Записки афинского курьера
Сборник рассказов
Валида Будакиду
Александрос Бурджанадзе

Дизайнер обложки Димитрис Камарас

Дизайнер обложки Евгений Булаш

© Валида Будакиду, 2017

© Александрос Бурджанадзе, 2017

© Димитрис Камарас, дизайн обложки, 2017

© Евгений Булаш, дизайн обложки, 2017

ISBN 978-5-4474-4203-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Где встретится с прошлым?
(открытое письмо)

Добрый день, дорогой мой читатель!

Я не лгу: ты действительно дорог мне. Грош цена работе поэта, художника, писателя, даже самого маститого, если им не с кем поделиться. Это как лузгать семечки в одиночку, спрятавшись где-нибудь в сарае, ну или смотреть хорошее кино без родного плеча рядом: ни хихикнуть тебе, ни всплакнуть…

Можно я на правах старого друга буду обращаться к тебе на «ты»? Очень хочется избежать этого холодно-официального множественного числа.

Так вот: хочу спросить – давно ли ты видел абсолютно счастливого человека?

Счастливого не потому, что, зализав до псориаза богатого клиента, получил такие барыши с оптовой продажи плоек для тараканов, не потому, что тайно увёл подруги то богатого любовника; а счастливого просто так. От того к примеру, что каждый день всходит новое солнце, что ничего в организмах не болит; от вида огромных оранжевых тыкв, привезённых соседом из деревни и вываленных в аккурат под общим балконом, а главное, что теперь эта красота из золота с терракотой стала будуаром для огромного количества котов, каждую ночь страстно возвещающих о неутолимом желании сделать что-нибудь хорошее для продолжения своего рода.

Такого беззастенчиво-счастливого человека видел давно?

Тогда привет! Вот и я!

Конечно же, солнце плещется в моих окнах, тыквы красуются под моим балконом, а народившимся после осатанелых сексуальных оргий, котятам молоко подливаю в мисочки тоже я. Душевный покой, радость каждого дня… Может поэтому мне и повезло с умными мыслями? Говорят, когда спишь спокойно, видишь вещие сны. Вот и мой сон сбылся – я стала знаменитой! Ко мне на улице уже четыре раза приставали чужие собаки!

Шучу, конечно… Не в разах тайна…

Как не пошутить, жизнь и так не богата на праздники!

А, если серьёзно – стоило только поработать над правильными решениями, как на самом деле всё вышло совершенно фантастически – я доработала и издала все свои книги.

Конечно очень много людей мне помогали, поддерживали, редактировали, не всегда грамотно написанные, тексты.

Первая книга вышла через десять лет после нашего переезда в Грецию, в 2000 году.

Всё в Греции было совсем не таким: обычаи, духовные ценности, менталитет, образ жизни, еда. Месяца два я мучилась несварением желудка, ровно до тех пор, пока обнаружила таинственное «месимери». В это самое «месимери» – полдень – местные греки на полном серьёзе переоблачаются в ночные пижамы, наглухо задраивают ставни и как ползунковая группа детского сада укладываются баю-бай. Такая оторопь меня взяла от сего факта, что стало вовсе не интересно наблюдать за сбоем работы собственного пищеварительного тракта. А гульки до утра? По всем барам и ресторанам города и всё за одну ночь! А, танцы на столах с заморскими яствами?!

О-о-о! У нас в Грузии за такие не адекватные штучки госпитализировали бы гордую женщину Кавказа в труднодоступный, высокогорный Психоневрологический диспансер с рекомендацией по лечению в виде инсулиновой комы.

Вот я под впечатлением и в полнейшем недоумении, насобирала наблюдений своих да чужих и издала в Афинах не очень большую книжку под названием «Улыбка с прикусом Эллады». Именно с «прикусом», а не «привкусом» как считают некоторые. «Привкус» – это послевкусие, а «прикус» – линия смыкания зубов. Этим названием я подчеркнула как мощно способны сомкнуться челюсти неповоротливого государственного аппарата Греции на талии новоприбывшего репатрианта, а богато рассаженные зубы любого сотрут в порошок.

Книга вышла в издательстве «Ксенос типос» под редакцией Управляющего Директора газеты «Афинский курьер» Сергея Ершова. Этого сборника в интернет версии пока нет, и у меня появилась возможность его дополнить новыми смешными штучками, ну или… переписать вообще заново. «Улыбка с прикусом Эллады» выйдет, скорее всего в марте следующего года. Второй сборник рассказов «Гречанка русская душой» был издан в Санкт-Петербурге в 2004 году ровно через десять лет после первой книги. В него вошли рассказы о Греции и «за жизнь» вообще 10 августа 2014 года под псевдонимом Фрида Хофманн увидела свет моя тетралогия (или квадрология), случайно получившая два названия.

Первое название – «Город под звёздами».

Каждый человек – это Город, это целая вселенная, и живём мы все под одним общим небом со звёздами.

«Город под звёздами» издан тоже в Санкт-Петербурге и вместил в себя 738 страниц мейнстрима, для 18 лет и старше.

По жанру это психологический триллер о пионерско-социалистическом прошлом одной из пятнадцати «братских республик» описанный ребёнком-инвалидом, родители которого категорически не желают признавать его проблемы. Большая, толстая книга о дружной семье, о верных друзьях, о первой любви и об отдалённых результатах «Великого Переселения Народов», затеянного Иосифом Сталиным. Этот же факт и дал второе название теперь уже четырёхтомнику – «Пасынки отца народов», разделённого нами на 4 независимые части. Ну, уж слишком тяжёлым по весу вышел «Город» в первом издании – один килограмм, пятьдесят граммов в жёсткой обложке. Такое, если читать лёжа, с живота сползает, а куда ещё тарелку с фисташками пристроить?!

«Пасынки отца народов» – общее название квадрологии, опубликованной в интернете, но у каждой части есть отдельное, своё, отдельное имя.

Первая часть – о детстве главной героини-дошкольницы и о «тайне», рассказанной дедом – «Пасынки отца народов. Сказка будет жить долго»

Вторая книга наглядно демонстрирует, как всего один день может превратиться в целую, бесконечную жизнь, если тебе всего одиннадцать и ты со своими проблемами один на один – «Пасынки отца народов. Мне спустит шлюпку капитан

Третья часть «Пасынки отца народов. Какого цвета любовь?» – О первых, просыпающихся чувствах. Любовь… какой она бывает? Какой она может быть, если тебе пятнадцать лет, а ты уже гораздо толще своей мамы!? Какой она бывает, если ты – девочка, а у тебя растут бакенбарды и усы?!

Последняя, четвёртая книга из тетралогии – о крахе СССР, замужестве и переезде в мифическую Элладу. Но, как оказалось на поверку: между мифами и реальностью слишком, слишком большая разница – «Пасынки отца народов. Сиртаки давно не танец»

«Пасынки отца народов» – вполне можно назвать документом эпохи неясности, когда было не понятно, почему слово «диктатура» (в переводе с греческого «насилие») в отношении всех исторических фактов, при которых эта самая «диктатура» имела место быть – очень плохо, а в словосочетании «диктатура пролетариата» – это очень хорошо! Но, каким страшным преступлением перед миллионами простых граждан было насильственное вживление русской культуры в новоиспечённые республики СССР! И кто взял на себя ответственность за «скрытых» жертв, принесённых к алтарю «обогащения и гармоничного вплетания» в культуры «отсталых» государств совершенно чуждые им понятия, такие как «освобождение» и «раскрепощение» женщин Востока? Кто вообще вспоминает о женщинах, поверивших Коммунистической Партии, снявших с себя паранджу и в тот же день жестоко зарезанных кинжалами своих же отцов, старших братьев, мужей, старающихся смыть «позор с семьи» женской кровью?! О том, что русификация была страшным преступлением и стала настоящей катастрофой для женщин неславянских республик до сих пор стараются не упоминать, «тактично» обходя национальный вопрос, как огромные подводные скалы, строя хорошие, толерантные рожи при плохой игре.

Что сказать? Эта квадрология – встреча с прошлым. С давно забытым прошлым, потому, что обиды и неприятности чаще забываются, уступая место новому, хорошему, доброму. Но, это невсегда так. Иногда детские психологические травмы могут привести к необратимым последствиям.

В 2015 году на книжных полках магазинов появился сборник «Буковый лес». На данный момент он, наверное, мой любимый. В нём две повести и три рассказа. Может быть, я когда-нибудь напишу что-нибудь получше, но вот на данный момент как то так…

Первая повесть «Буковый лес» дала название всей книге. О чём она? Сложно ответить. Каждый видит в ней кусочек своей жизни. Для кого-то – рассказ о неразделённой, но огромной любви, которую главная героиня – Линда – пронесла через всю жизнь; кому-то – энциклопедические факты, облачённые в художественную форму, начиная с жизни в Советской Грузии до эпохи Великого застоя в Греции, сдирижированного канцлером Германии госпожой Ангелой Меркель; третьим – напоминание об, принятом в 1942 году, «Окончательном решении еврейского вопроса». Во многих читателях название книги будит воспоминания о героическом подвиге Советских солдат в годы Второй Мировой войны, ведь в переводе с немецкого «Буковый лес» это – «Бухенвальд».

Впервые «Буковый лес» был опубликован в международном еженедельнике «Мир и Омония» под редакцией Инги Абгаровой в 2013 году.

Вот тут мне бы хотелось не надолго остановиться, чтоб сделать лирические отступление.

Я очень люблю посещать музеи, всякие, разные. Для меня особой роли не играет – краеведческий ли он, музей ли речного транспорта под открытым небом, или вообще узкоспециализированный для пролетариев умственного труда. Мне всегда нравилось рассматривать, как на музейных экспонатах отражаются национальные особенности специалистов—реставраторов. Есть музеи, где на экспонатах небрежно замазывают ржавчину жёлтой краской и выставляют их на общее обозрение. А, есть другие…

О-о-о, есть музеи, где невольно любуешься самой работой реставратора, совершенно позабыв зачем именно ты сюда пришёл. Из любого сюжета можно сделать конфету, любую книгу можно загубить на корню. Всё зависит не столько от автора, сколько от «реставратора», от его вкуса и умения. Так можно сказать и о переводах на другой язык. Как можно, тем более не зная того, другого языка в совершенстве, доверить свою книгу, даже очень хвалёному, но не знакомому переводчику?! Одним росчерком пера он может уничтожить любые поползновения, даже самого великого писателя, да хоть того же Алексея Толстого, быстренько заменив в его рассказе слово «неслух» на «непослушный». Всё. Свет погас. Осталось только одно мерцание…

Переводчик, а уж тем более редактор должен знать об авторе всё. Он должен с ним дышать одним воздухом, должен его «видеть», «слышать», должен стать кровью в его сосудах. Этом то и совершенно замечателен феномен главного редактора еженедельника «Мир и Омония» Инги Абгаровой, редактировавшей несколько лет назад мой «Буковый лес».

Кто может себе хотя бы представить работу редактора? Сотни авторов, тысячи писем, десятки сотен различных мнений, довольно редко выраженных внятно и грамотно. И каждый раз, каждый Божий раз Инга надевает на себя шкуру каждого, становясь им до мозга и костей, абсолютно понимая всё, что автор хотел сказать, а потом берёт в руки лазерный скальпель и вытравливает всё ненужное из текста, из слова, не травмируя жизненно важные органы.

Моя повесть «Буковый лес» была пропущена через фарфоровые фильтры её волшебными руками.

Но, в сборнике есть ещё одна повесть. Она называется «Больше чем реалити».

Это совершенно автономный рассказ о судьбе всё той же Линды из «Букового леса», но в то же время как бы и продолжение первой части. В основу вошли совершенно реальные события, которые произошли в её жизни. Она несколько автобиографична, то есть я видела всё это как бы «изнутри», но читатель ни в коем случае не должен делать ошибку и отождествлять меня с главной героиней. Тем более здесь, за сценой косвенно присутствует и… сама Инга! Это с её подачи Линда едет сниматься в Украину на программу по обмену жёнами. Есть такое реалити, когда семьи меняются жёнами. В этом выпуске украинка приезжает в Грецию, а Линда едет в новую семью в Киев. Ни одна, ни вторая участницы не знают куда они попадут и чем закончится этот виток судьбы. Все шансы равны. Можно попасть и в богатый дом со служанкой и дворецким, а можно угодить в деревню кормить поросят, где куски асфальта вставляют в обручальные кольца как драгоценные камни. В семьях надо выполнять все обязанности, которые делала до тебя партнёрша по съёмкам. «Секс с хозяином дома исключён полностью! – Так ответили Линде на её недоуменное сопение, – Но всё остальное…» Линда не боялась работы, ей было интересно – что такого может делать другая женщина, чего не сумеет она? Отношения с молодым мужем у неё давно зашли в тупик, поэтому Линда, услышав предложение о съёмках, не долго кокетничает и с преогромным удовольствием улетает в Киев, о чём вскоре очень пожалеет. Она никогда не думала, что есть вещи пострашнее секса с не знакомыми мужчинами.

Далее в книге три небольших рассказа под редакцией совершенно замечательных литераторов – Евгении Кричевской (Евстафиу), Джулии Тот и профессора физики, члена Союза Писателей России – Новикова Александра Фёдоровича из Санкт-Петербурга.

Спасибо прекрасному фотографу, врачу и по совместительству подруге всей жизни Синельщиковой Виолетте по кличке… ну, да ладно. Бог с ней!

Отдельное спасибо мне хотелось бы сказать Евгению Булаш – верстальщику и дизайнеру – за помощь в издании всех моих книг, за ангельское терпение при работе с автором и замечательные профессиональные навыки, и конечно моему сыну – молодому художнику Александросу Бурджанадзе за сделанною с потрясающей точностью карикатуру.

В самом начале вступления я спросила тебя, мой читатель, хочешь ли ты встретиться с прошлым?

Все перечисленные мною книги – это не только мои воспоминания, они и твои.

С уважением к тебе и любовью Валида Будакиду (Фрида Хофманн)

Валида Будакиду. Фото автора.

Дорогому читателю

Начну со слов безмерной благодарности за то, что ты решил вступить со мной в диалог.

Именно в диалог, который мы образно назовём «беседой».

Мои высказывания, даже облечённые в художественную форму, подчас весьма непредсказуемы. Так вышло в жизни, что я смотрю на мир под иным углом зрения, ну или, как большой поклонник одновременно и Квантовой Механики и Зигмунда Фрейда – существую по другим законам. В какой-то момент прочтения, уважаемый читатель, тебе захочется со мной разругаться, кинуть в мой фейс своим пломбиром, через секунду – похвалить, даже поцеловать, а тут – вот жешь незадача – меня рядом нет! Тогда ты и вступаешь со мной в беседу, мысленно то соглашаясь, то наоборот возмущаясь моим «бредом». Собственно, это большой роли не играет, принципиально важно – тебе не будет скучно ни секунды!

Этот сборник рассказов – небольшая часть моего литературного творчества.

Видимо, каждый доктор в определённый момент жизни начинает чувствовать, что ему необходимо высказаться. Накопленный, при общении с пациентами, большой жизненный опыт, и иже с ним потенциальная энергия ну о-о-о-очень просятся на свободу!

Этот сборник уже был однажды издан, но с другим названием. Та, предыдущая книга называлась «Гречанка русская душой» и в своё время разлетелась как горячие пирожки в базарный день. Тогда я решила её переиздать, дополнив новыми смешными и не очень историями из своей жизни. За два года своей работы в газете» Московский Комсомолец», которая в Греции выходила под названием «Афинский курьер» я дала довольно много литературного материала. Тогда к моим предыдущим мыслям добавилась ещё одна мысль, естественно, не менее гениальная: собрать всё, опубликованное в нашем афинском еженедельнике в одну книжку. И даже название не пришлось придумывать, оно пришло само собой, не навязчиво напоминая читателю о такой замечательной газете как «Афинский курьер» и её Управляющем Директоре – Сергее Ершове.

Мирка
Вместо вступления.

Возможно, эта новелла кому-то напомнит рассказ Алексея Толстого «Маша». Но в том-то и трагедия человечества, что сегодня я пишу «Мирка».

***

– Русская… молодая… не замужем… ничего…

И это всё про меня.

И всё – вранье!

Я не была «русская», не была и очень юной; замужем и с ребенком. «Ничего» я тоже не была. «Ничего» – это дырка от бублика. А я была еще ого-го!

Особенно «ого-го» заметно со спины, прямой и ровной, как у папы. И еще манера высоко держать голову. В любом случае – я была интересней всех жен, в переехавших из бывшего СНГ семьях и поселившихся в Халкидиксих Ханьоти. Надо полагать, это отчасти объяснялось и родом занятий. Они – усталые, сгорбленные и обессиленные нескончаемой работой по четырнадцать часов в сутки. Я – владелица хорошо оборудованного стоматологического кабинета, в белом комбинезоне, просторной мансардой и, с всегда присутствующим в холодильнике, ледяным пивом. Многие ходили лечится, некоторые «просто так». Русская… молодая… не замужем… ничего…

Это лето выдалось особенно жарким. Казалось, даже мухам лень шевелить крыльями, и они опухли и отекли от страшного пекла. Зато цикады издавали такой невообразимый шум, что хотелось заткнуть уши и бежать, бежать от всех и от всего, чтоб броситься как есть при белом комбинезоне в прохладные воды сказочного залива. Из многочисленных таверн тянуло запахом печенной рыбы и жаренного мяса. «Как можно столько есть в такую жару? – думала я, – когда сама мысль о еде вызывает позыв к рвоте».

Подъехавшая зеленая «Мазда» отвлекла меня от несбыточных мечтаний о море. Она остановилась в тени напротив моих дверей. Из приспущенного окна водитель приветливо махал мне рукой и улыбался. Я тоже изобразила подобие улыбки и помахала в ответ.

– Вдруг знакомый, – решила я и приняла гостеприимную мину.

– Добрый день! – из машины вышел широкоплечий высокий мужчина, громко хлопнув дверью, – ты же говоришь по-русски? – спросил он по-эллински, – я тоже немного. Мне ребята про тебя рассказывали.

Ага. Русская… молодая… не замужем… ничего…

– Меня зовут Вангелис, – продолжал он приятным низким голосом, – моя жена болгарка. Хочешь, будем говорить по-русски? – он явно желал произвести на меня впечатление и, надо отдать ему должное, господину это удалось! Это при каком таком темпераменте на него не действуют температурные раздражители? Он был потным, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки, с золотой цепочкой на густо поросшей шерстью груди и очень веселый.

Вангелис схватил большой пластмассовый стул со спинкой и с разгона плюхнулся в него. Ножки стула немного разъехались, но он совершенно безбоязненно в нем сидел, широко расставив колени.

– Ух, как жарко, правда? – он опять улыбнулся. У него были ровные, мелкие и, как бы плотно пришлифованные друг к другу, зубы. – Такой я себе тебя и представлял.

– Надо же! Он меня еще и представлял, – удивилась я.

Пока вошедший рассуждал о шутках метеорологов, туризме и Энгельсе, я незаметно пыталась его разглядеть. Говоря откровенно, он меня заинтриговал. Грек, довольно сносно говорящий на русском, он не был похож на местных завсегдатаев кафейни, любителей просить да тридцатиграммовой чашечкой кофе несколько часов подряд, беседуя о туристках, деньгах и налоговой инспекции. Но он не был похож и на «наших», праздно шатающихся бригадами от трех до двенадцати членов по узким кривым улочкам деревеньки в поисках приключений. Он действительно был очень импозантным мужчиной. Он был интересен, даже красив. Красив той зрелой, мудрой красотой, которая наводит на мысль о вине хорошей выдержки.

Волосы на голове Вангелиса были с аккуратной проседью, так называемые «соль с перцем», коротко подстриженные и зачесанные назад. Они подчеркивали загар на его обветренном лице. Светло-карие, почти желтые глаза не останавливались ни на секунду! Они за доли секунды осмотрели все: кабинет, установку, фотографии на стенах, меня…

– Какая красивая афиша, – кивком головы он указал на стенку.

– Это не афиша. Это мой сын, – хотела сказать я, но… почему-то не сказала.

– У меня тоже есть дети. Трое. Я из-за них и пришел. Понимаешь, у меня небольшая гостиница, сейчас сезон и совершенно нет времени ничем заниматься. У них что-то там с зубами. Они сами к тебе подойдут. Ты им сделай все, что надо, а я заеду, расплачусь. Хорошо? Я деньги наличными никогда никому не даю ни жене, ни детям. Надо им что-то – пошли – куплю. Надо жене в супермаркет – поехали, отвезу. Женщинам вообще деньги давать нельзя! Они их даже считать не умеют. Ну, что, договорились?

Я согласно кивнула: какое мне дело, кто оплачивает мои услуги? Лишь бы вовремя платили.

На следующее же утро из подъехавшей знакомой «Мазды» высыпались все трое: два красавца парня лет десяти, одинаково одетые, с одинаковыми жестами и лицами, в хвосте плелось маленькое хрупкое создание с длинными светлыми волосами, лет восьми.

– Вот эти мои! – из окна торчала голова Вангелиса в белой кепке, – я поехал дальше. Смотри, не сделай им больно! – он гикнул, словно пришпоривая коня и рванул с места, дав полный газ.

Мой клиент снова появился через неделю.

– До чего у тебя замечательные ребята! – это было первое, что сказала я после приветствия. И все троя – твоя копия! – мне не составило труда пропеть комплементы, ибо дети действительно были умны и серьезны не по годам. А уж тигриные отцовские глаза и стройные фигурки…

– Правда похожи? – Вангелис таял от удовольствия, – все так говорят! Знаешь, что самое интересное? Они все от разных жен. Все трое. А сейчас у меня четвертая. Болгарка. Я сам ее из Софии привез. Она там в детском кинотеатре билеты продавала. Вот теперь живем впятером. У нее и от первого брака детей нет, а врач сказал, вообще не будет. Он мне говорил почему, но я не помню. А у меня, скажу тебе по секрету, только ты никому не говори, – и Вангелис перешел почти на шепот, – от самой-самой первой жены еще один сын есть. Ему сейчас двадцать два, или двадцать три. Но того я не забрал. А этих забрал.

– Не хило, – думала я про себя, – если еще принять во внимание, что старшие двое, которые приезжали, почти ровесники. Одному – десять, второму – десять с половиной. Когда они сказали сколько им лет, я рассмеялась, списывая их неточные данные на несостоятельность в арифметике, хотя в этом возрасте большинство детей здесь считают и до пятнадцати.

Тем временем Вангелис поменял стул и уселся опять прямо передо мной. Сильный и крепко сбитый, он прочно сидел на моей мебели, поблескивая своими желтыми глазами под седоватыми стрелами бровей. Он философствовал:

– Мирка хорошая хозяйка, но она такая неинтересная, глупая. С ней поговорить практически не о чем. За детьми, правда, хорошо смотрит, чистоплотная. Гостиницу всю она убирает. Я стараюсь не брать помощницу, они все ленивые, и всё что-нибудь стащить норовят.

Мне показалось немного странным, что одна женщина убирает почти всю гостиницу и одновременно смотрит за тремя детьми мужа. Но, чужая семья – потёмки! Мало ли какая там любовь! Это даже не любовь, это обожание недалекой туповатой женщины своего красавца-мужа и его детей.

Воображение мне тут же нарисовало тихое забитое животное, все в трудовых мозолях, рядом с этим виртуозным ловеласом, и мне стало не по себе. Где-то в глубине души стало немного обидно (за Вангелиса, конечно), и жаль его жену.

Но, в конце концов, каждый человек хозяин своей судьбы. Каждый сам себе ее выбирает. Мне всегда претили женская слабость и безответность. Никого насильно замуж не выдают, и прежде чем на что-то решиться, надо еще шевелить мозгами, если они есть, конечно!

Как это там у Горького? «Человек – это великолепно! Это звучит гордо!»

– Сериалы не смотрит, я встаю с утра, включаю музыку – песни наши, я включаю – она тише делает А вчера эта трели (ненормальная) знаешь, что мне выдала: «Музыку нельзя слушать целый день, так теряется ее красота, музыку надо слушать, где нужно и когда нужно». Совсем с ума сошла! Говорю ей «Пошли на бузуки, в таверну» – не хочет. На кофе к соседям – не хочет! Видишь, как с тобой приятно разговаривать! О чем хочешь поговорить можно. Она молчит. Жизни в ней нет – зен эхи зонданья автос о антропос! Давай я с тобой расплачусь и поеду по делам. Еще в супермаркет надо не забыть. Мирка хлор и кислоту для туалетов попросила. Вроде недавно покупал. Куда она их девает? Пьет, что ли? – и Вангелис, довольный своей шуткой разоржался, как конь.

Долго еще после того, как исчезла за поворотом громыхающая «Мазда», исцарапанная, безбожно побитая, покрытая многовековыми накоплениями трудовой грязи, я думала о таких вот несчастных мужчинах, красавцах, весельчаках с виду, а в душе таких несчастных и одиноких, как бы потерянных в этом огромном мире.

На следующее утро меня разбудил телефонный звонок, звонил Вангелис:

– Привет! Спишь? Чего спишь, уже полвосьмого, вставай! У моего старшего зуб опух, что нам делать? Хорошо, хорошо, жена вечером после работы приведет. Ты ей напиши подробно, что делать и какие лекарства купить. Нет, на автобусе, вечером, позже. После работы говорю же. Да, пока.

Кто любит летний знойный вечер? Когда воздух густой, как молочный кисель, а расплавленный асфальт источает впитанную за день жару. Кажется, что ты во влажной духовке, из которой только что вынули печеного в яблоках гуся. В баре напротив начали собираться люди. На всю мощность изощрялась: «Дэн эхо таси автоктопияс…» Что в свободном переводе звучит так: «У меня нет влечения к суициду» – очень модная в этом сезоне песенка.

– У нее-то, пожалуй, точно нет.

А если сейчас вовремя не закрыть кабинет, то у меня появится. Я потянулась к ключу, когда услышала на лестнице чьи-то шаги.

– Добрый вечер. Я – Мирка, жена Вангелиса. Извините, что немного опоздала. Мы с сыном не успели на предыдущий автобус, сегодня въезд туристов, много работы было. – Она говорила на хорошем русском, но с сильным болгарским акцентом. Видно, муж ее успел обрадовать, чтоб не ломала язык по-гречески «дэн тэли», «дэн кизери…» Нет, болгары никогда не научатся чисто произносить греческую «фиту».

Она все еще стояла передо мной, держа за руку вангелисовского «старшенького». Видя мое непробиваемое выражение лица, Мирка смущенно улыбнулась:

– Мы так спешили…

Она не производила впечатление простолюдинки и билетерши из детского кинотеатра, которые с полуоборота переходят на «ты», хлопают по плечу и, дыша тебе в лицо луком и рыбными консервами, панибратски орут: «Как хорошо, что ты наша!» Ваша? Почему «ваша»? Я мамина и папина.

Хлопчик сам по привычке залез в стоматологическое кресло и открыл рот. Мирка стояла рядом.

Нет, я категорически никогда не понимала, почему такие жизнерадостные и темпераментные мачо, как Вангели, женятся на таких серых и неинтересных мышках? Иногда все можно списать на внешние данные избранницы, а тут… Хотя… Она довольно стройная, только эта дешевая одежда с лайков ее уродует. Росточком могла быть и повыше, или носила бы обувь на каблуке. Бледновата. Кстати, что за идиотская манера, живя на побережье, не загорать и не купаться в море? Такой окрас кожи просто вызывающе выглядит! И волосюшки зачесала назад. Редкие, так поди, подстриги, завивку сделай. Можно же как-то скрывать отсутствие пышной шевелюры. Э, да о чем с ней говорить, сказано же «зэн эхи зонданья!» (нет жизни).

К счастью, у ребенка не было ничего особенного: он вчера, прямо после удаления зуба вместе с братом обтрясли инжир, наелись, и ему в лунку попало несколько косточек. Вот щека и распухла. Я промыла ранку дезинфицирующим раствором и выписала рецепт на лекарства.

– Назначение домой Вам лучше на русском писать, или на греческом? Вы, вообще, грамотная? Цифры разбираете? Вот тут написано: по 1 – 2 раза в день. Это понятно?

– Да, пожалуйста, на русском лучше. Я часто бывала в Москве в командировках, – она как-то вдруг вся съежилась, – и цифры знаю. Тут Мирка тряхнула головой, словно пытаясь сбросить с нее что-то очень мерзкое, липкое, и подняла на меня огромные голубые глаза:

– Да, я знаю цифры. Я – физик-ядерщик… Я работала в Дубне… кандидат наук…

Прошло столько времени, а я не могу забыть ее глаза – два бездонных светлых озера чистейшей воды. Два голубых озера, полных спокойствия и бесконечной печали.

Собачья доля
Вместо пролога.

Когда мы (мы – это мой брат Юрка, муж Арис и я) переезжали в Греции на постоянное место жительства, мне казалось, что все уже переехали, а я последняя плетусь в хвосте огромной колонны с малюсенькой авоськой в руках. Мне рассказывали люди, неоднократно побывавшие на этой земле, о чудесах: «Там нет ни мух, ни крыс. Все люди культурные, все время улыбаются. Солнечно, тепло, красиво». Вот такой я себе и рисовала эту страну, населенную потомками древних эллинов.

И глухо, как от подачки,
Когда бросят ей камень в смех,
Покатились глаза собачьи
Золотыми звездами в снег.

С. Есенин

***

– Сегодня мы пойдем устраиваться на работу, – в дверях стояла тетя Оля, мать моей одноклассницы, и улыбалась своей доброй и чуть растерянной улыбкой.

Она часто заглядывала к нам в подвал, оборудованный под квартиру. Мы, конечно, несколько стеснялись стен, выщербленных напрочь, как будто кто-то по ним прошелся с ближнего расстояния из автомата Калашникова, но гостей принимали. Заходил к нам и Мишка – мой одноклассник. За Михой закрепилась слава самого хорошего переводчика: он ни слова не знал по-гречески, но его потрясающе живая мимика доводила до сознания окружающих совершенно не доводимые вещи.

«Вот уже неделя, как мы приехали, а мне все еще холодно. У меня такое чувство, что я никогда, никогда не согреюсь. Надо же – ложиться и вставать в одной и той же одежде. Отопления нет. На солярочную печь денег тоже нет. Вчера Юрке в туфель крыса затолкала корку хлеба. Подкармливает? Пожалела, что ли? Хорошо ребята устроились работать на стройку. Может и мне повезет? Повезти-то повезет, а вот как там, куда повезет, без знания языка продержаться? Страшно… Такого напряга у меня даже не было при сдаче государственных экзаменов в нашей медицинской академии. Да, Бог с ним. Все когда-нибудь образуется», – это запись из моего дневника.

И вот, улыбнулось счастье – на пороге стоит тетя Оля и приглашает сходить с ней к какой-то знакомой:

– Пошли со мной. У нее есть телефон, оттуда и позвоним. Позвоним вот по этому номеру, а они посмотрят: кто из нас больше подходит, того и возьмут.

Вот не думала, что на замещение вакантной должности домработницы могут объявляться конкурсы с прослушиванием!

И, как не крути, «камарьера» – это уборщица, а «икиаки войсос» – это домработница. Что ж, пролетариату, который я данный момент представляю, терять, как сказано в могучем труде Карла Маркса, нечего, акромя своих цепей. А у меня и цепей-то нет, а вот гонор и профессиональную гордость надо запихнуть куда подальше…

– Идешь? – голос тети Оли вывел меня из ступора.

– Конечно! Сейчас, только обувь переодену.

Я чувствовала, что иду зря. Шансы мои поперед тети Оли были равны нулю. Тетя Оля старше меня, стало быть – опытнее в ведении хозяйства. Плюс ко всему – обладает неоспоримым преимуществом – знанием понтийского. Мой же вид, кроме подозрений, ничего не вызывал. Пытливый взгляд и высокий лоб навряд ли самое лучшее украшение домработницы. А уж степень знания греческого… Если сильно постараться и сосредоточиться минут пять, то я могу выдавить из себя почти без акцента «я сус» и «нэ». На этом мой словарный запас иссякал.

Но, как ни странно, взяли меня. Это мне сперва показалось странным, а потом я поняла, что хозяева – большие оригиналы и тонкие ценители английского, мое лопотание приняли за язык Байрона, и, решив, что их отпрыски параллельно с чистой сменой нижнего белья могут иметь бесплатные уроки иностранного, пригласили на 40000 драхм (около 120 евро) в месяц в двумя выходными.

Хозяйкой оказалась довольно тучная особа, лет сорока пяти, любившая, чтоб вся одежда на ней трещала и расползалась по швам. Она почему-то страшно сопела и издавала какие-то странные утробные звуки по утрам, когда варила себе кофе. Она была похожа на простуженного мерина.

Хозяин, напротив, был неимоверно высок и худ. Он все время пытался держать свою руку на остатке ее талии (куда доходила, в смысле). Также носил на лице остроконечную бородку, как у Льва Троцкого, и неимоверно лохматую шевелюру. Он все время моргал.

Хозяйка что-то горячо и долго мне объясняла на греческом по поводу ее младенцев, остававшимися неухоженными и без присмотра, потому как «Эмис ме тон Леонида эхуме поли зулья» (У нас с Леонидом много работы). Ну, эту-то фразу я поняла! За Наташей надо следить, чтоб ела: ребенок все время старается сидеть на диете, и это может пагубно отразиться на ее здоровье. А у Стефаноса аллергия, поэтому в его комнате надо убирать очень тщательно, дабы ни пылинки не летало! «У него бронхиальная астма, и он требует особого ухода».

– А где дети сейчас? – мой вопрос прозвучал немного неожиданно, ибо хозяйка только начала мне рассказывать о признаках бронхиальной астмы.

– Наташа во фронтистирио (дополнительно учебное заведение, параллельное со школьной программой). Стефанос на тренировке по баскетболу.

– Так сколько детишкам лет? – я немного опешила, не сразу взяв в толк, что отпрыски, видимо, давно вышли из грудничкового возраста.

– Наташе – девятнадцать, а Стефаносу – двадцать один.

О, да, да, конечно! В этом нежном возрасте детям особенно нужна любовь и ласка домработницы, а еще глаз да глаз. Тоже, прошу заметить, все той же домработницы. Их нельзя оставлять наедине с самим собой, без обеда и в пыльных комнатах.

– Все понятно, – я участливо закивала головой.

Хозяйка осталась довольна моей понятливостью и сочувствием к ее тяжелой женской участи. Тут «бизнес горит», а с «двумя детьми какая работа», «ведь ты понимаешь?» Я «понимала» и поэтому согласилась выйти на работу «прямо сейчас».

– Смотри, вот этот первый этаж с бутиком женской одежды «лямбда» – мой. На втором – виотехния. Там одежду шьют. Это тоже мой этаж. На третьем живет моя тетка Джени. У нее никого нет, поэтому квартиру она завещала мне, одним словом, тоже моя. На четвертом живем в своей квартире мы, а пятый недавно купили для Стефаноса. Но тебе надо следить только за детьми и за нашей квартирой. Иди за мной.

Это была многоэтажная странная постройка с высокими потолками и мозаичными проходами. Один их тех огромных аристократических домов, кои наводят на мысль о духах прапрародителей и дядюшек, не умерших свой смертью. Темные и узкие пролеты, комнаты в стиле «барокко», гипсовые арки и развешанные по всем стенам портреты Анны Висси.

– Это салон. Мы сюда почти не заходим. Здесь надо убирать раз в неделю. А вот этот шкаф, – хозяйка указала на стеклянные двери серванта, где тускло светилось матовое столовое серебро и два тонких стилета, – вообще не открывай. Мебель красного дерева. Ее не передвигай, она тяжелая, поцарапаешь пол. Видишь, какой у нас паркет старинный. Надо самой залезать под стол и стулья. Понятно? Кстати, не пытайся говорить по-гречески. Все равно я ни слова твоего не понимаю. Как тебя зовут?

– Валида, – наконец-то поинтересовалась, хмыкнула я про себя.

– Ка-а-ак?

– В-а-л-и-д-а.

– О-о-о, это очень длинно. Давай, мы тебя будем называть «россида» (русская). Хорошо?

– Хоть тунгуска, – мне хотелось съязвить, но… очень хорошо. Замечательно. Лишь бы на работу взяли.

– Да, конечно, называйте меня «русская».

Господи, и за этим надо было ехать в Грецию, чтоб стать «русской»? В России я всю жизнь была «нерусь какая-то». Слышали бы они мою хозяйку! – добавила я про себя.

– Иди за мной. Вот комната Стефаноса, – хозяйка не стала открывать дверь.

– Дальше Наташи, – она опять пальцем ткнула куда-то влево, а вот наша…

Тут она учтиво обвела меня за руку вокруг, неизвестно откуда взявшегося на полу, большого котяха, – наша спальня…

И она распахнула передо мной дверь.

Спальня была очаровательна в своем сочетании стилей «а-ля Людовик XIV» и «модерн»: огромная дубовая кровать с балдахином и кистями, спускающимися до пола, и два белых унитаза в изголовье с журналами и светильниками.

– Правда, интересный дизайн, – хозяйка кивнула в сторону унитазов. Это сейчас в Европе мода такая, – вместо тумбочек недействующие унитазы для книг.

– Шарман, – я растянула губы в улыбке.

– Здесь дверь на балкон, – хозяйка опять аккуратно обвела меня вокруг небольшой кучки дерьма на полу в спальне.

Если первый кусок экскримента не успел возбудить во мне законный вопрос «откуда?», типа «кто промахнулся»?, то теперь мне стало интересно: Кто? Кто же из них гадит по комнатам?

– А вот здесь кухня, – мы свернули налево. Кухонька была маленькая и плохенькая, как закуточек в семейном общежитии завода «Красный сталевар», – вот здесь в шкафах все есть. Вот холодильник. Ты умеешь пользоваться холодильником? Вот мойка для посуды. А вот это – Рита.

– Какая еще «Рита»? Говорили же семья – четыре человека! Только сейчас я разглядела в углу кухни грязную подстилку, а на ней матерчатую палатку. Из окошечка свешивались две маленькие собачьи лапки с лежавшей на них небольшой кудрявой головой.

Собака никак не отреагировала на наше появление. Даже хозяйское «дзудука му» не вывело из состояния сонного безразличия. Только когда хозяйка вывалила немного еды из банки с улыбающейся во весь пасть овчаркой в пластмассовую посудинку около подстилки, псина подала признаки жизни, полуоткрыв один заплывший глаз. Весь пол в кухне был усеян мелкой собачьей шерстью и такими же какашками, что попадались нам на пути.

– Так вот кто ведет праздную жизнь, не придерживаясь правил общежития! Ест черти что и серет потом где попало! Пожалуй, это явное пренебрежение к обществу. Не хилая семейка: с двумя малютками и Ритой в придачу! И все за 40000 драхм?! Но, выбора-то нет. Придется соглашаться, даже если у них есть еще и кошка, не ставящая ни в грош мой медицинский диплом о высшем образовании.

– Значит так, – ловко обогнув дерьмо и задвигая ногой собачий коврик подальше в угол, хозяйка повернулась ко мне, – ты согласна? Ты собак любишь?

Мне почему-то вспомнился «Карлсон» вторая серия, когда у домомучительницы мадам Фреккенбок спросили «любит ли она детей?».

– Как Вам сказать? Безумно! И собак, и детей, – откликнулась я, – согласна, конечно.

– Тогда бери шёку, совок и вперед! Смотри за Ритой.

– Обязательно. А за псиной твоей, конечно, нужен непростой уход! Ничего, что она не любит и презирает меня. Ладно, разберемся, – проглотила я подкатившую к горлу тошноту от вида какашек.

Когда хозяйка ушла, оставив меня с ведром воды, тряпками и еще с кучей спецприборов для создания домашнего уюта, я ткнула ногой дверь Стефановской спальни. Вы знаете анекдот про Кутаисский автовокзал? Так это вовсе не про него, а про комнату отрока.

На Кутаисском автовокзале один командировочный ищет туалет. На его вопрос местный житель отвечает:

– Зачем тебе он? Если только в дверях на ладонь накакаешь и сам внутрь забросишь. Зайти-то все равно невозможно!

Но, по большому счету, когда мы договаривались, о собачке не было сказано ни слова, а тут только за ней неделю убирать надо. Интересно, сколько времени эта квартира не видела швабры? И почему? Вроде, не траур. Не было Фреккенбок? Так тут же двое недорослей вполне детородного возраста. Но, видно, им в даже в голову не может придти, что квартиру можно убирать. Сгорела лампочка в люстре – надо вызвать электрика; плохой напор в кране, забился фильтр – пригласить гидравлика. Собачьи хм-хм – взять в дом домработницу. Занятная психология…

Я вышла на кухню. Мадам Рита, не поменяв позы, лежала торфяным пластом в углу, явно презирая жизнь во всех ее проявлениях.

– Лежит, зараза. О, да, да, вот она какая – собачья доля! Это у кого из нас, простите, собачья? У тебя, ленивая плесень, которой неохота своих же блох погонять, или у меня, – в подвале и со шваброй в мозолистых руках, чистящей Ваши…, простите, не при дамах будет сказано!..

Прошел месяц.

Всякий раз я убирала в квартире на столько тщательно, что утром, идя на работу, мечтала о том, как сегодня отдохну. То есть приготовлю только обед. Везде ведь чисто! И всякий раз, входя в дом, я поражалась той патологической настойчивости, с которой он загаживался вновь и вновь. Помните, раньше было выражение «прошел Мамай?», какой «Мамай?!» Тут прошли и Мамай, и Хан Батыр с Мазепой под ручку.

Я пыталась понять, как можно ухитриться оставлять трусы в кухонной раковине, а в кровати сальные и томатные пятна с коробками от пиццы? Ничего не поделаешь – потомственная аристократия! Отец хозяйский был каким-то там главным врачом чего-то (его портрет висит в кухне прямо над Риткиной палаткой), а дед заседал в какой-то думе.

– Русская, ты что, не знаешь, что трусы гладить надо, а не в ящик мне пихать? – это Наташа достает из комода ворох разноцветных веревок под названием «стринг». Их, как выяснилось, я должна гладить.

Кстати, как оказалось, я должна гладить и баскетбольные носки Стефаноса сорок шестого размера, больше похожие на трубы для центрального отопления, чтоб «микробы умерли». Зато «постельное белье гладить не надо». И они были совершенно правы, ведь под горячим утюгом эта старая ветошь могла бы распасться на нитки. Я и это старалась понять: хозяйка, тратившая по 40000 драхм на фирменную майку для Стефаноса, почему-то не покупала себе нормального постельного белья и ложилась в кровать прямо в туфлях на гигантской шпильке.

– Русская, сегодня хорошая погода. Оставь балкон открытым подольше, пусть проветрится, – это хозяйка дает мне последние ценные указания перед высадкой на четыре этажа ниже.

– Как Вам будет угодно, – я кривлю гримасу, в местном понятии имитирующую улыбку.

Да, пожалуй после ее ухода первым делом я открою балконные двери. При «детях» нельзя, «их может продуть».

Яркое солнце ослепило меня. Я стою на балконе. Вся огромная площадь Айя София с собором посредине словно на ладони. До чего интересно смотреть с такой высоты на узенькие улочки с кишащими на них маленькими человечками. Однако, оказывается презанимательное зрелище наблюдать за людьми, когда они этого не видят. Вон молодой человек сидит в кафетерии, широко расставив колени, не спеша попивает кофе и крутит головой по сторонам. Две девицы в умопомрачительном «мини» уже четверть часа висят на телефоне-автомате, поочередно выхватывая друг у друга трубку. Пожилая Кирия, вся в золотых браслетах от щиколоток до запястий, не может оторваться от хозяйской витрины. И еще много-много занимательного…

Вдруг, я чувствую мокрое дыхание на своей голой ноге. От неожиданности взвизгиваю и отскакиваю. Бог ты мой, это формула лени – Рита впервые пришла осчастливить нас своим присутствием и впервые за все мое пребывание в доме выползла из своего убежища.

– Ритка, глазам не верю, неужели в самом деле ты пришла, О Боже мой! Ритка, я тебя впервые вижу в полный рост! Для такого аристократического образа жизни ты весьма изящная особа! Как тебе это удается?

Собачка робко замотала хвостиком и нежно лизнула меня за пятку.

– Рита, Рита проснулась! – продолжала бесноваться я, прыгая по балкону и показывая собаке «рожи».

Болонка как-то неловко, хрипло тявкнула, не видя от меня возражений, она вдруг залилась неумелым, надрывным от долгого молчания лаем. Она радостно заметалась по балкону, спугнув с соседних решеток голубей, визжа и обнюхивая все крошечки голубиных остатков.

С этого дня, как только за хозяйкой закрывалась дверь, Рита выскакивала из своей тряпичной конуры, и начинались нескончаемые оргии. Она, как бешеная, носилась по квартире, визжала, лаяла, пыталась залезть в мои туфли, прыгала по диванам, грызла Наташины колготки, в изобилии рассыпанные по полу ее комнаты.

Но, как только часы приближались к трем, все игры постепенно прекращались. Рита носилась все медленнее. Ее заливистый лай переходил в хриплое потявкивание. И вот, как только я входила в уличной одежде, Рита снова возвращалась в свой угол на кухне, ложилась в ту же позу глубокого безразличия ко всему происходящему вокруг. Глаза ее тухли. И опять из окошечка свешиваются только две пушистые лапки и грустная головка маленького сфинкса.

– Кирия, – однажды обратилась я к хозяйке, – зачем вы держите этого никудышного заморыша? Она же никакая. Не играет, не лает, вы ее никуда не выводите. Только жрет и спит. Какой с нее толк, убытки одни. – Конечно же, я лукавила. Мне хотелось что-то услышать в ответ. Что, я и сама не знала. Может хотела убедиться в том, что мне и только мне Рита открыла свое истинное лицо?

– А что с ней прикажешь делать? – хозяйка была крайне удивлена, что кто-то интересуется ее домашней утварью. Рита была такой же неотъемлемой частью квартиры, как колонны, портреты А. Висси, стол, табуретки. Она была утварью Рита.

– Не знаю, что делать! Мы за нее такие деньги в свое время заплатили. Однажды в цирке моей Наташе понравилась выступающая на манеже собачка, и она захотела ее иметь. Я за нее, – тут она понижает голос и оглядывается на дверь, – я за нее, за эту заразу 200000 драхм заплатила (около 700—800 евро, с поправкой на инфляцию около 1000 евро). Теперь вот она валяется здесь на нашей кухне, как кусок дерьма. Что с ней делать – ума не приложу. Продать некому, а подарить жалко. Выгуливай ее, корми, убирай за ней.

Я хотела сказать, что, слава Богу, никто из семьи не утруждает себя ни одной из вышеперечисленных обязанностей, но… как перечить хозяйке? Моего мнения никто и не спрашивал. Мало того, я не сомневалась в ее уверенности о его полнейшем отсутствии.

– Русская, убери сегодня шкафы, купи для Стефаноса арбуз побольше, для Наташи килограмма два зеленых яблок, помидоры, виноград без косточек «султинида» и «мия эксара неру» – шесть полутора литровых бутылок с водой.

– Но, ведь я столько не донесу, – попыталась было возразить я, представив себе двухметрового подростка – Стефаноса с сорок шестым растоптанным размером ноги, нуждавшегося в моей для него покупке «арбуза побольше», и Наташу, ухитряющуюся мыть под краном зеленые яблоки так, что вокруг все стены были в подтеках, а перед раковиной хрусталем светилась лужица с неровными краями.

Хозяйка постучала себе по лбу указательным пальцем. Этот жест очень красноречиво говорил о ее желании подчеркнуть мои скудные умственные способности.

– Русская… как я от тебя устала! Два раза сходи, балда! Неужели непонятно?

Более чем понятно: сходи два раза на базар по сорок минут минимум – это полтора часа в лучшем случае; приготовь обед, изгони новоявленный дух Мамая из всех комнат, балконов и спален; убери шкафы и так далее. Нет, я не чувствовала себя Золушкой. Мне не было ни грустно, ни больно. Я изучала свою хозяйку. Мне было несказанно любопытно, как все это можно успеть с девяти до трех, при этом потратив только 3000 драхм (около 6—7 евро). Немудрено, что она мне платит 40000 драхм и считает, что облагодетельствовала.

Шкафы я оставила на «потом». Слетала на базар, приготовила какое-то пойло, похожее по вкусу на веник под названием «факес», и уселась прямо на пол, вывалив все с полок вниз.

Рита, зная, что опасности нет, вылезла из своего убежища и ткнулась в колено мокрым носом.

Первым в руках оказался семейный альбом. Вот хозяйка в юбке до колен и с заколотыми назад темными волосами. Многочисленные родственники. О! А это кто? Но это же не Леонидас держит на руках двух малышей – девочку и мальчика. Так он, стало быть, неродной отец? Получается, это второй брак. Если брак… А куда же, в таком случае, девался первый?

Ритка, смотри. Это ты! – я сую под нос собаке небольшое цветное фото, где на арене цирка с бантом на шее стоит Рита у ног дрессировщицы в высоких белых сапогах.

Ритка, а ты молодец! – я в шутку шлепаю болонку по тощей попке. Она визжит, лижет мне лицо, руки, шею.

Рита, ты себя узнала? – пёсик извивается в моих руках, пытаясь обслюнявить все неприкрытые одеждой части тела.

У меня никогда не было собак. У меня никогда не было детей. Я не знаю как себя с ними вести, о чем разговаривать. Если случайно приходилось проводить некоторое время в обществе животного или чужого ребенка один на один, мне страстно хотелось поскорей сбросить с себя груз общения и вдохнуть полной грудью. Я не умею сюсюкать, ласкать детей и собак, подыгрывать. Но, тут я вдруг поняла, что это совершенно не нужно, это унижает их. Надо самому подниматься до их уровня. Только дети и собаки умеют так искренне любить и интересоваться Вами. Они всячески стараются демонстрировать Вам свою привязанность, свою преданность, не имея никаких скрытых мотивов. Они не пытаются рекламировать Вам какую-либо недвижимость, ни заручаться Вашим голосом для выборов в парламент. И при всем этом ничего не требуют взамен. Они готовы отдать Вам все.

– Ритка, ну ты акробатка, – я с хохотом щелкаю собачий живот, вожу ее за задние лапки по полу, – а, ну, пошли в кухню, я тебе конфетку дам!

До сих пор не понимаю, как «гречанка» Рита понимала мой русский, но неслась со мной на кухню со скоростью самки гепарда. И первой пыталась открыть дверцы шкафа.

Однажды ей сильно досталось: я пришла в понедельник после двухдневного отсутствия и, как всегда, позвонила в дверь. Мне долго не открывали. Потом щелкнул замок, и послышался звук удаляющихся шагов: гостеприимный хозяин с бородкой а-ля Лев Троцкий, не соизволив поздороваться, снова направился в спальню. За углом мелькнул его совершенно голый тощий зад и скрылся. Тут вдруг Рита презрев наказы и запреты, забыв обо всем, кинулась с лаем мне навстречу. Не добежав метра полтора, стала тормозить четырьмя лапками, но не рассчитала гладкости мною натертого паркета. Ее занесло, она проехала дальше, всем своим телом пытаясь вновь обрести утраченное равновесие. Но это ей стоило таких гигантских усилий, что малышка в приступе счастья не сдержалась и оскандалилась прямо на пол в центре салона. Я схватила ее на руки. Ее сердечко колотилось, ребрышки гуляли под моими пальцами. Она, скуля и повизгивая, все пыталась лизнуть меня в лицо. Я первая опомнилась и кинулась за шваброй, но было поздно: ремень полуголого хозяина просвистел за моей спиной…

Рита метнулась на кухню в свой угол. Из глаз ее текли маленькие росинки слез. Она пыталась не скулить и дрожала всем телом.

С того дня собачка не отходила от меня ни на шаг. Она мешала убирать, валандалась под ногами. Если я выходила в магазин, сидела у двери и ждала моего возвращения.

– Русская, завтра мы едем на неделю на море. Возьмешь собаку к себе? Мы тебе заплатим. Смотри, какой я купальник купила Наташе! Наташа, померь! – это хозяйка с новым мужем приготовили мне сюрприз – отдых целую неделю и Рита в придачу!

Наташа, не заставив себя просить, тут же за одну секунду разделась до безтрусов на глазах всей семьи, включая меня и отчима, и надела купальник.

Все вопросы решены: купальник впору, с Ритой и со мной все улажено. Мы забыты на неделю.

Не лезть же в переполненный автобус с домашними животными, и мы отправились через весь город пешком.

Солнце уже садилось, когда я распахнула двери подвала:

– В нашем доме прибыло. Прошу любить и жаловать. Мадмуазель Рита!

Три пары глаз в гробовом молчании уставились на нас. Первым пришел в себя друг семьи Мишка:

– Отлично! Где ты такого молочного барашка надыбала? Вот мы из него чакапули и сварим (чакапули – суп из молодой баранины. Грузинское национальное блюдо). Костлявый сильно, не пойдет!

– Миха, разуй глаза! Сказано тебе – это болонка, мадемуазель Рита.

Весьма циничный Миха не сдавался:

– Откуда ты знаешь, что эта дама «мадмуазель»? Может она «мадам»?

– Знаю. Мне хозяйка говорила. Она ее никогда на случку не водила, соблюдая дык сказать, лучшие традиции старинного дворянского рода, блюдя свою честь и достоинство. Одним словом, пыталась корректировать природу и, по-моему, весьма в этом преуспела.

– Хорошо еще не кастрировали, – сердобольный Юрка первым протянул к ней руку, – эй, Чакапули, иди сюда, будем знакомиться.

Рита, быстро спрятавшись за моими ботинками, присела прямо к полу и попыталась зарычать.

– Нет, ты понял, она еще права качает! – Арис схватил ее за передние лапы и поднял на руки, – ну, что боишься, глупое растение? Будешь жить у нас, тараканов ловит, крыс гонять.

Дворцовая роскошь нашего подвала Риту восхитила. До поздней ночи она бегала по всем трем комнатам с высунутым языком, громко протяжно лаяла. Есть не стала, только три раза выпивала всю воду из любезно ей предоставленной консервной банки с надписью «кильки в томатном соусе».

Рита не стала членом семьи. Она стала ее духом, ее хранительницей. Она за полдня перезнакомилась со всеми соседями, поближе чем на полтора метра (ровно столько было до общего входа) не подпускала ничего живое. Она перестала прятаться за мою спину. Мало того, ко мне никто не имел права прикоснуться. Даже кончиком пальца. Рита делала вид, что дружит со всеми, и с Юркой, и с Арисом, и с Михой. Но ко мне она относилась болезненно внимательно.

Как-то раз Арис, выиграв меня в «дурочка», со смехом попытался щелкнуть по носу картами, и… что тут началось!!! Я никогда не видела Риту в таком состоянии: шерсть встала дыбом, глаза загорелись каким-то дьявольским огнем, она, не успев даже оскалиться, залаяла и вцепилась Арису в рукав мертвой хваткой! Эта рука посмела оскорбить ее Божество! Она дотронулась до кончика «его» носа! Она пыталась осквернить «его» и унизить. Нет! Этого Рита снести не могла.

Долго после этого случая при приближении ко мне собственного мужа в Рите улавливалось беспокойство и нервозность.

Конечно же, все это не могло не привести ко всякого рода неудобствам. В первую же ночь она обнаружилась в спальне строго посередине супружеского ложа. Никакие уговоры и попытки ее дислокации к успеху не привели. Кончилось тем, что мы стали по очереди залезать в спальное окно, предварительно плотно задвинув щеколду на входной двери. Когда Рита обнаружила подвох, она лаяла, скреблась в закрытую дверь, металась по коридору с таким остервенением, что разметала по дому всю уличную обувь. Потом, видно, поняв тщетность своих поползновений, смерилась, заскулила и залезла к Юрке в постель. Его запах, наверное, отдаленно напоминал мой.

На какие ухищрения я пускалась, чтоб попасть в туалет и захлопнуть за собой дверь!

– Рита, кто это к нам пришел? – я делала удивленное лицо и показывала в глубь комнаты. Рита, опешив от такой своей оплошности, как, мол, это кто-то пришел, а я и не заметила? Заглядывала в комнату, удивленно щелкая глазами. Именно в эти доли секунды необходимо было успеть заскочить в санузел и запереться на замок. Тут Рита обнаруживала обман, и начинались ее бесконечные стенания вплоть до самого моего выхода из туалета. Зато какой каждый раз была встреча! В день по пять раз она меня встречала, словно из дальних странствий И все пять раз одинаково горячо. Все пять раз я видела в ее глазах восхищение, преданность и немое обожание.

На улице она не ходила на поводке, хотя сама его приносила, приглашая гулять. Она бегала вокруг нас с гордо поднятой головой.

– Юрка, сыграй чего-нибудь на гитаре, – так мы коротали рабочие будни.

– Не буду. Чакапули опять подпевать начнет.

– Не начнет. Я ей кормежку положу.

– Начнет, начнет. Я пробовал. Она с полным ртом поет.

Ела она с моих рук все: клубнику, болгарский перец, печенье и при этом заглядывала в глаза: довольна ли?

За неделю наша Чакапули превратилась в сытую, гладкую, выхоленную болонку. Вот только от нового банта отказалась категорически, даже мне не позволила эту штуку ей прикрутить. И как же сейчас стыдно, что я тогда не понимала: моя маленькая декоративная собачка превратилась тогда в сторожевого пса.

Мадемуазель Рита самостоятельно взяла на себя некоторые обязанности общежития. Она провожала и встречала с работы мужскую часть населения подвала, приносила им тапочки, в радиусе ста метров разогнала всех огромных котов, почему-то в ошейниках, как будто они умеют ходить на поводке, нещадно гадивших во всех частях двора, прямо на голый бетон; она первая возвещала о появлении очередного таракана на кухне, пытаясь засунуть кончик мордочки в щель между плитой и стиральной машиной. И еще много-много других ответственных и серьезных дел. Вечерами я ее выгуливала под недоуменный взгляды соседей. Вслед нам несся шепот:

– Говорят голодные, голодные эти русские, да еще собачку завели!

Но, как говорится, всему хорошему приходит конец. И чем это хорошее лучше и слаще, тем конец приходит быстрее. Наша неделя пролетела как один день.

В понедельник утром я собралась на работу. Взяв в руки поводок, негромко позвала:

– Рита!

Ее нигде не было.

– Рита, – еще раз повторила я, – Ритуля, Рита мы идем гулять!

Ни звука.

После долгих поисков я ее обнаружила забившейся в самый дальний угол под диван, всю в пыли и паутине.

– Гулять, – сказала я и показала ей поводок.

Рита не шелохнулась. Только крохотный мокрый носик нервно раздувался, пытаясь вдохнуть в себя воздух как можно неслышней.

– Ну, пошли, – я стала терять терпение.

Ушки на голове дернулись. Маленькая болонка уловила перемену в моем голосе и тихо жалобно заскулила.

– Нас ждут, пойдем же, – мне хотелось уговорить собачку как можно мягче. Пойдем, девочка моя. Мы должны вернуться. Ты – домой. Я – на работу…

Эпилог.

Прошло много времени. Мне пришлось уехать, потом снова вернуться в Грецию. Как-то раз, идя по улице Айя София, я лицом к лицу столкнулась с Аней, дочкой тети Оли, с которой вместе ходила устраиваться на работу.

– Знаешь, я ведь сейчас в том доме работаю, где ты раньше. Помнишь Наташу? У нее скоро обручение. А Стефанос…

Я не дала ей договорить:

– Рита? Собака у них была Рита. Что с ней?

– Рита? – Анька смотрела на меня с удивлением. – Рита страшная, противная, у нее ни одного зуба во рту нет. Ничего не ест, только пьет молоко. И жить не живет, и не дохнет. Хозяйка хочет отнести ее к ветеринару, чтоб ее умертвили, да все некогда. Слушай, хочешь заходи завтра. Они с утра будут на работе. Заходи, посмотришь на нее.

Знакомый подъезд, знакомый балкон, где мы с Ритой столько раз гоняли голубей. Знакомый запах старого камня и мокрой штукатурки. Лифт останавливается на четвертом этаже. Шаг, еще шаг и я в темноте упираюсь в тяжелую дверь «под красное дерево».

– Проходи, – Анька своим ключом открывает замок, – она на кухне.

– Рита, девочка моя, – только и могу прошептать я, когда в кромешной тьме кухонного закутка загорается свет, – что с тобой сделали, маленькая? Ты узнала меня, Чакапули? Ты меня ждала? Ждала все это время?!

Рита не верит своим слезящимся глазам. Она силится встать, выползти из своего убежища, но силенок слишком мало.

Я подхожу, глажу ее, щекочу за ушками. Она старается лизнуть мне руку, еле-еле шевелит хвостом и смотрит мне в глаза все тем же взглядом, полным немого обожания и мольбы:

– Вытащи, вытащи меня отсюда, из этой зловонной клоаки аристократического гетто! Убей меня или забери!

Но мне некуда ее забрать. У меня нет ни дома, ни денег. У меня здесь ничего нет…

На следующий день позвонила Анька:

– Представляешь, как странно! Рита умерла. Заснула и больше не проснулась. Надо же, совпадение!

Совпадение… В жизни не бывает совпадений. Бывает жестокость, боль, предательство. Бывает двойное предательство, которое можно простить, но нельзя пережить…

Рита, девочка моя, живи вечно, маленькая цирковая собачка. А я в церкви поставлю за тебя свечку, как за всех погибших от невиданной любви.

Большие неприятности

Вода с шумом хлынула в вагон. Потоки желтой густой жижи, застопориваясь о стенки плацкарта и поднимая тяжелые фонтанчики брызг, бежали дальше в проход.

– Се му (Господи!) – услышала я из соседнего отсека и почти одновременно почувствовала смертоносную влагу на своих ступнях. Рывком вскочив с полки, я прильнула к окну: разбушевавшаяся стихия залила грязью стекло. Но не густая стена дождя, ни толстый слой ила не смогли скрыть чудовищной высоты волну, сметавшую все на своем пути…

Сердце провалилось куда-то далеко-далеко и замерло, как претворившаяся мертвой птица.

Поезд влетел в тоннель. Когда он, накренившись страшным креном и протяжно свистя, снова выпрыгнул из мрака, волны больше не было. Только легкий весенний дождь продолжал накрапывать, оставляя на окне чистые дорожки. А вдали над сосновым бором коромыслом выгнулась хрустальная радуга. Она переливалась и горела, брызгая в пространство синими искрами звезд…

Но мне что-то откровенно мешало наслаждаться игрой света. Стук колес медленно менял свой ритм… Телефон… Это звонил и дребезжал мой мобильный телефон! Действительно, се му! Ведь семь часов утра!

Меня будить нельзя. Тем более внезапно и при помощи телефона. Весь день меня будут грызть мигрени, и прямая кишка будет подскакивать к гортани, вызывая тем самым мучительные приступы тошноты. Надо бежать в другую комнату. Там, там, в салоне, под тремя толстыми подушками замурована заживо моя «Нокя». Выключить я ее не могу: во-первых, клятва Гиппократа, данная много лет назад, обязывает; во-вторых, как не прискорбно, но я не помню свой пин. Посему он (телефон) ежесекундно в состоянии полной боевой готовности. Ладно, я-то в «готовностях» поднаторела, но звонить мне в семь утра! По-хорошему – это беспредел. Хотя…, – и тут я снова вспомнила о даденной мною много лет назад клятве…

– Ористе! (Алло) – пытаюсь придать голосу бодрость и аромат свежесваренного кофе.

– Да? Это Валида говорит? – голос был совсем незнакомый.

– Она самая. Простите, с кем имею честь?

– Мы не знакомы.

– К счастью, – чуть не брякнула я, но снова вспомнила о святой клятве, – ничего страшного! Давайте познакомимся! – попыталась сострить я в семь утра.

– Зачем? Я вообще-то ищу г-на Ершова.

Ой, мама! Что я еще услышу на заре, когда гаснут последние звезды?

– Простите, а почему у меня и в такую рань? – видно я все-таки не совсем проснулась и пока плохо ориентировалась в ситуации, – он в Афинах живет, а я – в Салониках. У него семья, дети, у меня…

– Нет, вы не поняли, я ищу его телефон.

Интересно, почему он решил, что я – справочное бюро? В принципе, если ищут управляющего директора «Афинского курьера», о клятве Гиппократа можно забыть:

– Пожалуйста, записывайте его номер: два десять…

– Нет, мне нужен его персональный мобильный телефон.

– Простите, но я не располагаю сведениями о личной жизни (чуть не сказала «клиента») господина Ершова. Позвоните попозже в редакцию, и вы его непременно обнаружите.

– Я звонил, но никак не могу там его застать. А мне надо с ним срочно поговорить.

Я в общем-то уже почти проснулась: «О себе не думай, думай о друзьях!» – дробью застучало в висках. Так, надо, сняв головной убор, идти навстречу потребителю! И управляющего директора выручу, и человека от бессонницы избавлю.

– Послушайте! Если смотреть в корень: я – его правая рука. Расскажите, что вас так беспокоит, и я ему передам. У вас что-то случилось?

– Еще как! И не только у меня, но и у вас.

– Да???!!! – нифигушечки себе! У меня что-то произошло, а я и не заметила! Но почему у меня произошло вместе с этим дядей?! – Да? – забеспокоилась я, – я вас внимательно слушаю.

Голос внезапно окреп:

– Меня волнует политика Кипра!

Неужели пока я спала, на Кипре что-то произошло? И что-то, по-видимому, очень серьезное и важное, раз человек звонит в семь утра. А я видимо могу чем-то помочь. Раз звонит мне – значит могу!

– Что именно в Кипрском вопросе вас не устраивает?

– Я не хочу, чтоб они объединились!

– Так ведь они и не объединяются. 75% проголосовали против.

– Это ни о чем не говорит! И негра этого я ненавижу! – разговор явно переходил на персоны.

– Я тоже к темнокожим отношусь альтернативно, – размазано поддакнула я, чтоб не злить собеседника.

– Так вот, – продолжал рассветный незнакомец, – его надо оттуда убрать!

– Разве он на Кипре? – удивилась я.

– Нет, не с Кипра, а с ООН!

Я не стала расстраивать человека:

– Надо – уберем! Именно над этим мы сейчас и работаем.

– Браво! Молодцы! – голос в трубке явно был доволен.

– Служу Сов… ох, не то! Рада стараться, Ваше благородие, – оживилась я.

Незнакомцу ответ пришелся по душе:

– Вот и молодцы! – повторил он, – я всегда знал, что ты – настоящая патриотка и чистая гречанка.

Ага, – вспомнила я, – бывало-с, и после баньки-с бывало-с…

Трубка продолжала набирать обороты:

– А как там у вас вообще в Северной Греции к этому относятся?

– К негру? – не поняла я.

– Нет. К Кипру.

– О! Кипр любят. Особенно в курортный сезон. Кипр все любят.

– Забастовки проводятся?

– На Кипре? Регулярно!

– Не на Кипре. У вас, в Салониках.

Хи… Это уже сложнее. Набираю полные легкие воздуха и как на занятиях по военной подготовке четко и внятно рапортую:

– А-а-а как же! Денно и нощно демонстрируем свою солидарность дружественному пролетариату дружественного Кипра, скованного цепями мирового империализма! Поддерживаем их же во всех ихних важнейших начинаниях и светлых потугах!

– Кто руководит вашим движением? – голос уже конкретно напоминал божественную музыку, издаваемую ротовыми органами, полковника медицинской службы Зазули с военной кафедры. (По секрету – большого любителя березовых веничков и настойки «Стрижамент»).

В первое мгновение хотела сказать, что «нас объединила» моя липшая подруга – журналист София Прокопиду». Однако потом вспомнила, как она меня любит, и отказалась от этой далеко идущей затеи.

Даже звания ей вслух не присвоила.

– Кто-то руководит. Но патриотов много. Прям и сказать вам не могу: кто самый главный.

– О-о-о» Это нехорошо. Надо узнать.

– Так точно! – рявкнула я, – как только, так сразу! Есть выяснить и доложить по форме!

По-моему, я явно собеседнику нравилась. Мои правильные и лаконичные ответы не ускользнули от его пристального внимания.

– Но, этого мало, – тем временем продолжал он, – мы должны объединиться и…

– Что «и», – перебила я от нетерпения.

– … и объявить им войну!

– Кипру?!

– Не только – всему ООН, Турции и турецкой части Кипра! А там и до Ирана, и до Ирака доберемся.

О! Пресвятые угодники! Лучше б я досматривала свой сон с цунами и селевыми потоками в вагоне.

– Войну? Но, как??!

– Мы соберем добровольцев и сформируем ополчение.

– Прям сейчас, – вяло спросила я, мечтая о малюсенькой чашечке кофе.

– Не обязательно. Можно и попозже. К вечеру, например.

– К вечеру – эт можно, – полузевнув, согласилась я.

– Так вы со мной согласны?

Я спустила тормоза:

– Конечно! Почту за честь вступить в ряды ополченцев!

Незнакомец засмеялся:

– Я другое хотел сказать: дело в том, что я довольно пожилой и не смогу стать главнокомандующим. (Пауза. Глубокий вдох). Ты б не смогла это сделать.

Почему-то стало грустно. Вспомнился мультик «Маугли» и фраза «Самка во главе моего стала?!»

– Возглавлю, – ответила я, – если того требуют обстоятельства и народные массы. А что вооружение? Кто нас будет спонсировать?

– Вооружимся! Ты до вечера что-нибудь сообрази, а… ох! У меня батарейка кончается. Я вечером перезвоню, доложишь обстановку.

– Доложу… – глухо сказала я.

Он отключился.

Воевать не хотелось. Опять же, ребенка со школы кто заберет? Я так и продолжала сидеть на диване, размышляя о вершителях человеческих судеб, как была в ночной пижаме а-ля «брянский партизан на привале» и с прической, весьма смахивающей на прошлогодний стог сена. Желание срочно приступить к формированию ополчения подавлялось более явственным и близким желанием горячего кофе. Я даже не заметила, как в комнату вошел Арис:

– Ты чего в такую рань? Заболела? – удивился он, обнаружив меня в подушках.

– Да вот, сижу, ополчение собираю. Идешь с нами войной на Кипр.

– Иду! – Арис вобрал живот и, развернув плечи, потянулся к стене за ятаганом.

– Тебе хорошо, – вздохнула я, – а кто нас вооружать будет?

– А чего вас вооружать? – искренне удивился муж, взмахнув ятаганом, – ты вот чего: создавай автономное вооружение.

– Это как? – не въехала я.

На лице Ариса даже мускул не дрогнул:

– Как, как, попой кряк! Продашь входные билеты. И чем дороже билет – тем дальше шеренга от передовой. Плюс еще один нюанс, – Арис понизил голос и выкатил глаза, – продавай билеты из расчета вход – рубль, выход – два. А я готов хоть сейчас принять на себя ответственную должность казначея армии, – он попробовал лезвие ятагана большим пальцем, – … и полнейшая победа в борьбе с империалистической контрой вам обеспечена!

Он дышал на клинок ятагана и тер его моим кухонным полотенцем для кастрюль.

– Чего сидишь? Труба зовет! – Арис был явно в великолепном расположении духа.

– Вот никак себе имя не придумаю: то ли Александрой Македонской стать, то ли Наполеоной.

– Слышь ты, «трубочка» с глазурью, оставь свое девичье – Валида. Все равно по-арабски это – «скачущий впереди бедуин».

Арис начистил ятаган до блеска и кинул полотенце на кастрюлю. А я подумала: как верна старая народная мудрость «Кто рано встает, тому Бог дает». Вот не спал бы управляющий директор «Афинского Курьера» на рассвете, а делал бы пробежки по балкону, глядишь, и ему бы чего перепало. Например, «имя доброе народного защитника» от ООН и других напастей.

В небольшом городке

Райка (краткое производное от помпезного «Раиса») являла собой полный набор натурщицы для агитплаката «Просо сеем, трактор жмем!», она обладала толстущей русой косой, круглым розовым лицом и такими же толстущими и розовыми приспособлениями для вскармливания младенцев. Мужики с нее тащились. При встрече пытались заглянуть ей в глаза и сопели вслед. Но Райка была романтиком. Она любила только Мишу из третьего отдела, сама все время пыталась заглянуть ему в глаза и сопела каждый раз, когда он поздно ночью уходил из ее полустуденческой уютной квартирки. И еще у Райки была страшная тайна. На столько мучительная и кошмарная, что она боялась помышлять даже о разговоре на сию тему со своей закадычной подругой Люськой из планового. Райка страдала, но не от мужского равнодушия, она… она хотела быть худой и бледной! И чтоб ручки как ивовые прутики, и чтоб ножки как у цыпочки, и еще, и еще чтоб во лбу голубая жилка билась! И чтоб любил ее Миша и плакал, и плакал, и плакал…

А все было не так. Он водил ее в кино на последний сеанс и угощал вафельным мороженным. Не было ни страстного шепота при луне, ни клятвенных заверений в нетленной любви, ни разодранных зубами в клочья колготок. Миша не писал ей писем, изменив почерк, не бился в припадке дикой ревности всякий раз, когда она развешивала на балконе чистое белье, а лоточник напротив внимательно смотрел вверх, делая вид, что он именно сейчас заинтересовался погодой. Миша просто приходил каждый вечер, плюхался на табуретку в кухне и доставал из кармана куртки печенье «Пионер» к чаю.

– Люська, Люська! Он меня не любит! – шептала она подружке в курилке, притулившись к ее мощному плечу и закатывая глаза, – Люська, ты же умная, придумай что-нибудь!

– Раиса! – Люська сделала глубокую затяжку и выпустила дым через нос, – я давно хотела тебе сказать. Как бы это выразиться…

– Что, Люсь, ты про него что-то знаешь? У него еще кто-то есть? – Райка затеребила кофточку на груди, теряясь в догадках и чувствах.

– Не… – Люська многозначительно замолчала, – поклянись, что не обидишься.

– Люсь, даты че?! Говори скорей, не верти качелю!

– Знаешь, Рай, они из третьего отдела все такие черствые, ни один женских организмов не понимает. – Люська помолчала, – но и ты, мать, хороша…

– Люсь, ты о чем?! – Раиса громко щелкала глазами.

– О чем? Да о тебе, конечно! Ты глянь на себя-то! Никакого в тебе изъящества, никакого воздухоплаванья. Ни дать, ни взять – поросеночек в мешке. Ну как по тебе прикажешь страдать? Мужик о че? Он нежность да ласку любит. А ты чистый капитан гренадерского полка да еще с доилками.

– Люсь! Что ты такое говоришь?! Ты чего, одичала?! – у Райки в руке жалобно хрустнула и рассыпалась в песок зажигалка, – в тебе самой живого весу больше чем во мне на десяток килограммов.

– Ну дак что? – Люся хладнокровно пожала плечами, – я ж на Мишку не зарюсь. Нету и не надо. Я вот когда захочу, тогда и похудею, только пока бубнового интереса нету. А тебе, подруга, на диету сесть стоило бы.

Я недавно из одного журнала такую замечательную вырезала. Семь дней – десять килограмм. Хочешь принесу? Не тушуйся, подруга, за идею можно посидеть не только на диете. Потерпишь. Ну че, нести?

Диета оказалась на редкость простой и малобюджетной. В первый день – килограмм яблок, второй – килограмм овощей, третий – шесть яиц, четвертый – литр молока, пятый – пучок сельдерея, шестой – шесть чашечек кофе без сахара. Под графой «седьмой» Раиса автоматически искала подпись «кремация», но там значилось «два литра воды». Самое же главное заключалось в том, что авторы столь утонченного пасьянса безоговорочно гарантировали вернейшую и устойчивую потерю веса на целую десятую центнера.

Райка спала крепко – сном человека с чистой совестью, понявшим многое и из этого многого уже начавшего претворять в жизнь кое-что.

Утро первого дня выдалось более чем приятным. Яркое весеннее солнце прыгало в лужах и жарило на стеклах домов свои оладушки.

– Хорошо-то как! – Райка блаженно потянулась на балконе. Мысль о завтраке несколько щекотнула не проснувшееся сознание, но Райка гордо откинула ее от себя и от этого стало необычайно свободно и легко.

Яблоки с утра не пошли. Райка, весело напевая, завернула фрукты в салфетку и запихнула в рабочую сумку.

До обеда время пролетело незаметно. В курилке к ней подошла Люська.

– Ну как, Рай, получается?

– А как же! – Райка вся светилась от счастья и сознания собственной неуязвимости, – Люсь, ты ж меня знаешь – мне главное принять решение, а уж дальше…

– О ты, подруга, даешь! – Люська в восхищении откусила огромный кусок чего-то из промасленной бумаги, даже и не знаю, смогла бы я так? Вот взять все и бросить! Не, ну ты молодец! Это круто!

При виде аппетитного «чего-то» во рту подруги, Райка с грохотом сглотнула набежавшую невесть откуда слюну, но тут же взяла себя в руки и достала из сумки первое яблоко.

К вечеру краски дня несколько померкли. Кишки начали так безжалостно громко гонять воздух, что Раиса решила не обременять своим присутствием общественный транспорт и отправилась домой пешком. Вообще она даже не подозревала, что живет так далеко от работы и что вдоль дороги такое количество столовых с обедами, кафешек с булочками, фаст-фудов, хот-догов, блу-блаков и секонд-хендов. И все они вместе благоухали, играли красками и зазывали к себе не хуже сладкоголосых сирен. Однажды Райка совершенно отчетливо услышала свое имя. Вздрогнув всем телом и замешкавшись буквально на долю секунды, она бросилась прочь.

Вечером зашел Миша:

– Раюш, давай в кино сходим, хочешь?

В кино ей хотелось. Тем более, что она читала и о съемках этой картины и критику, но из дому выходить было лень. Впервые, но лень. И что самое парадоксальное – с Мишей (!), лень! Конечно, можно было постараться и пересилить себя, однако вспомнив сколько соблазнов будет подстерегать ее на праведном пути она положила голову Мише на плечо.

– Бублик, я себя не очень хорошо чувствую. Простыла наверное. Давай сегодня никуда не пойдем?

– Как это тебя угораздило? – Миша был не на шутку обеспокоен, – да, сейчас погоды такие обманчивые, не знаешь что надеть. То-то я тебя звал, звал из кафе, а ты даже головы не повернула. Я сразу подумал, что с тобой не все в порядке. Как в воду глядел. Давай тогда чаю попьем с печеньем.

– Лучше я настрогаю яблочный салат, – Райка опустила глаза.

Ее знобило и страшно хотелось прилечь, но не с Мишей, а совершенно одной. И заснуть поскорей, чтоб не чувствовать больше это озлобляющее чувство голода. Съев при Мише три яблока, а после его ухода еще два, Райка вскипятила грелку, укуталась в теплый плед и уснула. Проснулась она ровно через два часа с остывшей грелкой в ногах и ужасным движением кишок в животе. При виде яблок ее замутило. Закрыв глаза, она быстрым движением схватила одно и сомкнула челюсти. Кусок, противореча всем законам Ньютона, застрял в пищеводе, горло свело судорогой. Лишь с третьей попытки Райке удалось несколько сместить пищевой комок, залив его двумя стаканами воды и постояв на голове. От голода и довольно сложных акробатических упражнений сон пропал напрочь. Только когда начало светать Раиса задремала.

Солнечный свет резанул по глазам. Голова была как калоша – резиновая и пустая, во рту колхозный курятник. Еле дошаркав до туалета, Райка начала собираться на работу. С помадой вышла заминка. Помада пахла клубникой. Райка густо накрасила губы. И слизала ее. Снова накрасила. И… снова слизала. Помыв два помидора, Райка бережно опустила их в сумку.

– Подруга, – Люська в перерыве ела горячую сосиску с картошкой фри, кетчупом, горчицей и майонезом, – ты ж не забыла – у Натахи завтра день рожденья. Сходим, повеселимся, попляшем. Ее мать знаешь какие трехъярусные торты печет с кремовыми розочками и свечами?!

– Какая все-таки эта Люська примитивная, – с горечью отметила про себя Раиса, – нудная, не интересная, всего-то радости – пожрать! Можно подумать у людей в жизни больше ничего нет! Плебейка чистейшей воды. Нельзя с ней каждый день встречаться – раздражает страшно.

– Конечно не забыла, – Райка была само уныние, – мы договорились с Мишей, он за мной зайдет.

Домой Райка шла еле различая дорогу. Люди и машины двоились, троились, столбы перебегали дорогу и таяли в тумане. Она терла глаза, тщетно пыталась навести резкость, мотала головой, стараясь избавиться от свиста в ушах, но ничего не помогало. Райке казалось, что весь мир живет сочной, полной жизнью, а она одна где-то на задворках Альфа Центавра смотрит черно-белое немое кино, грозящее вот-вот прерваться. Ночью ее мучили кошмары… Пикник с друзьями за городом на котором она с Мишей открыли друг друга. Она и раньше видела этот сон, но на этот раз Мишино лицо упрямо убегало на второй план, а на переднем ароматный шашлык ронял на угли костра шипящие капли жира, и печенная картошка красила пальцы в черный. Райка проснулась в холодном поту. До работы оставалось еще несколько часов. Поняв, что заснуть ей больше не удастся, она пошла на кухню варить себе яйца.

На работе Люська жрала гигантский бутерброд с чесночным шпиком, колбасой, запивала все это пивом и громко рассуждала о вкусной и здоровой пище.

– Боже, – напряглась Райка, – Боже! Дай мне силы не применить силу!

– Раюш, ты куда? – Люська заметила подругу со спины, когда та собиралась незаметно просочиться в дверь.

– Я на секундочку… я сейчас вернусь, – и она рванула к выходу.

Вечером заехал Миша.

– Ты чего так долго не открывала? Одевайся скорей, поехали. Там, наверное все только нас ждут не дождутся.

Райка медленно выползла из под одеяла и стала натягивать на себя свитер с горлом, который ей мама привезла из Ирландии.

– Девушка! – Миша удивленно выкатил глаза, – зажаритесь!

От слова «зажаритесь» Раиса вздрогнула и бессознательно зажевала губами.

На дне рожденья действительно было страшно весело. Гости шумно переговариваясь, накладывали друг другу в тарелки разные вкусности. Райка вяло ковыряла вилкой в оливье, вытаскивала оттуда яичные крошки, тщательно обтирала их салфеткой и клала на язык. Она попробовала танцевать, но ноги разъезжались в разные стороны и получалась «Ламбада» на палубе штормового корабля. Люська от всей души мочила «русскую», яростно притопывая ногой, обутой в туфлю сорок третьего размера. Когда в темноте внесли обещанный трехъярусный торт с кремовыми розочками и свечами, Райка чуть не потеряла сознание и, сглатывая противную вязкую слюну, незаметно двинулась к выходу.

В день когда был сельдерей, Райка вызвала участкового врача. Он внимательно осмотрел Райку и, поставив предварительный диагноз «сердечная слабость», выписал кучу направлений на анализы и без разговоров открыл больничный лист. Райка лежала в постели чистая и умиротворенная, в голове ее звенели высокие мысли, она почти физически начала ощущать присутствие в комнате чего-то святого. Обещанная потеря десяти килограммов ее больше не занимала. Чего там десять! Она можно сказать находилась в полной прострации. Единственное, что ее смущало – это Мишино отсутствие.

– Ничего, – решила она в один из моментов возвращения из виртуального мира, – досижу на диете последние два дня, а потом устрою ему показательные выступления с шампанским, дичью и индивидуальным стриптизом! От этой чудесной идеи у Райки сладко засосало под ложечкой и она снова улетела на Альфа Центавра.

Миша позвонил сам. Он долго и нудно интересовался «как дела», «что нового»? Райка заговорщически молчала «Приходи, увидишь!» – кокетливо предложила она в конце разговора.

– Пока, до вечера! – попрощался Миша.

– По-о-ка! – довольно пропела в трубку Райка.

Миша сперва узнал Райку по косе. Потом вдруг в почти помутненном сознании возникли счастливые школьные годы, когда они вместе играли в драмкружке, он – прекрасного принца, она – злую ведьму из «Белоснежки». Только в этот раз Райка была без грима, но в таком же широком мешке (эх! Блин! Знал бы он сколько она за него отвалила!), такая же плоская со всех сторон, сутуловатая и неуклюжая (Эх! Знал бы он, что головокружение ловкости не добавляет!). С серым лицом, длинным носом и огромными черными кругами под глазами. Толстущая коса смотрелась кем-то в шутку забытым у нее на голове театральным реквизитом.

– Ну, как? Нравлюсь? – Райка по-своему объяснила Мишин ступор.

– А-а-а, выжал из себя поклонник.

– Проходи, че ты как не родной? – Райка небрежно махнула рукой вглубь квартиры, где перед диваном стоял низкий столик, накрытый на двоих, – хочешь музыку включим? Так как раз стоит твоя любимая.

Весь танец Мишу не покидало ощущение, что он на балу в реанимационном отделении туберкулезного диспансера, а к нему прижимается без ведома главврача преждевременно вставшая с койки послеоперационная тяжелобольная. От нее даже пахло не как обычно зелеными яблоками, а чем-то типа формалина.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.