25-я рага
[чтение в темноте]
Константин Кадаш

Светлане,

без которой не было бы этой книги

© Константин Кадаш, 2015

© Jesse Reno, иллюстрации, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

[Ч аС Ть i]

[plast giraffer på fönsterbrädan raga]

Пыльные ритуалы, развешенные по бельевым веревкам,
Неразрешимые проблемы взросления, Джа, на кончиках твоих капроновых нитей,
Нагие, мы спешили на чердак и выше —
Отмерять лунного света грамм на кончиках пальцев, баюкать
Укромные пятнышки сердец с изнанки ребер
(даже чувствуя эти токи, ты никогда не успевал проснуться
прежде рассвета, и, застав очередную революцию, гнетущую внешний мир,
заворачивался в кокон непоколебимой веры в человеческие качества
обитателей меблированных комнат и лестничных пролётов:
но так и не сподобился приручить ни единой бабочки). Значит, эта
Игра – не больший блеф, чем прочие игры, осязаемые кожей.
И сейчас, как прежде, приманивая звездных дельфинов табачным манком, мы можем
Выдумать прочную сеть свободы и
Освобождения, увязанных с системой неделимости клеток, когда
Не так уж и важны ареалы обитания, разница в расцветке пластиковых птиц
На обнаженных ветвях и наличие в сетке вещания
Полживого половинчатого недомыслия, по привычке рядящегося в одежды
Патриотизма. Наши оттенки позволяют утолять
жажду поцелуем на французский манер
С обязательным картавым эр и заблудившимися в окончаниях согласными
на капитуляцию…
Я все еще вижу плацкартные армии, надежно укрытые укромной дрёмой,
следы, которые оставляет вой,
На коньке крыши флюгер, вращающийся против. Часовой
На вышке игрушечного маяка
целится в небо из пластмассового свистка
И от его меткого выстрела не остается ни следа, ни под утро – света.

[чтение в темноте iv]

святой ребенок, напевающий колыбельную на языке травы
в самом сердце леса, один, единственный, глаза закрыты,
слышит, как бьется сердце чащи – чаще, когда отступают
все ускользающие родники, и земля дает всходы.
нашей чащей часто становились парки и скверы, скверные
тощие деревца вдоль автострады, когда сплавлялись
зной и рокот в сталь и пластик, автомобиля тело продолжая —
движение без цели, отказ от статики и пресыщенья.
случайные попутчики, успели разминуться в чехарде
слоев пространства, слышим: тихо
катятся гласные из глубины сквозь лабиринт корней и камня,
дыханья мягкие машины.

[чтение в темноте v: рагадада]

стань мне статью, безоговорочная, как пьяная птица-страус
головоногая от макушки до пяток метр восемьдесят пять
двадцать два перышка, схороненные в зобке, пока страхом
песок просеянный выносит дворник в ведре жестяном то —
деньги на ветер, то – коромыслом радуга, натянутая над пустырём
суши бельё и хлеб, учись стрелять по банкам: вырастешь скоро,
пойдешь в солдаты, дело говорю, мужайся и в пыль опадай, когда
стальными листами ржавые птицы подорожник сеют.
наши крохотные видения и мальчишеские дрёмы: дружбы, зарницы, фантики,
траченные гильзы, вынесенные со склада, пока бронебойные землеройки
подгрызали кирпичные стены бараков // общественной бани
на отшибе. частые визиты подозрительного милицанера тем не менее
выпадали на будни, когда часовщики спали.
карманные часы, как и прежде, спешили на 12 минут.

[чтение в темноте vi: рага прекраснодушных]

и цветы милосердия к твоим межевым столбам, кроткий,
у которых сам плутал, собирая листву, сгоняя паству,
усмиряя похоть, убалтывая гордыню, хлеб преломляя горький.
с морщинистыми личиками человечков говорливые попугаи
копошились на балконах, в гнездах,
баюкая тонкие запястья, пальцев длину, ушибленных о ветер,
в час, когда медный снег выдуманный неумолчно
пятился к океану… и молочно-
белые звезды раяада
качались на хлипеньких стеблях, вплетенных в сети,
над прибранной землею нависая.

[hazel låten]

изменения в расписании прибытия поездов,
вечное без пяти вопроса
и стрелки часов,
не поспевающие за временем,
все так же лишенным наших скромных чаепитий на краю света,
отлучений, пафоса, болезней роста.
отступаясь от полотна млечного пути, я не забывал прислушаться
к лязгу колес, пересчитывающих железнодорожного полотна рёбра,
когда ладонями колючими шарился по пыльным углам и застенкам, искал
закатившиеся грошики, забытые ржавые детские страхи, пятнышки
неудовлетворенных любовий, молотило солнце
потной тушицей, и бетонные бока супермаркетов
манили прохладой за которой – выпасы звезд
мешали квазары и кварки и черные дыры твоих риторических вопросов о
смыслах и точках отсчета. так все и было:
тишайшие личины, эго, непутевый дрейф вплоть до растворения в ландшафте, до
исчезновенья в точке, и без того едва угадываемой на горизонте.

[хаягрива_мантра]

улица войны, оккупированная леммингами, распадается на бульвар и проулок
у памятника свободы, которой, как известно, не существует без потери пульса,
крови, нарушений целостности кожного покрова, разрушения тканей и без того
шаткой совести – меленькое я выглядывает в слуховые окошки глазёнок,
следит оттенки кожи, многообразие лиц, проплывающие линкоры профилей
и вереницы поднебесных китов, раз за разом атакующих бронебойную шхуну-
китобоя/богоборца, где каждый умышленный – грешник, перебежчик, еретик,
атеист; китайские аисты складывают гирлянды из человеческих черепов и
танцуют, на манер кали, распахнув свои клювы солнечно-алые клац-клац-довольствием
для утонченных натур:: нарезание тонких полосок ременной кожи с предплечий,
покуда ты водружаешь свой крест на парковке, в самых задних рядах – провинция
супермаркета, где только ветер перемалывает косточки бродячим собакам и
катает перекати-поле экологичных пакетов с оттисками модных брендов: бредом
оборачивается попытка сморгнуть с ресницы искажающие реальность капли
майянского дождя, настоянного на семени солнца, пущенного в расход/ход ходиков, но
если отсюда все еще видна красная косоворотка кремля и циклопическая башня
сити – иероглиф несостоявшегося эгоизма рефреном, значит, не все потеряно,
значит, мы очень близко к центру, а это – перспективы, потенциальные инвестиции, недвижимость,
растущая в цене. о, дхармапала хаягрива, так неси мое тело к колеснице восхода,
пока поливочные автомобили подчищают пятна с асфальта наших промасленных душ.

[so»long, Louisiana]

пятничные пятна по всему телу вымаранные рисуночки
по коже тонкой иглой выведены под корень как и все
мои прошлые однокоренные словечки одутловатые песенки пошлые
в песок выплеснутые, лялькой в люльку уложенные, неухоженные,
но всегда остается вопрос заздравия и упокоя,
когда небо принимает оттенок дороги, другой, по которой
еще не ступала нога нагой и каждое продолжение взгляда,
взвешивающего пространство – ряд воскрешений, флэшбеков, прошлого оглядок,
задушевной надежды на возвращение в сугубо личностное нигде
кто говорит? кто говорит? Луизиана – мои цветущие реки укромные мои
реки руки собирают воду собирают камни хранят травы
руки того кто никогда не входил в твои воды ни
единожды и ни дважды ты говорящая со мною сквозь землю
на все стороны света Луизиана и я продолжающий
твое течение каждой своей веной каждым словом своим каждым
новым воплощением весь плоть от плоти и крови
пока ты – продиралась сквозь камень и глину выискивая
в мокреди истину и межу и шептала слова
прощания и слова прощения, so_long-so_long,
я втаптываю твои корни в небо.

[coyote negro raga]

это дорога в один конец, непогашенный билет,
выданный на руки в глубоком детстве,
если все еще способен закрыть глаза —
зажмурься: здесь всегда остается место
точечного света, выгодно оттеняющего пространство,
как то и положено
в сложенной
дихотомии молчания и крико/подобия
чайки, заблудившейся меж заливом и взгорьем,
но не смеющей повернуть назад;

у плато плутающая осень
заботливо прибирает прошлогодний сор;
выговором, говором, акцентом —
заклинание тварности: точка отсчета,
делящая полярности базиса и надстройки, момент
непостижения основополагающих истин, где торг
не уместен и
не сопоставим с реалиями рынка;
я малым сим предписываю кротость
и спор
о частностях и неустойках.

отныне – белым в молоко
в найм перспектива территории, когда-то
должно быть, населяемой другими:
едва ли здесь найдется строчка
для следа нашего, с избытком —
для оттисков нашедших выход из пустыни
и заселяющих ландшафты,
мгновение тому лишенных человека.
ом!
мой бон мой бег мой кроткий бог,
я заметаю след и выхожу из дома.

[речь о вселенской мудрости в капле пролитого молока…]

…бхикшу сысой говорит о шумах в сердце и неизлечимой душевной хвори,
появляющихся в момент восхождения по лестнице на <тринадцатый> этаж,
которого, как известно не существует, в отличие от извести,
которой здесь покрывают стены и ретушируют души узоры,
чтобы, нечаянно, не выпасть
из времени и из пространства.
осознавая их непостоянство, конечно, эти опасенья
мне видятся нелепыми отсюда: чердачное окно так ириеподобно,
и ты, взобравшись вновь на крышумира и – обнаженным став —
суставы жаждешь преломить на крылья, что позволят
невздорную осмыслить сущность серафимов
и прочих яснооких, кистеперых,
исчезнуть успевающих до вдоха.
так допивай свое омманипадме,
пока над городом восходит неделимость.

[чтение в темноте vii]

совинокрылый, я вырастаю из твоей земли,
ломкие ветки собираю, выданные огню,
гадаю на погоду
знаменосец, охранитель нищих духом,
отливаю птицам пулю, загадывая число пи
дующим на холодную воду,
и вам, выглядывающим из глины и плоти небоскребов,
переписывающим себя каждое утро по стеклу наново,
в души вкладываю керосиновые лампадки, чадящие
копотливым дымком справедливости и неравноправия.
во имя мирового пожарища,
присного славославного пожорища,
оголтелого предела:
полые торговцы пылью и срамом,
лютующие в исподнем,
таят леса своих нерукотворных тел.
тем и ладны.

[чтение в темноте viii: политика и начала анализа]

дни недели складываются в поколения;
навязчивая глоссолалия —
как способ преобразования
информации в кинетическую энергию…
быть может, именно поэтому
земля продолжает вращаться,
солнце – сгорать,
космос – кипеть
в точке отрыва.
сегрегация по признаку тела,
констатации срыва.
Марксу определенно стоило бы родиться женщиной,
в нем столько теплоты и смирения,
что хватило бы на поэму
и на то, чтобы наполнить молоком
все-все твои кисельные берега, дружочек.
все еще душно и ломко —
болезнь становления голоса,
отравляющего тело пубертатным ядом.
ассоциации
юных социалистов
основывают тоталитарные секты,
повернутые на совокуплении,
искуплении,
преображенный танатос,
расщепляет атом единоверия,
вовлеченности окись порождает приступы недоверия
несвоевременной схоластике
и одержимости потребления,
наводящей мосты и подводящей основы
под благоустроенность яблоневых садов
на африканской равнине
в годину лютых дождей
и зацикленности мира
на полюсах.
быстрее, громче,
нам необходимо
спешить,
восток, запад,
север без признаков юга,
прочие,
пока не пришли все те, тонкокостные,
с обратной стороны
с лицами бабочек,
и не пожрали друг друга.

[погребальный поезд хайле селласие]

я иду по следу твоего погребального поезда, хайле селласие,
выжженному ровной колеей в потрескавшейся земле Вавилона,
где, как известно, пустыня, слишком большая для сорока языков сорока племен и
сорока поколений без памяти; я вырываю твой труп, памятный,
удостовериться в подлинности твоих девяти имён.
в этом мире наперечет нелжи, стократ больше обмана и падали,
сами склоняем которые по сорок раз на дню
на уровне сердца, хайле, люблю
ли, ненавижу, статика смысла и право выбора
из ста жизнесмертей единственной – благо, и я пою
так
о самой последней.

[благоволительницы]

карликовые толстосумы Европы, верные завету Фрейда
штурмуют ковчег, укрытый царицей Савской
где-то в песках Эфиопии южнее Аксумы,
если верить пересказам Кебра Нагаст
для октябрят,
тысячекрат-
но размноженным на дармовой
бумаге, вперемешку с эфиром,
зефиром, мелками, мотыльками,
спаленными дотла солнцем твоим любви пью
Джа безмятежность,
сидя на нижних ветвях
вяза – долгой дорогой роста связан,
из неусыпного детства к потешному сраму пою,
дурак, зрелости песню злую
в день твоего покоя
и
поминовения ушедших от конвоя
бхикшу-беглецов высмотренных до беспамятства,
каменеющих между плато путорана и магнитным полем
на куцей качели себяимения, цели,
не выбирающей средства.

[ребусы]

Аллах керим
(…и тогда пески и камни Данакиль
Становятся словами, наползающими друг на друга…
Поэма, записывающая себя сама от твоих запястий,
Где, глубоко под кожей, снуют проказливые эльфы
Кайфа, томные феи горячки. Слова,
Умещающиеся в тот смысл, который ты лично склеил
Из лепестков и глины, забившейся в трещины мира,
Никогда не принадлежавшего тебе целиком,
Но оставлявшего свои алые маркеры на полях твоих
Многочисленных имён и жизней
В мгновения опасной близости к смерти и
К женщине, вестнице бессилия, которой ты грезил,
Опаленный солнцем, выискивая тени.
В часы, когда «кровавые шприцы ночи»
Яды безмолвия вводили в вену,
Пустыня оставалась равнодушной…)

[карманная рага дождя]

есть определенная вольность в рассчитанном режиме перемещения по карте мира,
лишенной меры, объятой войной, рвотными массами, массовыми
актами толерантности и футболом, сводящими воедино звенья цепи,
сплетенные из незацветших одуванчиков для грезящих девальвацией
остолопов и девственников. конечно, ты также можешь считать все это профанацией
бессознательного, но, сцеживая алкоголем куцую мысль о всемирном потопе,
я все еще мокну под непрекращающимся дождем здесь, на площади
свободы (освобожден условно), дешифруя тайный язык воды
и болтая босыми ногами над отраженным в луже не то Багдадом, не то
Сан-Паулу, как известно, страдающими сомнительной склонностью к скоропостижной
и разномастным бандейрантством, которому все еще нужные, если не рабы,
то верные послушатели, с их постоянством в ручном труде и большой жратве.
подступающее время жатвы пока что робко
отстукивает с изнанки очередного большого сердца —
тук-тук так гулко, словно в полый ящик…
впрочем, если верить страницам не то библии, не то Кебра-Нагаст,
у нас остаются все шансы успеть на последний поезд_без_пассажиров, но,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.