Он ждет его?

Кирилл добрел до какого-то супермаркета, не размышляя, вошел в слякотное тепло. Народу было немного. Он побрел вдоль прилавков, потом купил в баре кусок пиццы. Съел ее, не почувствовав вкуса.

Что-то заставило его дойти до отдела электроники. Здесь работало несколько телевизоров – по двум крутили кассеты с видеоклипами, остальные были настроены на местные каналы.

Свой дом он узнал сразу. Это был горячий выпуск новостей – той популярной бригады, что носится по городу, прослушивая милицейскую волну и успевая на место преступления едва ли не самой первой.

– Нет, – прошептал Кирилл.

Звук в телевизоре был отключен, наверное, чтобы не заглушать голос певца с другого аппарата. Под нервный гитарный перебор Кирилл смотрел на покачивающиеся в такт шагам оператора стены подъезда. Наплыв – на шрам в стене, и так отпечатавшийся в памяти. Кирилл зажмурился. Когда он открыл глаза, оператор стоял у открытой двери – у его квартиры. Молодой парень в форме что-то говорил, виновато улыбаясь. Не пускал внутрь?

Потом оператор отступил на шаг, и Кирилл увидел, как выносят носилки, прикрытые белой простыней. Простыня была в бурых пятнах.

Он не заплакал. Словно окаменел, глядя, как уносят его маму.

Лицо репортера, опять – неслышная скороговорка… На несколько секунд – фотография во весь экран. Его фотография.

Кирилл отступил на шаг.

Голос певца, скользивший где-то по краю сознания, внезапно стал отчетливым, почти материальным. Кирилл схватился за него, как за спасательный круг, жесткий, холодный, но дающий хоть какую-то надежду удержаться.

Плачь! Мы уходим отсюда – плачь,
Небеса в ледяной круговерти…
Только ветер сияния – плачь!
Ничего нет прекраснее смерти…

Кирилл Корсаков, потерявший все, что составляло его жизнь, вышел из магазина. Нет, он так и не заплакал. Плакать – это порой слишком мало. Он встал к таксофону у входа. Телефон милиции – бесплатно… Кирилл опустил руку в карман. Если у него не осталось жетонов, то он наберет «ноль-два».

Жетон льдинкой коснулся пальцев.

Кирилл набрал номер. Единственный, что смог вспомнить.

– Алло…

Слышно было очень плохо.

– Валя, это ты?

На мгновение Кириллу захотелось, чтобы Валентина Веснина, которого он, как и всех взрослых из клуба «Штурман», звал просто по имени, не оказалось дома.

– Да. Кирилл?

– Привет, Валь…

Пауза.

– Кирилл, у тебя что-то случилось?

Как сказать? Что можно сказать?

– У меня все случилось.

Снова тишина.

– Кирилл, ты где? Мне приехать?

– Я… я сам приеду. – Он проглотил возникший в горле комок. – Валя, не говори никому, что я звонил. Ладно?

– Ты с мамой поссорился? – осторожно спросил Веснин.

Кирилл повесил трубку. Быстро, чтобы не услышать больше ничего. Чтобы не захотелось ответить, крикнуть: «У меня больше нет мамы!»

Еще секунда, и он бы не выдержал.

– Плачь! Мы уходим отсюда – плачь…

Он все-таки не заплакал.

14

Визирь дождался, пока стихли вежливые аплодисменты, и покивал, глядя в зал. В зале было почти две сотни идиотов. Но, по мнению психолога, выступление во Всероссийской лиге любителей шашек было чем-то полезно для предвыборной кампании.

– Я признателен за приглашение в ваш дружеский круг… или квадрат? – Рашид Гулямович улыбнулся. – Признаюсь, первая игра, в которую я научился играть, это были шашки…

Идиоты в зале терпеливо слушали. Они были разного возраста, даже молодых хватало. Мелькали и женские лица, несколько, как ни странно, показались в полумраке симпатичными.

– Знаете, вот шахматы – прекрасная игра, – продолжал Визирь. – И ее очень любят поддерживать и политики, и бизнесмены. Считается, что шахматы и есть вершина интеллектуальных игр. А так ли это? Мы, политики, порой спешим. Хватаемся за что-то одно хорошее, а про остальное забываем. Стремимся к развитому, демократическому государству, а все завоевания наших отцов оставляем в тени. Так и с вашим искусством. Оно сейчас в тени – незаслуженно…

Парочка корреспондентов (наверняка из какого-нибудь «Вестника русских шашистов») задумчиво бродили вокруг сцены, поглядывая на Визиря через видоискатели.

– Как-то у нас, в России, – продолжал Рашид Гулямович, – принято считать шашки упрощенными шахматами. Такая же доска, что ли, влияет? А про стоклеточные, международные шашки многие и не знают. Мне это кажется какой-то аномалией, что ли… Придумали русские шашки на шахматной доске – и сразу словно расписались в подражании. Так вот слепое копирование порой губит все наши начинания. А ведь если разобраться, нет иной такой игры, что сочетала бы простоту и пир интеллектуальной мысли, как шашки. В школах обучают играть в шахматы – о шашках все забыли!

Аудитория сидела как каменная. Мертвая аудитория. Не раскачать. Визирь мимолетно подумал, что с психологом надо будет серьезно обсудить следующие пункты выступлений.

– Я, конечно, пока не президент… – Наконец-то вялые улыбки в зале. – Но немного помочь могу. Корпорация «Волжский мазут» оказала мне честь передать вашей Лиге чек на… э… некоторую сумму. Думаю, это поможет в ремонте вашего замечательного игрового зала, где вы полчаса назад разгромили меня в пух и прах… А в хорошем помещении и играть веселее. Молодежь заинтересуется вашей прекрасной игрой. И в московских школах дети, наше будущее, узнают красоту гамбитов Гаральского и защиты Шохина…

За спиной Визиря, в маленьком президиуме, вице-президент Лиги крякнул и вполголоса произнес:

– А потом Нью-Васюки станут центром Вселенной…

Рашид Гулямович мысленно отметил, что надо будет выяснить смысл аналогии. Что-то она ему напоминала, но он так и не мог вспомнить что.

Под аплодисменты зала, гораздо более искренние, Визирь передал чек предводителю идиотов.

В трех километрах от Визиря, заполняющего очередную клеточку на доске собственной предвыборной игры, мальчик, о чьем будущем так трогательно заботились политик и корпорация «Волжский мазут», выпрыгнул из троллейбуса. Секунду постоял, озираясь в вечернем сумраке. У Веснина он был дважды, но оба раза не один и дорогу помнил плохо.

Под вечер ряды новостроек утрачивали последние остатки индивидуальности. Кирилл неуверенно двинулся вслед основному потоку прохожих.

…Среди его друзей всегда было много взрослых. И в театральной студии, где он занимался дважды в неделю, и в молодежном литературном клубе, где Кирилл являлся признанной маленькой звездочкой. Клуб «Штурман», который его мама считала чем-то вроде скаутской организации с литературным уклоном, исключением не являлся. Самое смешное было в том, что детей в «Штурмане» никогда и не было. Кирилл был, пожалуй, единственным ребенком, периодически появляющимся на посиделках среди двух десятков парней и девушек. Члены клуба интересовались в основном детской литературой, а общение с реальными детьми приводило их в смущение. Порой Корсакову казалось, что эти ребята то ли сильно недоиграли в детстве, то ли так и не сумели вырасти по-настоящему. В мире детских книг, который даже Кириллу порой казался ненатурально розовым, они чувствовали себя куда увереннее.

Поплутав среди домов минут пять, Кирилл наконец-то вышел к девятиэтажке, длинной и гнутой, словно упавший на землю небоскреб. Веснин жил то ли во втором, то ли в третьем подъезде.

Валя Веснин был программистом. Причем таким, как их обычно изображают в американских боевиках – слегка сутулым и тощим очкариком. Как правило, он молчал на посидел-ках-чаепитиях, лишь иронически улыбаясь при особо ожесточенных спорах. Зато с Кириллом он общался совершенно легко, мог часами болтать о какой-нибудь компьютерной игрушке и, казалось, абсолютно не интересовался, пишет ли Кирилл стихи, ходит в театральную студию или просто изо дня в день валяет дурака.

…Кирилл поднялся на третий этаж пешком, дожидаться лифта не хотелось. Ему сейчас просто необходимо было двигаться – безостановочно, как автомат. Это позволяло забыться, впасть в легкое оцепенение.

У него всегда была хорошая «механическая» память. Он чувствовал, что подошел к нужной двери, направо от лифта, вот только не знал, в том ли подъезде. Кажется, у Веснина дверь была немного другой…

Кирилл позвонил.

Через мгновение послышались шаги, и он почувствовал, что ошибся. Но уходить уже было глупо.

Дверь открыли сразу, ничего не спрашивая. Кирилл Корсаков увидел мальчишку, своего ровесника, взлохмаченного, в застиранном трико. Тот явно ожидал увидеть кого-то другого.

– Я ошибся, – сказал Кирилл. – Извини.

– Тебе кого? – с каким-то смешным вызовом спросил мальчишка. За его спиной в коридор вышла женщина в халате, вытирая полотенцем мокрые руки. Окинула Кирилла подозрительным взглядом, спросила:

– Это к тебе, Рома?

– Я… ошибся… – повторил Кирилл, отступая. Дверь захлопнулась. Он услышал приглушенный голос женщины:

– Сколько раз я тебе говорила, не открывай…

Всхлипнув, Кирилл бросился вниз. Это было слишком нечестно. Слишком.

Валентин Веснин зафиксировал программу, откинулся на стуле, глядя на экран. Имиджевый ролик оптового рынка… если бы ему сказали года два назад, что он будет заниматься рекламой базара, он бы засмеялся. Ну да ладно. Работа несложная, но хорошо оплачиваемая. Он потянулся к «мышке» и включил просмотр.

В общем-то ничего сложного от него не требовалось. Просто наложить на оцифрованное изображение мелкий глянец. Блеск в глазах покупателя, неестественную яркость одежды, сочность фруктов на прилавке. Мелочи, которых нет в жизни. Лак на краске будней…

Он остановил ролик, разглядывая артиста, носившегося по базару с лицом человека, никогда не видевшего фрукта экзотичнее помидора и одежды элегантнее ватника. Хороший артист. Валентин помнил несколько фильмов, где тот играл. Гораздо талантливее, хоть и с меньшим энтузиазмом…

В прихожей дзинькнул звонок, и Веснин поднялся. Прошел к двери, глянул в глазок.

Кирилка Корсаков смотрел на дверь с тем самым ненатуральным блеском в глазах, который он только что придавал артисту.

Веснин открыл дверь.

Мальчишка продолжал стоять, не делая даже попытки войти.

– Заходи, Кирилл.

Корсаков молча вошел.

– Что случилось? – спросил Валентин.

– Закрой дверь, – тихо попросил Кирилл.

На мгновение Веснину стало не по себе. Он закрыл оба замка, повернулся к Кириллу, который, не раздеваясь, стоял рядом. Наверняка он только что плакал, но сейчас его лицо казалось окаменевшим.

– Что происходит?

– Можно мне у тебя переночевать?

Валентин поправил очки. Осторожно произнес:

– Кирилл, если ты поссорился с мамой, то стоит позвонить и…

Лицо мальчишки дрогнуло.

– Ты не понимаешь.

Их взгляды встретились, и Веснину вдруг захотелось – отчаянно, до боли – не понимать и дальше…

– Мне надо где-то переночевать, – серьезно, совершенно не по-детски сказал Кирилл. – Если у тебя нельзя, то я просто еще кому-нибудь позвоню, ладно? У меня жетонов нет и денег мало.

Веснин сдался почти без боя.

– У меня можно. Но только объясни… нет, вначале умойся и…

Кирилл покачал головой:

– Валя, я тебе ничего объяснять не буду. Совсем ничего. Не потому, что не доверяю. Просто впутывать не хочу.

Веснин молчал, глядя, как Кирилл разувается и аккуратно вешает куртку.

– Надень тапочки, пол холодный.

Кирилл послушно кивнул.

– Ты взрослый парень и должен понимать, – снова начал Веснин. – Если я не позвоню Людмиле Борисовне, то буду выглядеть… э… идиотом, не соображающим, что она волнуется.

– Сейчас я уйду, – ровным голосом сказал Кирилл.

Веснин капитулировал.

– Я подогрею чай.

Кирилл молча прошел в комнату. Валентин машинально задвинул в угол брошенные им у дверей кроссовки. Постоял, глядя на телефон.

Когда через минуту он вернулся из кухни, Кирилл сидел на кровати, глядя на прокручивающийся в очередной раз ролик.

– Поставить какой-нибудь фильм? – спросил Веснин.

Кирилл не успел ответить – зазвонил телефон. Валентин молча отступил в прихожую, поднял трубку. Он был уверен, что знает, чей голос сейчас услышит.

Звонок матери Кирилла был, конечно, лучшим выходом из положения.

– Алло, Валя?

– Добрый вечер… – не отводя взгляда от Кирилла сказал Веснин.

– Слушай, ты один?

– Нет, – деревянным голосом ответил Валентин. – У меня сейчас ты сидишь.

– Угу. Ясно. Тогда все в порядке. Скажи какую-нибудь цифру.

– Семьдесят девять, – послушно сказал Валентин.

– Семьдесят девять. Это чтобы ты не думал, что говоришь с магнитофоном. Пока.

Веснин опустил забибикавшую трубку на рычаг.

– Я ничего не стану объяснять, – равнодушно повторил Кирилл – тот Кирилл, который сидел рядом.

– Ладно, – легко согласился Валентин. Грань между реальностью и бредом оказалась неожиданно тонкой… и перейти ее не стоило труда.

Часть третья
Минус первый…

0

Она подступила. Безликая и всемогущая. Непрощающая.

Тьма.

Карамазов застонал.

Когда приходили такие сны, он не мог проснуться по собственной воле.

– Я предупреждала, – сказала Тьма.

Лица. Снова те шестеро…

– Они равны тебе…

Его вновь тащило сквозь темноту. Полет вне направлений. Безграничная свобода… свобода раба на длинном поводке.

– Смотри…

Словно вспышки во Тьме. Лица…

– Убери слабейших, – шепнула Тьма. – Все они будут убивать друг друга. Время работает на тебя, пока ты им неизвестен. Страви сильнейших, убери легкие мишени.

– Кто они?

Карамазов не сразу понял, что закричал. Заговорил с Тьмой. Разбил ту стену, что всегда превращала его в молчаливого слушателя.

– А кто ты? – спросила Тьма, ускользая.

Она не ждала ответов. Им… им всем не нужны ответы…

…Илья поднял лицо от подушки. Жадно втянул воздух.

Этот кошмар не мог длиться долго.

Либо он сойдет с ума, либо уничтожит клиентов. Иного не дано.

Почему-то ему показалось, что, как только одна из мишеней уйдет, сразу станет легче.

Он выполз из-под одеяла, секунду тупо смотрел на заваленный рукописями пол. Сегодня ему надо было появиться на работе…

К черту!

Сегодня он устранит мальчишку и старика.

Теперь он знал, где они.

Теперь он не оставит им шансов.

Илья прошел в ванную, тщательно побрился. Налил себе стакан сока, поколебался, потом открыл висящую на стене аптечку.

Таблетки – это отрава. Но он чувствовал себя слишком разбитым для серьезной работы.

Илья мрачно посмотрел на бумажный конвертик. Потом вытряхнул из него маленькую белую таблетку, бросил в рот, торопливо запил. Говорят, фенамин пьют подводники, если нет времени на отдых. Теперь он сможет гонять клиентов сутки, двое – без всякого сна, с обострившейся до предела реакцией и выносливостью.

«Без всякого сна…» – Он усмехнулся, вспоминая Тьму. Ну-ка дотянись, если он не уснет.

Надо было сделать многое. Договориться об оружии – хорошем оружии, с которым он займется настоящей, трудной работой. Съездить в старый дачный район, где укрылся старичок. Навестить парня, у которого спрятался мальчишка.

И, возможно, пощупать самую сложную мишень…

1

В купе они вошли, стукнувшись плечами. Словно не замечая друг друга. Слава усмехнулся, закидывая сумку на верхнюю полку.

– Добрый вечер…

Ярослав невольно поморщился, услышав его голос. Он был ненатуральный… слишком бодрый и дружелюбный. Неужели и он так всегда говорит, входя в вагон?

Старуха казашка, сидящая у окна, дружелюбно закивала. Похоже, по-русски она не знала ни слова. Мужчина – сын? – стоящий рядом, кивнул, что, очевидно, заменило приветствие.

– Далеко едете?

– В Москву, – снимая куртку, ответил Ярослав. В купе сразу запахло уличной сыростью.

– А… – Похоже, цель поездки вызвала какие-то свои ассоциации. – Оттуда?

– Отсюда. – Слава задумчиво похлопал по комковатому грязному матрасу. Из-под свалявшегося клетчатого одеяла выскочил таракан, стремительно уносясь вверх по стене. Ярослав отвернулся.

Удовольствия поездки начинались.

– Бабушка едет до Саксаула, – сказал мужчина. Помедлил и добавил: – Там ее встретят.

– Прекрасно. – Слава подтянулся, запрыгивая на полку. Осмотрел лампочку ночника, кивнул, сползая обратно. – Пойдем покурим, брат?

Ярослав молча вышел следом. Отойдя на несколько шагов по коридору, Слава тихо выругался.

– Так и знал… проходное купе.

– Поздно брали билеты.

– Теперь всю дорогу будут прыгать бабки и щеглы с наркотой… – Слава пнул дверь, протискиваясь в тамбур. – Может, заплатим проводнику, чтобы после Саксаула не подсаживал?

Ярослав пожал плечами. Как ни странно, злость Визитера гасила его собственное раздражение.

– Слушай, какое это имеет значение по сравнению с целью нашей поездки?

– А что значил твой развод по сравнению с мировой революцией? – Слава протянул ему сигарету. – Ладно, ты прав… Потерпим.

В тамбур вошли еще двое мужчин, о чем-то оживленно спорящих. Ярослав поймал быстрые, любопытствующие взгляды в их сторону. Близнецы – явление, что ни говори, редкое…

– Хороший сюжет, – вполголоса сказал Слава.

Ярослав удивленно поднял глаза.

– Цивилизация, где близнецы – норма. Как отразилась бы на психологии людей, на общественном устройстве такая маленькая биологическая деталь?

– Никак. Близнецы обычно стараются не походить друг на друга.

– Не скажи. Это влияние общества, под которое они адаптируются. А если одиночки – исключение? Если президентами всегда избирают двоих? Если семьи состоят из двух идентичных пар мужчин и женщин? Если смерть одного близнеца вызывает такой шок, что второй просто не может жить?

Слава затянулся сигаретой, продолжил:

– А главный герой – одиночка. От рождения или в результате несчастного случая.

Ярослав помедлил секунду.

– Интересно. Но я не продал бы такой роман.

– Мечи и бластеры, конечно, более интересны и важны для общества, – кивнул Слава. – Человеческая разобщенность – это для яйцеголовых идиотов.

– Ты не прав. Это и мне куда менее интересно.

– Само собой. Ты продукт среды. Ты адаптируешься. Гасишь свои комплексы и обиды. Зарубить пару обидчиков в средневековом замке куда веселее, чем думать по-настоящему.

– Можно подумать, что ты – иной.

– Иной. Я несовершенен, но все, что можешь ты, во мне развито по максимуму. Ты не понимаешь живых людей. Хватаешь одну-две детали и дальше лепишь свои отражения. Я – мог бы говорить о настоящих людях. Ты раздуваешь любую жизненную проблему во вселенский конфликт. Я – мог бы говорить о мире во всем его многообразии.

– Спасибо за комплимент.

– Это только начало. – Слава усмехнулся, открыл дверь тамбура, запустил окурок в щель между вагонами. – Идем, сейчас поезд тронется.

Ярослав помедлил, прежде чем двинуться следом. Было ощущение плевка в лицо, пусть даже ни одно слово Визитера не было для него неожиданным. «Мысль изреченная есть ложь…» Куда там. Мысль изреченная есть пощечина.

– Не комплексуй, – бросил через плечо Слава. – Если мы победим, то напишем такое…

– Ты напишешь.

– Да нет же, вместе. Я могу лишь то, что можешь ты. Так что подтянешься.

Старушка уже обустраивалась в купе. Столик заполнили полиэтиленовые пакеты с баурсаками, мясом, куртом, казы и неизменными в дороге вареными яйцами – очевидно, это был самый яркий пример пересечения культур.

– Я выгреб весь твой холодильник, – сказал Слава. – Но там оказалось немного продуктов.

Он сдернул сумку с полки, расстегнул молнию.

– Зато коньяк ты нашел.

– Конечно…

Ярослав молча смотрел, как Слава сдирает акцизную марку, жестяной колпачок, полиэтиленовую пробку, поморщившись, нюхает горлышко…

– Пойдет. Что, поехали?

Старушка, забравшаяся с ногами на полку, безучастно наблюдала за ними.

– Ваше здоровье, бабушка, – сказал Визитер.

Ярослав принял от него бутылку, усмехнулся:

– Есть же стаканы, урод.

– Ничего, все свои. Давай, ты всегда верил в снятие стрессов алкоголем.

Коньяк был все-таки мерзким. Ультразвуковая возгонка дубовых опилок… французский винодел схватил бы инфаркт, увидев, как готовят коньяк в Азии.

– Я думаю, мы уже не успеем спиться, – сказал Слава, с улыбкой наблюдая за ним. – Так что давай…

– Как ты думаешь… – Ярослав перевел дыхание, возвращая бутылку. – Кого выбьют первым?

– Вчера я называл мальчика и старика.

– А сегодня?

Визитер пожал плечами:

– Сегодня я не хочу думать, Ярик. Но одно могу сказать точно – прежде чем доберемся до Москвы, список сократится.

2

Владислава Самохина близкие друзья за глаза называли «следак». Он действительно когда-то служил в органах. Увольнение – увы, не по собственному желанию – его особо не огорчило. Жизнь предоставляла предприимчивому, неглупому, пусть и немолодому уже человеку достаточно возможностей. Жизнь была хороша. Она состояла из лохов, не способных ни отстоять свои права, ни взять чужое, и приятелей – умеющих и то и другое.

В уютной нише торговли недвижимостью фирма, совладельцем которой он был, занимала совсем небольшое место. Но очень, очень теплое.

Отношения Владислава с его единственным начальником, Геннадием Морозовым, были скреплены многим. Не в последнюю очередь рядом удачных операций, когда завещавшие свои квартиры фирме престарелые москвичи умирали после двух-трех месяцев обещанного «пенсиона». Своей смертью, конечно, умирали. Как может быть иначе?

Здоровье старого человека – такая хрупкая вещь. Порой удивляешься, какие невинные причины могут вызвать летальный исход.

Жаль лишь, что последнее время старики предпочитали умирать с голоду, но не подписывать никаких документов на свои несчастные квадратные метры…

Сегодня с утра Самохин принял двух клиентов. Особого интереса они не вызывали. Он все же послал ребят осмотреть и оценить квартиры – одна в Медведкове, другая в Выхине. Немного, конечно, заработать можно и на таких вариантах.

Появившийся после обеда Морозов лишь махнул рукой, когда Самохин начал отчитываться о работе.

– Потом. Пошли покурим.

Всегда аккуратный, высокий, с холеным, хоть и нервным лицом Морозов обычно не утруждал себя курением вне кабинета. Хороший итальянский кондиционер прекрасно справлялся с дымом.

Владиславу не надо было больше ничего объяснять. Он вообще не курил уже лет пять, и фраза была лишь поводом выйти во двор. Морозов, бывший ранее журналистом в какой-то прикормленной провинциальной газетке, панически боялся подслушивания. Может быть, и не без оснований – временами ФСБ и КНБ проводили шумные, показательные расправы с фирмами, подобными их «Компромиссу».

Они остановились посреди пустынного колодца двора. Люди здесь ходили редко, предпочитая заходить в подъезды с улицы. Прекрасное место для спокойного разговора.

– Я был у Романова, – разминая сигарету, сказал Морозов.

Самохин насторожился. Романов был фигурой покрупнее многих. Фактически он прикрывал их фирму в различных передрягах, когда сам, а когда с помощью собственных покровителей, стоящих еще выше.

– Бери. – Морозов всунул ему сигарету. Самохин, поморщившись, прикурил и отвел руку с сигаретой в сторону. Пусть дотлевает. – Так вот…

Геннадий явно не знал, как перейти к делу.

– Романов спросил, не возьмемся ли мы за парочку дел… за хорошую оплату. Я, в общем, согласился…

Самохин понял.

– За кого он нас держит, Гена?

– Он просто знает ряд наших… методик. – Геннадий явно не находил, куда деть глаза. Сейчас он был не старшим компаньоном и главой фирмы, а лишь мелким, завравшимся и заворовавшимся журналистом, попавшим на беседу к следователю.

– Ты молодец. – Владислав покачал головой. – Ох, молодец. Видал я таких кустарей на прежней работе. Пачками брал.

Морозов шумно выдохнул.

– Хорошо. Оцени тогда сумму…

Цифра заставила Самохина замолчать. На всякий случай он все же переспросил:

– Доллары?

Морозов кивнул, доставая вторую сигарету. Добавил:

– И это за одного… за один заказ. А их пять.

– Кто? – резко спросил Самохин. Такие суммы могли платить лишь за очень больших людей.

– Шушера.

Владислав недоверчиво покачал головой.

– Смотри. – Морозов протянул ему вырванный из блокнота листок. – Вот, я переписал.

Через полминуты Самохин поднял глаза на шефа.

– Романов не был пьян?

– Удивлен он был. Это тоже не его инициатива. Я так понял, что на него надавили.

– Ясно… – Владислав заметил, что его сигарета давно догорела, и брезгливо отбросил ее. – Что-то здесь не так…

Морозов кивнул.

– Посмотрим по картотеке.

Когда они поднимались обратно на третий этаж, где их фирма с год назад выкупила квартиру под офис, мысли их были почти одинаковы. В них смешались деньги и опасение.

Но деньги все же лидировали.

Шедченко допил бурду, которая в буфете называлась кофе. Посмотрел на двойника – тот улыбался продавщице. Мимолетно так улыбался, неконкретно и совершенно необещающе. Но заспанная женщина словно ждала этой улыбки. Быстрым жестом поправила прическу, выпрямилась.

– Ты никогда не понимал, как просто привлекать людей к себе, – вполголоса сказал двойник. – А это, знаешь ли, качество, необходимое полководцам.

– Политикам… – Шедченко покосился в окно, где занимался бледный рассвет.

– Нет. Политики играют с толпами. Конкретный человек их не интересует. Вот настоящий вождь – он должен нравиться личностям.

– Чего ты хочешь?

– Того же, что и ты. Порядка. Мира. Чтобы весь этот бардак, – в голосе двойника прорезалось отвращение, – схлынул. Чтобы казнокрады валили лес в Сибири, армия защищала страну, а люди не боялись завтрашнего дня.

Шедченко хмыкнул:

– Где ты раньше был, такой умный?

– Нигде. Эксперимент сорвался десять часов назад. До этого меня просто не существовало.

Николай вновь посмотрел ему в глаза. Не верил он… не мог поверить.

И все же… Кем еще мог быть этот человек, знающий о нем все, похожий как две капли воды…

– Расскажи мне об этом еще раз.

– Проверяем? – Двойник пожал плечами. – Лады. Тринадцать лет назад, еще при Союзе, начались эксперименты со снятием психической составляющей разума.

У него даже голос изменился. Он словно лекцию читал курсантам… «Наш ответ потенциальным противникам. Новейшие военные разработки».

– Зачем? – оборвал его Шедченко.

– Создание идеальных солдат. И не только солдат – врачей, инженеров, да кого угодно. Считалось, что информационные психоматрицы можно будет накладывать на сознание других людей, и те будут приближаться к эталонам. Не учли только одного – психоматрица не инертна.

Двойник поболтал стаканом с осадком «растворимого» кофе. Процедил сквозь зубы:

– Когда матрицы были созданы, они самостоятельно сформировали тела. Причем не в том «ящике», а рядом с прототипами. У двух матриц прототипов уже не было в живых. Они не смогли воплотиться. Вот… такие канделябры…

Шедченко поморщился от этого дурацкого присловья, прилипшего к нему давным-давно и порой упрямо всплывающего в разговоре. Канделябры. Над такими фразами ухохатываются студенты на военных кафедрах, потом они начинают бродить в анекдотах. Канделябры…

– Дальше, – сказал он.

– Мы не совсем люди, – небрежно сказал двойник. – Когда из нас останется в живых лишь один, он обретет силу. Способность влиять на людей, на их сознание, мечты. Повелевать.

И вновь, как час назад в вагонном тамбуре, выслушивая все это в первый раз, Шедченко покачал головой:

– Я не собираюсь этого делать. Я не убийца.

Двойник смотрел на него с жалостью и иронией.

– Я тоже. И не собираюсь трогать девушку, которая была прототипом. А вот с той, что пришла к ней, с копией, разговор иной. Ее кредо – мир станет лучше, если много говорить о добре. Это чушь. Когда тупорылые политики столкнут лбами наши страны, когда тебе прикажут вести войну…

Шедченко закрыл глаза. Нет. Ничего этого не произойдет. Никогда.

– Когда нашего Ромку… – Николай вздрогнул при имени сына. – Пошлют с автоматом в руках…

– Хватит нести бред!

– Бред? – Двойник перегнулся через стол. – Да ты сына отмажешь! Если будет война, поступишься принципами. Другие пойдут умирать! И все потому, что ты готовишься воевать лишь руками восемнадцатилетних пацанов! Видеть стрелочки на карте и цифирки в отчетах! Россия развалится на куски, и умные дяди в Киеве вспомнят про Великую Украину! На одной шестой Земли будет такая каша, что весь мир вздрогнет и заскулит!

Продавщица испуганно смотрела на них из-за стойки. Двойник замолчал, выпрямился.

– В конце концов, – хмуро сказал он, – я сделаю все и сам. Попробую сделать. Но запомни, я – это и ты одновременно. Я знаю, о чем ты думаешь. Знаю, что сейчас ты уйдешь не ответив. Но когда лет через пять ты отойдешь от карты со стрелочками, выпьешь полстакана водки, остатки зальешь в ствол пистолета и вставишь его в рот…

На мгновение он замолчал, переводя дыхание.

– Вот тогда, прежде чем спустить курок, вспомни мои слова. И шесть теней, которые надо было развеять, чтобы не наступила ночь.

3

Выспаться Аркадию Львовичу не удалось. Печка не смогла создать в домике хоть какое-то тепло. Странно, еще лет двадцать назад они порой ночевали на даче даже зимой и вроде бы особо не мерзли…

Он проснулся раньше Визарда. Тот спал рядом, завернувшись в какие-то тряпки, тихо, свистяще похрапывая. Огонь давно погас. Зальцман тихо обулся и вышел на веранду. Было непривычно, неестественно тихо. Едва заметно моросил дождь. Что за осень… ни одного ясного дня…

Озираясь по сторонам – хоть и вряд ли кто-то еще ночевал на дачах поздней осенью, профессор философии расстегнул мятые брюки и помочился с крыльца. Вернулся в домик.

Его двойник уже проснулся. Сидел молча, напряженно глядя в окно.

– Доброе утро, – пробормотал Аркадий Львович. Смешно здороваться с самим собой…

– Плохо, – едва слышно сказал Визард.

– Что случилось?

Визард едва заметно передернул плечами.

– Кто-то нас ищет. Но я не чувствую кто.

Аркадий Львович молчал.

– Понимаешь, – вполголоса продолжил Визард, – мы все чувствуем друг друга по-разному. Вот, например, писатель. Он оперирует картинками, сценами. Может, к примеру, воссоздать нашу беседу. Девушка… просто знает.

Он закашлялся.

– Кстати, она страшнее всех, Аркаша.

– Ты же говорил…

– Ее религиозная маска? Я дурак, Аркаша. Нет ничего страшнее слепой доброты, замешенной на полной уверенности в своей правоте. Вспомни костры инквизиции и крестовые походы. Она… словно оттуда пришла. Мне надо было понять сразу – ничто не возвращается неизменным. Остается та же самая суть, но словно меняется знак.

– Это она нас ищет?

– Нет. Она далеко. Военный и писатель – тоже… Это наемник, Аркадий. Но странный наемник…

– Давай позавтракаем.

Визард кивнул. Аркадий Львович подождал минуту, но его двойник не шевелился. Вздохнув, Зальцман вытащил из угла старую сумку из кожзаменителя. Расстегнул заедающую молнию, достал палку колбасы, нож, консервную банку.

– Сколько ты будешь возиться, открывая эти кильки? – спросил Визард.

– Это шпроты.

– Не важно. Сколько минут ты будешь терзать жесть, чтобы добраться до пищи? Сколько раз порежешься соскользнувшим ножом?

– Если я правильно тебя понимаю… – Аркадий Львович выложил продукты на стол. – Тебя тревожит наша физическая слабость?

Визард кивнул.

– А на что ты надеялся вчера?

– На союз с одним из Посланников. Любым, чья победа не станет катастрофой. Он мог бы позволить нам… дожить.

– Тогда стоит с ними связаться.

– Если бы кто-нибудь захотел объединиться с нами, я бы почувствовал.

– Кому мы нужны?

Визард кивнул.

– Знание беспомощно, Аркаша. Я могу придумать сотни планов уничтожения Посланников. Хороших планов. Но осуществить даже самый простой из них…

– Будь у нас оружие…

– Тебе не двадцать пять лет, Аркадий. И ты не в Будапеште.

– Хватит напоминать мне! – Зальцман стукнул кулаком по столу. Удар отозвался болью в онемевших от холода пальцах.

– Я не осуждаю. Это ведь и я был… – Визард поднял глаза. – И раскаиваться нам не в чем. Ты верил в правоту коммунизма. Ты видел, что творила толпа на улицах. А откажись ты стрелять, дальнейшая судьба молодого еврейского диссидента была бы понятной.

– Ее бы просто не было.

– Главное даже не в дряхлости, Аркадий. Мы не можем… без приказа. Без кнута, задающего направление и оправдывающего каждый шаг. Знание, разум – лишь прислуга власти. Такова истина… Давай я тебе помогу.

Он взял у Аркадия нож. Приставил к банке, примерился, ударил по рукояти ладонью. Масло брызнуло на стол.

– А ты пока можешь вымыть руки, – бросил он Аркадию Львовичу. – Не подумай, что я брезгую самим собой, но опускаться не стоит.

4

Анна, тихонько напевая, раскладывала на тарелке бутерброды, припасенные еще вчерашним утром. Как тоскливо ей было тогда, как печально и безнадежно. Теперь все изменилось. Мир был праздником. Мир был светом и радостью. Все вокруг стало понятно и легко.

Как она могла жить раньше?

Она посмотрела на кушетку, где спала Мария. Анна сегодня не ложилась – она бы и не смогла больше уснуть. Но ему… ей… надо было поспать. Она сама так сказала. Ночью, в тишине и покое, приходит истина.

Тихонько, босиком, чтобы не шуметь, Анна подошла к тумбочке, на которой стоял чайник. В очередной раз включила его, присела рядом, терпеливо ожидая, пока Мария проснется. Замерла, не отрывая взгляда от лица на подушке. Так можно было сидеть вечно.

Мария шевельнулась. Приподнялась, посмотрела на нее, улыбнулась.

Анна почувствовала, что мир вокруг словно сжался в один центр – в этот взгляд, в эту улыбку. Все краски мира соединились воедино.

– Доброе утро, – прошептала она.

– Доброе утро тебе, сестра. – Мария выбралась из-под одеяла. Потянулась, озорно улыбаясь Анне. – Прохладно, правда?

Анна кивнула.

как она красива… как чиста…

– Ты сейчас съездишь за одеждой для меня, – сказала Мария. – А что-нибудь свое мне оставишь, чтобы не было слишком заметно…

Торопливо стянув через голову кофточку, Анна протянула ее Марии. Подумала мгновение и начала снимать колготки.

– Хватит, – решила Мария. – Только ты поспеши. Возьми такси.

Анна послушно закивала. Посмотрела на стол, потом на Марию с жалобной улыбкой.

– Спасибо, я поем. – Мария натянула колготки прямо на голое тело, стала надевать кофточку. Анна с трудом оторвала от нее взгляд. Прошептала:

– Прости…

– За что, Аня? Ничего нет постыдного в красоте. И ты красива, ведь ты – это я.

Анна замотала головой. Конечно, она была благодарна за эти слова. Но она ведь понимала – не в ней свет… не в ней спасение мира. Она лишь бледная копия, черновик, с которого сотворено чудо.

– Все хорошо, да? – спросила она.

Мария вздохнула. Анну словно резануло ножом от этого вздоха.

– Один из пришедших уже рядом. Он пришел со своим двойником, и оба они хотят моей смерти.

Анна вздрогнула.

– Не бойся, – твердо сказала Мария. – Я могу постоять за себя. Верь.

– Я верю…

– Сейчас ты съездишь домой, – повторила Мария. – Я дождусь тебя.

Шедченко сидел на кухне. Сестра суетилась, собирая что-то на стол.

– Я звонила утром, доктор сказала, что Саше гораздо лучше. Что опасность миновала… – Она торопливым, привычным движением вытерла глаза. – Ты уж извини, так нахально тебя сорвала… я ужасно испугалась. Сам знаешь, кроме как к тебе… – Она вновь всхлипнула.

– Перестань, Таня. – Шедченко досадливо поморщился. Ох как не любил он этих бабских причитаний – самообличительных и укоризненных одновременно. «Ты один в люди выбился, ты мой защитник…» – Давно мне надо было приехать. Уже забыл, как ты выглядишь.

Татьяна закивала:

– Сейчас покушаешь, и пойдем…

– Танюша… – Николай запнулся. – Прости… Ты помнишь, как я родился?

Сестра растерянно посмотрела на него.

– Ну… мне семь лет было… помню, как тебя из роддома принесли.

– Таня, у меня не было брата?

Татьяна молчала, замерев.

– Говори.

– Откуда ты узнал?

Шедченко почувствовал облегчение. Замешенное на злости и непонимании. И все же это было уже не так страшно… не так чудовищно ненормально и неисправимо, как «эксперимент»…

– Его воспитывал отец? Так? Почему вы мне не говорили?

Сестра замотала головой:

– О чем ты, Коля? При чем тут отец? Костик умер, ему еще года не было.

Костя…

– Мой брат?

– Наш брат…

Николай смотрел на сестру несколько мгновений, потом уточнил:

– Мой брат-близнец?

Лицо Татьяны выражало полное непонимание.

– Нет, о чем ты? Он был на два года тебя младше. Ты не помнил… а мама так горевала. Я старалась ей не напоминать и тебе не говорила, когда ты подрос. Сама почти забыла… прости Господи…

Николай опустил глаза.

– Извини. Дурацки вышло.

– Коля, о чем ты? Откуда ты узнал? И почему близнец?

– Случайность, Таня. Встретил человека на улице… похож на меня как две капли воды. Вот… глупость такая подумалась.

Сестра слабо улыбнулась:

– Нет, Коленька… Ты один родился.

– Какие семейные тайны открываются… случайно. – Николай потянулся к чашке. Да. Брат у него все-таки был. Но не близнец. И последняя сумасшедшая попытка не поверить летит к чертям собачьим…

Двойник сейчас, наверное, уже был в больнице. Семи утра нет, персонал еще не пришел. Он сделает то, что считает верным.

Интересно, насколько реально тело двойника? Не растает ли труп в воздухе, когда то, что заменяет копиям жизнь, уйдет навсегда?

– Я не хочу есть, – сказал он, поднимаясь. – Одевайся, Таня. Пошли.

– Коля, у нас утром плохо с транспортом…

– Возьмем машину. Да одевайся же ты! – Первый раз Шедченко закричал на сестру, с десяти лет заменившую ему мать. Таня отступила, торопливо, послушно кивая. На мгновение Николая охватил стыд.

Но на стыд времени не было.

5

Ярослав проснулся. Поезд потряхивало на стыках, в окно бил свет. Слишком яркий, невыносимо режущий. Он повернулся, посмотрел на бесконечную степь. Серо-желтые мертвые злаки, холмистая гряда вдалеке, что-то слегка похожее на проселочную дорогу. Ярослав застонал – от разламывающей голову боли, от невыносимой, бескрайней, как пространство вокруг, тоски.

– Возьми… – Слава со своей полки протянул ему облатку анальгина. – И лучше две, одна таблетка не поможет…

– Давно… проснулся?

– С полчаса.

Он жадно проглотил таблетки, запил теплой, безвкусной минералкой из открытой с вечера бутылки. Покосился вниз, на старуху. Та сидела в той же позе, что и вчера, как будто и не ложилась. Древняя и равнодушная, как сама степь.

– Ненавижу… это… – Ярослав кивнул на окно. – Здесь жить нельзя…

– И здесь живут. – Слава пожал плечами. Он, похоже, уже избавился от головной боли, но мятое лицо выдавало принятую накануне дозу.

– Это не жизнь…

– А как же твои татарские предки? – Слава усмехнулся. – Лук за спину – и вперед на лихом коне…

– Они потому и скакали, что пытались выбраться из степи, – буркнул Ярослав. – Скоро там Саксаул?

– После обеда.

– Поговори с проводником, а?

Слава кивнул:

– Мы прекрасно понимаем друг друга. Поговорю.

Ярослав валялся на полке еще минут двадцать, пряча глаза от света в грязной подушке, дожидаясь, пока схлынет боль. Слава успел сходить умыться, вернулся добродушным и посвежевшим. Пихнул его в плечо.

– Давай поднимайся. Хватит страдать.

– Я хотел бы проснуться еще раз… – прошептал Ярослав.

– Ну извини, вот этого не получится. Я не могу никуда сгинуть. Вставай.

Он спрыгнул с полки, пытаясь попасть прямо в ботинки. Слава участливо смотрел на него.

– Больше напиваться не будем, – пообещал он. – Мы должны приехать в Москву работоспособными.

– Да уж…

– Выхода у нас нет, Ярик. – Слава похлопал его по плечу. – Соберись. Я пока чай заварю, с проводником потолкую.

Человек был одет в гражданское, но выправка выдавала в нем военного.

Собственно говоря, сам он даже не считал себя человеком. Но это, по сути, такая мелочь. Миллионы живых существ в этом мире считают себя людьми, не имея на то никакого права.

Двойник Николая Шедченко шел по больничному саду, задевая ветки, роняя фонтаны холодных капель. Осень…

Он забрался в больницу через незакрытое окно туалета на первом этаже. Здесь стоял сильный запах табака, перебивавший даже неизбежную вонь. Двойник полковника вымыл руки, перепачканные осыпающимися с рамы чешуйками краски и невесть откуда взявшейся ржавчиной. Постоял, глядя на полуоткрытую дверь. В больнице стояла тишина, достойная скорее морга.

По холодному коридору он прошел к лестнице. На секунду задержался у двери в приемный покой – там о чем-то тихо разговаривали, временами негромко смеялась женщина. Двойник пожал плечами и стал подниматься на второй этаж.

…В ординаторской хирургического отделения молодая женщина, бывшая человеком не больше, чем он, подошла к зеркалу. Оправила волосы, провела холодной ладонью по лицу. Прошептала, глядя в свой отраженный лик:

– Дай мне силы…

Зеркало молчало. Оно умело лишь одно – отражать. Никогда и ничего не таилось на амальгаме, кроме истины, молчаливой, как любая правда.

Двойник Шедченко тихо открыл дверь, завешенную изнутри белой занавеской, и вошел в отделение. Помедлил, глядя на дверь ординаторской. Потом, отвернувшись, прошел в палату, которую выбрал так же легко, как нашел путь в больницу.

Юноша, бывший единственным обитателем палаты, открыл глаза.

– Привет, Сашка, – прошептал двойник Шедченко.

– Здравствуй, дядька.

– Ты как?

– Хреново. – Парень улыбнулся. – А где мать?

– Попозже подойдет. Ты здорово вырос.

– Головы это не коснулось… наверное.

– Ничего. Головой потом займешься. – Двойник Шедченко, который не считал себя человеком, коснулся его плеча с грубоватой, неумелой лаской.

– Я не верил, что ты сможешь приехать…

– Знаешь, я люблю тебя, идиота. Спи.

– А ты?

– Мне надо поговорить с врачом. – Он позволил себе странную улыбку. – Ладно, парень. Спи.

Юноша кивнул.

– Ты сразу меня узнал? – отступая к двери, спросил мужчина.

Александр Шедченко кивнул.

– Это здорово.

Мужчина вышел, плотно прикрыв за собой дверь, посмотрел на серый рассвет, вползающий в коридор через мутные окна. Шумно, не таясь, подошел к двери ординаторской, толкнул ее.

Женщина в белом халате, стоявшая у окна, молча и без удивления посмотрела на него.

– Я пришел, – сказал тот, кто не боялся считать себя нечеловеком.

6

Мария смотрела на того, кто был рожден злобой и тьмой, не отводя глаз, не произнося ни слова.

В глазах мужчины не было ничего человеческого. Только холод профессионального убийцы. О, она знала, что этот умел убивать. Он достаточно повоевал, прикрываясь приказами и красивыми словами для того, чтобы безнаказанно отбирать чужие жизни. И пусть большая часть его войн была там, на Востоке, ни одна из них не была войной за веру. Он не умел нести свет.

– Я пришел, – сказал тот, кто принял облик военного.

– Я знала, что ты придешь.

Мария заставила себя ответить. Даже этого ей необходимо любить. Но любить – не значит прощать.

– Ты сама понимаешь, что должно произойти, – сказал мужчина.

– Знаю. Ты должен покаяться – или умереть непрощенным.

Мужчина улыбнулся, словно он имел право улыбаться.

– Глупая девчонка… Ты считаешь, что несешь свет…

– Я несу свет. Но могу и лишать его тех, кто недостоин.

– Что ты сделаешь с миром, если войдешь в него, если победишь? – Мужчина медленно продвигался к центру комнаты. Мария застыла у окна.

дай мне силу…

– Я дам миру любовь.

– Мир уже не спасти любовью, девочка. Слишком часто любовь предавали, слишком часто ею оправдывали зло.

– Кто ты такой, чтобы судить о добре и зле?

– Я? Я слуга.

– Ты слуга Тьмы.

– Нет, человечества. Тех, у кого есть силы любить, но нет сил ненавидеть. Я просто страж покоя. И не моя вина, что покой хранит лишь Сила.

– Да, не только твоя вина в этом. Но и слуга отвечает за то, что творит по приказу.

– «Слуги… повинуйтесь господам своим. Ибо то угодно Богу…» – Мужчина вновь улыбнулся.

– Лишь в тебе выбор – Свет или Тьма.

– «Свет, который в тебе, не есть ли Тьма?»

– Я знаю, что ты умеешь искушать, – сказала Мария. – Ибо слово – оружие. И ложное слово – оружие Тьмы. Твой дар – искажать слова.

– Мой дар – служить.

Мужчина обвел комнату взглядом. Взял со стола нож.

– Не хотел бы этого делать, – негромко сказал он. – Мы еще можем объединиться. Есть другие… и в них подлинная Тьма. Давай предотвратим худшее, а после будем решать.

– Я лишаю тебя Света, – сказала Мария. На мгновение мужчина замер, неуверенно поднимая руку к глазам. Потом засмеялся и покачал головой. Сделал еще один шаг к Марии.

– Я не верю в тебя – и ты не сможешь меня ослепить. Выбирай, девочка.

– Даже твой земной брат отступил от тебя. Как можешь ты верить в свою правоту?

– А где твоя сестра, девочка?

Мария смотрела лишь на него. Неотрывно, чтобы даже в глазах не отразилась Анна, тихо входящая в открытую дверь.

– Моя сестра уже спасена, и прощено ей все, что было и что будет. Моя сестра есть любовь.

– Ты говоришь о любви, не умея любить.

Мария даже улыбнулась этим словам – всей лжи, которая была в них.

– Нельзя любить человечество, не любя человека, – сказал тот, кто был ложью и Тьмой. – И слепая любовь хуже ненависти. Всепрощение – дорога, которой приходит зло.

– Я прощаю даже тебя, – сказала Мария в тот миг, когда Анна, оказавшаяся за спиной двойника Шедченко, достала из кармана пальто нож и вонзила его в спину посланника зла.

Мир закружился. Потолок косо скользнул к полу, пол вздыбился, ударяя в лицо. Тот, кто считал себя лишь копией человека, упал на скользкий линолеум. Свитер намок почти мгновенно, кровь толчками била из раны. Девушка с ножом в руках стояла над ним, глядя взволнованно, но без страха.

– Ты не совершила зла, – сказала та, что пришла в мир со светом. – Ты остановила зло.

– Он… не будет спасен? – прошептала Анна.

– Не знаю. Все в нем теперь. – Та, что пришла в мир со светом, склонилась над двойником Шедченко. Он молча смотрел в ее лицо – в глаза, в которых было столько света и тепла… словно в жерле доменной печи. – Я могу спасти тебя, – сказала она.

Он не ответил. Странно, почему-то думалось совсем не о том. Не о мире, где Сила уже никогда не сможет стать защитой, не об этой девушке, чья доброта будет страшнее любой злобы. Не о том, как бездарно он прожил свой единственный день.

Двойник Шедченко думал о сестре, которую уже не сможет увидеть, и о семье, которая все равно никогда не была его семьей.

– Я могу дать тебе прощение и жизнь, – сказала женщина, глядя ему в лицо. – Ты можешь уйти с миром или раскаяться и пойти со мной рядом. Мне стоит лишь коснуться тебя – и рана закроется.

– Сила не прислуживает, она лишь служит, – прошептал он.

– И где же твоя Сила?

В глазах поплыли белые туманные хлопья. Он помнил их с тех пор, когда был человеком, но в тот раз руки друзей успели затащить его за полуобрушенный угол глинобитной хижины и под непрерывные матюки перетянули пробитое пулей плечо.

– Она уйдет со мной, – прошептал тот, кто не называл себя человеком. – Тебе ее не получить.

– И все же я прощаю тебя. – На лице женщины не дрогнул ни единый мускул.

– Подавись им… своим прощением…

Он уже падал в тот темный колодец, который рано или поздно ждет всех. И голоса женщин становились все тише и тише, оставаясь там, где он был так недолго…

– Нам придется что-то сделать с телом.

– А он прощен?

– Да. Принеси носилки…

Посланник Силы попытался открыть глаза.

Но даже на это уже не было сил.

7

Поезд подошел к Саксаулу по расписанию. Ярослав, лежа на верхней полке, смотрел, как наплывают на пути грязные домишки, расписанные дембельскими лозунгами бетонные заборы, какие-то совершенно ужасные ларьки, уставленные бутылками с радужными этикетками. В Азии даже поддельное спиртное несет в себе некую гарун-аль-рашидовскую пышность.

– Пам-парам-пам, – промычал Слава, глядя в окно. – Прекрасная местность. Ты хотел бы здесь жить? Тихо, уединенно. Можно думать и писать о вечном. А поезда все идут с востока на запад и с запада на восток.

Ярослав не отреагировал. Поездка в поезде через степь всегда нагоняла на него тоску.

– Как ты думаешь, москвичи поверят, что есть город под названием Саксаул?

– Они вначале будут долго вспоминать, что это такое.

– Да, вероятно.

Старушка собралась уже с час назад. В недрах объемистой сумки исчезли почти нетронутые продукты, бесформенное толстое пальто было накинуто на плечи. Слава добродушно посмотрел на старуху. Предложил:

– Может, вам помочь выйти?

– Спасибо, – очень чисто ответила та, покачав головой. Ярослав даже вздрогнул от неожиданности. Ощущение, что старушка не знала русского языка, уже успело устояться.

Поезд медленно затормозил, за окнами забегали торговки с сумками и бережно укутанными кастрюлями. Ярослав поежился, глядя в окно. Что-то столь беспросветное и холодное было в этой суете на затерянной в степях станции, что-то унылое и бесконечное, длящееся, казалось, от сотворения времен и не способное кончиться никогда. Это казалось ему самым страшным в любой поездке на поезде: крошечные станции и городишки, где живут – вынуждены жить – люди.

– Помнишь, как Геннадий говорил? – неожиданно спросил Слава.

Ярослав кивнул. Тогда он ехал домой из Сибири, с одной из тех писательских конференций, на которые какой-то меценат выделил несколько тысяч «зеленых». Часть пути он ехал с Геннадием Мартовым, фантастом из Новосибирска. Когда они проезжали такой же городишко, только утонувший не в степи, а в тайге, Геннадий, глядя в окно на шатающегося железнодорожника с полной сеткой бережно собранных бутылок, сказал: «А ведь это я мог здесь идти… с печатью вырождения на лице». Оказалось, что из этого городка он родом. Конечно, глядя на импозантного Мартова, который мог даже пиво из горлышка пить с выражением усталого аристократизма, представить его на перроне в рваном ватнике было невозможно. А вот наоборот… Ярослав, тогда еще совсем пацан, привыкающий к ощущению добродушных похлопываний по плечам от мэтров, смотрел на ничего не подозревающего мужичка, бредущего по перрону. И представлял его здесь, в купе, лениво раскинувшимся на полке и излагающим: «Когда я был в Куала-Лумпуре, довелось нам попробовать тот самый знаменитый плод дуриан…»

– Кто в силах это изменить? – спросил Ярослав.

– Никто, – безразлично ответил Слава.

Дверь купе дернулась, уползая в сторону. Старушка поднялась, часто кивая входящим мужчинам.

– У тебя, кстати, тоже был этот шанс, – наблюдая, как вошедшие извлекают из-под койки объемистые баулы, сказал Слава. – Навсегда остаться в маленьком городе среди степей.

– Что же, я виноват, что выбрал иное?

– Нет. По крайней мере ты научился дарить новые жизни. Всем, кто возьмет в руки твою книгу… и на день-другой вырвется с полустанка, спящего в степях.

– Куда? В параллельный мир с мечами и драконами? В космос?

– Ну и что? С каких пор ты стал комплексовать? Ты думаешь, больше пользы принесет описание реальности? Этого городка, где ветер кружит пыль растраченных жизней; где отмерены все пути; где люди вынуждены жить маленькими радостями доставшейся судьбы? Зачем? Когда можно дать им то, что не доступно никому?

Старушка уже выплыла из купе. Мужчины, закинув сумки на плечи, протискивались в дверь. Выходящий последним кивнул им.

– Судьбы нет, Слава.

– Да, конечно…

– Точнее, мы сами ее творим.

– Давай уж обходиться без банальностей. Миллион факторов влияет на каждый наш шаг, на его допустимость. Вряд ли воля и мечты играют большую роль, чем случайность.

Они замолчали – надолго. И даже когда поезд уполз со станции Саксаул, ни Ярослав, ни Визитер не сказали ни слова. Лишь смотрели на осень, неумолимо наступавшую на степь.

Это было очень незаметное наступление, ибо степь и так была осенью.

8

Самохин остановил «девятку», чуть свернув с дороги. Они с Морозовым переглянулись, словно решая, не стоит ли отказаться от задуманного.

– Пошли, – сказал Морозов.

Они выбрались из машины одновременно, еще раз посмотрели друг на друга. Что ни говори, а такими делами им раньше не приходилось заниматься. Даже то, что стариков было двое, сильно меняло привычные схемы. Одновременный инфаркт у обоих – это слишком уж странное совпадение.

– Черт… – Самохин вновь метнулся к машине. Достал из багажника литровую банку с грибами, закатанную машинкой, забросил ее в спортивную сумку. Морозов молчаливо ждал. – Налево, – подходя к нему, сказал Самохин. – Вот это называется Яблочной улицей, и нам нужен семнадцатый дом.

Дачный поселок в будний осенний день был тих и печален. Ни звука, ни движения. Они медленно пошли по засыпанной мокрым гравием дорожке, поглядывая на номера.

– Надеюсь, ты не ошибся в своих догадках, – заметил Морозов. Самохин лишь поморщился от его тона, заранее обвиняющего.

– Куда он мог еще податься? У дочери его нет, друзья сами в панике. Меня больше тревожит, почему взорвался дом.

– Газ…

– И у нас в квартире газ. Но никто на воздух не взлетает. Мог Романов еще кому-то поручить… это дело?

– Романов бы сказал. Только ведь и он тут посредник.

– Хрен его знает, какой он посредник. И почему он говорил о брате-близнеце – по документам такого нет?

Они остановились у низенького штакетника, глядя на маленький домик, построенный, наверное, лет двадцать назад. Редкие деревья с облетевшей листвой, покосившийся нужник в углу участка…

– Академик… – буркнул Морозов. – Смотри! – схватил он Владислава за плечо.

Тот и сам уже заметил легкий дымок, ползущий из трубы. Кивнул.

– Ну, кто был прав, Гена?

– Пошли. – Морозов толкнул калитку. – Хватит рассуждать.

Чувствуя неприятный холодок в груди, Самохин двинулся за ним. Надо было утром выпить немного… для храбрости. Ее всегда не хватает в такие моменты.

Большую часть пути Карамазов проехал на электричке. Потом прошел через чахлый лесок. Он не боялся сбиться с дороги – когда путь указывала Тьма, то ноги сами несли его к мишени.

Осенний лес успокаивал, дарил покой. Он засыпал, чтобы возродиться после зимней стужи. Лес знал тайну вечной смерти, разделяя ее с Ильей.

Когда-то давным-давно, еще в детстве, он участвовал в экологическом движении «Зеленая тропа». Конечно, тогда еще и слово-то это было не в ходу – экология. Но из толпы подростков он был, наверное, одним из самых самозабвенных малолетних экологов, очищающих ручейки, с неумелой руганью заваливающих дерном кострища и собирающих в подмосковных лесах пустые консервные банки. Для кого-то это было просто возможностью пошляться в походах или гордо выпалить обалдевшим туристам: «Зеленый патруль! Затушите костер!» Илья принадлежал к числу тех немногих, кто относился к делу серьезно. Это осталось в нем на всю жизнь – серьезный подход к работе… Да еще, наверное, легкое удовольствие, когда клиентом оказывался начальник какого-нибудь особенно вредного предприятия.

Илья очень любил лес.

По пути он напился из родника – чистой, ломящей холодом зубы водой. Постоял минуту, борясь с желанием просто посидеть в тишине, под легкое, бесконечное бульканье бегущей воды.

Не время. Сейчас он на работе…

Оправив старую куртку с оттянутым привычной тяжестью карманом, Илья двинулся дальше. К поселку он вышел минут на десять позже двух дилетантов, но ему не пришлось тратить время на поиск нужного участка. Он просто шел к нему – напрямик, не испытывая ни страха, ни волнения. Проглоченный утром стимулятор вызвал легкую эйфорию, но не возбуждение.

Карамазов знал, что сегодня ошибок не будет.

Самохин потянул дверь веранды. Та скрипнула, отворяясь.

– Давай входи, – прошептал Морозов.

Внутренняя дверь тоже была незаперта. Владислав медленно вошел в комнату. У него было очень неприятное предчувствие, чрезвычайно тягостное. Если бы он увидел, что домик набит людьми в форме, то не испытал бы ни малейшего удивления.

Но в комнате был только сухощавый лысоватый старик, сидевший на продавленном дачном диване. В углу тихо бормотал телевизор, но старик не смотрел на экран – он перебирал какие-то мятые бумаги.

– Здравствуйте. – Самохин попытался придать лицу строгое, официальное выражение. – Аркадий Львович Зальцман, если я не ошибаюсь?

Старик посмотрел на него очень спокойно. Сказал:

– «Здравствуйте» – хорошее начало. Но это ведь только начало, верно?

Владислав почувствовал себя неуютно. Но возникший рядом Морозов прибавил ему уверенности.

– Аркадий Львович? – повторил он.

– Полагаю, вы знаете, кто я, – ответил старик.

– Мы из органов, – вступил в разговор Геннадий. Сделал легкое движение, словно собираясь достать из кармана несуществующее удостоверение. – Мы искали вас по поводу взрыва в вашей квартире.

Старик улыбнулся:

– Какая доблестная у нас милиция… Я хотел бы все же взглянуть на ваши документы.

– Ваш брат находится здесь? – словно не слыша его, спросил Морозов.

– Вам должно быть известно, что у меня нет брата.

Наступила тягостная пауза. Самохин сделал несколько шагов к старику.

– А вы должны понимать, о ком мы говорим.

– Ищите… – Старик развел руками. – Комната одна, много времени это у вас не займет.

– Он наверняка ушел, – сказал из-за спины Геннадий. – Ладно, хватит тянуть.

Самохину показалось, что его начальник тоже нервничает. Словно на них обоих наползала чья-то тень, такая огромная и холодная, что не было даже сил поднять глаза и посмотреть в небо.

– Вам придется ответить, – сказал он старику. Тот покачал головой, бережно откладывая бумаги.

– К сожалению, я не смогу этого сделать… Даже если вы заставите меня мечтать об ответе. Я не знаю, где тот, о ком вы спрашиваете.

– Гена. – Самохин сделал еще шаг к старику. – Он, наверное, и впрямь ничего не знает. А у нас нет времени.

Как ни странно, но Морозов даже не отреагировал на то, что он назвал его имя.

– Поставь банку на стол, – негромко велел он. – И открой ее, там лежит нож.

Старик почти равнодушно смотрел на то, как Самохин, повернувшись к нему вполоборота, открывает банку.

– Очень интересно, – сказал он наконец. – Вы собираетесь заставить меня есть грибы? Вероятно, у них будет очень своеобразный вкус.

Самохина продрала дрожь.

– А ты смелый, дед, – сказал он.

– Я уже свое отбоялся, внучек.

Карамазов секунду помедлил у крыльца. Он предпочел бы обойти дом и хотя бы бегло обследовать участок… но из дачи доносился легкий шум. Вынув пистолет, он торопливо миновал веранду и распахнул дверь.

Картина, открывшаяся его взгляду, напоминала сцену из дешевого триллера. Двое мужчин, одному он дал лет сорок, другому, пожалуй, даже чуть больше, прижали к дивану слабо сопротивляющегося старика. Тот, что помоложе, достав из кармана пальто пенициллиновый пузырек с мутной жидкостью, открывал его, стараясь держать подальше от себя. Илье потребовалось несколько секунд, чтобы оценить намерения конкурентов и смысл стоявшей на столе банки с грибами.

– Ботулинический токсин? – поинтересовался он.

Мужчины шарахнулись от старика так, словно их разметало взрывом. Пузырек покатился по полу прямо к ногам Карамазова. Старик, приподнявшись на локтях, непонимающе смотрел на Илью.

– Кто из вас главный? – глядя на мужчин, спросил Карамазов. В глазах того, что постарше, мелькнул ужас, смешанный с пониманием.

– Я! – выпалил он.

Илья ухмыльнулся этой панической лжи, которая удивлением отразилась на лице второго бандита. Впрочем, быстрота реакции требовала некоторого поощрения.

Он выстрелил дважды, и пальто более тупого из подельников вспухло на груди, словно прорванное изнутри, что было прямо противоположно истине. Илья проследил, как тот заваливается на спину, и перевел ствол на оставшегося в живых конкурента.

– Как звать-то? – полюбопытствовал он.

Мужчина глотал ртом воздух, не в силах ответить.

– Ладно, это мелочь, – решил Карамазов. – На кого работаешь, падла?

Тот все еще не мог говорить. Пуля, ударившая в пол у его ног, однако произвела некоторый эффект.

– Ро… Романов…

– Владимир Павлович? – уточнил Илья с легкой заинтересованностью. Мужчина торопливо закивал. – Забавно… забавно.

Он отошел к стене, так чтобы видеть через окно пространство перед домом.

– Что вам приказали?

Кажется, у конкурента возникла легкая надежда.

– Устранить… пятерых близнецов…

пятерых?

– Почему ты так боишься слова «убить»? – полюбопытствовал Илья. – Суть-то не меняется… Имена!

– Зальцман… – Мужчина покосился на старика, так и застывшего на диване. – Корсаков… Шедченко, Корнилова, Заров…

– Для чего ему это нужно?

– Не знаю… он только посредник.

– Угу. А ты не забыл назвать шестое имя?

Мужчина замотал головой так энергично, словно собирался открутить ее с плеч. Впрочем, невелика была бы потеря…

– Где брат старика?

– Уехал… Так он сказал! – Мужчина вновь посмотрел на молчаливого участника их беседы.

– Значит, ботулинический токсин… Старички нажрались грибов и… – Илья поддел ногой пузырек. – «А почему у тещи синяки? Не хотела грибы есть, стерва…»

Мужчина угодливо захихикал.

– У тебя есть некоторый выбор, – сказал Илья. – Ты можешь поднять этот пузырек и сожрать все его содержимое…

– Нет! – выкрикнул мужчина.

Илья пожал плечами:

– Ты выбрал.

Три пули вошло в грудь бывшего юриста, и Владислав Самохин, добрый отец двоих детей и ласковый дедушка трехлетней внучки, довольный собой и жизнью убийца-любитель, отлетел к стене. Он еще видел того, кто принес ему смерть, – человека с холодными голубыми глазами и красивым, хоть и грубым лицом. Видел сквозь боль и сгустившуюся Тьму, и почему-то в последний миг ему показалось, что эта Тьма видна не только ему.

– Передай ей привет, – сказал Илья, отворачиваясь от трупа.

Старик молчал, глядя на него.

– Где твой брат? – беззлобно спросил Карамазов.

– Я действительно не знаю, – ответил старик. – Он уехал рано утром, сразу после завтрака. В Москву, вероятно. Полагаю, мне не следует особо радоваться смерти этих негодяев?

– Не стоит. Я просто не люблю дилетантов… и тех, кто видел меня за работой.

– Это ведь ты взорвал квартиру?

– Да.

– Там погибли невинные люди… дети…

– Поверь, я об этом сожалею, – честно сказал Илья. – У тебя тоже есть выбор, старик.

Его новый клиент посмотрел на валяющийся на полу пузырек.

– Противно… – прошептал он.

Илья одобрительно кивнул.

– Пуля лучше. Это мужская смерть… и мужское оружие. Мне действительно жаль, что так вышло.

– Я могу попросить вас не сжигать дом?

– Зачем? Думаю, дачка застрахована…

Старик кивнул на бумаги:

– Книга. Она почти готова, возможно, ее даже выпустят. «Экология души».

Карамазов почувствовал к нему неясную симпатию.

– Здесь слишком много следов, старик.

– Если вам не очень дорог пистолет, вы можете вложить его мне в руку, – сухо, словно рассуждая о чем-то абстрактном, предложил старик. – Словно я застрелил этих двоих, а потом покончил с собой.

Илья молча подошел к старику и приставил к его виску увенчанное глушителем дуло. Почему бы и нет. Мужественные люди заслуживают маленьких подарков… тем более если те удобны и ему.

– Ты можешь помолиться, – предложил он.

– К сожалению, я не верю в Бога. – Голос старика впервые дрогнул.

Илья нажал на спуск.

– Не держи зла, старик, – отступая от тела, сказал он. Неприятная работа. Гнусная. Для таких слизняков, как те двое. Хорошо хоть, пуля вошла аккуратно.

Когда через четверть часа Илья вышел из домика, он не сразу понял, что изменилось. Ему пришлось почти минуту оглядываться, прежде чем до него дошло.

Дверь сортира была открыта.

– Бля… – Илья метнулся к «скворечнику», запоздало заглядывая внутрь. Вот так дедок. Как убедительно он говорил! На мгновение ему захотелось вернуться в домик и поджечь его. Но восхищение немощным противником так и не рассеялось бесследно. – Полклиента. – Он позволил себе улыбнуться. Карамазову еще не приходилось убивать клиентов по частям. Непривычно, но в чем-то забавно.

К электричке он вновь возвращался через лес. Ему очень понравился вкус воды в роднике.

9

– Болеет кто? – спросил водитель, когда они уже подъезжали к больнице. Николай кивнул, не вдаваясь в объяснения. Больница казалась спящей. Никаких милицейских машин, суетящихся людей. Он почувствовал робкую надежду – двойник мог еще здесь не появляться.

Расплатившись из скудного запаса российских купюр – он пока не менял доллары на рубли, – Шедченко вылез из потрепанной «тойоты». Помог сестре, выбирающейся из широкой двери так неуклюже, как способны лишь люди, для которых такси – недоступная роскошь.

– Коленька, почему ты так спешишь?

В голосе Тани был страх. Понятно, у нее все мысли сейчас были о Сашке.

– Не знаю. Правда не знаю. Идем.

Они не сразу нашли двери приемного покоя, спрятавшиеся за углом здания. Шедченко долго жал кнопку, слыша, как внутри здания отзывается звонок. Наконец послышались шаги. Шедченко слегка посторонился, так чтобы в глазок был виден не только он, но и сестра.

– Что вам надо? – настороженно поинтересовались из-за двери. Николай не удивился. Врачи видели, что «скорая помощь» не подъезжала, а визиты ищущих дозу наркоманов случались обычно под утро.

– Девушка, у меня здесь сын лежит, – неожиданно плаксиво, моляще сказала сестра. – Саша Шедченко… Он очень тяжелый. Брат из Киева приехал, позвольте мы пройдем… пожалуйста…

Последовала короткая пауза. Когда через минуту дверь все же открылась, за ней оказались уже не только медсестра, но и врач – плотный, крепкий мужчина. Он внимательно посмотрел на Шедченко и переключился на Таню.

– Когда поступил ваш сын?

– В понедельник вечером. Он в первой хирургии.

– Вы за три дня не выучили, когда часы посещений? Восьми утра еще нет…

– Слушай! – Шедченко шагнул в проем, оттесняя врача. – Парень очень плох. Позвольте мне хоть взглянуть на него.

– Вы же военный человек, – невозмутимо отозвался врач. – Должны понимать, что такое дисциплина и порядок. Или это только для рядового состава?

– Вас как звать?

– Рудольф. Или вам нужна фамилия – знать, на кого жаловаться?

– Нет. Рудольф, я вас прошу. Уже не очень рано, дежурного врача мы не разбудим. Разрешите нам пройти.

Врач молчал.

– Я понимаю, что вам не положено нас пропускать. Но я прошу, отнеситесь по-человечески. Я не спал ночь. Сейчас я должен был стоять на полигоне и делать свою карьеру. Вместо этого я стою здесь и прошу вас.

– Это ваш племянник? – спросил Рудольф.

– Да. Единственный.

– Проходите. – Врач посторонился. Они вошли, и порог словно мгновенно перенес их из мира в мир. Стойкий больничный запах, невыносимо давящий, запах лекарств и боли…

– Если хотите, я оставлю вам документы, – предложил Шедченко.

– Не надо. Разденьтесь здесь.

Шедченко помог раздеться Тане, повесил свое пальто. Врач задумчиво смотрел на него.

– Полковник?

– Да. Украинской армии.

– Я вижу, форма не наша… Лида, проводи их в отделение.

– Спасибо, – коротко сказал Шедченко.

– Не за что. Но если в следующий раз вы явитесь еще раньше, я вас не пущу.

– Понимаю. Спасибо вам, доктор.

Вслед за медсестрой они поднялись на второй этаж. Та что-то тихо выговаривала Татьяне. Шедченко слышал, как сестра робко оправдывается, но в разговор не вступал. Ему было слегка не по себе. Он соврал, воспользовался больным Сашкой как пропуском, беспокоясь не только и не столько о нем.

Фактически он беспокоился о самом себе.

Дверь в отделение была открыта. Лида, цокая каблучками, подошла к ординаторской, осторожно постучала. Ей открыли сразу, словно ждали за дверью. Шедченко замер, глядя на девушку в белом халате.

Это и есть та копия, которую хотел убить его двойник?

Симпатичная, молодая, с мягким лицом, про таких еще говорят «со светлым лицом»…

– Анна Павловна, простите, пожалуйста, но вот… – Медсестра кивнула на них. – Ломились так, что пришлось впустить. Это родственники больного Шедченко.

Анна и Николай смотрели друг другу в глаза. Не отрываясь.

она видела меня… его…

– Не надо волноваться, – тихо сказала Анна. – С вашим племянником все в порядке. Состояние значительно улучшилось.

За спиной Шедченко облегченно всхлипнула Таня.

– Откуда вы знаете, что он мой племянник? – спросил Николай.

– Догадалась. Лида, спасибо, иди…

Медсестра, неодобрительно посмотрев на нее, пошла обратно. Похоже, она надеялась, что несвоевременных посетителей остановят на «второй линии обороны».

– Вы хотите посмотреть на Александра? Он, вероятно, еще спит.

– Мы тихонько, – жалобно сказала Татьяна. – Анна Павловна, пожалуйста…

– Пойдемте.

Шедченко как зачарованный последовал за ними.

Сашку он узнал не сразу. Как ни странно, племянник не производил впечатления молодого оболтуса, которое уже намертво отложилось в сознании. Может быть, из-за короткой, аккуратной стрижки и спокойного взгляда – он не спал.

Его собственный сын выглядел куда более подходящим кандидатом для рокерских гонок по ночному городу, завершившихся крутым поворотом и взорвавшимся бензобаком.

– Привет, мам, – сказал Сашка. И кивнул Николаю.

словно они уже виделись…

– Сашенька, дядя приехал, – садясь на краешек постели, сказала Таня.

– Я знаю. – С легким недоумением Александр посмотрел на мать, потом на Шедченко.

Николай перевел взгляд на Анну:

– Где он?

– Кто?

– Не надо придуриваться. Вы знаете, о ком я.

– Здесь больше не было ни единого человека. – Врач победоносно улыбнулась ему. – Что вы хотите?

а что он, собственно, хочет? Он сам отказался идти в больницу с двойником. Он сделал свой выбор. Долой мистику и сомнения. Жизнь такова, какова она есть… и более никакова…

Шедченко прошел по палате. Посмотрел в окно, словно что-то внутри подталкивало его.

В глубине больничного двора он увидел маленькое одноэтажное здание, увенчанное кирпичной трубой, метров пяти в высоту. Из трубы шел густой дым.

– Что у вас там?

Врач даже не подошла к окну.

– Морг.

– С крематорием?

Татьяна испуганно смотрела на него.

– После ампутаций, – сухо сказала Анна, – остается биологический материал, подлежащий уничтожению.

Шедченко стало подташнивать. Он повернулся к врачу, и та увидела в его глазах что-то такое, что заставило ее отступить.

– Я бы не советовала вам продолжать эти разговоры, – быстро сказала Анна. – Состояние вашего племянника утром резко улучшилось. Но это нестойкое улучшение, и не стоит его разрушать.

Николай подошел к ней вплотную. Прошептал одними губами:

– Вы убили его?

– У него был выбор. Как и у тебя сейчас.

– Кто вы?

– Мария.

– Кто вы?

– Мир. Свет. Любовь.

– Это ложь.

– Не тебе решать, что ложь, а что правда. Без него ты ничто. Но отныне ты свободен и можешь сделать выбор. Стань на нашу сторону. Помогай нам. И ты войдешь в мир, который будет завтра. Ты не нужен этому миру, но ты поможешь ему прийти, заслужишь прощение и покой…

– Коля! – выкрикнула Татьяна. Шедченко вздрогнул, отворачиваясь от Марии.

Сестра и племянник смотрели на него. Непонимающе и со страхом.

мир, свет, любовь…

– Сашка, я должен уехать на пару дней, – сказал он, касаясь его руки. – Держись, мужик.

– Дядька, ты сам-то здоров? – Сашка задумчиво смотрел на Шедченко.

– Уже нет, – спокойно ответил он. Достал из кармана бумажник, молча отсчитал пять «зеленых» сотенных. – Таня, держи. Вам пригодится.

– Ты…

– Мне надо ненадолго уехать.

Он не стал говорить ни «прощай», ни «до свидания», ибо не мог сделать выбор между словами.

– Я вас убедила? – спросила та, что выбрала имя «Мария».

– Вы напомнили мне, что существует выбор.

– Прототипы не ведут собственных игр. Они способны лишь помогать пришедшим.

– Я понимаю.

Шедченко отступил в коридор, провожаемый растерянным, непонимающим взглядом сестры, легким взмахом руки Сашки и укоризненной печалью в глазах Марии. Уже в коридоре он посмотрел на дверь ординаторской. И увидел еще одну женщину в белом халате – словно отражение Марии. Только в ее взгляде было слишком много тоски.

– Ты сглупила, девочка, – прошептал он. Анна, настоящая Анна словно окаменела, подобралась.

– Это сделала я!

Шедченко удержался. Довольно легко. Сейчас он понимал, почему его двойник погиб.

– В нем было больше любви, чем в вас обеих. Он не мог убить женщину.

– Значит, не сможешь и ты.

– Я найду того, кто сможет.

Он побежал по лестнице – грузный стареющий мужчина в чужой военной форме. Попадавшиеся навстречу люди – персонал шел на работу – прижимались к стенам.

И все же в одном Мария была права. Шедченко помнил имена, и теперь у него был выбор.

10

Валентин Веснин не ложился этой ночью. Молчаливый, замкнутый паренек, двадцатипятилетний специалист по трехмерной графике, популярный в узких кругах создатель рекламных клипов, все равно не смог бы уснуть.

Кирилл Корсаков так ничего ему и не сказал. Впрочем, у Валентина уже не было ни малейшего желания его расспрашивать. Он накормил Кирилла. Мальчишка явно был голоден, однако ел равнодушно и медленно, словно выполняя скучную, но необходимую работу. Перестелил свою кровать. Кирилл все так же равнодушно кивнул, вяло поинтересовался:

– А ты где будешь спать?

– У меня работы много.

– Ясно. – Кирилл задергал руками, стягивая свитер. – Валя…

– Что?

– Ты не думай, будто сошел с ума. Тот, кто звонил, это тоже я. Только другой.

– Тебя когда разбудить? – помолчав, спросил Веснин.

– В семь. Или если я опять позвоню.

Валентин кивнул, поворачиваясь к монитору. «Пентиум сто двадцатый» меланхолично гонял готовый ролик. Веснин остановил картинку, помедлил, вслушиваясь, как Кирилл забирается под одеяло. Затих, потом пробормотал:

– Извини, что впутываю тебя. Я просто устал очень. Я завтра уйду.

словно заклинание – я завтра уйду…

Минут пятнадцать Веснин сидел не шевелясь. Потом вышел из «три-д-студио», помедлил мгновение и включил терминал.

Телефон в прихожей тонко задребезжал, вторя набирающему номер модему. Веснин вздрогнул, покосившись на кровать, но Корсаков не проснулся.

Он подключился к Интернету с первой попытки, секунду поколебался, соображая, где можно получить информацию быстрее всего. Было несколько хостов, где постоянно болтались свежие городские новости. Но сейчас ему не хотелось пробираться через горы ненужных сплетен. Валентин переключился на «Столичные разговоры» – постоянную конференцию, работающую в реальном времени. Глянул в информационное окошко – сейчас на линии болтались семнадцать человек. Разговор шел о политике, о предстоящих выборах, о тех ляпах, которые допустили те или иные кандидаты. Разговор был жарким – в конференции сейчас вертелись два коммуниста, стойко отбивающиеся от идейных противников.

Веснин поправил очки, пробежался пальцами по клавиатуре.

«Привет. Простите, я вошел с вопросом. Кто-нибудь может рассказать подробнее о сегодняшнем происшествии?»

Он щелкнул клавишей «мыши», отправляя вопрос в сеть. Расчет был простым – странные происшествия не случаются одни. И наверняка несколько человек, прижатые в угол в беседе, будут рады сменить тему…

«Привет. Ты о взорвавшемся доме?»

«Привет, ты о чем?»

«Мы о другом говорим…»

Веснин снова коснулся клавиш.

«И о доме тоже. Вроде бы здесь не только о политике можно спорить – достала…»

Пауза. Сеть реагировала неторопливо, подчиняясь не только инерции разговора, к счастью, уже многим надоевшего, но и скорости работы модемов, сбоям сигналов на старых АТС…

«Что там говорить-то? Газ рванул, десяток людей сгорели. Храмы восстанавливать деньги есть, за коммуникациями следить – хрен…»

Ага, это он оттянул на себя коммуниста…

«Обычный денек, ничего особенного. На Курском детишки бомжа бензином облили и… В одном доме газ рванул, подъезда как не бывало. Психопат какой-то шлепнул женщину и пытался застрелить ее сына. Хороший денек».

Веснин вздрогнул. Руки сами легли на клавир.

«Какую женщину?»

«Телевизор смотри иногда. Не помню, где-то в центре. Корсакова, если фамилию не путаю».

«Чему удивляться? Пацан, наверное, наркоман. Задолжал, пришли разбираться, тут мать подвернулась…»

Валентин смотрел на Кирилла. Тот спал, зарывшись лицом в подушку.

наркоман… как же. Кирилл даже не курит… Значит, Людмила Борисовна…

Он посмотрел на экран. Поймал взглядом проползающие строчки:

«То же самое было и при коммунистах. Просто молчали…»

«Там жил какой-то старпер. Небось открыл газ, а поджечь забыл…»

Веснин прервал связь. Пусть сеть обсасывает детали без него. Он узнал главное… почему Кирилл пришел к нему.

Его действительно кто-то преследовал! Зачем?

Валентин на цыпочках прошел в прихожую. Глянул в глазок на пустую площадку. Коснулся замков, словно выполняя какой-то ритуал.

Кирилл Корсаков, в меру самостоятельный, но абсолютно домашний подросток, потерял мать и ухитрился стать объектом чьей-то охоты. Но что не лезло ни в какие рамки – по ходу дела он раздвоился.

Веснин прикрыл дверь в комнату и пошел на кухню. Кофе и тазепам – странное сочетание, но сейчас ему хотелось именно такого набора.

Кирилл проснулся с совершенно четким знанием, где он находится. Может быть, из-за тихого гула компьютера, не смолкавшего всю ночь, или постоянных хождений Веснина, вовсе не таких бесшумных, как тот надеялся. Наверное, сон был очень неглубоким, но все же он чувствовал себя отдохнувшим.

– Кирилл… – Веснин, скрючившийся на стуле у компьютера, смотрел на него. Глаза Валентина были красными, воспаленными.

он знает…

– Мне очень жаль, Кирилл. Поверь…

Мальчик всхлипнул, мгновенно переходя из сонливой одури во вчерашнюю безысходность. Веснин неуклюже присел рядом, положил руку ему на плечо.

– Кирилл, поверь, у тебя много друзей. Мы поможем.

– Мне никто… не может помочь…

– Кирилл, это страшное горе, но сейчас надо подумать о тебе. Понимаешь?

Мальчишка кивнул. Как ни страшно это было, но он действительно понимал. Сейчас речь шла о его жизни.

– Кто тебя преследует? За что?

– Я не знаю.

– Ты влип в какую-то историю?

– Д-да. Но я не могу рассказывать.

– Кирилл, в такой ситуации надо обращаться в милицию.

– Нет! – Мальчишка вздрогнул. – Тогда мне точно – конец.

– Кирилл, я твой друг.

Рука Валентина была неестественно напряженной. Кирилл повел плечом, и тот поспешно снял ладонь.

– Именно поэтому не спрашивай.

– Кирилл, помочь – это в первую очередь понять.

– Я умыться хочу.

– Кирилл, не уходи от ответа. Я в два раза тебя старше и кое-что понимаю в жизни.

– Иногда надо не понять, а поверить. – Кирилл посмотрел ему в глаза сквозь неумолимо текущие слезы. – Ты можешь мне поверить?

– Да.

– Тогда поверь, что лучше тебе ничего не знать.

Веснин запнулся. Он попал в западню собственных слов – самую безвыходную из всех ловушек.

– Тебе дать зубную щетку?

– Дай. – Кирилл потянулся за джинсами, стал торопливо одеваться.

– Ты по-прежнему хочешь уйти?

Кирилл заколебался:

– Не знаю. Я подожду, может быть, позвонит Виз…

– Виз?

– Может быть, я позвоню сюда.

В глазах Веснина на мгновение зажегся безумный огонек.

– Слушай, я могу поверить во что угодно. Даже в то, что КНБ провел эксперимент над тобой и ты раздвоился.

– Глупость какая, – застегивая рубашку, сказал Кирилл. – Ты мне обещал дать зубную щетку.

Валентин покорно поднялся.

11

Дума занималась сегодня обычной работой – переливанием из пустого в порожнее. Обсуждались какие-то мизерные западные кредиты, на что их употребить, в какие отрасли сделать вливание: в сельское хозяйство или на работу комитета по этому самому сельскому хозяйству.

По твердому мнению Визиря, единственным плодотворным выходом здесь было бы явление Христа, способного накормить семью хлебами четыре тысячи голодных, не считая, конечно, женщин и детей. С полчаса он сидел, проглядывая утренний информационный листок, подготовленный референтом, временами вслушиваясь в бред выступавших. Потом тихонько выбрался из зала заседаний и спустился в буфет.

Здесь завтракали с десяток депутатов и столько же журналистов. На него поглядывали, когда Визирь взял чашечку кофе и отошел к свободному столику.

– Можно?

Визирь поднял глаза на подошедшего с чашкой мужчину.

– Здравствуй, Альберт. Садись, дорогой.

– Устал от прений?

– Это не для печати. – Визирь улыбнулся главному редактору «Истины». – Скажу, что устал, завтра же в газете пропечатаете. Мол, выбрали слабаков, даже слушать у них сил нет.

Альберт Данилович развел руками.

– На то и четвертая власть, Рашид Гулямович. Президента вы не боитесь, так, может, хоть мы сгодимся?

– На то и волк в поле… Наверное.

Визирь мелкими глоточками цедил кофе. Плохой кофе, что ни говори.

– И что вы все нас терзаете-то, волки пера? – буркнул он. – В «Волгаз» опять вцепились.

– Уже читали? – Альберт Данилович заинтересовался. – Что-то не так? Подавайте опровержение.

– Какое опровержение, вы истину сказали… как всегда. – Визирь одарил главного редактора печальной улыбкой. – Но ведь не всю же. В городке газовиков хоть побывали бы, посмотрели, как у нас умеют заботиться о людях.

– Трудно все охватить. Маленький корпункт, одна машина, дряхлый факс, древний компьютер. Знаете же, как любит власть оппозиционные газеты.

– Знаю. – Визирь замялся. – Такое предложение есть – попробуйте всесторонне подойти к вопросу. А насчет оборудования поможем. Мы прессе помогаем без всяких условий и обид.

Альберт Данилович слегка насторожился.

– К сожалению, мы не можем принимать помощь от идейных противников.

– А от союзников? Если вам поможет Шелганов?

– Он и так помогает, чем может.

– А мы ему поможем.

С полминуты Альберт Данилович молчал, допивая кофе.

– Шелганов – честный и порядочный человек, – сказал он наконец.

– С другими мы не сотрудничаем. Противно.

Пожав плечами, главный редактор протянул ему руку.

– Интересно было пообщаться. Как голосовать будете, не секрет?

– Не секрет. Только не исправят эти гроши положения.

– Верно.

Визирь задумчиво смотрел вслед главному редактору. Конечно, поддержку крупной газеты, за которой стоит огромный электорат, так просто не покупают.

А вот отношения зондируют на предмет сотрудничества.

Его держат за серьезную фигуру – прекрасно. Волк-одиночка. Замкнутый и темпераментный русский шовинист азиатской крови.

Что ни говори, а Рашид Гулямович выбрал удачный имидж. Спасибо ему.

Веснин открыл хлебницу и хмыкнул. Слишком увлекся вечером работой, даже в магазин не вышел.

– Кирилл, я сбегаю за хлебом, – сказал он. – Подождешь?

– Давай я схожу, – предложил Кирилл.

Валентин поправил очки.

– Думаю, это неразумно. Ты ведь понимаешь?

– Кто меня здесь будет искать?

– Кирилл, но все же я взрослый человек…

Мальчишка тихо засмеялся.

– Помнишь, что ты всегда говорил, когда в «Штурмане» болтали о книгах про детей?

– Много чего говорил.

– Ну, что возраст – это не показатель ответственности, и даже в десять лет человек вправе принимать любые решения. Мне тринадцать.

– Дело не в этом. – Веснин поморщился. – Кто из нас более способен рисковать?

– Я. Ты сам говорил, что не способен убить человека, даже если он тебя будет убивать.

– А ты способен?

Кирилл запнулся.

– Почти.

Веснин мог сказать, что между «почти» и «могу» порой пролегает пропасть. Но он промолчал. Для него не существовало даже «почти», и он это знал прекрасно.

– Валя, давай я в магазин сбегаю.

– Ладно. – Веснин полез в карман, достал деньги, протянул Кириллу полтинник. – Возьми хлеба и молока.

– У меня есть деньги.

– Кто у кого в гостях? К чаю что-нибудь купи.

Кирилл взял пятидесятитысячную бумажку, засунул в карман.

– Я быстро…

– Знаешь, где тут магазин?

– Я вчера мимо проходил, найду.

Карамазов не стал заходить домой и переодеваться. Куртку он чуть-чуть запачкал, но нейлон отмыть было несложно. Сейчас главным стало успеть. Один раз мальчишка от него ушел и, наверное, считал, что найти его невозможно. Но Тьма подсказала, где искать.

Плохо было лишь то, что точка, где скрылась мишень, казалась размазанной, колеблющейся. Раньше такого не было. Возможно, мальчишки разделились? Один укрылся у знакомых, другой просто бродит по городу? Илья допускал такую возможность. Что ж, тем важнее устранить хотя бы одного, снизить неопределенность.

Он не стал тратить время на метро, поймал машину, что предельно удивило бы его коллег в редакции. Вышел из машины в трех кварталах от цели.

Сейчас он шел на работу без оружия. Не беда, он и сам был оружием пострашнее дешевого пистолета. В три часа дня ему предстояла встреча с одним из тех, у кого он снабжался инструментами, а пока при нем были руки и тонкий скрученный шнур в кармане.

Видимо, опять предстояло убирать свидетеля. Грязь… Как странно и в то же время логично, что грязная работа пришлась на самых беспомощных и невинных клиентов. Слабость провоцирует. Слабость преступна.

Карамазов подошел к длинной девятиэтажке уверенной походкой аборигена здешних мест. Перескакивая через заполненные грязью выбоины в асфальте, не оглядываясь по сторонам. Вряд ли кто-то, увидевший его со стороны, запомнит хоть одну деталь…

– Эй!

Илья вздрогнул. Не от окрика – от знакомости голоса. Остановился, оборачиваясь.

Кирилл Корсаков, его ускользнувшая малолетняя мишень, стоял метрах в двадцати, в проходе между домами. Нелепо, обеими руками сжимая полиэтиленовый пакет, набитый явно нетяжелым грузом.

– Гад! – крикнул мальчишка.

Илья сделал шаг, другой, перешел на бег. Это было уж слишком. Наглец. Мышь, зарычавшая на кота.

Он просто делает свою работу!

Мальчишка повернулся и бросился бежать.

Кирилл узнал убийцу сразу. Не по лицу, которого толком-то и не разглядел, не по одежде – сейчас тот был похож скорее на возвращающегося дачника. Просто что-то кольнуло в груди, и он остановился, комкая пакет с продуктами.

Его снова шли убивать.

Это было нелепо и нереально. При свете дня, во дворе огромного дома, рядом с дорогой, по которой мчались машины, человек, убивший его мать, быстрой походкой шел к подъезду Веснина.

Как он узнал?

Кирилл отступил на шаг. Надо было бежать, пока убийца не посмотрел в его сторону. Он вспомнил и словно даже услышал визг пули над плечом.

Бежать…

А убийца поднимется по лестнице и позвонит в дверь. Он найдет, что сказать. Валя откроет…

И снова покачивающаяся камера репортера жадно заглянет в квартиру.

– Эй!

Он сам удивился своему крику. Фигура в бурой нейлоновой куртке замерла на полушаге.

– Гад!

Кирилл не удивился, когда убийца рванулся к нему. Это было продолжением страшных снов, в которые превратилась жизнь. Снов, в которых не преступники убегают от милиции, а честные люди спасаются бегством от бандитов. Это стало нормой, да?

Кирилл бросился бежать.

Краем глаза он замечал, как женщина, идущая навстречу ему с тяжелой сумкой, быстро и целеустремленно завернула в уже пройденный было подъезд, как с балкона второго этажа исчезла фигура девушки, вышедшей покурить в накинутой на плечи куртке. Правильно. Когда маленький мальчик убегает от убийцы, не стоит смотреть на такое печальное зрелище…

Кирилл свернул к цепочке гаражей, слыша, как сзади приближается смерть. Он оказался в каком-то узком коридоре – слева здание, справа бетонные гаражные коробки, впереди – стальные прутья ограды, опоясывающей голые деревья и маленькие беседочки. Детский сад?

Он побежал вперед.

Убийца не издал ни звука. Просто догонял его медленно и неумолимо. Кирилл отстраненно подумал, что зря дети считают взрослых не умеющими бегать. Они умеют. Когда надо.

Шагах в пяти от ограды он увидел с какой-то фотографической точностью, что два прута слегка разогнуты – наверное, местные пацаны соорудили для себя удобный проход на детсадовскую территорию. Такой же лаз был и в ограде детсада рядом с его домом – по вечерам в маленьких беседках собирались пацаны, чтобы спокойно покурить, выпить, поболтать о девчонках. Кирилл прыгнул в узкий проход.

Он отбил плечо и едва не застрял. За спиной выматерился преследователь, и Кириллу показалось, что его обдало ветром от последнего рывка убийцы. Он дернулся, протискиваясь в узкую щель, упал на раскисшую от дождей землю. Повернулся, со страхом ожидая увидеть черный глазок ствола.

Убийца пытался протиснуться в щель. Нелепо выгнулся, просунув голову, но широкие плечи упрямо не желали пролезать, опровергая древнюю истину: «Главное, чтобы голова пролезла».

Кирилл вскочил, дернулся было в глубь территории, потом повернулся. Посмотрел в холодные прищуренные глаза. И подпрыгнул, пиная убийцу в лицо. Рубчатая подошва с хрустом проехалась по щеке.

Мужчина взвыл, выдергиваясь обратно. Из съехавшего вбок носа текла темная кровь, смешиваясь с липкой грязью, слетевшей с подметки кроссовки.

– Гад… – прошептал Кирилл.

Мужчина вытер ладонью лицо. Посмотрел на него – пристально, словно запоминая. Очень спокойно произнес:

– Иди сюда. Я ничего тебе не сделаю.

Кирилл истерически засмеялся.

– Все равно тебе не уйти, – сказал убийца. – Где второй?

Мальчишка попятился. Исчезнувший на секунду страх снова вернулся. Казалось, ударь он сильнее, так, чтобы содрать кожу, под ней оказалась бы сталь. Перед ним был не человек – какой-то робот, терминатор из фильма.

– Что происходит?

Из-за гаражей вышел мужчина. Рослый, крепкий, по сравнению с ним убийца сам выглядел подростком. В руке он держал разводной ключ, казавшийся игрушечным. На мгновение Кирилл ощутил, как перевернутый мир стремительно становится с головы на ноги.

– Совсем шпана обнаглела, – поворачиваясь, сказал убийца. – Залез в карман, гаденыш. Вот… попытался поймать… – Он снова вытер лицо.

– Он хотел меня убить! – закричал Кирилл. Мужчина смерил взглядом его, потом окровавленное лицо убийцы.

– Я его понимаю, – сообщил он. – А ну иди сюда, щенок!

Кирилл бросился бежать.

Нет, мир не собирался стать нормальным. Стоять на голове, видимо, было для него привычнее.

Сзади доносилась щедрая ругань. Ограда садика была высокой и совершенно не приспособленной для перелезания. Но ведь в любом заборе есть двери.

Кирилл выбежал к зданию детского сада. Здесь вяло бродили десятка два малышей под присмотром воспитательницы, смерившей его хмурым, неодобрительным взглядом, но ничего не сказавшей. Кирилл побежал мимо, к воротам, но растянулся в грязи и упал. Пакет вылетел из рук прямо к ногам мальчика лет пяти.

Дети нестройно засмеялись. В этом возрасте ничто не веселит так искренне и чисто, как чье-то падение в лужу.

Кирилл медленно поднялся. Подошел к пакету, из которого вылетели батон и шоколадка…

к чаю…

– Убегаешь? – спросил малыш.

– Убегаю, – машинально ответил Кирилл.

Мальчик задумчиво проводил взглядом испачканный хлеб, посмотрел, как Кирилл обтирает плитку «Бабаевского».

– Ты шоколад любишь? – спросил он.

– Нет. Хочешь?

– Хочу, – без лишней скромности признался малыш.

– Бери. – Кирилл сунул ему шоколадку и побежал к воротам.

12

Был уже вечер, когда поезд подошел к Актюбинску. Ни Ярослав, ни Слава больше не говорили о предстоящем. Дорога дарила передышку и скуку, это было единственное, что она могла дать.

– Проводник обещал никого не подсаживать, если получится, – перетасовывая колоду карт, сказал Слава. – Хорошо бы так и доехать, вдвоем.

– Помнишь, как в молодости мотался в Москву за книжками? – неожиданно для себя спросил Ярослав.

– С Валеркой? Помню, конечно. Здорово было, правда?

– Прибыли – ноль, зато поездку окупали, пьянствовали с друзьями, и все новинки были наши.

Слава засмеялся:

– Русский бизнес. Навар с яиц.

– Скорее уж: украли ящик водки, продали, деньги пропили…

– Ненормальный ты, – укоризненно сказал Слава. – Угораздило же меня… Вот другие Визитеры – какая интересная у них жизнь.

– Угу, в них уже стреляют.

– Не остри. Боюсь, что сегодня несколько «ушло».

– Ты ночью это узнаешь?

– Да… почувствую.

Ярослав заерзал на койке.

– Ты все-таки сукин сын. Ты что-то знаешь о своем происхождении. Просто не желаешь рассказывать.

– А если даже так? Помнишь свое «хождение в сеть»? Когда читатели принимались обсуждать недосказанные моменты в твоих романчиках? А ты ухохатывался, читая версии, потом выбирал ту, что высказал самый симпатичный собеседник, и поддерживал ее своим авторитетом автора. Чем я хуже тебя?

– Кончай. – Ярослав чуть смутился.

– Ладно. Я выйду покурю на перроне.

– Почему ты?

– А ты на прошлой станции выходил, пока я караулил купе.

– Сравнил разъезд с городом!

– Ну и что?

Слава бросил колоду на столик, снял с крючка куртку. Наставительно произнес:

– Есть две ошибки, которые можно совершить в дороге. Первая – выпить слишком много. Вторая…

– Выпить слишком мало? Даже не думай.

– Тю-тю-тю… – Слава усмехнулся, выходя в коридор.

Проводник, пожилой маленький казах, закрывал служебное купе. Глянул на Славу, поморщился, что-то вспоминая.

– Парень, ты просил никого в купе не подсаживать?

– Угу. Мы с братом просили.

– Слушай, такое дело, понимаешь… Много билетов здесь продали. Кого-то придется подсадить.

– Шеф, сколько надо?

Проводник замотал головой:

– Ничего не надо. Потесниться надо.

– Шеф, я думал, мы договорились.

– А, не обижай! Хорошего попутчика посажу. Стариков, детей в другие купе раскидаю. Кого тебе посадить? Девушку посадить?

– Посади, – доставая из пачки сигарету, сказал Слава.

– Русскую посадить?

– Красивую посади.

Проводник сморщился в улыбке.

– Кто тебя знает, кто тебе красивая… Мне будет красивая, а ты из окошка выпрыгнешь.

Слава засмеялся.

– Русскую посади. Ладно?

– Ладно. Слушай, возьми мне на перроне сигарет. Наших возьми, я российские курить не могу.

– Сделаем, шеф.

Он прошел вслед за проводником, протиснулся мимо него, когда тот опустил лесенку. Распихивая толкающихся у вагона пассажиров и торговок, отошел на несколько шагов, закурил. Казавшиеся бесконечными ряды торговцев, рассевшихся на земле вдоль перрона, уже завели бесконечный галдеж. Он подошел к старику, возле которого была навалена гора арбузов и дынь.

– Сколько?

– Бери, бери…

– Сколько за этот?

– Десять! – Продавец хитро улыбнулся.

– Ты меня не за того принял. Я в Москву еду, а не из Москвы. Пять.

– А, забирай…

Слава сунул ему пятитысячную, с натугой поднял арбуз. Спросил:

– Где можно взять спиртное? Нормальное спиртное.

Старик махнул рукой на здание вокзала. Слава быстро глянул на часы.

– Эй, зачем ходить? – К нему подскочил паренек лет двадцати. – Вот бери! Бери, хорошая водка!

Он махнул перед лицом Славы бутылкой. Желтая, косо наклеенная этикетка гласила – «Орысша арак».

Слава поймал его за воротник, притянул к себе.

– Эту водку, – раздельно сказал он, – залей себе в задницу. Понял? Технический спирт из канистры, мать разливает, отец закупоривает, ты продаешь. Ты сам, гаденыш, это пить будешь?

Парень открыл было рот, чтобы огрызнуться… и затих, глядя в глаза Визитера. Дернулся, высвобождаясь, медленно отступил.

– Разбей, – холодно приказал Слава.

Парень неуверенно заозирался.

– Ты слышал?

Словно загипнотизированный, парень поднял бутылку и с силой опустил ее на железный столбик полуразваленной ограды. С ужасом уставился на усыпанную осколками лужицу. Звон словно выделил вокруг них пятиметровый круг остолбеневших торговцев, молча взиравших на невероятное.

– Все разобьешь, – приказал Визитер, отворачиваясь.

Стоянка пятнадцать минут, к вокзалу придется пробежаться.

* * *

Ярослав, наблюдавший за происходящим из купе, был единственным, кто понимал, что случилось.

Визитер тренировался.

Несчастный бутлегер попался ему под горячую руку. Визитеры, как сказал Слава, почти не располагали возможностями, выходящими за рамки человеческих.

Сейчас парень, продавец поддельной водки, испытал на себе это самое почти.

Что было единственным оружием его, писателя? Если не считать дешевого газовика, болтающегося сейчас на дне сумки?

Слово.

Визитер владел странной алхимией перехода Слова в Дело. Чем-то посерьезнее гипноза, чем-то подобным фокусам Мессинга.

Ярослав вздохнул, отворачиваясь от обезумевшего парня, бившего об ограду третью бутылку. Люди старательно обходили его.

Интересно, а какие чудеса способны творить другие Визитеры?

Дверь дернулась. Ярослав поднял глаза, но это был не Слава. Проводник хитро, заговорщицки подмигнул ему.

– К вам гости, потеснитесь чуть-чуть, а?

Девушка лет двадцати, в плаще поверх мохнатого свитерка и бледно-голубых джинсах, неуверенно зашла в купе.

– Здравствуйте. – Ярослав подтянул ноги, садясь.

– Здравствуйте. – Девушка покосилась на проводника, но тот уже исчез, как чертик в коробочке. – Вы один едете?

– Нет, мы с братом. Нижние полки свободны, выбирайте.

– Ага. – Девушка опустила небольшой чемодан. Симпатичная, светловолосая, но с тем легким налетом провинциальности на лице, который Ярослав так ненавидел в себе самом. – Вы далеко едете?

– До конца.

– Здорово. А я уже лет пять в Москве не была… я в Саратов еду.

Она слегка нервничала. Наверное, начиталась бульварных газет с рассказами об изнасилованиях в поездах. Когда-то он сам такие сочинял, подрабатывал. Двадцать баксов рассказик. «И тогда четыре лица кавказской национальности одновременно изнасиловали девушку четырьмя различными противоестественными способами…» Ярославу стало смешно, он фыркнул, давя смех.

– Вам помочь чемодан поставить?

– Что? Спасибо. Я сейчас, достану…

Поезд дернулся. Ярослав тревожно глянул в окно на заскользивший перрон. Очень весело получится, если Визитер отстанет. Что он будет делать в Москве?

Впрочем, занятие найдется. Попить водки со Скициным, вина с Озеровым, потрепаться о фантастике и услышать полный набор столичных новостей, выклянчить у какого-нибудь издательства аванс под очередной роман. Какой роман? А, придумать никогда не поздно.

На мгновение он почувствовал облегчение. Визитер исчез из его жизни, как дурной сон. Затерялся в городе на северных окраинах Казахстана. Пообвыкнется, найдет хорошую девушку, устроится на работу…

Ему снова захотелось смеяться.

В незакрытую дверь протиснулся Слава. С арбузом под мышкой и тяжелым, жалобно звякнувшим пакетом в руках.

– Что, потерял?.. Здравствуйте.

– Здравствуйте. – Девушка растерянно посмотрела на него, потом на Ярослава, снова на Визитера. Неуверенно улыбнулась.

– Познакомь с гостьей, – опуская арбуз на полку, сказал Слава.

– А мы еще не успели познакомиться.

– Ох, джентльмен… Я – Слава. А этот заторможенный товарищ – Ярик.

– Тоня. Вы близнецы?

– Ну, в какой-то мере. – Визитер кивнул. – Я младшенький, он старшенький. Более мудрый и печальный, но вы на него не сердитесь.

Тоня засмеялась:

– Ой, я даже растерялась. Никогда не встречалась со взрослыми близнецами.

– Все, упущение исправлено.

– У нас в школе есть двое близнецов, но они совсем не похожие. Небо и земля.

– Вы учительница?

– Да, русский язык и литература.

Слава замахал руками:

– Не пугайте, Тоня! Я всегда боялся писать сочинения! Можно сесть?

– Садитесь, Слава. – Тоня безуспешно попыталась придать голосу строгий тон. – Ой, как забавно…

– И не говорите… Давайте на «ты»?

– Конечно.

– Тоня, отметим знакомство?

Визитер жестом фокусника извлек из пакета бутылку шампанского и бутылку вина. Отложил пакет, едва ли ополовиненный.

– Ребята, я не пью.

– Да и мы не пьем. Дорогу коротаем. Ярик, не сиди столбом, а? Достань колбаски, шоколадку для Тони.

– У меня курица есть, еще горячая, – торопливо сказала девушка.

– Тоня, вы волшебница. Курица в поезде – это птица счастья, – серьезно произнес Слава.

– Такая же синяя… – одними губами прошептал Ярослав, открывая сумку.

Часть четвертая
Альянсы

0

Они встретились в маленькой кафешке, которую Илья частенько использовал для подобных дел. Он не терял времени даром и успел пообедать, когда к нему за столик подсели двое – молодой парень с лицом, не обезображенным печатью интеллекта, и серенький, неприметный мужчина.

– Привет, Корректор, – обронил мужчина. Кивнул парню. – Давай чего-нибудь пожевать организуй.

Илья кивнул, не отрываясь от тарелки. Аппетит был зверский. Видимо, из-за стимулятора. Впрочем, он же, наверное, и заглушал боль в распухшем и, очевидно, сломанном носу, делал ее неприметной, мелкой. Кровь перестала идти давно – у Карамазова была прекрасная свертываемость.

Забавно, что Плюгавый узнал его рабочее прозвище. Забавно…

– Привет, Харин, – отодвигая тарелку сказал Илья. – Как, с ремонтом закончил? Уютнее в хате стало?

Мужчина вздрогнул, покачал головой. С легким восхищением сказал:

– Крут. Крут ты, Корректор. И смел.

– Те, кого я боюсь, долго не живут.

Харин посмотрел ему в глаза, отвел взгляд.

– Как ты мое имя узнал?

– Я же тебе не задаю этого вопроса! К делу.

– К делу… Легко сказать. Ты бы еще базуку попросил.

– Может, и попрошу. С этой просьбой справился?

Харин быстро оглянулся, чуть понизив голос, сказал:

– «Стечкин» и «клин»… «Клина» нет.

– Жаль.

– «Кедр» возьмешь?

– Я с ним не работал.

– Не сложнее, поверь. И лучше.

Илья пожал плечами – посмотрим…

– Сколько?

– Две.

Карамазов покачал головой:

– Разговор был о другой цене. Совсем о другой.

– Срочность, друг мой. Срочность.

– Две сотни скинь. Я на мели остаюсь.

Харин даже руками развел от несерьезности предложения.

– Да ты что, Корректор? Опомнись. По два магазина на ствол!

– Сотню скинь. У меня больше нет.

– Не могу, поверь.

Илья молча снял с руки часы, положил на стол перед Хариным. Тот недоуменно взглянул на циферблат:

– Полчетвертого… Ты что?

– Они стоят две сотни. И штука девятьсот «зелеными».

Харин нервно засмеялся:

– Ты что, парень, помидоры на базаре выторговываешь?

– Я же тебе говорю, у меня нет при себе больше! Ты называл штуку шестьсот, помнишь?

– Встретимся завтра.

– Мне срочно надо. Я не шучу.

Вернулся охранник Харина с подносом. Торговец молча взял стакан сока, подозрительно осмотрел кусок мяса в тарелке, ткнул в него вилкой. Спросил:

– Можем мы пойти навстречу хорошему человеку?

– Хорошему? – равнодушно поинтересовался охранник, садясь рядом. – Можем.

– Сотни у него не хватает, вот часы отдает, – сообщил Харин, терзая бифштекс. – Совсем прижало, видно.

Охранник взял часы, повертел на ладони.

– Это чё?

– Это платина.

– Меня сын забодал, хорошие часы просит, – сообщил парень. – Точно платина?

Карамазов смерил его презрительным взглядом.

– Я возьму, – решил охранник. – С меня будет сотня, ладно?

Харин кивнул, полюбопытствовал:

– А не снимут с твоего шкета часики?

– С моего не снимут, – уверенно сообщил охранник.

Илья усмехнулся. Он придерживался твердого мнения, что на всякую хитрую дырку есть свой болт с крутой резьбой, но высказывать его не собирался.

– Довольно вкусно, – сообщил ему Харин. – Гляди-ка, с виду неказистое заведение, а кормят хорошо.

– Жизнь полна неожиданностей.

– Да, да, ты прав. – Харин заторопился. – Деньги.

Илья достал бумажник, демонстративно вытряс на стол.

– И впрямь больше нет, – согласился Харин, пересчитывая деньги. – Ладно, Корректор. Посиди пару минут.

Он поднялся, за ним встал и охранник, снисходительно поглядывая на Илью. Дурак. Карамазов мог сделать его за пару секунд голыми руками. На него-то точно еще не придуман свой болт…

Когда собеседники вышли, Илья взял с подноса нетронутый стакан с соком, жадно выпил. Грейпфруты – это очень полезно для здоровья.

Минут через пять рядом с ним присел ненадолго еще один паренек. Торопливо, давясь, сожрал пирожок и ушел, забыв у столика простенький пластиковый дипломат. Вскоре поднялся и Карамазов, подхватив дипломат с его тяжелым грузом.

Простые мишени на деле оказались весьма зубастыми. Что ж, тогда надо проверить самую сложную. Экипировка по крайней мере теперь была подходящей.

1

Тоня опьянела быстро. Обманчивая мягкость купленного Славой муската была ей в новинку.

– Ребята… – Она засмеялась, хватая Ярослава за руку. – Нет, скажи, вы правда писатели?

– Держи. – Слава вытянул из сумки книжку, протянул ей. – Ярослав Заров. «Тени снов». Видишь?

– Ну…

– Вот паспорт Ярика…

– А твой? – со смехом спросила Тоня. Она сидела на полке напротив «братьев» по-восточному, на корточках, и Ярослав каждый раз, глядя на нее, непроизвольно задерживал взгляд на туго обтянутых джинсами бедрах.

– А у меня нет паспорта. Мы пишем под общим псевдонимом, понимаешь?

– Так можно?

– Можно-можно…

– «Тени снов», – торжественно прочитала Тоня. – Как интересно… Почитать бы…

– Дарим, – легко согласился Слава. – Тебе невозможно отказать, Тоня.

– Тогда автограф!

– Сейчас. Ярик, напишешь?

– Сам пиши. У тебя лучше получится.

Слава, улыбаясь, достал ручку. Помедлил секунду, хищно нацелившись на титульный лист. Одно из удовольствий автора – безнаказанно писать на книгах…

– Только… – Тоня качнулась, потеряла равновесие, повисла на плечах Визитера. – Только, чур, пиши без фамильярностей! У меня муж рев-ни-вый!

– Как я его понимаю. – Слава быстро, размашисто зачеркал по бумаге. – Тонечка, держи!

Ярослав с любопытством смотрел, как Тоня читает длинный, на полстраницы, автограф. На мгновение показалось, что она абсолютно протрезвела.

– Ой… спасибо… – Она слегка покраснела. Интересно, как Слава ухитрился соблюсти запрет на фамильярности и добиться такого эффекта? – Спасибо…

Она опустила ноги на пол, выпрямилась над Славой. Тот, улыбаясь, смотрел на нее.

Тоня нагнулась, целуя его в губы. Ощутимо дольше, чем требовала просто благодарность.

– А меня? – спросил Ярослав.

– И тебя! – великодушно согласилась Тоня. Села между ними, обнимая Ярослава, тот непроизвольно сомкнул руки на ее спине. Они поцеловались – глубоко, с поразившей самого Ярослава страстью. Через мгновение Тоня отстранилась. – Вы совершенно одинаково целуетесь, ребята.

– Мы во всем одинаковы, – с прорезавшейся хрипотой сказал Ярослав.

Тоня нахмурилась, погрозила пальчиком:

– Ярик! А если я захочу проверить?

– Проверяй – нам даже курить хочется одновременно, – сообщил Слава. – Пойдем, Ярик?

Они вышли из купе, причем Визитер не забыл вылить в стакан Тони остатки шампанского и прихватить пустую бутылку. Вагон уже затихал, готовился к небрежному дорожному сну. Лишь из одного купе, где тоже «коротали путь», доносились шумные, перекрывающие стук колес возгласы.

– Ты к чему клонишь? – глядя в спину Визитера, спросил Ярослав.

– Я? О чем ты?

– Дорожных приключений захотелось?

– А почему бы и нет? – Они остановились в холодном продымленном тамбуре. – Ярослав, я не понимаю, ты вроде последний раз сексом занимался с месяц назад?

– Нас же двое!

– Ну и что? Девочку явно это и привлекает.

– Слава…

– Что – Слава? – Визитер повысил голос. – Я хочу жить, понимаешь? Не только твоими воспоминаниями, засохшими огрызками эмоций! Можно сформулировать так – я хочу потерять невинность! Если хочешь, возьми бутылку и присоединись к иной компании, примут, наверное. Или у проводника посиди, с ним выпей.

– А почему бы тебе этим советом не воспользоваться?

– С какой стати? Милая девушка Тоня достаточно откровенно высказалась. Если рога у ее супруга удлинятся на дюйм-другой, то я своей вины не почувствую, извини.

– Я тоже, но нас двое…

– Что ж, рога будут симметричными… Очнись! Тебя что смущает? Ревность, брезгливость перед групповухой? В нашем случае эти причины смешны.

Он выбросил так и не зажженную сигарету.

– Я пошел в купе. Решай.

Ярослав медленно достал свою пачку сигарет. Закурил. За покрывшимся испариной стеклом проплывала ночь.

Как странно и печально. Как мерзко и обыденно. Человеку достаточно оказаться перед своим отражением, перед фантомом, порожденным бог знает чем, чтобы лоск морали полетел ко всем чертям.

Зеркала не лгут.

И смешно бить зеркала, когда не понравилось отражение.

Сигарета обожгла пальцы. Он уронил ее, коснулся холодного стекла, унимая секундную боль.

Интересно, на несуществующих весах, где взвешены будут все грехи, эту ночь Тоне засчитают за одну измену или за две?

Он быстро прошел по коридору. Осторожно дернул дверь купе, та легко уползла.

Слава стягивал с Тони блузку. Девушка вздрогнула, поднимая глаза на Ярослава, и заулыбалась смущенно и возбужденно одновременно. Он закрыл дверь, повернул фиксатор, присел на другую койку. Тоня, которую продолжал раздевать Визитер, не отрывала от него взгляда. Спросила, приподнимаясь на лопатках, помогая Славе расстегнуть бюстгальтер:

– Я… тебе не нравлюсь?

– Ты меня привлекаешь, – честно сказал Ярослав.

– Иди… иди сюда… – Она протянула к нему руку. – Ребята… я вас обоих хочу… сразу… у меня так еще не было…

– У меня тоже, – поднимаясь, ответил Ярослав.

Тоня лишь засмеялась.

Он встал на корточки в узком проходе между койками, и Тоня начала расстегивать ему брюки.

смешно бить зеркала…

2

Кирилл помнил еще пять или шесть телефонов людей, которые могли бы его приютить на ночь. Ребята из «Штурмана», пятнадцатилетний увалень Алик, с которым он несколько раз снимался в рекламных клипах и немного подружился. Тот же самый Максим…

Только ни к одному из них он не имел права прийти.

Убийца нашел его у Веснина, найдет и в другом доме. На Кирилла словно наложили проклятие, убивающее всех, кто был рядом с ним.

Впрочем, проклятие казалось вполне материальным. Оно называло себя Визитер.

Кирилл остановился в двух шагах от витрины какого-то шикарного магазина, посмотрел в небо. Звезд видно не было – слишком много света вокруг. Он вспомнил тот миг, когда Визитер увел его – всего двумя небрежными словами…

Бесконечная тьма, но не страшная, наполненная жизнью, черные иглы, скользящие между мирами. Осознать свою цель… дать ее всей Земле…

Да какая у него может быть цель? Кирилл хотел, чтобы мама его любила, и любила не только за то, что он такой умный и хороший, а просто так! Чтобы Максим перестал тереться в своих уголовных компашках, а заинтересовался хоть чем-то нормальным! Чтобы его друг Ромка, уехавший год назад с родителями в Канаду, поскорее ответил на очередное письмо! Чтобы попалась в руки такая книжка, от которой на секунду оторваться не захочется! Чтобы ему подарили собаку – большущую и страшную на вид, а он бы ее воспитал ласковой и доброй! Мало ли чего он хотел? И ничего особенного в его мечтах не было… Не мечтал же он, например, чтобы кончились все войны и все стали счастливы…

Или мечтал? Просто понимал, что это смешные мечты…

Разве он сможет теперь хоть когда-нибудь, хоть на миг стать счастливым?

А если они с Визитером все же победят?

Кирилл вздрогнул от надежды, нереальной и призрачной.

мама не умерла…

Ведь он же не хочет этого! Он мечтает, чтобы все было как прежде.

Может, это случится, если все враги умрут?

Он придет в милицию – и окажется, что маму просто ранили. Что она в больнице, но обязательно поправится. Это возможно, если они победят?

Кирилл торопливо вошел в магазин, уворачиваясь от спешащих внутрь и наружу людей. Снял трубку таксофона, опустил жетончик, взятый на сдачу днем, когда он поел гамбургеров в киоске.

– Алло!

Веснин чуть ли не кричал.

– Это я, Валя.

Пауза, и устало:

– Какой именно?

– Который у тебя ночевал, – покорно объяснил Кирилл.

– Где ты?

– Далеко. Валя, я не могу вернуться. Меня, видно, выследили. Я еле убежал.

– Это за тобой гнались у детского сада?

– Да. Ты как узнал?

– Я все вокруг обегал, идиот…

– Все вы, «штурманы», ненормальные. Радовался бы, что одной заботой меньше.

– Ненормальные, – охотно согласился Валентин. – Давай я к тебе приеду. Что-нибудь придумаем, где тебя спрятать. Давай?

На мгновение Кирилл едва не поддался искушению. Это было бы так просто и правильно – согласиться на чью-то бескорыстную заботу, позволить спасать себя…

– Нет. Не могу, Валя.

– Почему?

– Это моя игра, – раздельно сказал Кирилл.

– Какая, к черту, игра?

– Я же еще ребенок, забыл?

– Ребеночек… – Веснин нервно рассмеялся. В трубке предупреждающе бибикнуло. – Кирилл, еще жетон есть?

– Нет.

– Звонил ты… другой. Сказал, что ждет тебя на Казанском вокзале, в десять, у справочного.

– Спасибо! Валя, я деньги тебе потом верну, ладно?

– Да забу…

Связь прервалась. Кирилл постоял, глядя на трубку.

Почему у него нет друга-убийцы? Спецназовца какого-нибудь. И чтобы он поверил… и помог.

Кирилл взглянул на простенькие электронные часы. 21:11. Метро рядом, он успеет.

И задаст Визитеру главный вопрос: может ли измениться уже случившееся, если они победят?

Если да, то он готов убивать.

* * *

Визирь достал из кармана попискивающий телефон, тронул клавишу. Машина шла так ровно, что не расплескался бы чай в чашке, гул мотора был почти не слышен.

– Да?

– Рашид?

Он узнал голос Романова не сразу. Тот, похоже, был изрядно пьян.

– Здравствуй, дорогой. Что-то срочное?

– А ты телевизор не смотришь, деп-путат?

Проигнорировав издевку в голосе Владимира, Визирь сухо ответил:

– Был очень тяжелый день, дорогой. Сам понимаешь, страна в кризисе.

– Да?!

– Смею тебя уверить. – Визирь приготовился отключить связь.

– Странное дело сегодня случилось, – словно почувствовав его движение, сказал Романов. – Нашли на одной даче дедка-профессора. Мертвого.

Визирь замер, ожидая продолжения.

– А рядом двух мужиков. Может, он их шлепнул, а потом сам застрелился, Рэмбо престарелый?.. Только вот кто потом пистолету ноги приделал? Ты еще кому-то поручил дело, шакал?!

– Проспись, – прерывая связь, ответил Визирь. Покачал головой. Придурок!

Болтать такие вещи по сотовому телефону! Как бы там ни гарантировали секретность, но…

И никому он не поручал устранить старика, тут должны были справиться и романовские прихвостни. Кретин. Пьяная русская сволочь. Не зря старики говорят: «Подружился с русским – жди беды…» Но не из Узбекистана же творить Великую Страну!

Не мог этот кабинетный червь шлепнуть двух мужиков. А если бы шлепнул, то не стал бы сам стреляться. Они, интеллигенты, лишь на словах такие чувствительные.

Значит, кто-то другой из Посланников вмешался в акцию.

Девчонка и вояка утром были в Сасове. Писатель ехал поездом, ему еще около полутора суток телепаться. Пацан? Чушь…

Визирь заерзал на просторном сиденье.

Может быть, Посланник Знания пошел по его пути? Решил, что стоит устранить прототипа?

Абсолютно не в его характере…

Какой уже раз они сходились в этой безжалостной схватке, и чьи-то линии исчезали навсегда, а вместо них добавлялись новые, со своей правдой и своей верой. Порой они шли годами, десятилетиями – игры Посланников среди беспомощных людей-манекенов, которые покорно метались из стороны в сторону. И сколько раз он почти побеждал – почти…

…Шум персидской армии… словно шум моря… но разве числом побеждает Власть? «Я не краду победу!» – в лица советников, уже смирившихся с поражением. О, его не могли, не должны были остановить!..

…И степь дрожала под копытами конницы, безумным морем выплеснувшейся из берегов, и в раскосых лицах, не знавших страха, отражались пылающие города, а броню они надевали лишь на грудь – нет спасения воину, повернувшемуся спиной к врагу…

…«Виват, Император! Виват!..» И ночь над пылающей Москвой, и бегство по снегам. И власть. Над куском скалы в океане…

…Ему понравилась эта страна – после того поражения. И он сотворил из нее колосса через какую-то сотню с небольшим лет и стер в прах того Посланника, что пошел против Власти, и над сгоревшей рейхсканцелярией взвилось его красное знамя, но он просто не успел, чуть-чуть не успел, он переоценил себя, свое исковерканное тело, и колосс шагал еще почти сорок лет, но уже не было той веры, той любви, что он умел дарить своим рабам, и Империя рассыпалась в прах…

…И вновь поднимать ее из руин – ибо нет в этом мире иной страны, что так любила бы его, любила, сама того не понимая, не коммунизм и не капитализм, не своего и не инородца, а просто Власть, хлесткую, как хозяйская плетка, и ласковую, как улыбка вождя…

Новая линия? Седьмой?

Кто?

Чей миг настал, чей день выпестован судьбой, кто ходит во мраке, неразличимый для них – вечных соперников и игроков, знающих лишь свою сторону истины, готовых принести ее в мир, скрученный прежними победами в узел противоречий и ненависти?

Машина сбавила ход, заворачивая на боковую дорогу, куда более ровную и ухоженную, чем трасса…

И свинцовый град ударил в ветровое стекло.

3

«Кедр» был почти неощутим в руках. Поразительно слабая отдача – и прекрасная кучность боя. Длинная очередь размолола стекло, и Илья увидел, как дергается, словно пытаясь выпрыгнуть навстречу пулям, водитель.

«Мерседес» вильнул, на мгновение разогнался, видно, умирающий водитель в агонии надавил на педаль. Потом мотор смолк, и машина мягко съехала на обочину.

Илья лежал, вглядываясь в салон – пустой, те, кто выжил, нагнулись. Были еще двое – клиент и телохранитель. Карамазову казалось, что охранника он зацепил, но с автоматом трудно быть уверенным в точности боя.

Он выждал минуту, вторую. По трассе пронеслась машина, не сбавляя хода, хотя водитель не мог не видеть уткнувшийся капотом в дерево «мерс».

Илья чуть-чуть приподнялся. Щелкнул выстрел, пуля пропела над головой, срезая остатки листвы. На щеку Ильи, вновь прильнувшего к земле, опустился мягкий влажный лист.

Проклятие. Охранник жив и не запаниковал. Даже заметил, откуда обрушился на машину поток огня…

Карамазов повел стволом, выпустил по машине длинную очередь. Зашипели пробитые баллоны, лопнули оставшиеся стекла. Но ни звука. Ни малейшей паники, заметной для него, никто не выпрыгивал из пробитого «мерседеса», не бежал к трассе, чтобы стать мишенью…

Проклятие. Илья первый раз пожалел о том, что у него нет гранат.

– Визирь, не шевелитесь, – прошептал Фархад. Он скрючился на переднем сиденье рядом с мертвым водителем, чье лицо превратилось в кровавое бесформенное месиво.

– Сильно зацепило, Фархад?

Посланник Власти лежал на полу, прижимаясь щекой к грязному полу. Костюму хана. Жалко, хороший был костюм, неделя, как сшили…

Отложив телефон, Визирь вслушался в тяжелое дыхание телохранителя, посвистывание пробитых баллонов. Нападавший выбрал отличное место для засады – они были как на ладони…

– Ерунда. – Охранник быстро глянул на пробитое предплечье. – Затянуть бы…

Он толкнул дверцу, и из кустов снова забил автомат. Заслонив лицо руками, Фархад переждал стеклянный дождь последних стекол. С легким удивлением подумал, что Хайретдинов оказался неожиданно смелым человеком. Самым страшным сейчас была бы паника.

– Рашид Гулямович, это одиночка. Все будет в порядке. Он не рискнет приблизиться.

– Я хочу взять его живым, Фархад.

Охраннику показалось, что он ослышался.

– Достань у водителя пистолет. Кинь мне.

Фархад извернулся, заваливая на себя труп. Его обрызгало кровью, он сжал зубы, откинул полу пиджака, секунду сражался с кобурой. Нападавший вроде бы не заметил возни.

– Я брошу на сиденье.

«ПМ» тускло сверкнул, описывая дугу над креслом. На этот раз нападавший отреагировал – еще одна очередь прошла сквозь машину, уже из другой точки… Фархад вытянулся, стреляя в открытую дверь. Никакой реакции…

– Эй! – крикнул Хайретдинов. – Поговорить не желаешь?

Никакого ответа, конечно… Фархад до боли в глазах всматривался в ночь. Не глядя, протянул руку, щелкнул клавишей, отключая в машине свет.

Еще один выстрел. Он успел заметить вспышку – убийца опять чуть сместился в сторону, подбираясь ближе. Фархад выстрелил.

Тишина.

– Я вызвал охрану, – негромко сказал Хайретдинов. – Минуты через три они будут здесь. Ладно. Прикрывай меня, Фархад…

– Что?!

Хайретдинов распахнул дверцу и выкатился из машины.

* * *

Илье показалось, что он сходит с ума.

Мишень сама бросилась в атаку!

Он узнал его сразу – фигуру из сна, депутата, клиента, коренастого узбека, который чем-то не понравился Тьме. Тот выпрыгнул из машины, темным силуэтом скользнув на фоне осевшего «мерса». Карамазов выстрелил, но клиент уже распластался на земле, прикрытый каким-то несчастным бугорком…

– Кончай стрелять! – крикнул он. – Поговорим!

…охранник в машине, клиент чуть в стороне, любое движение – и он подставится под пули…

Илья попятился, отползая в кусты. Когда его позиция стала чуть менее уязвимой, он приподнялся на локтях. Навел автомат на машину.

– О чем нам говорить?

– Ты знаешь сам! Тебе не взять меня, кем бы ты ни был!

– Посмотрим!

– Стань на мою сторону! Еще не поздно!

бред… и старик, и депутат словно принимали его за другого. Считали, что он знает что-то, доступное лишь им. Недоговаривали в твердой уверенности, что он понимает…

что связывает их?

– Кто ты?

Хайретдинов молчал. Когда он ответил, в голосе его было удивление:

– Ты… не понимаешь?

– Твоя сторона – что это?

Пауза…

– Власть. Подчинись, пока не поздно.

– Иди сюда!

Илья не ожидал того, что произошло. Клиент поднялся – отчетливая мишень в их лесном тире. И пошел к нему – спокойно, безбоязненно. Как хозяин, уверенно идущий навстречу сорвавшемуся цепному псу… который не посмеет его укусить…

Он не пес!

Илья навел автомат. Помедлил – палец словно застыл на курке, не в силах отправить клиента навстречу Тьме.

…Охранник выскользнул из-за капота. Он, видимо, выбрался с другой стороны машины и выжидал до последнего – до безумия, охватившего его клиента. Стрелять он начал еще в движении, и пули ударили совсем рядом, заставляя Илью дернуться, сбивая прицел. Карамазов видел, что клиент вновь падает – понимая, что диалог прерван? – но не было времени убивать его…

Илья дал короткую очередь, и телохранитель согнулся, полетел с откоса.

– Зря ты убил моего человека. – Голос депутата был почти спокоен. – Зря. У тебя был шанс спастись.

– А у тебя его нет. – Карамазов достал из куртки новую обойму, перезарядил автомат. – И не было.

– Уверен?

Илья не ответил. Он уже слышал гул моторов. Этот гад успел-таки вызвать с дачи охрану. Наверняка охрана связалась с милицией.

И сейчас его уже берут в кольцо. Не рядовая цель… Он всполошил весь их осиный рой.

Карамазов отполз чуть в сторону, прежде чем встать и броситься бежать. Что ж, пусть попробуют взять его в лесу.

Визирь, уже не таясь, подошел к Фархаду. Он слышал, как убегает нападавший, и был уверен, что тот действовал один.

кто же, кто же он…

– Визирь… – Взгляд Фархада был затуманен. И все же он нашел в себе силы говорить.

– Прости, дорогой. – Визирь опустился на колени, взял охранника за руку. – Спасибо тебе, Фархад…

– Я умираю?

– Да.

– Семья… Визирь…

– Я позабочусь. Верь мне. Я награждаю за верность.

– Визирь… Кто ты?

– Что?

– Кого я… в саду?

– Хайретдинова.

Не было смысла лгать. Он слишком хорошо знал смерть, чтобы солгать человеку, уже не принадлежащему жизни.

– Не пойму… – прошептал Фархад.

Машины затормозили, одна – чуть не доехав до «мерса», другая – чуть переехав. Визирь не смотрел на посыпавшихся наружу вооруженных людей… Пусть выполняют свою работу…

– И не надо понимать, – ласково сказал он. – Иди с миром.

На мгновение его пальцы сжались на горле Фархада. Быстро и почти неощутимо.

Его слуги заслужили покой.

4

Это, наверное, был самый грязный и шумный из московских вокзалов. Что было в том виновато – направление, в котором уходили поезда, или просто невесть когда повисшее над вокзалом клеймо, – Кирилл не знал. Он был на Казанском всего один раз, да и то случайно. Честно говоря, он бы с удовольствием больше никогда не появлялся здесь.

К справочному он подошел без пяти минут десять, но Визитер уже ждал. Кирилл остановился, глядя на своего двойника.

он во всем виноват…

Странно, Визитер казался совсем не чужим этому огромному выстуженному залу. Аккуратный, симпатичный подросток с цепким, внимательным взглядом. Свой среди чужих. И в то же время… люди обтекали его, будто какая-то сила удерживала их на расстоянии от Визитера.

– Кирилл…

Визитер подошел к нему, и снова Кирилл почувствовал его отстраненность, тот невидимый барьер, что устанавливал дистанцию между пришельцем и людьми.

– Кирилл, мне тоже плохо.

Он взял его за руку, заглянул в глаза.

– Веришь?

веришь – не веришь…

– Да.

– Ты как… нормально?

– А ты? Ты где ночевал?

– В Домодедове. В аэропорту. – Визитер улыбнулся. – Чуть менты не зацапали среди ночи. Потом на Павелецком часика два поспал. Потом на Киевский, как метро пустили, перебрался.

– Зачем?

– Движение. Мы чувствуем друг друга во сне… Если кто-то мотается с места на место, то его труднее выследить.

– Зато я не мотался!

– Извини. Я не подумал, Кирилл. Честное слово. – Визитер помедлил. – Я испугался. Пойдем сядем где-нибудь.

Кирилл покосился на огороженный барьерчиком зал ожидания.

– Билеты ведь надо показывать…

– Пошли.

Их действительно пропустили. Парень в защитной форме с любопытством взглянул на них, когда они прошли мимо, но не сказал ни слова.

– Ты умеешь быть чужим, – неожиданно для самого себя сказал Кирилл.

– Да. И ты умеешь. Просто не замечал этого никогда. Вон место свободное.

Они присели на жесткую холодную скамью между замотанной в платок нерусской смуглолицей бабкой, безучастно глазеющей по сторонам, и дремлющим в окружении аккуратно перетянутых картонных коробок парнем.

– Я устал так… – вполголоса сказал Визитер. – Когда спишь, не раздеваясь, все равно что и не спал.

Кирилл не ощутил сочувствия. Абсолютно. И смущения за то, что сам переночевал в постели, нормально поужинал, – тоже.

– Виз… – Он осекся. Страшно было задать вопрос, ответ на который решал все.

– Я знаю, о чем ты, – быстро сказал Визитер. – Кирилл, мы станем всесильны – в рамках реальности. Если мама… – Он на миг замолчал. – Если мама жива…

Визитер опять замолк.

– Говори, – потребовал Кирилл. Отчаяние не исчезло, оно просто переплавилось в ярость.

– Нам нельзя ничего о ней узнавать, пока не победим. После этого… ну, все ответы будут такими, как хочется нам. Понял?

– Да.

– Ни слова, Кирилл. Не звонить в милицию, не слушать телевизор. Пока ты сам не поверил, все нереально и зыбко. Все еще только случается.

– Я понял, Виз.

– Ты не злишься на меня?

– Злюсь.

– За пистолет?

– Какой пистолет? – Кирилл поднял глаза. Лишь через мгновение он вспомнил.

– Ну… Я же мог стрелять. Надо было возле двери затаиться и, когда тот гад выскочил, в лицо… Ему бы полчерепа снесло.

– А почему ты так не сделал?

– Не смог.

Кирилл кивнул. Он понимал, он бы тоже не смог – тогда. Это, оказывается, совсем не как в кино…

– Виз, а кто он?

– Не знаю. – Визитер помрачнел. – Он не из нас или новый.

– Это как?

– Ну… – Он не успел договорить.

– Ребята…

Они вскинули головы наверняка с одной и той же мыслью. Но перед ними стоял милиционер. Немолодой, с усталым лицом, рассматривающий их вполне добродушно, но как-то заинтересованно.

– Далеко едете?

– Нет, близко! – Визитер заулыбался.

– Одни?

Они, не сговариваясь, покачали головой.

– Хорошо, – согласился милиционер, не порываясь отойти. – А где родители?

Кирилл почувствовал, как накатывает безнадежная тоска. Их задержат. Обыщут в детской комнате милиции. У Визитера отберут пистолет. Посмотрят на фотографии, он же уже в розыске. И скажут…

– Что-то случилось, капитан?

Мальчишки повернулись на голос. Откуда-то со стороны подошел старик. Кирилл считал стариками всех старше сорока, но этот был действительно стар. С очень усталым лицом, в темном шерстяном пальто и нелепом берете, но весьма интеллигентного вида.

– Эти мальчики…

– Мои внуки. Мы едем в Алпатьево. Что они натворили?

Милиционер заколебался:

– Нет, ничего. Позволите глянуть документы?

Старик молча достал и протянул ему паспорт. Капитан быстро пролистал книжечку.

– Аркадий Львович, простите, но была ориентировка на похожего мальчика.

– На обоих? – полюбопытствовал старик.

– Нет, на одного. – Капитан улыбнулся, видимо, осознав иронию ситуации. – Да, конечно, у него не было братьев. Извините. Просто похожи.

– Дети все похожи. – Старик положил руку на плечо Кирилла. – Левушка, подвинься.

Кирилл послушно заерзал, сдвигаясь к Визитеру. Тот сидел словно окаменевший. Старик уселся рядом, тихо закашлялся, зажимая рот ладонью.

– Счастливого пути. – Милиционер наконец-то принял решение. Потрепал Визитера по голове. – Чего надулся, парень? К кому едете-то?

– К дядьке, – хрипло сказал Визитер. – На свадьбу.

Он, казалось, слегка утратил ориентацию.

– Дядя женится?

– Нет. Лидка, его дочка, замуж выходит. Уже второй раз, а ей только двадцать!

Визитера понесло…

Милиционера, похоже, слегка ошарашил такой объем информации.

– Ну, счастливого пути.

Провожаемый улыбкой старика, он быстро отошел. Кирилл сглотнул, посмотрел на неожиданного спасителя.

– Меня зовут… ну, видимо – Аркадий Львович, – сказал тот. – Ты – Кирилл.

– Откуда вы знаете?

Но «видимо – Аркадий Львович» уже не смотрел на него. Похлопал Визитера по плечу:

– Привет, соперник!

Визитер повернул голову, деревянным голосом произнес:

– Здравствуйте, Визард.

– Не бойся, – сказал старик. – Пожалуйста, не бойся меня.

– Почему?

– Потому что я хочу помочь тебе.

– Почему? – с вызовом повторил Визитер.

– Моего прототипа убили. – Старик обнял Кирилла за плечи. – Утром. Понимаешь?

– Еще нет.

– Я не справлюсь один, мальчики. И вы не справитесь. А остальные… конкуренты… мне более неприятны. – В голосе старика дрогнули просительные нотки. – Это был тот же человек, который приходил к вам домой.

Что-то внутри Кирилла оборвалось. Может быть, от голоса, в котором были сочувствие и понимание. Может быть, от обнимавшей его руки. Он всхлипнул, зарываясь лицом в пальто старика.

– Держись, держись, мальчик. – Тот погладил его по спине. – Не раскисай, прошу тебя. Сейчас я возьму вам билеты до этого самого Алпатьева, и мы сядем в поезд. Можно будет выспаться и поговорить. А оттуда вернемся в Москву как раз к утру. Хорошо, Визитер?

– Да… Нас не смогут обнаружить…

– Не факт. Но все же это самый удобный вариант. Не верю в судьбу, но не зря же мы встретились.

– Подождите. – Визитер колебался. – Даже если альянс… Как мы выберем между собой? Жребий?

– У меня рак, – спокойно сказал старик. – К весне я умру. А ты победишь. Я помогу тебе.

5

Анна ушла из больницы первой. Сразу за этим сумасшедшим воякой, который так и не захотел поверить в Свет. Она не боялась, ничего больше не боялась. Мария с ней. Мария принесла покой и добро.

серые от копоти кирпичные стены, зев печи, тело на носилках, реберный нож в руках Марии…

Нет! Не надо вспоминать. Они очистили мир от существа, желавшего только одного – крови и страдания. От убийцы, преступника, психопата… и даже нечеловека.

Анна заскочила в полупустой автобус, ехавший с завода. Уселась у окна, ничего не видящая вокруг, погруженная в себя. Домой, быстрее домой. Приготовить завтрак – Мария наверняка хочет есть.

– Здравствуйте. – Кто-то сел рядом. Она недоуменно поглядела на молодого симпатичного парня.

– Здравствуйте…

– Мы все время по утрам вместе едем.

– Неужели?

– Да, только вы раньше выходите. Вот… Я подумал, может быть, уже стоит познакомиться?

Парень улыбался. Наглец какой.

– А зачем?

– Хотя бы для того, чтобы здороваться по утрам. Меня зовут Петр.

Анна хмыкнула, отворачиваясь к окну. Парень помедлил секунду, потом сказал:

– Вы извините, я не хотел вас обижать. В общем-то я никогда не знакомлюсь в транспорте.

– Соблюдайте это правило и дальше, Петр, – не оборачиваясь, сказала Анна.

Казалось, он растерялся.

– Простите.

Она слышала, как парень встал и пересел на другое сиденье. Через минуту Анна уже забыла о нем. Мало ли таких мужиков, пытающихся прицепиться к красивой женщине.

Минут через двадцать она вышла на своей остановке, так и не посмотрев больше на юношу, проводившего ее взглядом…

Вначале магазин. Она покупала продукты быстро, не глядя на цены, хорошо, зарплата была совсем недавно и деньги еще были. Хорошая колбаса, сливки, коробка конфет… Господи, будет ли Мария пить шампанское? Анна все же взяла бутылку, чувствуя себя порочной, но не в силах отказаться от этой маленькой приметы праздника. У них ведь сегодня праздник, праздник, затмевающий все на свете!

В квартире она с легким ужасом посмотрела на кавардак, оставшийся после вчерашнего вечера. Скинула плащ, туфли и, не переодеваясь, бросилась убираться. Недопитый коньяк – в холодильник… Может быть, вылить? Ладно, потом. Подмести, стереть пыль, убрать разбросанную впопыхах одежду, чайник поставить на плиту…

Минут через двадцать она остановилась, придирчиво осматриваясь. Ничего. Лучше, гораздо лучше. Все равно стыдно – и за выгоревшие, вздувшиеся по углам обои, и за подтекающий на кухне кран, и за пустоватый холодильник. Но уже лучше. Анна взмокла и тяжело дышала, но усталости не было. Так… еще подровнять книжки на полках, протереть стекла.

В последний момент она спохватилась и устроила быструю ревизию полок. Чувствуя, что краснеет, выхватила несколько дурацких любовных романчиков, купленных и прочитанных непонятно зачем. Что еще может быть неприятно Марии? На всякий случай она сняла «Мастера и Маргариту», побежала на кухню и высыпала книги в мусоропровод. Глянула на часы. Полдесятого. Почему, почему она задерживается? Адрес она знает, она все в мире знает. Второй ключ Анна ей отдала…

Она снова обежала квартирку, но все, что можно было сделать быстро, уже было сделано. Ладно. Теперь привести себя в порядок…

Дверь в ванную она закрывать не стала, чтобы сразу услышать, как откроется дверь. Стянула платье, сбросила в таз белье, забралась в ванну, пустила воду. Секунду постояла под горячим душем.

волосы пахли гарью…

Анна торопливо достала шикарный лореалевский шампунь, подаренный мамой на день рождения. Щедро взбила пену на волосах, еще и еще раз. Запах исчез. А может, его и не было? Просто она глупая, нервная девушка, которую незаслуженно коснулось чудо.

Анна всхлипнула. Покосилась на зеркало. Нет, не такая уж она плохая. У нее ведь тоже добрые глаза, ей всегда это говорили.

– У тебя так уютно, Аня.

Она вскрикнула от неожиданности, повернулась к двери, испуганно прижимая руки к груди. Мария стояла в проеме, улыбалась, глядя на нее, и от этой улыбки страх исчез.

– Я тихо зашла, да? Прости, сестра.

Анна замотала головой. Не надо просить у нее прощения, не надо…

– Тоже очень устала, – сказала Мария. – Я договорилась об отпуске без содержания на неделю. Сказала, что мама тяжело заболела. Придется поехать в Москву, сестра. Мы успеем за неделю.

– Конечно.

– Можно, я тоже приму душ?

– Да, да… – Анна схватилась за полотенце, порываясь выскочить из ванны.

– Не надо, мы можем вместе.

Мария стянула свитер, стала расстегивать юбку. Анна как зачарованная смотрела на нее. Она не брезгует мыться с ней вместе. Она так добра…

– Ты прекраснее всех в мире, – прошептала девушка.

– И ты прекрасна. – Мария встала рядом, взяла из ее рук душ, вставила в косо прибитый к стене держатель. Пол покрылся брызгами, но Анна не шевельнулась, чтобы задернуть занавеску.

– Позволь мне омыть тебя, – прошептала она.

– Нет, сестра. Позволь это мне.

Ее руки коснулись мокрых волос… словно ток… дрожь прошла по всему телу… скользнули по плечам, ласковые, горячие, родные.

– Мария…

– Не бойся.

Она смотрела в глаза девушки не отрываясь, и страх гас, лишь сомнение билось на дне души.

– Мария, это же плохо… наверное?

– Что может быть плохо для нас, сестра?

Анна почувствовала, как слабеет. Ее руки… они были так ласковы… они знали, как надо касаться ее тела.

– М-мария…

– Доверься мне, сестра моя возлюбленная…

– М-мария…

Ноги подкашивались, не держали, она повисла в ее руках, обмякла, держась уже из последних сил…

– Доверься…

Она закричала, обнимая Марию судорожно и сильно, но в той было куда больше силы, и она удержала ее до конца, до этого сладостного безумия, долгого и ослепительного, сжигающего стыд и сомнения…

– Сестра моя возлюбленная и жена моя… – сказала Мария. Анна, задыхаясь, подняла глаза. Спросила робко и неуверенно:

– А ты…

Мария лишь улыбнулась, не прекращая ласкать ее, и сияние вновь стало набирать силу. Анна качнулась к ее лицу, целуя в губы, отбрасывая страх. Как хорошо.

только волосы ее – пахнут гарью…

6

Кирилл вытянулся на полке, закрыл глаза. Здорово.

Старик хорошо придумал с поездом. Попробуй найди их на глухом перегоне.

Визитер устроился внизу, рядом с Аркадием Львовичем. Сидел на корточках, скинув кроссовки, и говорил, говорил. Кирилл почти не вслушивался, но, видимо, это было не обязательно. Визитер уводил старика, и Кирилла подхватило той же волной.

…На скорости, близкой к скорости света, межзвездный водород взрывается на силовых экранах заблудившимся фейерверком. Они плыли сквозь вечную ночь, черные иглы Осознавших Цель, порой исчезая бесследно, порой сгорая в коротких схватках с теми, чьей сутью была смерть, – коротких, ибо Осознавшие Цель не умели убивать. Они лишь несли осознание – и миры вздрагивали, когда над ними зависала черная игла, покачивались в равновесии возможностей, чтобы рвануться вперед, в бесконечность развития, заполнить собой одну из ниш или сгинуть в кровавом тупике самоубийства.

Осознавшие Цель ничего не навязывали. Они были только зеркалом, безучастным и равнодушным. Порой их пытались уничтожить, но всегда находились те, чьей Целью стала защита, кто шел в бой вместо них, чьи корабли молчаливо сопровождали черные иглы в их странствиях по Вселенной.

И Земля была лишь короткой остановкой, маленькой точкой, дрожащей в равновесии выбора…

– Осознавшие Цель, – сказал старик. – Красиво.

Кирилл свесился с полки, глядя на Визитеров.

– Что ты хочешь этим сказать? – резко спросил его двойник.

– Понимаешь, мальчик, для меня всего этого нет.

– А что есть для тебя?

– Долго объяснять. Скажем, так – цивилизация порождает нас сама по себе. Без всяких космических пришельцев и черных кораблей, парящих над миром.

– Ты считаешь, что я вру? – Визитер заулыбался.

– Нет, почему же. Это твоя Линия. Твой вектор правды. Если ты победишь, она станет реальностью. Все эти черные корабли… – Старик закашлялся. – Не самый плохой вариант, признаю. Поэтому и помогаю тебе.

– А кем ты считаешь меня? Кто я – глядя с твоей стороны правды?

– Посланник Развития. И, с моей точки зрения, ты приходишь не первый раз, далеко не первый, малыш. Мы уже встречались с тобой.

– Почему тогда я этого не помню? Почему для меня все в первый раз?

– Ты никогда еще не был таким. Ты связываешь будущее с помощью извне. Ты – помощь, которую ждут с небес, и не из тех Олимпов и хрустальных сфер, что раньше, а из прозаического космоса. Люди устали верить в себя, но разучились верить в Бога. Люди верят в металл и огонь, в космические корабли и галактические империи. Об этом стоило бы спросить нашего друга-писа-теля, если бы мы могли встать по одну сторону баррикад.

– Не сможем?

– Никак. У тебя хороший дар, мальчик. Уводить. Ты делаешь небывалое реальным, если веришь в него. Мог бы ты поверить, что все остальные Визитеры погибли?

– Не могу, – тихо сказал Визитер.

– Да. К сожалению. – Аркадий Львович поднял взгляд на Кирилла. – Твой прототип не слишком-то верил в себя. В свою исключительность, неуязвимость, в то, что будет жить вечно.

– Только дураки в это верят, – быстро сказал Кирилл.

– Не обижайся, мальчик. Не только дураки. Еще дети и поэты.

– Я уже не то и не другое.

– Ой ли? – Старик потянулся, достал полиэтиленовую сумку, стал выкладывать на стол завернутые в бумагу бутерброды. – Есть хотите?

– Да, – одновременно отозвались они.

Аркадий Львович кивнул, извлекая узкие бутылочки фанты. Замер на секунду, потом вынул со дна пакета пистолет.

Кирилл увидел, как вздрогнул Визитер, но сам не испугался. В движении старика не было угрозы, пистолет он держал так же равнодушно, как минуту назад бутерброды.

– Из него убили моего прототипа, – тихо сказал Аркадий Львович. – И, как я полагаю, из него же стреляли в вашу маму.

– Молчите! – крикнул Кирилл.

– Я молчу. Я понимаю. – Старик потянулся, опустил пистолет в карман висящего на вешалке пальто. – Немногим смогу помочь тебе, Посланник Развития. Но оружие – это тоже что-то. Тем более оружие врага. Давайте подумаем, что мы можем сделать.

Ох как не любил Визирь этот шум.

Майор, сидящий напротив, был взволнован донельзя. Еще бы, такое шумное дело, такой прекрасный шанс сделать карьеру.

– Рашид Гулямович, и все же… Хотя бы малейшие угрозы в последнее время были?

– Спросите у референта, а? Дурацкие письма и звонки – они всегда есть. Но можно ли их считать угрозами? – Визирь поцокал языком.

– Каждый след важен, – гордо изрек майор.

– Давайте я подпишу протокол и лягу спать, – предложил Визирь.

Майор секунду глядел на него, потом неохотно подвинул листы. Поинтересовался:

– Значит, вы не стреляли?

– Нет. Я схватил пистолет водителя. Фархад мне его подал. Понимаете, естественная реакция… – Визирь быстро проглядывал протокол показаний. – Но нападавшего так и не увидел, а стрелять в темноту – смешно. Здесь тоже расписаться?

– Да, на каждом листе. Мы оставим наших людей на даче, если вы не против.

– Против. Я доверяю своей охране.

Майор пожал плечами:

– И все-таки наши люди останутся.

– Зачем тогда спрашивали о моем согласии? – Визирь откинулся в кресле. – Хорошо, оставляйте. Сегодня я министра беспокоить не буду, а утром созвонюсь.

Следователь помрачнел. Визирь был уверен, что вопросы с охраной сняты, но уточнять не стал. Пусть сохранит лицо.

– Рашид Гулямович, у входа десяток корреспондентов… – Референт шагнул к нему, едва следователь вышел из кабинета.

– Скажите, что я принял снотворное и лег спать. Никаких комментариев.

Референт кивнул, поколебался и добавил:

– Еще один идиот, жаждущий приема.

– Толик… – Визирь глянул на часы. – Если бы я узнавал о каждом идиоте в мире, то мне не хватило бы времени даже… Ладно. Иди. Скажи ему часы приема и где записаться.

Референт юркнул к двери.

– Постой. Как зовут идиота?

– Николай Шедченко. – Референт замер. – Он просил передать вам имя.

– Так почему же ты не начал с этого? – Визирь едва не закричал. Референт моргнул, полностью сбитый с толку.

– Его нет в списке тех, о ком надо докладывать.

Визирь молчал, покусывая губы. Обронил:

– Он в другом списке, Толик. Ладно. Подожди, пока менты уберутся, и проведи его. Постарайся это сделать незаметно. Впрочем, это невозможно. И пусть охрана обшарит его с ног до головы, мало ли что. День тяжелый, посетитель поздний. Так?

Референт быстро кивнул.

– Вот и славно. Иди.

Репортеры проводили Шедченко взглядами голодных дворовых псов, наблюдающих через стекло за обедом жирного сиамского кота. Вслед за отутюженным, прилизанным мужчиной, этаким киношным помощником политика, Шедченко пошел к ярко освещенному зданию. Хороша дачка…

Он опять подумал, не делает ли самую роковую ошибку.

Парень в камуфляже, замерший у входа, оценивающе оглядел его и посторонился. Внутри ждали еще двое.

– Простите, Николай Иванович, но меры безопасности…

– Пожалуйста. Я понимаю. – Шедченко развел руки и так и оставил их отведенными от тела. – Смотрите.

Его обыскали быстро и профессионально, с такой тщательностью, что не оставляла даже тени деликатности. Николай терпеливо ждал.

– Оружия нет, – сообщил Шедченко охранникам.

– Сами видим, – беззлобно отозвался один из них. Крепкие нервы у ребят. Старшего их только что шлепнули, а они ничего, держатся.

– Проводите посетителя. – Помощник достал пачку «Кента», закурил. Взгляд у него был усталый, не рассчитывал явно парень в двенадцатом часу болтаться на работе.

Вслед за охранниками Шедченко прошел по коридору. В открытую дверь был виден кабинет, уютный, выдержанный в каком-то древнем стиле советских времен. Никаких компьютеров, зеленая лампа на столе, простенький телефон…

– Входите, входите, – негромко позвали из кабинета. Шедченко сделал шаг, охранники остались за спиной, и посмотрел на Хайретдинова. Депутат сидел в кресле, крутя в руках стакан с водой. Посмотрел на него мимолетно и опустил глаза.

Кажется, он его когда-то видел… Российское телевидение любит транслировать думские скандалы.

– Шедченко. Николай Иванович. Полковник, – отрывисто сказал Хайретдинов. – Так?

– Так. – Он сглотнул комок. – Именно Шедченко.

– Не ожидал, признаться. Зовите меня Визирь.

– Видимо, мы оба остались в одиночестве, – негромко произнес Шедченко.

– Н-да? И что же стало с вашим… гостем?

– Он ошибся. Он переоценил… доброту.

– Как неожиданно, – с легким интересом сказал Визирь. – Спасибо. Я узнал бы это чуть позже, но порой и час важен.

– Порой важна даже минута.

– Вы садитесь, садитесь, Николай. Разговор долгий будет. Так?

Покосившись на охранников, словно приросших к порогу, Шедченко сел.

– Что же привело вас ко мне?

– Вы единственный, кого я смог найти, – честно сказал Шедченко. – Остальными овладела тяга к перемене мест.

– Игра в разгаре, чего ж тут удивляться? Как я понимаю, вы остались в одиночестве и в споре больше не участвуете. Так?

– Не совсем.

Визирь нахмурился, и Шедченко показалось, что охранники напряглись.

– Я хотел бы узнать вашу политическую платформу, – быстро сказал он.

– А, так? Бывало, бывало…

– Простите? – Настала очередь Шедченко удивиться.

– Ну, в прошлые разы. А! – Визирь засмеялся. – Очевидно, вы не совсем в курсе?

– В курсе чего?

– Мне интересно услышать версию вашего недавнего гостя, но это – если поладим. Итак, моя платформа. – Визирь отставил стакан, с хрустом сцепил пухлые пальцы. – Лишь сильная власть, сильное государство способно защитить рядовых граждан. Лишь великая страна способна остановить кровопролитие на окраинах, прекратить разбазаривание национальных богатств. Не считайте это коммунистической идеологией – я не очень-то к ней склонен. Власть – вот чего нам не хватает. Сильная Власть, но не властная Сила – вы понимаете?

– Да. Наверное. – Шедченко тщетно пытался поймать его взгляд. – А национальные вопросы?

– Надеюсь, вы понимаете, – с иронией сказал Визирь, – что для меня нет иного выхода, кроме интернационализма. Если вас не покоробит эта аналогия, как для Иосифа Виссарионовича.

Шедченко покачал головой:

– Рискованный пример в наши дни. Сталин – как интернационалист…

– Что ты знаешь о Вожде, дорогой! – Голос Визиря поднялся, и неуловимо сменился его акцент. Шедченко даже вздрогнул от карикатурной узнаваемости. Визирь рассмеялся. Продолжил прежним тоном: – Легко судить сейчас. Но не суди – и не судим будешь.

– Насколько я могу верить вашим декларациям?

– А насколько я могу верить твоему визиту?

– Вы можете проверить к утру. Так ведь?

– Так. А ты можешь только поверить.

Шедченко кивнул. Да, только поверить. Да, встать на ту сторону, на которую позволят встать.

Лишь бы девушка с обжигающим светом в глазах не осталась последней в этой игре…

– Я вынужден верить вам.

7

Утро вползало в купе… Или это поезд вползал в утро. Ярослав лежал на верхней полке, глядя в решетку потолка. Никакой головной боли. Секс – отличный антидот от похмельного синдрома.

– Я вас навсегда запомню, – пообещала Тоня. – Особенно тебя…

Слава развел руками, как бы отвергая незаслуженный комплимент.

– Хочешь вина?

– Что ты! Меня муж поедом ест за это! – Тоня хихикнула, признавая всю нелепость повода. – И так «орбит» жую, чтобы запах отбить…

– Специальные таблетки есть, – заметил Слава. – «Антиполицай».

– У тебя с собой?

– Нет.

– Жаль.

Она явно не стеснялась вчерашнего. Сидела, полуодетая, укладывая волосы строгой, «учительской» прической. Ярослав подумал, что через полчаса, при подходе к Саратову, Тоня уже преобразится. Будет спокойной и серьезной – верная жена для мужа и занудливая учительница для школьников. Словно два разных человека. Все мы разные – ночью и днем.

Может, потому он всегда любил сумерки…

– А в общем, у нас еще есть немного времени, – задумчиво сказал его двойник. Тоня аж тонко взвизгнула от наигранного возмущения.

– Нет-нет-нет! Меня муж встречает, понимаешь? Он ревнивый!

– Бедненький, – вздохнул Визитер.

– Славик, вы, писатели, все такие?

– Ага, – серьезным тоном подтвердил двойник. – Понимаешь, когда пишешь, нельзя сексом заниматься. Чтобы не терять творческую энергию.

– Бедненькие. Ярик, а ты меньше пишешь, да?

– Я в детстве болел много, – с некоторым усилием заставил он себя отозваться.

– Бедненький мой. – Тоня привстала, быстро чмокнула его в губы. – Все равно и ты хороший.

– Спасибо.

– Не куксись! – Тоня продолжала одеваться. – Я теперь везде буду ваши книжки искать. И мужу почитать дам, вот будет смешно, если ему понравится.

Ярослав закрыл глаза. Тоня еще долго стрекотала, переключив все внимание на Славу, и он был благодарен Визитеру за охотность ответов.

Кто из них настоящий, а кто копия? Кто более адаптирован, лишен комплексов и сомнений? Кто настоящий писатель, а кто халтурщик от литературы?

…Она заранее вышла в тамбур, и Ярослав помог ей донести чемодан. Проводник, покуривающий какие-то невыносимо вонючие сигареты, быстро и хитро подмигнул ему. Ярослав сделал вид, что не заметил этого.

– Все-все-все. – Тоня отобрала чемодан. – Убегай. – Покосилась на проводника, но все же поцеловала Ярослава. – Будь повеселее, Ярик! Ладно?

– Я постараюсь.

– Ну и молодец. – Она качнула головой и словно преобразилась. Стала строгой и собранной. Ярослав даже залюбовался этим мигом, переходом от веселой девчонки без тени комплексов к серьезной «мужниной жене».

– Прощай, Тоня, – сказал он. – Удачи тебе.

В коридоре уже дергающегося, тормозящего поезда он поймал себя на том, что почти бежит. Моралист сраный… Ярослав дернул дверь купе, вошел с твердым намерением высказать Визитеру что-нибудь злое и обидное.

Тот сидел, обхватив лицо руками, слегка покачиваясь взад-вперед.

– Что с тобой?

– Девчонка… Дурак я…

– Стыдно стало?

– Я не о том, – полушепотом отозвался Слава. – Я не о Тоне.

– Не понял.

– Анна – Мария. Посланница Добра. – Слава захохотал, не отрывая рук от лица. – Ох и идиот же я! Кретин! Еще предполагал ее в союзницы…

– Что случилось?

– Что? Знаком я ошибся… И не я один. Ярик, если мы сможем остановить эту девочку, то нас бы стоило при жизни канонизировать.

– Ты объяснишь толком? – Ярослав схватился за полку, когда поезд дернулся в последний раз и замер.

– Нет. Пока нет… Слушай новый расклад. Убит Посланник Силы. Посланницей Добра… – Он снова засмеялся. – Его прототип заключил альянс с Посланником Власти. В колоде объявился джокер. Кто-то седьмой. Я его пока не вижу… так бывает. Он устранил профессора… прототипа. Посланник Знания ушел и вступил в альянс с мальчишками. Возможно, это даст им шанс.

– Ты же предпочитал говорить «Визитеры», – зачем-то заметил Ярослав.

– Визитеры? Это я – Визитер. Шестерка, которую побьет любой.

– Успокойся, а!

– Да я спокоен. – Слава отнял ладони от лица – глаза были сухими. – Выйди купи водки, а?

– Пошел на хер! – Ярослав тряхнул его. – Хватит! Соберись. Ты тоже кое-что можешь – не думай, что я не заметил твоих опытов в Актюбинске!

– Этого мало, Ярик… так мало для нашего мира.

– Ты что, хочешь сдаться?

– А ты когда-нибудь сдавался?

– Нет.

Слава кивнул:

– Значит, будем идти до конца. Только, если я струшу, не останавливайся. Пути назад нет, Ярик. Нет. Хреновый расклад выпал в этот раз.

8

Визард не спал. Не стариковское это дело – спать в поездах.

На вокзале Алпатьева они вышли глубокой ночью. Кирилл быстро взбодрился от свежего воздуха, а Визитер дремал на ходу. Им повезло – уже через полчаса они садились в скорый до Москвы. На этот раз в купе они были не одни – какой-то зарывшийся в простыни мужчина подозрительно глянул на них, стянул с вешалки пиджак, уложил его между собой и стенкой и уснул.

Мальчишки забрались на верхние полки, Визард лег внизу.

Вот он, его альянс… Первый и, наверное, последний в этой игре. Умирающий старик и двое беспомощных детей. Разве этого он хотел?

Знание умирает. Знание служит силе и власти. Знание не способно изменить мир.

Разве не убеждался он в этом раз за разом? Становясь все сильнее с каждым своим появлением… и вновь и вновь не умея воспользоваться этой силой…

Вот сейчас в его власти уничтожить Посланника Развития. Нет, он не сделает этого, и мораль здесь ни при чем. Его удерживает легкая тень надежды, что Визитер станет чем-то близким к нему, соединит обе линии. Конечно, если Знание сможет что-то дать в поединке.

Что…

Поезд громыхал, приближаясь к Москве. Бессмысленная поездка, отчаянная уловка обреченных, попытка выйти из-под контроля…

Надо уснуть. Надо позволить Знанию коснуться его, узнать, что случилось за этот день. Собрать крохи могущества, которые способно дать Знание. Его прототип – он держался до конца, ухитрился заговорить убийцу, убедить того оставить оружие. Надо быть достойным старика.

Если нет ничего, кроме достоинства, то и оно становится силой.

Карамазов метался по квартире. Ярости требовался выход. Но никого рядом не было, кроме него самого.

Что за клиенты ему попались? Даже пацан ушел, исхитрившись расквасить ему нос! Жирная свинья Хайретдинов взял в руки пистолет и пошел на него. И ведь Илья не убил наглеца. Глупо списывать это на ополоумевшего охранника – Карамазов не смог бы выстрелить в мишень. Перед ним был не просто человек, назначенный Тьмой на заклание. За клиентом тоже стояла сила, непонятная и пугающая. Может быть, не равная Тьме, но превосходящая Илью. Хайретдинов сам был силой, а Илья – лишь слугой. В этом-то и беда. И за стариком была своя сила, и за мальчишкой, пусть он не ощутил их так явственно, но они были, они защищали себя, свои человеческие воплощения.

И защитили…

Проклятый стимулятор. Еще утром это казалось такой удачной мыслью – не спать, ускользнуть от Тьмы, сделать половину работы без ее указаний. Теперь попытка казалась наивным безумием. Он не справится сам. И не справится, получая советы.

Ему нужна настоящая сила. Равная той, что стоит за клиентами.

Илья ударил рукой по стене, не почувствовав боли. Постоял, глядя в пожелтевшие газеты советских времен, аккуратно наклеенные на бетон. Всех, кто бывал у него в гостях, безумно веселили эти стены, подошедшие бы жилищу хронического алкоголика. Никто из них не думал, как важен для Карамазова его образ – чудаковатого редактора, работающего в странном издательстве, бережливого и замкнутого, способного вечерами сидеть под сиянием голой лампочки и аккуратно править тексты. Корректор… Что ж, прозвище не хуже иных. Да, он аккуратен. Он очень кропотлив в работе. Он ценит свое здоровье. Он романтик и потому одинок.

Какая прекрасная обертка, прикрывающая его основную работу.

Илья тихонько, по-детски заныл, колотя стену.

Уснуть надо! Уснуть! Услышать Тьму!

В прихожей задребезжал звонок. Илья вздрогнул, метнулся взглядом по комнате. «Кедр», вычищенный и перезаряженный,

когда я успел?

лежал на столе поверх какой-то рукописи.

Илья схватил оружие, безумным взглядом окидывая комнату. Распахнул ящик стола, втиснул туда автомат, при сравнении с которым хваленый еврейский «узи» расплавился бы от стыда.

Бросился к двери – сантиметр броневой стали, приваренные к арматуре косяки, поперечный засов, способный выполнить роль дверной цепочки и открыть дверь узенькой щелью, стодолларовые швейцарские замки, ключ к которым подобрал бы не всякий московский «медвежатник». Еще одно свидетельство его чудаковатости в глазах окружающих – чудовищная броня пустой квартиры. Устанавливавшие ее рабочие ошалели, увидев, какие апартаменты закупорит их лучшее творение.

– Илюшенька…

Карамазов секунду смотрел через перископный глазок

…гнутый оптический канал, пулеуловитель, стреляй не стреляй – в глаз хозяину не попадешь…

в добродушное, полное лицо Сергея Камчатского.

– Сейчас… – прохрипел он, открывая засовы.

Камчатский был корректором в их издательстве – настоящим, не по прозвищу. Хорошим корректором, талантливым, способным править хоть нескончаемый фэнтези-сериал «Дорога клинков», хоть академическое издание Платона, зачем-то принятое в план главой фирмы.

– Илюшка, я, это… не помешал? А? – протискиваясь, спросил Сергей.

В его разговоре было потрясающее для человека такой профессии количество слов-паразитов и запинок.

– Нет. Заходи. – Илья отступил, чудовищным усилием принимая свой рабочий облик. – С работы?

– Да. – Камчатский сделал легкое движение, обозначающее намек на снятие обуви. Илья его не остановил. Сергей, кряхтя, присел, расшнуровывая ботинки. Сказал: – А ты чего не появился сегодня? Ждали тебя на планерке, понимаешь… Шеф спрашивал…

– Приболел, – коротко отозвался Илья, отступая. – То ли грипп, то ли просто бронхит.

– Да? Грипп? – Камчатский заколебался, но отступать, видимо, счел неудобным. – Я ненадолго. Посоветоваться надо.

– Давай, давай.

Карамазов вошел в комнату, предоставив приятелю самому выискивать тапочки среди сваленной в углу обуви. Еще раз пристально осмотрел комнату.

Гильза!

Он пнул ее, зашвыривая под узкую кровать. И как обронил?

– Илья, тут такое дело… – Камчатский топтался в дверях. – Начал я работать с Королевым…

– С кем?

– Ну, он у нас уже года два валяется…

Илья кивнул, вспоминая.

– Ох, так много опечаток.

– Что ж поделать, зато коммерческий роман, – вяло отозвался Илья. – И купили за гроши.

– Да, да, хорошо, конечно. Но, может, я вначале девочек на него напущу? Пусть там глянут так-сяк, запятые выправят, а то у меня в глазах рябит! – Камчатский возмущенно развел руками.

– Кто у нас старший корректор? – Илья усмехнулся лишь ему понятному каламбуру. – Поручи девочкам.

Сергей благодарно кивнул:

– Ладно, тогда пошел я. Поправляйся.

– Выпить хочешь? – резко спросил Илья.

Камчатский заколебался:

– Поздно уже… первый час…

– Скажешь матушке, что на работе задержали. Сталинский стиль у шефа, что поделать.

Камчатский крякнул:

– Не знаю… Разве что чуть-чуть.

– Понял. – Илья, расшвыривая ногами раскиданные по полу рукописи,

…Сергей болезненно поморщился…

прошел к картонной коробке в углу, его персональному «бару». Алкоголь – яд. Но сейчас надо немного отравиться, чтобы уснуть. – «Абсолют». Черносмородиновый, – доставая литровую бутылку, сообщил он.

– Ну, мне неудобно даже… Дорогая вещь, – вяло запротестовал Сергей.

– Зонтик в заднице неудобно открывать, – сообщил Илья. – Простуду надо водкой лечить.

Камчатский закивал:

– Да, конечно. Нос у тебя, смотрю, совсем распух.

– И не говори, – зло ответил Илья, поддевая пальцами алюминиевый колпачок. Сергей, вытаращив глаза, уставился на сослуживца.

– Э…

Илья отнял руку, сообразив, что вываливается из образа.

– Да, крепко сделано. Пошли на кухню.

9

Анна открыла глаза.

Потолок.

Белый.

Хорошо.

Думать не хотелось. Ничего не хотелось. Тело ныло от безумия, длившегося полночи… полжизни.

Она облизнула запекшиеся губы. Посмотрела на пол – рядом с кроватью стояли пустая бутылка из-под шампанского и почти пустая бутылка из-под фальшивого коньяка.

Господи… ты испытывал меня? Или это правильно?

Анна потянулась, поднимая «Слънчев Бряг». Глотнула обжигающую, пахнущую ванилью и кофе жидкость. Покосилась через плечо на Марию.

Спит.

Хорошо.

– Отче наш… – прошептала она. Запнулась – Мария шевельнулась во сне, тихо застонала. Она тоже устала… устала… – Святый Боже, Святый Правый, Святый Бессмертный, помилуй нас…

Теплая ладонь коснулась ее губ.

– Любовь моя, – тихо сказала Мария. – Что тревожит тебя?

Что? Ничего… уже…

– Так необычно. Так странно, – не оборачиваясь, ответила Анна.

– Все было правильно, – прошептала Мария. – Сейчас ты встанешь и умоешься. Приготовишь завтрак.

– Да.

– Мы уедем в Москву завтра утром. А сегодня будем отдыхать, собираться с силами. Время работает на нас, враги уже начали убивать сами себя. Пусть они запутаются в своих играх. Забудут, кто из них с кем, понадеются, что мы отступим, спрячемся в угол. Пусть перестанут воспринимать нас всерьез. Одно плохо, Анна. Мужчина, ушедший вчера, стал служить самому страшному из врагов. А он ненавидит нас, ему мерзко все, что зовется добром.

– Мы справимся?

– Да. Как можешь ты сомневаться?

– Прости…

– Расслабься, – помедлив, сказала Мария. – Расслабься.

– Это надо, да?

– Да.

После Саратова в их купе никого не подсаживали. Проводник держал единожды нарушенное слово.

Ярослав в очередной раз сходил за чаем. Они больше не покупали спиртное – завтрашний день решал слишком многое. Слава, кусая авторучку, вычерчивал что-то на листе бумаги.

– План обороны дома? – полюбопытствовал Ярослав. Странно, двойник не понял цитаты.

– Расклад. Гляди, у нас есть два альянса, назовем их Власть и Развитие. Борцу за счастье народное помогает украинский стратег, пацанам – несостоявшийся гений мировой философии. Посланница… – На миг Слава запнулся. – Держится в стороне. Похоже, ей помощники не нужны. Н-да… ей уже никто не нужен. Полностью самодостаточная личность.

– Ты о чем?

– О редком случае нарциссизма. Ладно, это к делу не относится. Где-то вне схемы – Икс. Возможно, что я зря паникую и это просто удачливый наемник. Но уж слишком активно он отработал три фигуры.

– Мальчик, старик и?..

– Депутат. Наш загадочный Икс пытался его уложить, но не сумел.

– Слушай, ты будешь делиться со мной информацией? – Ярослав присел рядом.

– Извини, просто не подумал… Так вот. Мы пока для всех Посланников темная лошадка. Начнем ли работать в одиночку, примкнем к кому-либо – неизвестно. Потому, кстати, неизвестно, что мы и сами этого не решили… Стандартным, ожидаемым ходом было бы присоединиться к слабейшей группе – детям и старику. Попытаться убрать девок…

– Ты их что-то сильно невзлюбил.

– Это не моя вина. Итак, убрать девчонок, попытаться разбить альянс Власти и отойти в сторону, предоставив Иксу охотиться за недобитками. Дальше – убрать его.

– Стратег. Полковнику до тебя далеко. – Ярослав покачал головой. – Какой у тебя дан, убивец? Ты курицу когда-нибудь резал? Из автомата стрелял?

Слава молчал. Странно молчал.

– Будучи тобой, – наконец ответил он, – я никого не убивал. Только на бумаге. Ты это знаешь.

– Уже интересно. А не «будучи мной»?

Визитер посмотрел ему в глаза:

– Всякое бывало.

– Какой раз вы приходите?

Слава потер лоб.

– Так интересно?

– Да. Очень. Профессиональный интерес, понимаешь?

– Не в первый раз.

– Угу. И ты побеждал?

– Очень давно. Почти семь столетий назад.

– Не верю.

– Не верь. Кто тебе мешает-то?

– А как же твои слова, что ты – это я? Копия?

– Я и сейчас их скажу. Я не проживал тех жизней, Ярик. Знаю, что они были, и все. Могу домыслить, придумать детали. Но не вспомнить.

– Тогда какого хрена ты паникуешь? Если все это уже было? И ты побеждал и проигрывал, а мир стоит, и плевать ему на ваши игры… Визитеры…

– Со времени прошлого визита, Ярик, мир обрел новое качество. Он теперь способен уничтожить себя – раз и навсегда. Он все неустойчивее, ты видишь это? Он дошел до последней грани, дошел линией Власти. Если продлится ее цикл, Земле конец.

– А если победит Доброта?

– Ярик! Тук-тук! Опомнись! – Слава заулыбался паскудной улыбкой человека, знающего какую-то гнусную тайну. – Ты серьезно считаешь, что нынешний день нес в себе эту линию? Добро?

– Почему бы нет? «Гринписы» и хосписы…

– Сникерсы и памперсы! Опомнись! Данная Линия на этот раз в игру не вошла!

– А девушка?

Слава иронически смотрел на него. Потом постучал пальцами по стенке.

– Ты все-таки неисправимый оптимист. Наверное, потому и удостоился сомнительной чести играть в эти игры.

– Ладно, с девушкой, кажется, понимаю. – Ярослав покосился на Визитера, но тот никак не прокомментировал его слов. – Ну а ребенок?

– Дети не бывают ни добрыми, ни злыми. Пора бы понять. Хотел бы видеть наш мир таким, каким он нравится детям?

– Упаси Господь.

– Во-во. Ты не безнадежен. – Слава покровительственно хлопнул его по плечу. – Кстати, готовься. Мне кажется, что мальчишек придется устранять именно нам.

10

Как тихо…

Шедченко лежал с открытыми глазами. Комната, куда его поместили на ночь, была не очень большой. Может быть, из-за этого при всей неуловимой казенности обстановки и ощутимой необжитости она сохраняла тень уюта.

Старая, массивная мебель. Абажур красивый, но абсолютно старомодный. А в углу, словно из детских воспоминаний всплывшая, радиола «Эстония», громоздкая, на тонких полированных ножках. Хорошая, кстати, радиола. Полностью содранная с какого-то «Грюндига» пятидесятых годов, но…

Николай откинул одеяло, прошел по комнате, осторожно повернул регулятор громкости. Радиола щелкнула, оживая. Засветилась шкала, затрепетал зелеными «крылышками» индикатор настройки. Надо же! Работает!

Да, такой антиквариат рука не поднимется выкинуть и заменить сияющей соневской системой…

Он покрутил настройку, глядя, как скользит по шкале стрелка, стремительно соединяя Хельсинки и Берлин, Оттаву и Бухарест. Господи, кому пришла в голову эта странная мысль – разметить диапазон названиями городов, манящими и несбыточными приметами дальних стран? Понимал ли неведомый дизайнер, что на десятилетия вперед определил тысячам мальчишек место у радиолы – на коленях, прижимаясь лицом к шкале, пытаясь выловить среди громких, бравурных маршей и рассказов о посевных чужую речь, аромат дальних странствий, перезвон часов на готических башнях и шорох волн на недоступных берегах…

Шедченко остановился, когда в динамиках задрожала мелодия, тонкая и печальная, пробившаяся сквозь шорохи помех и скрип атмосферы. Привет из детства. Из пятидесятых, когда мир был так прост и понятен. Когда так легко было мечтать, когда впереди был лишь свет…

Скрипнула дверь. Шедченко повернулся, понимая, как нелепо сейчас выглядит: немолодой, небритый мужик в «семейных» трусах и майке, припавший к древнему приемнику.

– Хорошая машина, – сказал парень, остановившийся в дверях. Один из вчерашних охранников. – У моей бабушки была такая. Я всегда пытался поймать что-нибудь необычное.

Шедченко молча кивнул. Их словно связало тонкой нитью, перекинутой через десятилетия.

что-нибудь необычное…

– Рашид Гулямович вас зовет. – Охранник словно бы и не настаивал. – Я скажу, что вы умываетесь. В ванной все должно быть приготовлено.

– Спасибо. Я сейчас. – Шедченко поднялся, с сожалением выключая «Эстонию».

– Вы потом в кабинет проходите, – сказал охранник. – Помните, куда идти?

– Да.

Шедченко покачал головой, глядя на закрывшуюся дверь. Ого, доверие.

Посланник Власти видит его насквозь.

Удивительно… когда он сам-то себя не всегда понимает…

Странный это вышел коктейль – два стакана водки, когда организм еще не справился с действием фенамина.

Карамазов выпроводил Камчатского почти в три часа ночи. Идти тому недалеко, авось ничего не случится.

Голова звенела, словно стала хрустальной, и мысли – как вспышки, быстрые и нефиксируемые. В теле будто электрический заряд – хочется действовать, бежать, стрелять. Стены кажутся далекими, уходящими в бесконечность, а каждая буковка на рыжих газетах отчетлива и полна тайного смысла.

– Выходи! – пересекая комнату, крикнул Илья. – Я жду!

Голая лампочка на шнуре слепила. Карамазов поднял руку, коснулся раскаленного стекла, сжал ладонь. Это ведь самый простой метод прогнать свет, верно?

Лампочка хрустнула под пальцами. Он разжал ладонь, не ощущая ни ожогов, ни мелких, кровоточащих порезов. Илья, спотыкаясь, побрел по бесконечной комнате, упал на тахту. В глазах беснуются разноцветные круги. Но это уже не свет, это приближение Тьмы.

– Выходи! – заплетающимся языком прошептал Илья.

Вспышка. Вспышка Тьмы, врывающейся сквозь сомкнутые веки.

– Слабак…

– Нет! – Карамазов не удивился тому, что не пришлось дожидаться сна. Все менялось. Все стало по-иному. – Ты обманула!

Жалость в бесплотном голосе, или ему показалось?

– Нет. Я переоценила тебя. Но ты лучший, кто у меня есть.

– А они? Кто стоит за ними?

– Не все ли тебе равно?

– Им помогают! Им помогают больше!

– Ты зря пил. Выбрось все, что в тебе. Выбрось грязь.

Это был приказ. Или что-то сильнее приказа. Илью сбросило с тахты, он замер на корточках, и его тошнило все сильнее и сильнее, выворачивало наизнанку и от запаха водки, и не подумавшей всосаться, мутило по новой…

– Хватит. Чего тебе не хватает?

Илья, задыхаясь, встал. Посмотрел во Тьму.

– Силу!

– Я дала тебе все, что нужно.

– Нет! Этого мало! Мало!

– В тебе есть все. Ты не видишь себя.

– Они уходят! Они обманывают! Они сильнее меня!

Опять – будто ирония…

– Ты еще не столкнулся с главными врагами. Может быть, я ошиблась в выборе?

– Нет! Дай мне силу!

Он уже не просил – требовал. Тьма перестала служить ему, но перестала и властвовать. Илья стоял, раскинув руки, и звенящая мгла вокруг была лишь частью его.

– Дай мне себя! – прошептал он. – Приди! Я сделаю все!

Что это – страх во Тьме?

– Почему ты молчишь?

– Я решаю…

– Сколько лет… – Илья стоял, покачиваясь уже не от алкоголя – он даже забыл, что пил сегодня. – Сколько лет я служил тебе, а думал, что ты мне служишь… Не молчи теперь! Не молчи!

Он вцепился в воротник – рубашка душила. Рванул, затрещала ткань, пуговицы испуганным градом ударили по стене. Дернулся, выбираясь из одежды, выползая из джинсов, из пропотевшего белья, тихо шипя, как змея, сбрасывающая шкуру. У него наступила эрекция, но Илья даже не почувствовал этого. Стоял, раскачиваясь, ловя ладонями Тьму, и Тьма ускользала, колыхалась вокруг.

– Сучка, – почти ласково сказал Карамазов. – Приди!

Его швырнуло к стене, когда Тьма вошла, всосалась сквозь поры, черными молниями вонзилась в зрачки. Илья взвыл, переламываясь.

много… слишком много силы… но слишком много – не бывает…

Минуту он катался по полу, выгибаясь в судорогах, рвя скрученными пальцами раскиданные рукописи. Это было каким-то безумным актом, совокуплением с Тьмой, с пустотой, с обрушившейся силой. Потом он захрипел, замер, не в силах выдохнуть, и сожженный воздух огненным комом заворочался в легких. Лишь секунда, но он был на грани – той самой, куда так часто отправлял других…

Потом Карамазов задышал вновь. Ровно и спокойно.

Он спал.

Ему снился поезд, в котором ехали писаки; и другой поезд, где профессор пытался задремать, а пацаны давно уже спали; снились две девушки на узкой кровати, обнимающие друг друга…

все они такие…

…и политикан, сидящий в кабинете, перед зеленой лампой…

Карамазов улыбался во сне.

Силы слишком много не бывает.

11

Последний день в пути – самый тяжелый. Самый бесконечный. Подъедаются взятые из дома продукты, на выпивку нет сил, карты кажутся самым безумным изобретением человечества.

Ярослав валялся на полке. Крутил в руках блокнот, перебирал тоненькую пачку визиток. Давно он не был в Москве. Почти год. Редкая болтовня по телефону и электронная почта общения не заменяют.

– Нам будут нужны деньги, – сказал Слава. – Штука-другая. Чтобы купить оружие.

– Ты так просто это говоришь…

– А какие проблемы? Я зайду в «Лодур», ты – в «БТУ». Продадимся вперед. «Я сейчас пишу очень коммерческий роман…» – придавая голосу смущенно-виноватый тон, произнес он. – Подпишем договора, нам выплатят авансы…

– Я не о том. С каких пор в Москве свободно продается оружие?

– С каких пор оно там не продается? Сними розовые очки, они не идут твоим небритым щекам.

– Не уверен, что мы способны применить оружие.

– А… Интеллигентская рефлексия замучила?

– Слава! Мне кажется, мы не способны устранить тех Визитеров, которые и являются главными противниками. Максимум, на что нас хватит…

– И то дело.

– Я не представляю себя в роли убийцы.

– Скажи лучше, тебя напугали мои слова. Что мальчишек придется устранять нам.

– Да. С чего ты это взял?

– Картинку увидел. Писатель Заров достает пистолет, передергивает затвор. С виноватой улыбкой приставляет ствол к затылку мальчишки. Говорит: «Так надо». И спускает курок.

– Замолчи.

Слава поднялся, положил руку ему на плечо. Тихо сказал:

– Извини, если обидел. Но я знаю, что мы способны убить кого угодно. Если убедим себя в моральности данного поступка. Все, что от тебя требуется, это понять – для нас не существует сейчас мужчин, женщин, детей. Только мишени.

– Если ты такой умный, то объясни… – Ярослав повернулся, посмотрел в лицо Визитера. В свое лицо. – Чем угрожает миру пацан? Он что, юный психопат?

– Нет. Хороший, домашний ребенок. Но он уже вошел в игру, Ярик. Раньше нас. Он попал в ситуацию, когда все его представления о мире, жизни, людях вывернулись наизнанку. Слишком резко и слишком страшно все для него изменилось, брат мой. Он уже не станет прежним. И мир, его мир, если он победит, будет полон неуверенности и страха, холода в глазах, равнодушия.

– Это и есть наш мир.

– Да. Конечно. Мальчик – Посланник Развития. Он самый пластичный из всех нас, он не пытается изменить мир, это мир меняет его. Нельзя, чтобы все равнодушие нашей жизни нашло воплощение в нем, закрепилось, рванулось в будущее. Не будет его мир мечтой о приключениях и космических полетах. Уже не будет.

– Я не смогу.

– Сможешь. Мне лучше знать. Я не отягощен твоими страхами и комплексами. Нет у меня никакого прошлого, нет будущего, если я его не сотворю. И видел я побольше твоего. Костры из десятилетних ведьм и избиения младенцев. Чумные бараки и концлагеря.

– Не только это было, Слава. Особенно в нашей профессии.

– Достоевский и Толстой – ха! У самих рыльца в пушку.

– Циник.

– Зеркало, Ярик. Зеркало. – Он улыбнулся, и в улыбке была насмешка. – Смешно бить зеркала.

Визард смотрел в подплывающие здания вокзала. Опять шел дождь. Накрапывал, моросил, барабанил по крыше вагона, наслаиваясь на стук колес, мутными слезами плыл по оконному стеклу, просачиваясь в купе сквозь бесчисленные щели.

– Ребята, вы собрались? – не оборачиваясь, спросил он.

– Теперь да, – почти весело ответил Визитер. Затрещала, застегиваясь, молния его курточки. Визард уже научился различать мальчишек даже по голосам. Они все дальше и дальше расходились, Посланник Развития и его прототип. Куда быстрее, чем он с Аркашей. Неудивительно, конечно. У них меньше совместная память. Не исход жизни, а ее начало…

– Мне кажется, что нас никто не поджидает, – сказал Визард. – Но все-таки будем внимательны. Ладно?

Он повернулся. Их невыспавшийся, хмурый попутчик смерил его презрительным взглядом. Встал, отпихивая Визитера, и вышел из купе, поправляя свой драгоценный пиджак.

– Во странный тип, – тихонько сказал Кирилл.

– Обычный, – поправил его Визард. – Это мы странные, на его взгляд. Пойдемте.

В груди снова трепетала боль. Не был ли врач слишком оптимистичен с полугодовым прогнозом? Ладно, неделю-другую он протянет, а в этот раз все должно кончиться быстро. Не Средние века, когда путь военного из Киева длился бы два месяца, а писателя из Азии – полгода.

– Поедем к одному моему другу, старому другу. Он не будет задавать слишком много вопросов, – негромко произнес Визард, выходя из вагона. Положил руку на плечо Визитера. – Тебе, парень, надо принять душ.

– Да? – Мальчишка со смешной обидой вскинул голову.

– На мой взгляд. Я вот себя чувствую грязным, как свинья…

Илья Карамазов подождал, пока старик и мальчишки отошли от вагона. Улыбнулся. Он стоял чуть дальше на перроне, неразличимый в толпе встречающих и приехавших провинциалов. Все так просто.

Два клиента и гаденыш, пнувший его в лицо.

Карамазов поймал взгляд какой-то девушки, выходящей из вагона. Этакая легкая заинтересованность симпатичным молодым мужчиной. Он улыбнулся ей, покачал головой и пошел вслед за клиентами. Светлый плащ, мягкая шляпа, «дипломатик» в руке – он был слишком заметен, слишком ярок в вокзальной толпе. Такие, как он, улетают в салонах бизнес-класса из аэропортов.

Но маскировка стала ненужной.

Сила – ее теперь много. Даже слишком много… Но слишком много ее не бывает.

12

Обеденный зал был еще одним осколком тех, советских времен. Шедченко даже повел взглядом по стенам, отыскивая портрет Маркса или Ленина. На Украине ему приходилось их встречать – в не основных помещениях властных структур. То ли какая-то легкая самоирония демократов… впрочем, они на нее редко способны… то ли стыдливая инерция сознания. Так, наверное, стояли идолы Перуна в сараях киевских хором после Крещения. Вроде бы брошенные на дрова, но все никак руки не доходят.

Портретов не было никаких. Только тканые панно, но достаточно провисевшие, чтобы казаться родными.

– Садись, Коля! – Хайретдинов привстал из-за стола, добродушно улыбнулся. – Позавтракаем, да и за помин души выпьем.

Шедченко подошел, отчаянно стараясь расслабиться. Такие помещения всегда угнетали его.

– За чей помин, Рашид Гулямович?

– За раба Божьего Аркадия. Ах нет, нельзя. Нехристь, иудей. И за Фархада нельзя.

– Профессор?!

– Да, Коля, да. Его достали. Ты садись. Рыбку будешь? – Рашид Гулямович чуть ли не стлался перед ним. При этом не теряя ни грамма достоинства. Этакий образец восточного гостеприимства.

– Рашид Гулямович…

– Зови меня просто Рашид. Хорошо?

– На брудершафт придется выпить, – с некоторым усилием сказал Шедченко.

– Давай.

Николай сел рядом с Хайретдиновым. Овальный стол был сервирован на двоих. Полностью сервирован. И никого в комнате.

– Я подумал, – разливая в рюмки «Довгань», сказал Хайретдинов, – лучше холодное поедим, да зато поговорим спокойно. Правильно?

Он улыбнулся. Черт. Хорошая улыбка. Ей хотелось верить.

– Конечно.

– Ну давай, Николай Иванович…

Хайретдинов встал, они переплели руки. Смешной ритуал мужской дружбы, замена кровного братства. Вино есть кровь, а кровь – вино.

а водка, очевидно, лишь концентрат крови…

– Будем жить, Коля…

Они поцеловались, троекратно, и Шедченко с удивлением почувствовал – он не испытывает ненависти к этому человеку. И даже не чувствует его хозяином, идиотом-политиком.

Это что же, судьба Силы? Служить???

– Из всех Посланников тот, что пришел к тебе, был мне наиболее близок, – сказал Визирь. – Поверь. В этот раз ему не повезло, но в следующий раз, возможно… Земля ему пухом. Сейчас мы должны спасти мир.

– Ты понял?

– Девчонка. – Хайретдинов кивнул, и его лицо дернулось. – Дьявол… тьфу! Только его поминать… Почему ты их не кончил, Коля?

– Потому, что он не смог. Я не в силах убить женщину.

– Ой, ну что за бред! – Визирь сел. – Европа, мать ее… Женщина священна! Нет разницы, когда приходит смерть. Что же нам делать, а?

– Тебе решать. Ты – Посланник.

– Да, да… Ладно, что уж теперь горевать. Давай помянем твоего…

Он сноровисто капнул в рюмки водку. Посмотрел на Николая.

– Не был ты человеком, но кто решит, в ком есть душа, – быстро, чеканно изрек он. – Ты зла не хотел. Мир праху, покой тому, кто еще вернется. Будем жить.

Они выпили не чокаясь.

– За Фархада не будем. Потом, вечером. У меня будет денек… не приведи Господь. – Визирь усмехнулся. – Посмотри телевизор. «Покушение на депутата, лидера независимых» – ах, ах! Слушай, Коля, тебя не тревожит карьера?

– О чем ты? – Шедченко потянулся, накладывая себе тонкие пластинки буженины.

– Украина, конечно, страна нищая. Но спецслужбы не обижает. Твой визит к реакционному российскому политику – как к нему отнесутся?

Шедченко усмехнулся:

– Если ты победишь, то это самый удачный шаг в моей карьере.

– А если нет?

Николай плеснул себе еще водки, куда более щедро, чем разливал хозяин. Хорошая водка. Не привык он пить с утра, но теперь все привычки устарели.

– Тогда и жить не стоит. Я видел ее глаза.

Хайретдинов вздрогнул.

– Остановим. Не в первый раз, поверь.

– Дай-то Бог.

– Он на нашей стороне, Коля.

– Рашид, мне надо позвонить домой.

– О чем разговор. Звони. – Хайретдинов вынул из кармана трубку, протянул Шедченко. Путаясь в обилии кнопок, Николай включил телефон.

почему в армии нет ничего подобного? Проводная связь, как во Второй мировой, позорище…

– Алло?

Нина взяла трубку сразу. Словно ожидала звонка.

– Коленька?

– Как ты, малышка? – Он постарался забыть о Хайретдинове. Да, он женат двадцать лет и все еще любит жену. Пусть его считают моральным уродом. У него есть дом и есть семья, а не только веселые девочки-штабистки.

– Хорошо, а как ты? Почему вчера не звонил?

– Занят был, Нина. Очень занят. – Шедченко прикрыл глаза. – Теперь… теперь все хорошо.

– Как Сашка?

– Гораздо лучше. Привет от Тани.

Пауза.

– Коля, все действительно в порядке?

– Да. Да, малышка.

Шедченко посмотрел на Хайретдинова. Того, казалось, всецело занимал бутерброд с осетриной.

– Лучше, чем когда-либо.

13

Как странно.

Мир не изменился.

Мир – все тот же!

Кирилл почти бежал за Аркадием Львовичем и Визитером. Они о чем-то тихо говорили… Да нет, не тихо, конечно. Попробуй поговори тихо в длиннющем подземном переходе между двумя станциями метро. Но отставание на шаг, которое все никак не мог преодолеть Кирилл, заглушало слова намертво.

намертво…

Люди, люди вокруг. Сотни, тысячи. Интересно, что думает человек, приехавший из маленького села и впервые попавший в Москву? Миллионы – вот они. Девчонки, чуть постарше Кирилла, наверное, но уже совсем другие, совсем взрослые, настолько, что сладко щиплет в груди, пробегают навстречу, и даже взгляд их не касается мальчишки, хотя они могли бы учиться в одном классе. Пухлые куртки, яркие брючки, накрашенные глаза… Почему все взрослеют по-разному?

Тетка с двумя тяжело нагруженными тележками, она катит их впереди, как таран, и толпа расступается, как морская вода под килем парома. Толпа подростков, тоже чуть старше, чем он, и вроде бы все сами по себе, даже не разговаривают, но они спаяны какой-то невидимой силой, взаимным притяжением, законы которого не хочется понимать, и толпа расходится перед ними так же стремительно, будто вода перед сторожевыми катерами, хищно оскалившими орудия…

Растерянные, шарахающиеся, виновато улыбающиеся, тщетно пытающиеся придать себе хоть тень столичной торопливости – не москвичи. Чужие.

Кирилл ускорил шаги, пытаясь догнать Визитера и Аркадия Львовича. Они что, забыли о нем совсем? Пришельцы!

Он запнулся, пробежал немного, удерживая равновесие, непроизвольно оглянулся…

Убийца был метрах в пяти-шести. Строгое, мужественное лицо. Только распухший нос портит картину.

Ноги подкосились. Кирилл обрушился на стертый грязный мрамор, люди шарахнулись, обходя его, а убийца замер. Они смотрели друг другу в глаза.

Словно смотришь в ночь…

Кирилл всхлипнул, привставая, не отводя взгляда от лица человека, который… Нет, не думать об этом!

Убийца покачал головой. Печально и строго. Не отрывая взгляда, не делая больше ни шага. Встряхнул «дипломат», зажатый в руке, и тот послушно распахнулся, словно мечтая вывалить свое содержимое на истоптанный пол, но убийца уже подхватывал пластиковую крышку, подпирая «дипломат» коленом, придерживая перед собой, пока извлекал из него что-то… сверкающее и темное, сгусток силы, сжатый в строгие линии, спящее нечто, угловатую хищную тень.

Это так приходит?

Не кино, не фантазия, не страшный сон. Автомат, подкинутый в сильных руках, целящийся в глаза. Сейчас вспыхнет пламя у дула, совсем нестрашное, словно венчик газовой горелки, и мир дернется, взорвется, выкидывая из себя его – Кирилла Корсакова, тринадцатилетнего пацана, к которому пришел Визитер…

– Нет! – закричал Кирилл, елозя на грязном полу, отползая, не отрывая взгляда от убийцы и его инструмента. – Не-е-е-ет!

Над плечом ухнуло – громко, натужно, будто превозмогая кошмар, и убийца присел, переводя ствол автомата с Кирилла на кого-то другого…

– Бегите! – крикнул Аркадий Львович. Он стоял, сжимая пистолет, и это было так смешно и нелепо – старик с оружием в руках, – что Кирилл даже помедлил мгновение, запоминая навсегда эту сцену, но Аркадий Львович выстрелил еще раз, щуря глаза, с какой-то беспощадной улыбкой на губах, сделавшей его похожей на убийцу, и Кирилла будто подкинуло вверх. Он натолкнулся на Визитера, и в какой-то миг они бежали вместе, но толпа вокруг уже ожила, преодолела шок, перестала быть просто людьми, идущими по одному подземному коридору.

Толпа – это толпа.

У нее свои законы.

У нее свой разум.

Вой. Взметнувшийся к арке потолка, как цепная реакция, охвативший тех, кто и выстрелов-то не услышал. И движение… во все стороны сразу… это называется броуновское движение, так, Владимир Петрович, преподаватель физики в нашей школе?

видите, какой я умный – когда в меня стреляют?

Кирилл бежал. Вновь. Как в страшном сне, все повторялось. Вместо подъезда – подземный переход. Вместо мамы – этот смешной старик.

Треск автомата. Он даже не такой страшный, как пистолетный выстрел.

беги, Кирилл, беги!

Он будет убегать всегда. Всю жизнь. Все повторилось, и так оно будет всегда. Никому нет дела – ни толпе, где сотни здоровых мужиков разбегаются под свинцовым градом, когда могли бы с тем же риском для жизни просто затоптать человека с автоматом, ни пришельцу со звезд, который бежит рядом, ни Аркадию Львовичу, он ведь тоже убегает, скользя сквозь обезумевшую толпу, не то забыв о вспышке своей отваги, не то разуверившись в собственной меткости.

беги, Кирилл, беги!

Это все, что тебе осталось. Страх и бегство. Навсегда.

Карамазов пригнулся, когда первая пуля пронеслась над головой.

«ПМ». Его собственный. Он узнал его не по бою – обостренным до предела чутьем, подаренной Тьмой силой. Ох, старички-разбойнички… Посланник вернулся в заваленный трупами дом и вынул оружие из рук мертвеца. Прощай, версия самоубийства. Здравствуй, старый знакомый.

А бьешь ты по-прежнему косо. Пристрелять надо было!

Еще один выстрел – Илья скользнул к стене, пропуская пулю.

Пуля-дура, пуля-дура…

Вокруг началась паника. Люди метались, еще не понимая, откуда стреляют и куда стоит бежать. Толстая, безразмерная какая-то женщина заслонила старика, и Карамазов, уже спускающий курок, срезал ее длинной очередью. Не меньше пяти пуль… они что, вязнут в этом ходячем окороке?

Женщина продолжала бежать, смешно загребая ногами, словно какая-то мультяшная героиня, комический персонаж триллера, кровь хлестала из ран на спине, а она все не падала – малоэффективные пули, дьявол их побери!

Старик опустил пистолет, бросился в сторону. Зацепил он его или нет? Илья повел ствол, но толпа напирала, и не было линии прицела. Угораздило же мальчишку упасть! Он собирался сделать их в вагоне – грязно, но надежно, десятка три трупов, вагон мертвецов между «Комсомольской» и «Проспектом Мира»…

Карамазов открыл огонь. Это уже было просто самосохранением, тут даже тени сомнений быть не может, нормальная реакция человека, вокруг которого безумствует толпа.

Ведь так?

Он стрелял короткими очередями, укладывая тех, кто бежал к нему, и в толпе сработал какой-то коллективный разум, толпа прозрела, опомнилась, с воем кинувшись в обе стороны по туннелю, сметая тех, кто шел навстречу, и наверняка всполошились менты, толкущиеся у каждого входа.

Черт, грязно будет на выходе!

И милиция встанет на дыбы, когда он уложит пяток-другой патрульных.

Карамазов перещелкнул обойму. Последняя. А надеяться на Харина теперь не стоит. Узнав о бойне в метро, тот сегодня же смоется в Швейцарию или Австрию…

Суки!

Илья оскалился, переступая через стонущие, дергающиеся тела. Многие выживут. Пускай. Он же не психопат. Все равно лица никто не запомнит – слишком велик шок.

– Дяденька…

Он замер, глядя на маленькую, лет пяти, девчушку с глазами, полными ужаса. В ярко-оранжевом комбинезончике, вязаном голубом берете, очень хорошенькая. Илья улыбнулся девочке, присел на корточки.

– Как тебя зовут, маленькая?

Девочка молчала.

– Где твоя мама?

– Убежала… – Слабый взмах ладошкой. Илья покачал головой. Вот ведь гадина! Ребенка бросила! Сказал бы он, что о ней думает, но нехорошо ругать родителей при детях. Это очень, очень вредно для детской психики.

– Ну так беги следом! – весело сказал Карамазов. – Догоняй!

– Можно? – тихо сказала девочка.

– Конечно. Давай… побежали-побежали…

Он шагнул вслед девочке и еще успел шлепнуть ее по попке, когда та метнулась, лавируя среди грузных, нелепо раскинувшихся тел. Улыбнулся вслед, поглядел на ладонь, которую словно током пробило.

Домой пора.

Очень хочется побыстрее оказаться дома.

Карамазов побежал обратно, к выходу на вокзал. Будет жарко. Будет очень грязно.

Ничего.

Главное – вырваться из подземной ловушки. Толпа у трех вокзалов не рассеется даже от ядерного взрыва. Он уйдет. И нет больше никаких сомнений, нет страха от досадной осечки.

Силы слишком много не бывает.

14

Шедченко полдня болтался по даче. Поиграл с охраной на огромном бильярде, тряхнув стариной и продемонстрировав настоящий, армейский класс игры. Ему, похоже, позволено было все… он стал каким-то странным хозяйским гостем, неожиданным приближенным уважаемого работодателя.

А кстати, ведь действительно уважаемого! Редкие реплики охраны не оставляли места сомнениям, Хайретдинова любили.

Не самый плохой выбор он сделал.

Семен, тот паренек из охраны, что заходил к нему утром, притащил упаковку пива. Шедченко расстегнул рубашку – легко все-таки он стал уставать, – сел чуть в сторонке, откупорил банку. Пиво было холодным и крепким. Хорошо.

Какой неожиданный и странный отпуск у него вышел…

Семен покосился на него, задержал взгляд на шраме, тянувшемся над ключицей, коротко спросил:

– Чечня?

Шедченко покачал головой. Да, скоро пацаны будут помнить лишь одну войну…

– Афган. Чечня – это ваша заморочка.

– Заморочка, – хмыкнул охранник. – Да, ты же хохол.

– Я уже сам не пойму, кто я, – отпивая пиво, сказал Шедченко. – Но воевал за Союз.

– Ясен пень… – Семен продолжал коситься на него. – Ты и впрямь полковник, Николай?

– Да.

– В отставке?

– В отпуске.

Один из охранников слегка подтянулся. Недавно из армии, что ли…

– А в наших званиях это как? – Семена не оставляло любопытство.

– То же самое.

Пожалуй, его расспрашивали бы еще долго. И Николай был настроен отвечать… даже выболтать Главную Военную Тайну Украины, существуй она в природе.

– Мужики! – В бильярдную ворвался еще один парень в камуфляже. Каким-то остатком сознания полевого командира Шедченко отследил движения охраны. Семен был очень неплох, пожалуй. – Телевизор включите! Шестой!

Кто-то схватился за пульт. Маленький соневский телевизор в углу заработал почти мгновенно.

– …конечно, никаких комментариев пока не дается. Нам все же удалось увидеть место трагедии, вход с вокзалов перекрыт, но, сев в метро на «Курской», наш оператор спокойно доехал…

Шедченко смотрел на экран.

Бойня. Иначе не назовешь. Люди, утаскивающие носилки, люди, осматривающие тела на полу – тех, кому медицина уже не поможет.

И кровь, кровь… объективом по лужам на полу, объективом по брызгам на стене, объективом по женщине в побуревшем пальто… Оператор, ты человек или лишь приставка к своей камере?

– Террористов, вероятно, было трое. Очевидцы рассказывают, что бандиты без всякой видимой причины открыли огонь по толпе из автоматического оружия. Охваченные паникой люди пытались спастись, но убийцы не знали пощады. Окончив свою кровавую миссию, они вышли через Казанский вокзал. Трое работников ОМОНа и два сотрудника милиции, пытавшиеся остановить негодяев…

– Блядь! – громко выматерился Семен. Покосился на Шедченко, словно ища поддержки. – Их даже не взяли! У вас такое бывает?

Шедченко покачал головой. Нет, не бывает.

Но теперь, наверное, будет.

Это кто-то из них. Он чувствовал это всем телом. Визитеры ведут свои страшные игры. И те, кто оказался рядом, обречены.

И никому их не остановить. Ни милиции, ни ОМОНу, ни группе «Альфа», наверняка поднятой сейчас по тревоге. Только когда из шести останется один, бойня прекратится.

Кто угодно. Узбек с повадками русского националиста, почему бы и нет? Он не станет валить горы трупов. Он будет беречь своих подданных.

– Позвоню домой, – тревожно сказал Семен, доставая из кармана трубку сотового телефона. Остальные, похоже, этим реквизитом «новых русских» не обладали. Их словно выдуло из комнаты. Шедченко остался сидеть, глядя в телевизор. Там озверевшие милиционеры перли на оператора, а голос за кадром сокрушался о попранной свободе слова.

– Я тебя найду, – прошептал Шедченко экрану. – Обещаю, говнюк.

– Ленка? – кричал в трубку Семен. – Ты дома? Слушай, сходи в садик, забери Костю! Только не на метро, пешком прогуляйтесь! Там какие-то суки побоище устроили… Смотришь? Ладно, забери Костю! И сиди дома! Мало ли что!

Шедченко прижал ладони к лицу. Пальцы были как лед. За что это… почему? Да, он слуга. Он страж. И плевать, что он на чужой земле, никогда она не станет ему чужой, никогда. Почему не он оказался там – рядом с нелюдьми, в чьих руках была смерть? Почему он гонял шары и прихлебывал пиво, когда свинцовый ветер гулял по коридору, искал стены, но натыкался лишь на плоть…

– Найду… – повторил Шедченко. – Найду.

Часть пятая
Абстрактная этика

0

Как мало надо, чтобы вновь почувствовать себя человеком. Всего лишь – сутки не пить, начисто выбриться, переодеться, развести в стакане пакетик кофе…

Слава еще спал. Ярослав порылся в сумках, беззастенчиво выбрал рубашку получше, щедро облил щеки одеколоном. Визитер замычал во сне.

– Казанский проспишь, – толкая его, сказал Ярослав.

– Что? – Слава приподнялся, глянул в окно, на часы, покачал головой. – Еще три часа, чего ты?

– Скучно. Вставай.

– А… – Визитер свесил ноги, потер лицо. – Бриться надо. О, ты уже свеженький и готовый к действиям…

– Давай подымайся. – Прихлебывая кофе, Ярослав с усмешкой наблюдал за процедурой собственного просыпания.

Визитер потянулся, отобрал у него стакан, глотнул.

– Блин. Сон мне снился. Веселенький.

– Ночные новости Си-эн-эн? Рассказывай.

– Что рассказывать-то? Все живы. Все в Москве.

– А что тогда снилось?

– Метро… – Слава нашарил на столе сигареты, закурил, глядя сквозь писателя. – Мне снилось метро.

– Ты что делаешь? В купе зачем курить-то?

Слава его словно и не услышал. Жадно затянулся, глотнул кофе, сказал:

– Она не любила Москву.

– Кто «она»?

– Она не любила Москву. Боялась. Там слишком шумно, людно и, главное, все всегда спешат. А ей это с трудом удавалось. Лишний вес с самого детства, и вроде ничему это в жизни не помешало, и муж хороший попался, и сердце как часы – никогда не жаловалась. Но вот носиться по метро с тяжелыми сумками, стать частью толпы – это не для нее. Когда она бывала в Москве проездом, то всегда брала билеты так, чтобы долго не задерживаться. Гостинцы и на вокзале купить можно. И в этот раз тоже, когда приехала, сразу на Савеловский, на метро. Часок побродить по вокзалу, отдышаться – и на другой поезд, к сестре в Мурманск. Смешно, наверное, ездить зимовать в Мурманск. Но у них уже так повелось, с севера на юг в гости ездили летом, с юга на север – зимой. Она не спешила, хоть и шла быстро, по своим меркам. Впереди двое мальчишек-близ-нецов со стариком, она за ними пристроилась. У сестры тоже близнецы, хоть и младше. Ждут, наверное, может, ее, а может, подарки, но все равно ведь любят свою тетку. Потом один мальчик упал, запнулся, она даже поморщилась, очень не любила сама падать. А мальчик сидел на полу, смотрел куда-то назад, через ее плечо, и в глазах у него был такой ужас, что сердце впервые дернулось, удар пропустило. Она обернулась. За ней парень шел, красивый, хорошо одетый, с умным лицом. И доставал из «дипломата» что-то, она и не поняла что, только почувствовала – оружие. Потом стали стрелять, не парень, кто-то другой, и она побежала. Впервые за много лет – побежала. Сумки не бросила не потому, что жалко было, тут спастись бы, а не подарки довезти, но ведь толпа, давка, люди начнут запинаться, падать, подавят друг друга… А бежать оказалось легко, так неожиданно легко, что ей даже понравилось – быть быстрой, быть частью толпы, оставить страх и смерть далеко-далеко позади. Так просто бежать… и словно что-то подталкивает в спину раз за разом, и бежать все легче, тело стало невесомым, как в детстве, только она все-таки упала почему-то и никак не могла встать… так обидно быть толстой и неуклюжей, когда даже сорока нет. А выстрелы гремели, но уже слабее, потом тишина наступила, это значит – все хорошо, все страшное кончилось. И она осталась лежать, даже глаза закрыла, потому что устала очень, такое ужасное приключение, сестра за сердце схватится, когда узнает, а вот у нее сердце здоровое, крепкое, сейчас ее поднимут, помогут встать, надо будет предложить помочь, если кого-то ранило, она когда-то медсестрой работала…

Визитер разжал пальцы, и сигаретный фильтр упал на пол, рассыпая белый столбик пепла.

– Кто это был, Слава?

– Седьмой. – Визитер смотрел на сжатые кулаки. – Седьмой, Ярик. Посланник Тьмы. Мы давно… давно не встречались.

– Но…

– Он самоорганизовался. У него нет прототипа. Он совершенен в своей работе. Лучший киллер России… Корректор.

– Почему тогда он не смог убить мальчишек? И старика – это Посланник Знания, так?

– Так. Он играет, Ярик. Теперь, когда он осознал себя, он просто играет. Кот и мыши. Ему не хочется признавать это, он привык считать себя аккуратным и быстрым вестником смерти. Но ему всегда хотелось этого – играть. Охотиться, гнать жертву, отпускать – и снова сжимать когти. Только это ненадолго. Он поймет, что стоит устранить всех – и мир станет его игрой. На долгие годы. До конца.

1

– Знаешь, Аркаша, я все-таки стоматолог, а не хирург. – Ростислав Снежневский с легким испугом осматривал руку Визарда. – Ранение поверхностное, но…

– Просто перевяжи. Неужели этому не научили?

Они сидели на кухне, при зашторенных окнах. Прямо как в шестидесятые… отважные диссиденты, собравшиеся полистать «Посев».

– Тебе сколько лет, Аркаша? Ослабленный организм, низкий иммунитет. Я бы тебе зуб удалять не сразу решился!

Визард усмехнулся. Снежневский продолжал ругаться, отказываться, а пальцы его осторожно ощупывали предплечье, раздвигали кровоточащие ткани.

– Голова не кружится?

– Нет. Сразу перетянули, кровопотеря небольшая.

– Жгут пора снимать… Нет, зачем я тебе помогаю? Ты что-то натворил, раз не хочешь идти в больницу!

– Меня ранили в метро, в той перестрелке.

– А чего же ты боишься?

– По судам затаскают как свидетеля.

– Не ври! – Снежневский вскинул седую голову, сверкнул очками. – Я тебя знаю, старый правдоискатель! Ты бы с удовольствием исполнил свой гражданский долг!

– Поумнел я.

– Поздно тебе умнеть… Впрочем, ты и впрямь изменился. Помнится, тебя раньше прыщ на лбу в дрожь вгонял. А сейчас сидишь ухмыляешься… Ладно. Артерия не задета… Терпи.

Он откупорил пузырек с перекисью, плеснул. Визард поморщился. Грязная, бурая пена поднялась из раны. Снежневский стал быстро, глубоко промокать рану тампоном.

– А откуда взялся мальчик?

– Мальчиков вообще-то было двое. Один отстал в толпе, к сожалению.

– Издеваешься? Как его зовут?

– Зови его Визитер.

– Визитер – что это за имя? Нет, ты издеваешься, да?

Ростислав положил на рану марлевую подушечку, стал туго бинтовать.

– Просто впутывать не хочу. – Не зная того, Визард повторил слова Кирилла, сказанные Веснину. – Спасибо, что помог.

– Спасибо скажешь хирургу, который тебе будет руку ампутировать! Я настаиваю, чтобы ты обратился за квалифицированной помощью.

– Подумаю я, Ростик. Но сегодня – никак.

В коридоре возник мальчишеский силуэт. Снежневский покосился на Визитера.

– Марш отсюда!

– Может, я помогу? – не двигаясь, сказал тот.

– Поможешь? На чем специализируетесь, коллега? Огнестрельные ранения – привычное дело?

– Немножко. Это я жгут накладывал.

Ростислав поднял брови:

– Да? Хорошо наложил. Где научился?

– В школе. Нам показывали.

– Или ты будущий Пирогов, или у тебя абсолютная память и крепкие нервы… – буркнул Снежневский. – Возьми на журнальном столике газету – только не «Комсомолку», я ее еще не прочитал! – и принеси сюда.

Визитер исчез, вернулся с «Аргументами».

– Пойдет?

– Чтобы скрыть факты – вполне. Заверни… это и выкинь в помойное ведро.

Он секунду наблюдал, как Визитер выгребает из эмалированного тазика окровавленные куски ваты и марли, потом покачал головой:

– Иди учиться в медицинский, мальчик. У тебя получится.

– А у меня все получается.

– Страшное поколение растет… – прошептал Снежневский, оглядывая наложенную повязку. – Пальцами пошевели. Так… Ничем их не прошибешь!

Визард посмотрел вслед вышедшему с бумажным пакетом Визитеру.

– У мальчика позавчера убили мать.

– Ч-что?

– Не говори этого при нем. Мальчик должен надеяться, что она жива.

– Аркадий, в какую гадость ты влез? Что творится, а?

– Судьба.

Вернулся Визитер. Снежневский встал, собрал разбросанные на столе лекарства и бинты в картонную коробку, поставил ее в шкаф. Сполоснул руки в раковине.

– Вас покормить надо?

– Да уж покорми, – накидывая снятую рубашку, отозвался Визард. – Ростик, где рядом можно купить одежду? Знаешь, пальто с дыркой в рукаве – не самый модный фасон.

– В супермаркете, если денег много.

– Есть пока. Ты покорми парня, я сейчас вернусь.

Снежневский потрогал переносицу.

– Так… Если ты через час не вернешься, я позвоню в милицию.

– Не позвонишь. Впрочем, я вернусь. – Визард прошел в прихожую, стянул с вешалки плащ. – Я пока твой надену.

– Вернешь без дырок, договорились?

– Юмор твой… зубодерный… – Визард неуклюже потянулся левой рукой к своему пальто, начал доставать что-то из кармана, уронил…

– Аркаша! – Снежневский быстро прошел вслед за ним. – Это… это что?

– «Макаров». Паршивый пистолет. – Визард поднял оружие, вытащил обойму, покачал головой. – И все равно патронов не осталось…

– Возьми у меня в куртке, – откликнулся из кухни Визитер. – В правом кармане. Он газовый, но патроны с дробью, говорят, можно убить.

Ростислав закрутил головой, с ужасом оглядывая то мальчика, то старика. Облизнул губы.

– Уходите. Оба уходите. Я не желаю быть причастным…

– Ростислав Иванович, вы не волнуйтесь. – Визитер, не выпуская тряпки, которой вытирал стол, подошел к ним. – Мы утром уйдем. И все будет хорошо. А сейчас нам никак нельзя. Вы должны нам помочь. Иначе нас убьют. Я вам объясню, все объясню.

Визард молча положил в карман газовик, открыл дверь. Давай, мальчик, работай.

уводи его… расплавь грань между реальностью и вымыслом, сделай старого трусливого Ростислава смелее, чем он есть, нажми на все пружинки человеческой души, на страхи, комплексы, мечты…

Уведи его…

2

– А ты любишь этот город? – спросил Слава.

– Питер больше. – Ярослав передернул плечами. Зачем Визитер напомнил?

она не любила Москву…

– Угу. «Как наивно и безответно я люблю этот город…» – Слава, согнувшись у окна, крутил головой, словно высматривал что-то.

А на что смотреть-то? Пути, платформы, дома – то ли пригороды, то ли уже московские окраины. Люди…

Люди везде одинаковы. И что в занесенном снегами сибирском поселке, что в казахском ауле, что на Арбате, все равно она проступает – «печать вырождения на лице». Не важно, какую форму она примет: пропойцы с вязанкой пустых бутылок, или здорового парня, который носится вдоль поезда, продавая денатурат, или раскрашенной девочки, посещающей авангардные спектакли, но не прочитавшей в жизни ни строчки.

Печать вырождения. Шлеп-шлеп-шлеп… И он ее не избежал. Может быть, он просто рискует поднять глаза и увидеть то, что незаметно другим. Увидеть печать на себе.

Поезд проходил мимо платформы, замедляя ход. Ярослав скользнул взглядом по лицам. Привычно, профессионально. Зная, что все равно не запомнит лиц, а если и запомнит, то никогда не сможет описать, вдохнуть в них жизнь. Но зацепятся какие-то детали, мелочь, которая рано или поздно отольется в слова.

– Я думаю, мы сразу разделимся, – небрежно сказал Визитер. – Я рвану в «БТУ», ты в «Лодур». Надо выколотить побольше бабок.

– Откуда в тебе такая несокрушимая уверенность?

– От полного отсутствия ее. Крайности сходятся. Ты согласен с раскладом? «БТУ» – орешек покрепче, но и заплатить могут больше.

– А дальше?

– Если все получится быстро, то надо сразу снять квартиру на месяц-другой. Дело может затянуться. А если сегодня останемся без денег, то я созвонюсь с Озеровым, переночую у него. Ты можешь напроситься к Степке. Но лучше бы их не ставить в известность о том, что Ярослав Заров в Москве.

– Ты серьезно?

– Да, конечно. Ребята могут попасть под удар. Ты же видишь, конкуренты не церемонятся. Они хорошо экипированы… Слушай, постарайся не продешевить в издательстве.

Ярослав кивнул:

– Ты меня поражаешь, Визитер. Спасение мира и выколачивание денег.

Слава захохотал:

– Знаешь, в прежних визитах я поразил бы тебя еще больше. Спасение мира и грабеж на большой дороге, например.

– Кем тебе доводилось быть, Слава? – помолчав, спросил Ярослав.

– Многими. Менестрелями и поэтами, писателями и художниками. Думаю, имена не столь важны.

– В следующий раз ты вполне можешь оказаться режиссером. Или вообще автором компьютерной игрушки.

– Да… Если он будет, следующий раз.

– Если будет, вспомни меня.

Слава кивнул:

– Вспомнить мне не дано. Я тебя придумаю, Ярик.

– Спасибо и на этом. Слава, за кого мы возьмемся?

– Я бы предпочел Корректора. Но… боюсь, он нам не по зубам.

– Что такое Тьма, Слава?

– Вот уж не ожидал такого вопроса… от тебя.

– И все-таки?

– Тьма – это просто отсутствие света, Ярик. Я не издеваюсь! Отсутствие границ. Свобода направлений. Право быть независимым от других, от мира.

– Так просто?

– Да. Тьма – это вечный ребенок, этакий не взрослеющий Питер Пэн. Бесконечная игра. Свобода всех направлений – вот ее визитка. Возьми Тьму за руку и иди в никуда. Не останавливаясь ни перед чем и ни перед кем. Тьма – это «я хочу» вместо «я должен». Тьма – это вера в себя. Тьма – это невозможность посмотреть на себя. Тьма всегда рядом, Тьма ждет своего часа, Тьма повелевает – но стоит подчиниться, и она станет слугой. Оправдает все.

– Я понял.

– Посмел бы ты не понять! Нас спасает лишь одно, Ярик. Нет линии, которая пошла бы на союз с Тьмой. Она всегда одинока. Всегда против всех. И потому проигрывает.

Визитер замолчал, прищурился, глядя в окно.

– Пока мы займемся Посланником Развития. Знаешь почему? Он может стать тем, что так ненавидит. Тьмой. А двух Посланцев Тьмы нам не победить.

– Слава, а тебе не кажется, что в этот раз Тьма пришла всемером?

– Я надеюсь, что ты неудачно пошутил, – не оборачиваясь, ответил Визитер.

– Вера в свою правоту, отсутствие границ – это же и твой лозунг. «Мы знаем, что мы правы, – и победим остальных!» Разве не так?

– Нет. В нас нет равнодушия, Ярик. Мы не считаем, что мир создан для нашего удовольствия. Мы пытаемся дать счастье другим – пусть каждый видит его по-разному. Веришь?

– Хочу верить.

– Не бросай меня, Ярик, – тихо сказал Визитер. – Не бросай. Когда прототип разочаровывается в собственной линии, перестает в нее верить, Посланник обречен. Так погибла Сила. А это был не худший из нас.

– Значит, и мы на что-то годны.

– Конечно.

3

Много ли времени надо на сборы, когда вся прошлая жизнь стала смешной и ненужной…

Анна носилась по квартире, проверяя, не забыли ли они чего. Да и порядок надо навести хоть какой-то после вчерашнего-то дня. Безумного дня, но такого прекрасного. Они опять пили шампанское и снова любили друг друга… да, любили! Она больше не стыдилась этого, поняла, как правильно и красиво было случившееся. Какие могут быть границы у любви – тем более для нее? Вся плоть – трава. Все равно перед ним…

Вчера Мария сходила в парикмахерскую. Ненадолго, но Анна извелась, прежде чем прозвучал звонок в дверь. Мария преобразилась, сделала короткую стрижку, покрасила волосы в светло-шатеновый цвет. Она стала еще прекраснее, если это возможно. Конечно, внешность ее не заботила, но Прототипов, тех, кто не видел их, будут в первую очередь настораживать девушки-близнецы. А они теперь не слишком похожи. Только вот Посланцев так не обманешь. Они чувствуют и друг друга, и Прототипов. В них сила зла, но им все равно не победить…

– Не суетись, девочка. – Мария, закинув ногу на ногу, наблюдала за ней. – Мы успеем. Закрой газ, краны в ванной, причешись, и мы пойдем.

Анна благодарно кивнула. Да, конечно, не надо волноваться. Конечно. Она посмотрела на Марию, одетую сейчас в брюки и свитер. Спортивная, сильная, уверенная. Так она и должна была прийти в мир, сомнений нет. Каждому времени свои формы. Только суть неизменна – добро есть добро, зло есть зло.

– Ты знаешь, у нас так мало денег, – неуверенно сказала она. – Это смешно, но ведь деньги многое решают, правда?

– К сожалению. – Мария достала сигарету, закурила, с улыбкой поглядывая на нее. – И что ты предлагаешь, сестра?

– Я могу пробежаться по соседям. Занять, кто сколько сможет дать. У нас в основном старики живут, но все-таки… я им всегда помогала, делала уколы. Мне не откажут.

Мария молчала.

– Можно сказать, что у меня кто-нибудь умер, мама, например, – вдохновенно предложила Анна. – Сбегать?

Мария потянулась, снимая со столика кожаную сумочку. Она купила ее вчера, когда ходила в парикмахерскую, даже удивительно, что у нее денег хватило на такую прекрасную вещь, и ведь еще были шампанское и шоколад…

Щелкнув замочком, Мария достала скомканные купюры.

– Этого нам хватит, полагаю?

Анна растерянно коснулась денег. Доллары. У нее никогда не получалось отложить достаточно, чтобы купить валюту…

– Да… здесь ведь много. Откуда они?

– Кто посмеет мне отказать?

Действительно. Какая она дуреха. Деньги для Марии – ничто. Прах. И кто, кроме посланцев Зла, устоит перед ее взглядом и словами? Стоит ей сказать человеку, что деньги ничто, и тот поймет. Выбросит их или отдаст.

– Значит, не надо идти к соседям?

– Думаю, нет, сестра. Времени жалко. Мы достанем еще денег, если понадобится.

Анна кивнула, бросилась в ванную. Быстро причесалась. Ох как хочется сделать такую же прическу, как у Марии. Но нельзя, а то они опять станут похожими…

– Мария, а в поезде… – Она запнулась.

– Конечно. Мы возьмем купе на двоих, сестра. Побыстрее!

Она пулей выскочила в коридор.

– Все, я готова.

Мария встала, бросила окурок в бокал с недопитым шампанским.

– Я выйду первой, ты закроешь.

Они немного прогулялись. Время до поезда еще было. Мария даже взяла ее за руку, и это было так прекрасно – идти, словно сестры, улыбаться друг другу и понимать, как прекрасен этот мир, прекрасен, несмотря ни на что, но они подарят ему еще больше радости, подарят бесконечную радость и чистоту, смех и счастье, милосердие и всепрощение.

– Жалко, что не видно солнца, – сказала Анна, заглядывая Марии в глаза. – Я очень люблю лето и солнце.

– Разве со мной тебе не светло?

Они вместе засмеялись, но Анна с испугом поняла, что чуть было не обидела самого дорогого в мире человека. Нет, все-таки она глупая. Недостойная.

– Я куплю нам шампанского, – сказала Мария, когда они проходили мимо центрального магазина, единственного, наверное, что мог в их городке зваться супермаркетом. – Подожди.

Анна послушно остановилась у дверей. Проследила взглядом за Марией. В закутке у входа был привязан питбуль, мерзкий, словно увеличенная лабораторная крыса, с обрезанными ушами и покрытой шрамами мордой. В наморднике, правда, но все равно… и зачем позволяют держать таких страшных собак-убийц? Только бы он не кинулся на Марию!

Но питбуль оказался мирным. Или почувствовал исходящее от Марии добро? Повалился на грязный пол, когда та проходила мимо, задергал лапами, подставляя брюхо. Удивительно! Как дворняжка… Анна вздохнула, отворачиваясь. Чуть в стороне дымили два мужика, то ли продавцы, то ли грузчики какие-то. Обсуждали какого-то Витюху из обменника при магазине, который вчера вечером, когда приехали забирать выручку, пустил себе пулю в лоб. Растратил деньги – в кассе было пусто – и покончил с собой. Мужики размышляли, что виновато – карты, бабы или и то и другое вместе.

Анна вздохнула. Вот… грязь, зло, смерть. И последний грех – самоубийство. Они изменят все это.

Они дадут миру доброту.

4

Что за манера пошла давать издательствам имена мифологических персонажей?

Какая-то странная игра, мета времени, когда это стало модным?

Просто поиск звучных слов?

«Аргус», «Лодур», «Грифон»…

Ярослав шел к «Лодуру» от Таганской. Наверное, он и впрямь не любил Москву, но почему-то стоило проехать хоть одну станцию на метро – и возникало четкое ощущение, что он никогда не покидал этого города.

Смог бы он здесь жить, интересно? Адаптироваться не к ритму жизни, который его вполне устраивал, не к воде, такого вкуса, словно ее уже пили, не к мелким бытовым черточкам москвичей, не к размерам этой городообразной кляксы, а к четкой уверенности, что «хомо московикус» – это следующая ступень эволюции после «хомо сапиенса»?

Смог бы, наверное. Психология группы.

«Лодур» устроил офис в жилом доме. Ярослав позвонил у бронированной двери, постоял, ожидая, пока его оглядят в глазок и вынесут решение. Охранник молча отпер, кивнул – видимо, так и не решив, в какую категорию попадает посетитель.

– Здравствуйте. Я к Лидии Васильевне.

– Вам назначено?

– Нет.

Охранник поколебался.

– Входите…

– Ярослав Заров. Ваш автор.

– Угу. Подождите.

Он подождал, разглядывая стены, где висели в рамочках обложки изданных книг, рекламные плакаты, проспекты каких-то грядущих изданий. Усмехнулся, увидев собственные «Тени снов». А вот и коллеги… «Большое ватерполо», «Здесь, у Стикса…», «Пространства праведников».

В соседней комнате кто-то стучал по клавиатуре компьютера. Медленно и слишком сильно, не успел еще перестроиться с пишущей машинки…

Надо будет попросить «Ватерполо»… Андрей все забывает подарить, уже неудобно напоминать. А покупать книги тех, с кем доводилось пить водку и обсуждать литературу, как-то смешно.

– Проходите. – Охранник вернулся из комнатки редактора, улыбаясь, сел в кресло у двери. Покосился на стену, видимо, отыскивая «Тени снов». Новенький. Ему еще интересно видеть писателей.

Может, и читать станет…

Заров прошел в оставленную открытой дверь. Лидия Васильевна уже поднималась навстречу, улыбалась.

– Здравствуйте, Ярослав! Какими судьбами?

– Проездом. – Он поймал себя на торопливости ответа и дернулся, как от ожога. Какого черта! Он же не милостыню пришел выпрашивать, а продаваться. Разные все-таки вещи. Навсегда, что ли, останется с ним удивление от того, что за труд, доставляющий радость, еще и деньги платят? – Делаю новый роман… вот хотел предложить вам.

Лидия Васильевна кивнула, с легкой неуверенностью сказала:

– Это крайне интересно. О чем роман?

– Как всегда. О Тьме.

Визард вернулся ровно через час. Не то чтобы он беспокоился о поведении Ростислава – Визитер сумеет удержать того от звонка в милицию. Но обещания лучше выполнять.

Снежневский, выскочивший открывать дверь, был взбудоражен.

– Аркаша… – Он быстро глянул на площадку, стал заворачивать замки. – Почему ты не хотел мне рассказать?

Да, интересно, что ему наплел Посланник Развития?..

– Не стоит тебе впутываться.

– Что? Не впутываться? Да ты понимаешь, что происходит-то?!

переборщил, мальчик…

– Нет.

– О, ты еще шутишь! Молодец. Герой, герой… – Снежневский всплеснул руками. – Тебе надо уехать из этой дурацкой страны. И немедленно. Я одолжу тебе денег на билет.

– Куда?

Ростислав прищурился:

– До Тель-Авива! С мальчиком сложнее, но и его куда-нибудь переправим… Знаешь, «Моссаду» будет очень интересно узнать все произошедшее, тебе обеспечат охрану… Только не говори, что у тебя нет гражданства!

– Нет.

– Почему?

– Да успокойся, Ростик.

– Почему ты такой дурак?

– Я собирался дожить здесь. Умирать лучше там, где жил.

– Ну, твоя мечта исполнится… – Снежневский кинулся на кухню. – Виз, мальчик, ты умнее, чем мой полупокойный друг! Объясни ему, что необходимо бежать!

– А я не уверен. – Мальчик вышел в коридор. Едва заметно подмигнул Визарду. Тот покачал головой. Детям неведомо чувство меры. Умение увести – слишком сильное оружие, чтобы пробовать его на стариках.

– Держи. – Визард кинул ему пакет. – Тут одежда. Я, правда, не уверен, что размер твой.

Визитер с любопытством заглянул в пакет, вытащил запаянное в целлофан белье. Развернул майку, встряхнул.

– Угу. Это мне года через два будет впору.

– Ну, знаешь, я не модельер. А сыновей у меня не было. И так рылся, как старый фетишист.

Хмыкнув, Визитер бросил одежду в пакет.

– Ты бы лучше о безопасности заботился, а не о гигиене. – Ростислав, скрестив руки, смотрел на него. – Иначе дырок прибавится.

– А я заботился. – Визард встряхнул второй пакет. – У тебя есть нейролептики?

– За кого ты меня принимаешь?

– За старого запасливого врача. Что у тебя есть? Транквилизаторы, препараты для нейролептоанальгезии, наркотики?

– Какой словарный запас! – Снежневский прошел в комнату, крикнул оттуда: – Что именно тебе надо?

– Все показывай. – Визард скинул ботинки. – Все, что есть. Не мне тебя учить, что граница между лекарством и ядом – в дозе.

5

Неудачное покушение – кусок масла на хлебе репортеров. Пожалуй, оно даже лучше, чем успешное политическое убийство, которого никто и никогда не раскрывает. Если удается взять интервью у ошарашенной спасением жертвы – это уже и горка икры на масло…

Охрана оттерла нескольких самых настойчивых журналистов, Хайретдинов с каменным лицом прошел мимо в комнату отдыха, куда репортерам входа просто не было.

Народу было немного. Ему кивали, говорили что-то сочувственно-поздравляющее. Клановая солидарность… даже самых непримиримых противников не радовала весть о столь наглом покушении на депутата. Наверняка многие сегодня усилят охрану.

– Рашид Гулямович… – Альберт Данилович, прервав беседу с каким-то бойким молодым человеком, прошел навстречу. – Поверьте, я очень рад, что все обошлось.

Хайретдинов кивнул, пожимая руку.

– Я рад не меньше.

Они посмеялись – этакая бравада старых солдат на поле боя.

– Нервы у вас железные, – заметил главный редактор. – По вам и не скажешь, что вчера побывали в такой передряге.

– Честное слово, натиск ваших коллег был страшнее.

Альберт Данилович развел руками:

– У нас своя работа, что поделать. И от меня так легко уйти не удастся.

– Перед вами капитулирую.

– А если не передо мной? – Альберт Данилович кивнул в сторону недавнего собеседника. – Наш новый заведующий отделом парламентской хроники.

– Даете расти молодым?

– Конечно. Понимаю, не хочется вспоминать случившееся… но если просто интервью? Вчерашнего можно и не касаться.

– Почему же? Можно и коснуться. В общем контексте разговора.

Мужчины переглянулись. Альберт Данилович сказал:

– Мы по многим взглядам не сходимся, но ваша честность мне импонирует. Пойдемте, представлю нашего молодого редакционного волка и оставлю вас на растерзание… Да, Рашид Гулямович! Я говорил вчера с Шелгановым… кажется, он хочет помочь нашему корпункту. Так что готовьтесь, будем шерстить ваши заводы на новом техническом уровне.

– Только так и надо. Подумайте, может, еще где-то проблемы? У нас много партнеров по стране…

Под задумчивыми взглядами коллег они прошли к отчаянно старавшемуся казаться невозмутимым «газетному волку».

Сближение самого влиятельного из независимых депутатов и представителя самой большой оппозиционной партии было более чем демонстративным. И наводящим на размышления.

Шедченко извелся, ожидая Визиря. Охрана весь день пережевывала утреннее побоище в метро, обслуга дачи словно дала обет молчания или просто приглядывалась к новому человеку.

Хайретдинов вернулся около шести. Злой и энергичный, чем-то взволнованный. Впрочем, причина выяснилась быстро.

– Слышал о метро? – Обняв Шедченко за плечи, Визирь потащил его в кабинет. – Вот сволочь…

– Кто это был?

– Полагаю – тот самый Седьмой. Посланник Тьмы. Видимо, охотился за стариком, или за мальчишками, или за всеми сразу. Кретин.

– Да…

– Я просмотрел список жертв – наших там не было. Промахнуться – как это было возможно! Уложить два десятка человек и не попасть в свои мишени! Идиот. Мне он показался куда более ловким…

Николай прикусил язык. Да, конечно. Цинично, но честно. Может случиться и так, что ему придется убивать детей и старика.

Или нет? У него есть главная цель – женщина со светом в глазах. И этот подонок, что стрелял в метро.

А легко ли будет остановиться? Что сотворят с миром обезумевший от страха пацан или кабинетный ученый со своим рафинированным пониманием жизни? Какие комплексы обуревают писателя? Чем они лучше? Возрастом, профессией… чушь.

Все в этой жизни ложь. Лишь смерть правдива.

Они вошли в кабинет, Хайретдинов юркнул в кресло за столом, сбросил пиджак, распустил галстук. Шедченко уселся у камина.

– Рашид, я хочу кончить этого гада.

– Сам? А стоит ли, мой дорогой полковник? Одно дело – чертить стрелочки на карте и решать, где добыть солдатам крупу подешевле. Другое – искать и караулить жертву в городе.

– Мне приходилось воевать.

– Афган, знаю. И все равно ты был командиром. Здесь нужен спец.

– У тебя есть такие?

– Как тебе сказать, Коля… Политика – это порой дерьмо похуже, чем война.

– Только не надо оправдываться.

– Да, конечно. У меня были. Двое идиотов, которых кто-то кончил… и я полагаю, что теперь мне известно кто. И хороший, очень хороший специалист. Возможно – лучший в Москве. Корректор. Но с ним трудно связаться.

Шедченко заставил себя остаться спокойным. А чего иного он ждал? Политика – штука грязная.

– Рашид, неужели у тебя нет знакомых в кругах мафии? Не поверю. Думаю, их список не исчерпывается парой идиотов и неуловимым спецом.

– Обращаться к мафии – безумие. Поверь мне. – Визирь усмехнулся. – Я навсегда останусь на крючке. Или работа с независимыми наемниками, или полагаться только на свои силы.

– Тогда выхода нет. Думаю, тебе идти… в бой – еще безумнее.

– Не считай меня закулисным интриганом! – Визирь глянул на Шедченко, и тот отвел глаза. – Ладно. Ты прав. Что тебе нужно?

– Оружие.

– Желательно с правом на его ношение, так?

– Конечно.

– Сделаем. Подумай, что тебе привычнее. Но слишком уж не зарывайся… на оружие мощнее автомата даже я разрешения не получу.

Шедченко покачал головой:

– И пистолета хватит. Хорошего. Впрочем, пистолеты бывают разные… некоторые от автоматов отличаются лишь названием.

– «Стечкина» тебе добуду. Славная машинка.

– Это более чем хорошо. Но…

– Адрес и имя?

– Да.

– Утром, Коля. Седьмой проявился, к утру я должен его почувствовать. Беда с этими Посланцами Тьмы… Можешь смеяться, но они и впрямь всегда во мгле. Ладно. Хватит о делах. Надо перекусить, расслабиться. Хочешь, сходим в баньку?

Шедченко кивнул.

– Сейчас распоряжусь. В общем-то стоит нам о будущем поговорить. Каким мы хотим видеть мир. Возможно, что ты меня в чем-то переубедишь, а?

– Ты так уверен в победе, Рашид?

Хайретдинов с изумлением посмотрел на него:

– Да ты что, друг мой? Если не мы – то кто же?

6

Ярослав запутался в выходах из метро. Пошел не в тот конец платформы – не хотелось стоять, вертя головой в поисках указателей, как положено провинциалу. Возвращаться было лень. Он вышел у Ярославского, быстро взглянул на часы – время еще было, и двинулся вдоль шеренги торговцев. Бабульки и молодухи с бутылками лимонада и пачками кефира, столики с книжками – тут, тут им самое место, чтиво в дорогу…

На третьем столике он увидел «Тени снов». В груди слегка потеплело.

Приятно, черт возьми…

Ярослав вытащил из-под полиэтиленовой пленки томик, аккуратно раскрыл на титуле. «Ярослав Заров. Тени снов».

– Фантастика интересует? – зорко поглядывая на него, поинтересовался парень-продавец. – Берите, хороший роман.

– Правда?

– Не сомневайтесь! «Чужие» видели?

– При чем тут «Чужие»?

– Тоже всякие монстры…

– Н-да. Пожалуй… – Он пролистывал книгу, временами останавливаясь… Неужели это он писал? Часто так бывает. Проходит год – и книга уже кажется незнакомой. Чужой…

– Я вам обещаю, понравится, – повторил продавец. – Клевый романчик…

– Нет. Похоже, уже не понравится. – Ярослав вернул книгу на место. – Спасибо.

– Далеко едете? – Продавец не терял надежды.

– Очень. Очень далеко. – Он проглядывал книги, улыбаясь знакомым именам и ревниво сравнивая ценники.

– Возьмите «Ночной взгляд». Воспоминания голливудских проституток. Ручаюсь, после этого по-другому будете смотреть любой видюшник.

– В поезд? Воспоминания проституток? Да ты садист, парень.

Они синхронно ухмыльнулись, продавец пожал плечами. Клиент плохой… хоть и веселый. Наверное, вообще ничего не читает. А он привык гордиться своей работой: не бананы продает и не носки – Книги.

Культуру.

Заров побрел вдоль площади. Лезть в переход не хотелось, он перешел к Казанскому через дорогу, вероятно, не выгадав ни минуты.

Какого черта Визитер назначил встречу на вокзале? Он всегда предпочитал станции метро…

Менты у входов, злые взгляды – это явно из-за той перестрелки. Хорошо, что он побрился и вид не слишком помятый – к иностранцу третьего сорта привязаться легко. Заров нырнул во влажное нутро вокзала, побрел вдоль ларьков, поглядывая на сигаретные баррикады и пивные цитадели, витрины, заваленные плейерами и видеокассетами. Славу еще с полчаса ждать, не меньше.

Собственно говоря, надо было взять какую-то книжку…

Он запустил руку в карман, нащупал смятые бумажки. Триста штук – это все равно несерьезно. Сотней больше, сотней меньше…

Ярослав вернулся к ларьку с плейерами.

– Покажите «Филипс».

Умирать, так с музыкой…

Он купил плейер, упаковку батареек и пару кассет, особо не выбирая. Теперь можно и подождать. Интересно, Слава оказался удачливее его?

На всякий случай Ярослав все же подошел к окошку справочного, но Визитера там, конечно, не оказалось. Мальчуган с усталым не по-детски лицом изучал какие-то вывешенные правила. Стояли двое «граждан кавказской национальности», явно старавшиеся быть тише воды. Любой террористический акт в первую очередь откликается на них – серией мелких неприятностей, это уже традиция.

Заров отошел к окошку буфета. Купил безвкусных импортных сосисок, стакан кофе. Вложил в плейер кассету – группа «Дикая охота»… Что ж, послушаем…

Наушники оказались не такие, как он любил. Дуга, а не «пуговки» на проводах. Зато звук вполне приличный…

Он ел с неожиданно проснувшимся аппетитом, пока какое-то слово не заставило его вслушаться в текст.

– Я крушу зеркала, чтоб не видеть, как смотрит двойник…

Вот так…

В жизни нет ничего оригинального. Вода была выпита, слова были сказаны, любовь прожита, ненависть умерла и родилась вновь.

Ярослав прикрыл ладонями виски, отгораживаясь от бесконечного вокзального шума.

Обобрав твою жизнь, мой двойник, мой враг,
Я останусь один в том и этом мирах,
И падут предо мною преграды стекла…

А если нет стекла? Если «черный человек» стоит рядом, и в улыбке его – понимание твоей души, до самого темного и запаутиненного чулана. И не рвется он к тебе сквозь зеркальные грани, он уже пришел, он уже победил, уже стал главным в тандеме.

Ярослав содрал наушники. Не сейчас. Не расположен он слушать человека, умеющего видеть сквозь зеркала.

Скорей бы пришел Слава.

За соседним столиком встала компания молодежи. Этакие крепенькие, в кожаных куртках, шумные и уверенные. Не то вокзальные рэкетиры, не то просто бандиты проездом. Разлили на четверых бутылку водки, быстро, но со вкусом выпили. Захохотали над чем-то своим, очень-очень веселым.

Как легко жить, когда не видишь сквозь зеркала…

К его столику подошел мальчик лет двенадцати с картонной тарелкой сосисок

…таких же картонных…

в руке. Тот самый, что толкался у справочного, наверное, тоже кого-то ждет.

– Можно?

Какой культурный подросток. Ярослав кивнул. Для писателя, много раз писавшего о детях, он поразительно не умел и не любил с ними общаться.

как ты пишешь?

я вру…

Он быстро доел и стал глотать остывший кофе, когда увидел Славу. Тот появился откуда-то с выхода на перроны, прошел сквозь толпу, мимоходом глянув на справочное, и направился прямо к столику. Ярослав махнул ему рукой. То ли Визитер его чувствует, то ли просто «представил» все его возможные действия. Что же все-таки для него реальность? Есть ли отличия между происходящим и тем, что он проигрывает в сознании, намечая будущие действия и вспоминая прежние визиты?

– Меня умиляют московские цены на аренду квартир, – облокачиваясь на столик между Заровым и мальчишкой, сообщил Слава.

– Поздравляю. – Ярослав отставил стакан. – Ты голоден?

– Спасибо, дома поужинаем. Мы теперь не совсем бомжи. Вы перекусили?

вы?

Мальчишка медленно, как во сне, повернул голову, посмотрел на Славу. Тот улыбнулся:

– Здравствуй, Кирилл. Думаю, ждать твоего Визитера бессмысленно. Он понимает, что появляться второй раз на месте рандеву – опасно.

Мальчик словно прирос к полу.

– Черт… – Ярослав поднял взгляд на Славу.

Тот пожал плечами, вновь заговорил с Кириллом:

– Слушай, ребенок, мы не в метро. И я – не тот дядя с автоматом. Успокойся.

– Вы – писатель?

Голос у него был тонкий, только начинающий ломаться.

– Он – писатель. А я… ты знаешь.

Мальчик кивнул. Покосился на Ярослава:

– Я читал ваши книжки.

– Молодец. Спор о литературе оставим на потом, хорошо? Мне надо связаться с твоим Визитером.

– Вы собираетесь меня убить?

Слава пожал плечами:

– Не знаю. Всяко может получиться. Ты же понимаешь.

– Понимаю.

– Пойдешь с нами? Я не хочу тебя пугать, но, ночуя на вокзале, ты рискуешь куда больше. В лучшем случае ты попадешь в милицию, но это для тебя тоже неприемлемо, так ведь?

Мальчик посмотрел на Ярослава.

– Мы тебя не обидим.

– Вы врете, – тихо сказал мальчишка. Снова глянул на Визитера. – Тот, кто был в метро, – ваш враг?

– Да. В это ты можешь поверить.

– Я пойду с вами.

7

Илья обожал перловку. Ни армия эту любовь не отбила, ни насмешки знакомых.

Идиоты, не понимают, что главное не вкус, главное – полезность.

Кашу на ужин он варил уже третий час. Надо бы побольше подержать, дать ей распариться в прекрасной цептеровской кастрюле, стать той божественной, королевской кашей, которой она является. Но слишком хотелось есть.

Карамазов наложил себе полную тарелку, аккуратно опустил сверху кусочек низкохолестеринового масла, полюбовался картиной. Налил полный стакан апельсинового сока, уселся за стол.

В комнате бормотал телевизор, опять обсуждали метро… Темы другой нет, что ли, уже и депутата забыли…

Илья с аппетитом поел, поглядывая в окно на мелькающие среди деревьев электрички, бегущих людей. Маньяк, убийца… Да у него просто не было выхода! Толпа снесла бы его, затоптала в своем безумии. Сумасшедшие люди. Вот в Америке в подобной ситуации все просто падают на пол и прикрывают голову, сколько раз он это по видику наблюдал. Сразу видно культуру жизни, умение ориентироваться в происходящем. А здесь… первая реакция – бежать, выпучив глаза.

Илья наложил себе еще половину тарелки. Хотелось больше, но он не собирался переедать на ночь. А вот сока, сока можно выпить целый стакан. Витаминами подбодриться, почистить кишечник пектинами. Некоторые боятся гипервитаминоза, дурачье. Натуральные продукты вреда не принесут. У витамина «С» вообще нет предельной дозы, хоть ящик лимонов съешь, ничего не случится.

Он чисто вымыл тарелку и прошел в комнату. Растянулся на тахте. Что же делать с боеприпасами? Харин, сука, на контакт больше не пойдет…

Впрочем, когда гора не идет к Магомету, у Магомета остается запасной вариант… Покосившись на часы, Илья с кряхтением поднялся.

Электричка через девять минут, он успеет.

На станции «Смоленская» Илья вышел около восьми. Сколько было ментов – не поддавалось описанию. Словно всю московскую милицию, усилив ОМОНом и прочими спецчастями, загнали под землю.

Реакция, конечно, восхитительная. Как у жирафа. Неужели кто-то наверху полагает, что теперь все перестрелки перенесут с улиц в метрополитен?

Илья прошел мимо патрулей, улыбаясь напряженным лицам ментов. Вот я, вот. Это в моих руках было оружие, оно и сейчас при мне, в «дипломате», с последними патронами в последней обойме.

Конечно, никто его не остановил. Сила… ее слишком много не бывает.

Харин выбрал для своей норки неплохое место. Более чем неплохое. Илья не то чтобы завидовал этому торгашу – в конце концов, у него самого есть дом в Испании и квартира в Женеве. Нормальная предосторожность, мало ли что случится на родине. Но вот почему торговец оружием способен купить квартиру в центре Москвы, а он остерегается это сделать? В чем разница-то между ними?

Карамазов прошел по переулку Воеводина, быстро прокручивая в мозгу беседу. Удастся ли обойтись словами?

– Нет, — шепнула Тьма. Она больше не боялась света, она пряталась в нем. Хорошо иметь настоящего друга.

Что ж, на месте разберемся…

Илья свернул в Старопесковский, прошел через маленький дворик, где носились с мячом дети. Мяч отскочил к нему, он машинально отбил его, вколотив между столбиками «ворот». Пацаны восхищенно загалдели. Илья усмехнулся, подходя к подъезду. Быстро набрал код.

Проклятие. Три дня прошло, как ему сообщили номер, а он уже изменился.

Он включил домофон.

– Да? – нервно и быстро из стальной решетки, прикрывающей динамик.

– Харин, это я. Надо поговорить.

– Кто – я?

– Корректор.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Харин, я же все равно войду. Ты меня знаешь.

– Попробуй.

Илья покосился через плечо. Наугад предположил:

– Это не твой пацан в футбол играет во дворе?

Пауза и щелчок открывающегося замка.

– Заходи, сука.

Карамазов засмеялся, входя. На каждую хитрую гайку есть свой болт…

Дверь открыли сразу, он даже позвонить не успел. Харинский охранник стоял с пистолетом в руках, целясь от пояса ему в живот.

– Я без оружия, – сказал Илья, входя.

Охранник отступил, выдерживая дистанцию. Так, под дулом, Илья и прошел в гостиную. Харин стоял у окна, явно выискивая среди детей во дворе своего сына. Повернулся, смерил Илью злым взглядом.

– Что творишь, Корректор?

– О чем ты?

– Метро! Там использовали «кедр»!

– Хороший автомат, – признал Илья.

– Депутат – это тоже ты?

Карамазов кивнул.

– Н-да. «Акела промахнулся». – Харин забарабанил пальцами по стеклу. – Надо было мне, идиоту, понять – если ты просишь не обычный «ПМ», значит, задумал что-то… грандиозное.

– Я и в метро промахнулся, – признал Илья, покосился на охранника – у того дернулась щека, – и уселся в кресло. – Харин, я и не думал, что у тебя такой прекрасный вкус. Чья мебель?

– Голландия… Корректор, у меня к тебе одно-единственное предложение. Проваливать к дьяволу. Учти, завтра я буду уже не здесь.

– Харин, успокойся. Мы и в Женеве будем соседями, если на то пошло. Три километра по берегу озера, будем на чаек ходить друг к другу.

– С-скотина! – Харин дернулся, как от удара. – Психопат. Убирайся.

– Хоть бы с женой познакомил.

– Она у себя в комнате и выходить не будет. Нечего ей видеть твое лицо.

– Логично. Мне нужны патроны, Харин. Потом я уйду.

– У меня не оружейная лавка, должен понимать. Ты заказываешь, я достаю. Здесь ничего не мелькает.

– Тогда скажи, где достать. Дай мне всю цепочку. Или задержись сам на денек.

– Илья, ты переходишь грань.

– Вчера вечером перешел. Харин, давай по-хорошему.

– По-хорошему уже не получится. – Харин быстро посмотрел на охранника.

Карамазов завалился на бок, опрокидывая массивное кресло, заслоняясь им, и две пули завязли в дереве. В следующее мгновение он уже был перед охранником. Отбил руку с пистолетом, вывернул в потолок – выстрел разнес хрустальную люстру звенящим водопадом осколков. Охранник выпустил пистолет, оттолкнул, тот полетел на пол – видимо, понял, что не удержит оружия. Ударил Илью коленом в пах. Тот не почувствовал боли. Сила была в нем, сила была вокруг, невидимый щит, смертоносный меч. Он зажал шею охранника, скользнул вбок, выворачивая руку, заглянул в раскрывшиеся от боли зрачки и поймал на их дне одобрительную улыбку Тьмы.

Хрустнули позвонки, и тело обмякло, превратилось в тяжелый манекен, куклу из мокрой ваты. Илья выпустил охранника, нагнулся, подбирая пистолет. Посмотрел на Харина. Тот замер, окаменел, лишь пальцы нервной дробью стучали по стеклу.

– Я достану патроны, Корректор…

– Нет, Харин. – Илья нагнулся, ощупал запястье охранника. Пульса не было. А это что? Ведь обещал сыну подарок сделать… Нигде нет правды. Илья расстегнул браслет своих часов, стянул их с мертвой руки. – Ты отдашь мне поставщиков.

– Корректор, я тебе много раз помогал…

– Это будет последний. Извини.

– Корректор… – Харин облизнул губы. – Жену не трогай. Она ничего не видела. Тебе не стоит ее опасаться.

Карамазов пожал плечами:

– Имена, Харин. Все имена.

8

Визирь умел париться. Для человека восточной национальности он делал это даже подчеркнуто вкусно. Шедченко он обрабатывал вениками с таким азартом, словно это и было его подлинное призвание.

– Сейчас дубовыми пройдусь, – приложив его последний раз, сообщил он. – Терпишь, полковник?

Лежащий на полке Шедченко пробурчал что-то неразборчивое.

– Ладно. Перерыв… – Визирь присел, похлопал себя по волосатой груди. – Коля, мог ты подумать, когда улетал из Киева, что через пару дней российский депутат узбекского происхождения станет тебе задницу веничком полировать?

– Знаешь, Рашид, лучше бы я в Киеве в баню сходил.

Визирь засмеялся:

– Кто ж спорит. Все перемены в мире – к худшему. Тут и сомнений никаких нет. Но в критической ситуации ты сделал лучший выбор, поверь.

– Чему учили… – Шедченко поднялся, перелез на полку повыше. – Рашид, не думай, что я тебя хоть немного идеализирую. Ты продажен, как и все остальные. На твоей совести много чего лежит.

– Честный ты человек… – Визирь потер щеки. – О, сейчас третий пот пойдет…

– Рашид, почему ты убил своего прототипа?

Визирь вздохнул:

– Власть не делят, дорогой. Сила лишь растет, знания умножаются, но Власть – не делят на двоих. Слабейший должен был уйти. Он ушел.

– Тебе не жалко его, Рашид? Ведь он – это ты.

– Вот именно. Рашид Хайретдинов продолжен во мне. Его мечты – мои. Я люблю его детей и забочусь о его жене. Никто и никогда не увидит отличий.

– Ты веришь в Бога?

– Ну, прямо интервью… – Хайретдинов завозил по телу ладонями, словно помогая порам открыться. – Рашид – верил. Я нет. Понимаешь, Коля, когда живешь в сотый раз, то трудно принять постулаты религии. Христос… он был славный парень. Я ему симпатизировал, и не моя вина все же, что так вышло. Как он нас всех…

Хайретдинов засмеялся.

– Нет, это было прекрасно. Обратить свое поражение в победу… Преклоняюсь. Это была великолепная победа, чистейшая… – Он покосился на Шедченко. – Только вот больше у него прийти не получается. Когда люди хотели добра и милосердия, когда не было никаких оснований – он вспыхнул. А теперь… у того, что мы назовем Светом, просто не получается вступить в игру вновь. Нет оснований. Нет прототипов. Зато для Тьмы кандидаты находились всегда.

Он встал.

– Все, пошли остывать…

– Рашид… – Шедченко положил руку ему на плечо. – Ты-то сам себя кем считаешь? К чему ты ближе?

Визирь прищурился:

– Ты ведь правды хочешь, Коля?

– Если ты можешь ее сказать.

– Толпой бандитов и скотов управлять невозможно. Людьми, которые считают себя счастливыми, управлять проще, чем доведенными до отчаяния. Вот и вся моя мораль.

Шедченко кивнул, и они вышли из парной.

Нет, они больше не казались сестрами-близнецами. Просто сестры. Одна старшая, красивая, уверенная, заставляющая людей провожать ее взглядами. Другая растерянная, напуганная, словно ребенок, хватающаяся за ее руку.

Они сели в такси, и Анна, поймав быстрые взгляды водителя, вздрогнула. Как он может так смотреть… как смеет так откровенно желать!

Конечно, Марию грязь его взглядов не заденет. И все же как неприятно. Анна прижалась к ее плечу, и сразу стало легче. Мария легонько погладила ее по щеке. Как хорошо…

Водитель перестал оглядываться. Небось подумал какую-то гадость. Ничего, ничего, когда свет ее воссияет над миром – он тоже поймет. Еще будет гордиться, что вез их.

– Мы приедем в гостиницу, – ласково сказала Мария. – Ты ляжешь баиньки. А мне надо будет прогуляться.

– Куда? – Анна вскинула голову. – Зачем?

– Нам ведь многое нужно, Аня. Вокруг враги. Я должна кое-что сделать.

– Я с тобой!

– Нет, ты будешь спать. Я вернусь через пару часов и разбужу тебя. Поняла?

Анна кивнула. Да, да, она не может с ней спорить. Но и уснуть не сможет. Будет лежать в темноте и молиться. Ждать…

9

Кирилл сидел напротив писателя и его двойника. Вагон был полупустым, до конца ветки оставалось всего две остановки, а час пик уже давно прошел.

Визитера

…он ведь тоже Визитер, только другой…

словно не волновало, что он может убежать. Он взял у писателя плейер и сейчас сидел с видом подростка, дорвавшегося до любимой игрушки. А Ярослав то смотрел на Кирилла, то отводил глаза, едва их взгляды пересекались.

мы тебя не обидим…

Какая разница в общем-то? Эти или другие. Кто-то все равно убьет его. Так, за компанию с Визитером. Потому что в мире нет двух правд, она всегда одна, но разная для каждого человека. И старик бы их убил, верь он в себя чуть больше…

Кирилл почувствовал, как он устал.

Так нельзя уставать.

Кирилл закрыл глаза. Вагон потряхивало, он притормаживал на каких-то подземных поворотах, снова набирал ход. Путь во тьме.

Может быть, попросить этих двоих – пусть все кончится сегодня. Только быстро.

Он очень устал…

Его похлопали по плечу, и Кирилл вздрогнул, очнулся от дремоты. Визитер – он отличал его лишь по одежде – кивнул.

– Пойдем, приехали.

Кирилл побрел за мужчинами. Из поезда вытекали последние пассажиры, паренек в метрополитеновской форме брел вдоль вагонов, заглядывая в двери.

Конец пути. Поезд дальше не пойдет.

– Нам недалеко, – бросил через плечо Визитер. – Не отставай.

Они вышли на ночную площадь перед станцией. Визитер покосился на писателя.

– Пить сегодня будем?

– Да. Отмечать твой успешный контракт. Что ты наобещал-то?

– Космическую оперу.

– Боже мой… Меня тошнит от них.

– Хорошо, я сам напишу.

– А если тебя прибьют?

– Тогда все это перестанет иметь значение, Ярик… Кирилл, тебе взять лимонада?

– Возьмите пива. Покрепче. – Кирилл так и не понял, что им двигало – то ли глупый вызов, то ли и впрямь захотелось выпить спиртного.

– О мужчина… Наш человек, правда, Ярик?

Визитер двинулся к ларькам, Кирилл остался с писателем. Тот опять покосился на него, быстро сказал:

– Ты не бойся, нам нужны союзники. Все очень запутанно, понимаешь…

– Вы-то сами понимаете?

Писатель пожал плечами. Он и впрямь выглядел добродушным и запутавшимся.

все кажутся хорошими – вначале…

– Скажите, а вы продолжение «Солнечного котенка» написали? – спросил Кирилл. Писатель покачал головой.

– А напишете?

– Нет. Извини, я больше не пишу о детях.

– Жалко, – честно сказал Кирилл.

– У тебя будет еще много книг, – тихо сказал писатель. – Какая разница, кто их напишет и как будут звать героев.

– Почему «какая разница»? Мне ваши книжки нравятся.

Я их героев люблю.

Писатель поежился, плотнее застегнул воротник.

– Это все глупости, – непонятно сказал он. – Нельзя любить персонажей. В жизни достаточно реальных людей.

– Они хуже.

Писатель посмотрел на Кирилла:

– Они не могут быть хуже или лучше. Они живые.

– Странный вы. – Кирилл улыбнулся. – Зачем тогда пишете книжки?

– А я больше ничего не умею делать. Ты ведь тоже пишешь стихи, так?

– Давным-давно не писал.

– Счастливый. – Писатель протянул руку, как-то очень неумело потрепал его по плечу. – Я тебе обещаю, ни я, ни Слава тебя не тронем. Твоему Визитеру обещать не могу, а тебе – да.

– Я верить разучился.

Ярослав кивнул:

– В том-то и беда, понимаешь? Если твой двойник победит, наш мир станет миром, где нет доверия.

– Разве мы виноваты?

– Нет, конечно. – Писатель посмотрел на возвращающегося Визитера. Пробормотал: – А может, к хренам собачьим это доверие…

10

Квартира была на третьем этаже. Они поднялись пешком, Визитер завозился с ключами, отпирая.

– Сколько это стоило? – полюбопытствовал Ярослав.

– Немного. Три сотни. Залог куда ощутимее…

– Так ты сколько выбил?

– Аванс? Полторы тысячи.

Ярослав покачал головой.

– Слушай, где ты раньше был, а?

– В нигде.

Они вошли. Ярослав поморщился от яркого света – крошечный абажур почти не смягчал слишком сильной лампочки.

– Хоть на электричестве не экономят, – заметил Визитер.

Ярослав тоскливо осмотрел грязноватый пол, вешалку с обломанными крюками, безвкусные обои.

– Чего таращишься? – засмеялся Визитер. – За те же деньги можно было снять хороший номер в отеле. На день.

– Телефон хоть есть?

– Конечно. Еще есть кровать, диван, два стула и четыре табуретки, шкаф, стол…

– Спасибо.

– …древний, но цветной телевизор и разномастная посуда. О! Еще есть постельное белье.

– Шикарно.

– Любитель уюта… – Визитер кивнул Кириллу. – Привык, видишь ли, к комфорту и чистоте… Ты что, не разувайся, дубина! Тапочек все равно нет.

Кирилл послушно выпрямился.

– Пошли на кухню. – Слава гостеприимно махнул рукой. – Говорить будем. Русская традиция – дела решаются за столом.

– Ты здесь уже был? – Ярослав заглянул в комнату, покачал головой, бросил на пол сумку.

– Да, конечно. Днем заскочил. Кирилл, сумеешь чай заварить?

Мальчик молча взял пачку, прошел на кухню. Визитер, насвистывая, двинулся следом.

Ярослав прошел по комнатам. Толкнул жалобно всхлипнувшую кровать, задернул занавески. Прекрасное обиталище. Традиция меблированных комнат вернулась в Россию.

– У нас в сумке оставалась колбаса, захвати! – крикнул Слава.

Ярослав достал из сумки пакет с остатками продуктов, вошел на кухню. Кирилл возился с чайником, Слава курил, одной рукой извлекая из своей сумки какие-то банки, кексы в целлофановой обертке, бутылки.

– Ребенка бы не обкуривал, – заметил Ярослав. Визитер кивнул, затушил сигарету в блюдце, давно уже смирившемся с ролью пепельницы.

– Ты прав. Со стороны виднее, знаешь… Кирилл, где могут быть твои друзья?

Мальчик, не поворачиваясь, пожал плечами.

– Верю. Ну, хотя бы варианты. Какие-то люди, с которыми он мог связаться?

Кирилл отставил чайник.

– Я схожу позвоню?

– Давай-давай. Даже не настаиваю, чтобы ты доверил мне номер.

Ярослав сел рядом с Визитером. Посмотрел ему в лицо.

Какая спокойная уверенность в себе…

– Слава, мальчика мы не тронем. Договорились?

– О котором из них ты говоришь?

– Об этом!

– Как ты будешь реагировать на попытку убить меня?

Писатель кивнул.

– Понимаю. А если Кирилл согласится выйти из игры?

Из коридора донеся приглушенный шепот. Слава наклонил голову, вслушиваясь.

– Валя, значит… Наверное, у него мальчик прятался два дня назад. Ярик, Бога ради. Старайся. Уговори Кирилла отказаться от самого себя. Принять все, что уже с ним произошло. Потерять надежду, что его мать жива.

– Но ведь она погибла.

– Это лишь наше мнение. Наша реальность. Все зыбко, Ярик, все неустойчиво. Мир на перекрестке. Твои мечты могут стать реальностью. Его мечты могут стать реальностью. Парень, которому нравится убивать, волен перекроить мораль человечества по своему вкусу. Все мы всемогущи. Но Боливар не вынесет двоих. Нет людей, желающих одного и того же.

– Слава, а ты можешь пожелать, чтобы у пацана все было в порядке?

– Пожелать – да. А поверить? – Визитер пожал плечами. – Ладно, замнем.

Он открыл ящик стола, порылся, извлек две рюмки, стаканы.

– Будем думать, Ярик. Но, извини, пока я вижу грядущее не столь благостным.

Вошел Кирилл, и Ярослав не решился посмотреть на него. Вряд ли мальчик что-то слышал, но, похоже, он и так все понимал.

Куда лучше, чем он…

– Я звонил другу, – сообщил он. – Я у него позавчера ночевал. Но Виз ему не звонил.

– Тащи сюда телефон, – распорядился Слава. – Шнур длинный, должно хватить.

– Зачем?

– Еще будем звонить. Тащи.

Ярослав откупорил бутылку «Финляндии», плеснул себе и Визитеру. Спросил:

– Ну и что теперь? Как ты собираешься искать Посланцев?

– Увидишь. Ладно, за приезд в столицу…

Они выпили, синхронно опустили рюмки. Визитер усмехнулся:

– Приятно пить с человеком, который разделяет твои дозы и ритм. Наливай.

Кирилл вернулся с телефоном, молча опустил его на стол, вытянул табуретку, уселся между ними. Покосился на Визитера:

– А где мое пиво?

– В сумке.

Ярослав недоуменно уставился на него. Потом на Кирилла, который достал бутылку пива, прочитал вслух:

– «Экю – двадцать восемь». Я такого не пробовал…

– Ты сдурел? – Ярослав толкнул улыбающегося Визитера в плечо. – Этот ерш для пацана хуже водки!

– Пусть расслабится. Кирилл, дай я открою…

– Не пей! – Ярослав потянулся, пытаясь отобрать бутылку.

– Ему это надо не меньше, чем нам. Ярик, не бузи!

Кирилл молча взял стакан, глотнул тягучее желтое пиво. Поморщился и сказал:

– Крепкое, но ничего.

– Минут через пять ты это «ничего» почувствуешь. – Ярослав отвернулся. – Славка, ты сволочь.

– Я – это ты. Забыл? Кирилл, куда вы ехали, когда Посланник Тьмы напал на вас?

– Посланник Тьмы?

– Да. Именно Тьмы.

– Куда-то на северо-запад.

– А точнее?

– В Строгино вроде.

– И все?

– Да. – Кирилл взял стакан, неуверенно поднес к губам. – Я бы искал, если бы знал точно.

– Понимаю. Набери номер… например – девять-четыре-четыре…

Кирилл снял трубку. Повернул диск, еще и еще раз.

– Ты хочешь связаться с Визитером? – резко спросил Слава.

– Да.

– Звони дальше. Не смотри на диск, просто набирай цифры.

– Какие?

– Да любые!

– Я так не могу. – Кирилл опустил трубку.

– Все ты можешь, мальчик. – Слава перехватил его руку. – Мир – только то, что ты представляешь. Номер – лишь этикетка. Телефонные линии, АТС, подстанции, блокираторы – куча железа. Ты часто ошибался номером, когда звонил по телефону? Сейчас ты ошибешься в нужную сторону.

– Так не бывает… – неуверенно сказал Кирилл.

– Все бывает. Реальности нет, законов нет, случайность торжествует. Ты знаешь, что в самый первый день, когда ты лишь чувствовал приближение Визитера, ты стоял под окнами Аркадия Львовича? И он смотрел на тебя, так же ощущая, как приходит его Посланник? А какова была вероятность, что ты читал нашу книжку? Какой шанс был у тебя запнуться так удачно, чтобы увидеть Посланника Тьмы не в клетке вагона, а в переходе, где был шанс убежать? Звони!

Кирилл поднял стакан, кривясь, выпил половину. Ярослав как зачарованный смотрел на Визитера и мальчика, на то, как скрестились их взгляды.

– Номер… – попросил Кирилл.

– Девять-четыре-два… дальше! Набирай!

Кирилл семь раз прокрутил диск. Поднес трубку к лицу.

…это безумие, и такого не бывает. Даже если правильны первые три цифры… один шанс из десяти тысяч…

Ярослав залпом выпил водку.

– Алло… Простите, можно к телефону Визитера…

Пауза.

– Скажите, что звонит его брат.

Слава взял свою рюмку, насмешливо приподнял перед лицом Ярослава – за здоровье…

– Виз, это я. Ты… да. Да. С писателем и его… Виз, ты…

Кирилл посмотрел на Славу.

– Он просит вас…

– Давай. – Визитер прижал трубку плечом, вытянул из пачки сигарету, щелкнул пальцами, посмотрев на Ярослава – тот зачарованно достал зажигалку. – Привет, конкурент. Да. Конечно. Именно на вокзале. А куда еще он мог пойти? Друзей подставлять он боится. Тебя найти не сумел. Вот сидим дружной компанией, пиво пьем. Нет, я не собираюсь тебя шантажировать. Все равно ведь не выйдет, верно, даже если мы станем пытать Кирилла перед телефоном… Давай спокойно, хорошо? Я предлагаю…

Визитер шумно выдохнул дым, Кирилл чуть отодвинулся.

– Предлагаю альянс. Вас двое, и если присоединюсь я, то наша группа станет самой многочисленной… Ярик, плесни мне… Виз, я не блефую. Ты это поймешь к утру, ведь верно? Честный союз, по крайней мере против Посланника Тьмы. Да, конечно. Ну, это дело долгое. Решим. Монетку бросим. Или обломаем одну спичку из трех. Нет, я серьезен. Хорошо. Дай мне старика. Пока, парень.

Слава на миг прикрыл глаза. Снова выпил. Словно горючим заправлялся… Ярослав с содроганием увидел, как лицо его меняется… нет, не физически, так под карнавальной маской все равно угадывается новый хозяин.

– Здравствуй. Как мне звать тебя? Да, ты старомоден, Визард… ладно. Не язви, хорошо? Сколько раз мы шли с тобой рядом?

Визитер засмеялся чему-то своему, точнее – их, непонятному прототипам, вынесенному из прошлого…

– Кто старое помянет, Визард… Давай будем реалистами. Ни у вас, ни у меня шансов нет. Втроем мы будем более устойчивы. Ты почувствовал Седьмого? Шутник… Сильно зацепил? Да… К сожалению, я не сохранил знания языка. Визард, поговоришь с мальчиком? Он весь на эмоциях и не способен вспомнить. Не придирайся к словам. Ты знаешь, а я домысливаю. Мальчик ни того, ни другого не умеет. Так что ты решаешь?

Слава долго, очень долго вслушивался в слова невидимого собеседника.

– На этом я и не настаиваю. Утром так утром. Слушай, ты хоть номер скажи, мы дозвонились случайно, и Кирилл может не повторить этот фокус. Перестраховщик… Это угроза? Рад. Приятных сновидений. Что? Можешь не сомневаться. Пока.

Визитер бросил трубку. Помолчал.

– Дай телефон, парень.

Он быстро набрал номер, и Ярослав понял, что в отличие от него Слава проследил процесс набора.

– Алло. Извините… Да, у меня есть часы. Пожалуйста, пригласите Визарда. Спасибо, и вы туда же.

Слава нажал на рычаг.

– Не тот. Действительно случайное соединение.

Он казался измочаленным.

– Они не пошли на союз? – полуспросил-полууточнил Ярослав.

– Они будут ждать утра. За ночь они почувствуют, что я не лгал, и перезвонят.

– Сюда?

– Конечно. Визарду легче, к нему факты приходят в чистом виде. Что ж, будем отдыхать дальше.

– Можно, я пойду спать? – тихо спросил Кирилл.

– Иди. Оставь нам диван, сам ложись в другой комнате.

– Спасибо. – Кирилл встал, его слегка качнуло.

– Чего ты боишься, а? – шепотом спросил Ярослав, проследив, как мальчик выходит.

– Что они не позвонят утром.

11

Снежневский, часто моргая, наблюдал, как Визард смешивает порошки.

– Знаешь, у меня где-то есть медная ступка.

– Зачем? Что тут растирать?

– Ну, ты окончательно станешь похож на алхимика…

Визард засмеялся. Отломил горлышко ампулы, вылил ее в порошки.

– Тогда еще придется переодеться. И запакостить твою кухню рядом невразумительных символов на стенах.

– Вот этого не позволю! А ступку могу найти.

– Медная не пойдет, – аккуратно смешивая в блюдце бурую кашицу, сказал Визард. – Никогда не пользовались. Побочные реакции неизбежны. Нужна керамика.

Снежневский недоуменно посмотрел на него. Но переспрашивать не стал.

– Я, конечно, не фармаколог. Но с чего ты взял, что эта гадость будет сильнее исходных компонентов?

– Знаю.

– Тогда я не понимаю твоего спокойствия. Ты чуть ли не пальцем мешаешь.

– Возгонка. Если ты бросишь эту смесь на газовую горелку, то все поймешь. Только я вначале выйду. В подъезд.

Снежневский отступил от стола. Нервно улыбнулся.

– Ты очень убедительно говоришь, Аркаша… Где ты выкопал рецепт этой отравы?

– Нигде. Его никто не знает.

– Тогда… ты представляешь, сколько он может стоить? Мгновенно действующий газообразный миорелаксант… без побочных эффектов и с простейшей технологией производства? Оружие самообороны, да и в медицине… ты уверен, что гладкая мускулатура им не расслабляется?

– Уверен. Но для самообороны эта штука неудобна. Слишком низкая эффективная концентрация. Вдохнешь при выстреле – и свалишься рядом с противником…

– Я тебе почти верю, Аркаша.

– Правильно делаешь. Готово… Знаешь, что будет самым сложным? Вытряхнуть Си-Эн, чтобы заменить его этой… замазкой. Вот тут я бы не отказался от вытяжного шкафа.

– Можно на балконе, – азартно предложил Снежневский.

– Да, пожалуй. Спасибо.

Зазвонил телефон. Ростислав недоуменно глянул на старенький будильник, тикающий на холодильнике, и поднялся. Визард отодвинул блюдце, вслушался.

– Алло? А… кто его спрашивает? Брат? – Снежневский прижал трубку к животу, удивленно сказал: – Визитера… Мальчик!

Визард встал, подошел к Ростиславу. Но Визитер успел первым. Видимо, не спал еще. Схватил трубку, приплясывая босыми ногами на холодном полу.

– Кирилл? Где ты? Ты кого-то встретил? Кто? Мы в порядке! Дай мне его!

Он быстро глянул на Визарда:

– Кирилка с писателем и его двойником!

Визард кивнул. Следовало догадаться. Единственный, кто видит происходящее картинками. Способен экстраполировать происходящее, угадывать действия противников.

Ему не хватило фактов, чтобы понять, куда метнется Кирилл. Писатель это просто домыслил. И взял растерянного, перепуганного мальчишку голыми руками.

– Здравствуйте… Вы тот, кто пришел к писателю?

Визард прислонился к стене. Покосился на растерянного Снежневского. Визитеру придется еще разок его увести…

– Вы на вокзале Кирилла нашли? Я знал, знал!

– Что-то плохое случилось? – шепотом спросил Ростислав. Визард кивнул.

– Вы что, теперь нам угрожать будете?.. Гад! Только попробуйте!

Визитер замолчал, сжимая трубку. Потом удивленно спросил:

– С вами? – закрыл микрофон, прошептал: – Он объединиться предлагает!

Визард пожал плечами. Что ж, не худшее начало переговоров, учитывая ситуацию. Кирилл в плену, он беспомощен, помощи ждать неоткуда.

– Вы врете. Это тот, кто в метро был?

Визитер тоскливо глянул на Визарда. Спросил:

– А потом что? В конце, если нас останется двое?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.