# Угол падения

Роман Анатольевич Глушков

Двадцатилетнее противостояние Интернета и виртуальной инфраструктуры следующего поколения – Менталиберта – завершается безоговорочной победой последнего. Созданный человеком новый искусственный мир становится частью привычной реальности, практически сливаясь с ней в единое целое…

Прогресс не обошел стороной и преступный картель Южный Трезубец, чьи боссы взяли за правило встречаться друг с другом в Менталиберте. Во время очередной такой встречи их атакует банда виртуальных экстремалов, которые решили во всеуслышание заявить о себе, подшутив над мафией. Однако банальное хулиганство оборачивается трагедией – совсем не шуточной смертью одного из мафиозных боссов. Жаждущий мести картель пускает по следу налетчиков своего лучшего палача Тремито, готового найти и растерзать каждого из них, в каком бы из миров – реальном или виртуальном – они ни скрывались…

> Никто из нас еще не родился бессмертным, и, если бы это с кем-нибудь случилось, он не был бы счастлив, как кажется многим.

> Платон

## Пролог

Глядя на то, как меняется окружающий нас мир, закономерно предположить, что человек обязан меняться вместе с ним. Но что же мы видим на самом деле? Научно-технический прогресс с завидной периодичностью обновляет в этом грандиозном спектакле декорации и костюмы, а мы – девять с лишним миллиардов актеров театра под названием «Человечество» – продолжаем играть практически одни и те же роли. Счастливцы и неудачники, герои и трусы, палачи и жертвы… Они существовали и в пещерах палеолита, существуют и на территории современного Менталиберта – пожалуй, единственной альтернативы для тех, кто бесповоротно разочаровался в жизни, но не нашел в себе мужества свести с ней счеты. Новые сценарии пишутся по старым избитым канонам, изо дня в день, из века в век… Кризис жанра? Вполне возможно, хотя за чередой быстро меняющихся декораций это так быстро и не определишь.

За последние два десятилетия мир не просто преобразился. Он стал гораздо шире и многограннее. Я внимательно наблюдал за его стремительными метаморфозами и не верил, что сумел дожить до такого на своем веку. Ветхое, пропахшее нафталином определение «виртуальное пространство» подходило для Менталиберта не больше, чем характеристика «высокая гора» – марсианскому вулкану Арсия, что вздымается в высоту на двадцать семь километров и обладает кратером стокилометрового диаметра. Менталиберт дает шанс побывать на Арсии. Пусть не настоящей, но вряд ли у кого-либо повернется язык назвать ее иллюзией или искусственной трехмерной моделью. Время убедительно доказало, что любому порождению человеческой фантазии можно придать материальную форму, нашелся бы только высококлассный креатор – специалист по преобразованию окружающего нашу планету ментального эфира. Да, такие таланты встречаются не на каждом шагу, но в любом случае сегодня ситуация не столь безнадежна, как двадцать лет назад, когда креаторы являлись воистину уникальными и ценились на вес золота.

Благодаря этим самоотверженным и преданным своему делу людям мы сумели в короткий срок покорить и упорядочить стихию М-эфира, а затем выстроить на его фундаменте Менталиберт – мир безграничных возможностей. Он не просто дополнил собой привычную реальность, а слился с ней и стал ее неотъемлемой частью. Ныне раздвоение личности не считается серьезным психическим расстройством, ибо этот диагноз применим в той или иной степени к любому человеку, угодившему в липкую М-эфирную паутину. А к таковым теперь не принадлежат разве что дикари, которые живут вдали от цивилизации и упорно отвергают ее блага, даже электричество.

Более того, современный обитатель Менталиберта прекрасно адаптирован не только к раздвоению, но и к расслоению собственного «я» на множество других, иногда весьма противоречивых, личностей, живущих параллельно несколькими вполне насыщенными жизнями. Все это, разумеется, накладывает отпечаток на мировоззрение и психику современного человека, но не настолько, чтобы его выбил из седла бешеный темп такого существования. Наоборот, для многих моих современников он является необходимой терапией, помогающей бороться с целым букетом хронических недугов так называемого быстрого времени. Времени, ход которого с недавних пор заметно ускорился и которое становится все более дефицитным товаром. Поэтому неудивительно, что стало непрактично и немодно тратить его на сон. Ему на смену пришли ударные комплексы восстановительных процедур, что позволяют набираться сил при полностью активном сознании.

Мыслимое ли дело – бесцельно проспать треть собственной жизни! И почему раньше мы не осознавали, какую катастрофическую ошибку допускаем? Только представьте, как далеко продвинулась бы цивилизация, научись люди круглосуточно бодрствовать еще на заре ее развития. Выходит, что пару тысяч лет наша история попросту топталась на месте – непростительное преступление предков по отношению к потомкам.

В Менталиберте, ясное дело, никто не спит в принципе. М-эфирный мир чем-то похож на ядерный реактор, где при надлежащем обслуживании и контроле однажды запущенный процесс может длиться бесконечно. Либерианцы – так называются населяющие Менталиберт М-дубли обычных земных обитателей – наслаждаются полнокровной жизнью и днем, и ночью. Ну а если кого-то из чересчур привередливых «не спящих» раздражает сама смена времени суток, здесь есть уголки, где суточный цикл отсутствует вовсе. Выбирай, что твоей душе угодно: вечные день, ночь или сумерки. То же самое с погодными явлениями и временами года. Любишь дождь? Без проблем. Подыщи себе нужный регион и наслаждайся видом разверзнутых небесных хлябей хоть до второго Христова пришествия. Которое, однако, мало кого из либерианцев волнует, ибо Спасителю тут делать совершенно нечего. В Менталиберте всяк горазд спасти себя сам. Здесь люди не умирают, а путем несложных манипуляций выводят свое сознание из М-эфира и возвращают его на грешную Землю.

Впрочем, не всем доступна эта процедура перехода из виртуального пространства в реальное и обратно. Мне – Созерцателю – не приходится и мечтать о возвращении в естественную реальность. Вот уже почти полвека я связан с ней исключительно воспоминаниями, да к тому же не самыми приятными. Можно сказать, что я – натуральный коренной либерианец, но и это будет полуправдой. Конечно, сегодня для меня Менталиберт – родной и единственный дом. И все-таки Созерцателя и либерианцев разделяет непреодолимо огромная пропасть, ведь я старше не только любого из них, но и самого М-эфирного мира.

Я прекрасно помню времена его зарождения. Тогда сотворенные из М-эфира, разрозненные клочки виртуального пространства – в большинстве своем примитивные игровые «площадки» – существовали отдельно друг от друга, а их объединение было лишь красивой идеей. В те годы на планете безраздельно царствовал могучий титан Интернет, но многие прогнозисты уже предрекали его скорую кончину. Даже начальные эксперименты с М-эфиром дали понять всю бесперспективность дальнейшего развития Интернета – запутанной и ненадежной информационной структуры, созданной в конце прошлого тысячелетия. Время все расставило на свои места и целиком подтвердило обоснованность этих прогнозов. Менталиберт встал на ноги, окреп и взялся разрастаться немыслимыми темпами. Первичные М-эфирные образования объединились, будто реки, слившиеся в огромный безбрежный океан.

Вместе с одной из таких «рек» я и угодил в этот новоиспеченный и неимоверно притягательный мир. Мир подлинной свободы и широких горизонтов… Как мне тогда казалось. К сожалению, я ошибался. Поэтому, когда прочие либерианцы начали заселять Менталиберт, Созерцатель уже был здесь, успев на тот момент не только приспособиться к новой среде, но и пережить очередной крах всех надежд на светлое будущее.

Еще до начала массового заселения Страны Хрустальных Грез я осознал, что не пройдет и года, как обетованная сказка со всеми ее чудесами превратится в искаженное отражение земной реальности. Точно так же, как в свое время Интернет превратился в грандиозную информационную помойку, став скопищем такого количества пороков и грязи, что после его посещения мне всегда хотелось вымыть руки.

Созерцатель способен видеть многое сокрытое от глаз простых либерианцев, но он не пророк. Однако это мое предсказание сбылось еще быстрее, чем я рассчитывал. Нет, Менталиберт не рухнул и не погряз в хаосе. Просто в отличие от тех игровых миров, в которых мне довелось обитать прежде – пусть фантастических и жестоких, но все равно по-своему привлекательных, – этот мир вынуждал меня жить отнюдь не по благородным законам. Слишком долго пробыл я в ипостаси Героя, Любимца Богов, чтобы безболезненно напялить на себя блеклую шкуру рядового обывателя. А иначе никак: все мои некогда могущественные покровители от меня отреклись, а без их протекции достичь прежнего геройского статуса было невозможно. Слишком велика конкуренция при столь отвратительных правилах местного судейства. Впервые за долгое время я вышел из игры без борьбы, поскольку не видел в ней ни малейшего смысла.

Так некогда знаменитый Герой переродился в Созерцателя – незаметного второстепенного персонажа на многолюдной сцене колоссального Менталиберта. Я ощущал себя на все свои семьдесят с лишним лет – ровно на столько, сколько и значилось бы сегодня в моем паспорте, имейся у меня таковой. И хоть внешне я по-прежнему выглядел на тридцать с хвостиком, а мое М-эфирное тело не старело, на душу это не распространялось. По человеческим меркам я прожил целую жизнь, по здешним специфическим критериям – так и вовсе несколько. Неудивительно, что Созерцатель устал и хотел обрести покой. Желательно вечный, но и от долговременного я бы тоже не отказался. Все что угодно, лишь бы держаться подальше от бессмысленной суеты, какую в основном и представляло собой существование в ментальном пространстве. Человек становится либерианцем затем, чтобы успеть на своем веку вкусить все доступные ему в Менталиберте наслаждения, поэтому и ведет себя здесь так, будто живет последний день.

Ища уединения, я чувствовал себя буддистским монахом, отправленным на пожизненную ссылку в сверкающий огнями Лас-Вегас. Однако мои настойчивые поиски в конце концов увенчались успехом. Мне удалось выкупить за бесценок у представителей какой-то мелкой религиозной конфессии их недвижимое имущество и отрешиться от мира в стенах небольшой церкви (Наивные конфессионеры! Они искренне хотели принести либерианцам Слово Божье! С тем же успехом святые отцы могли бы петь свои псалмы крокодилам!). Невероятно, но Созерцатель и впрямь отыскал в бушующем океане М-эфира свою маленькую Шамбалу!

Мне удалось неплохо обжиться и пустить корни прямо на гигантском оживленном Бульваре – центральной части Менталиберта; если рассматривать его в виде скелета, то Бульвар мог бы считаться его позвоночником – несущей конструкцией всей разветвленной М-эфирной структуры. Либерианцы редко обращали внимание на мою обитель, считая ее лишь частью местного антуража – какой же город без церкви? А если и стучали изредка в постоянно запертые ворота, то исключительно ради праздного любопытства. После чего безмерно удивлялись, выясняя, что, оказывается, храм великомученика Пантолеона – не декорация, а настоящая церковь, разве что заброшенная. И пусть с уходом отсюда христианских миссионеров этот дом больше не принадлежал Господу, я не стал радикально переделывать внутреннее убранство, оставив в церкви частицу ее старой атмосферы. В основном из-за того, что она надежно ограждала меня от бурлящих снаружи страстей.

Так продолжалось много лет, до тех пор, пока в Менталиберте не появилисьони– те, кто, подобно мне, был обречен на вечное заточение в М-эфире. Живые покойники, которых я мог по праву называть родственными душами, кабы не одно «но» – вся их компания добровольно избрала себе такую судьбу. И в отличие от меня они не намеревались отсиживаться в убежище. Пожалуй, это были самые неугомонные и парадоксальные самоубийцы в истории человечества; самоубийцы, которые так сильно любили жизнь, что не задумываясь расстались со своими телами в обмен на шанс обрести бессмертие. Это были Герои нашего времени, вот только всех последствий своей отчаянной авантюры они, увы, не предусмотрели…


## Глава 1

Виктория Наварро, более известная в кругу друзей под прозвищем Кастаньета, раньше не бывала в Палермо и потому не могла сказать, насколько настоящая столица Сицилии отличается от ее М-эфирной модели. Последняя – та, на которую Викки взирала сейчас с горы Пеллегрино (такой же ненатуральной), – выглядела вполне детализированно и симпатично. Это выгодно подчеркивала и архитектура города, стилизованная под начало двадцатого века.

Из-за отсутствия современных высотных зданий все знаменитые достопримечательности Палермо лежали перед Кастаньетой как на ладони. Вон там, на одной из главных городских улиц, возвышается помпезный собор Успения Богоматери, а юго-восточнее – мрачная громада оперного театра Массимо, построенного якобы на месте старого кладбища и потому изобилующего привидениями. Ближе к морю, на площади Карачолло, раскинулся огромный рынок; как было известно Виктории со слов Демиурга – исправно функционирующий. Это означало, что при желании сеньорита Наварро могла бы направиться туда и прикупить там фруктов или каких-нибудь безделушек. А быть может, ей вздумается совершить прогулку к морю и полюбоваться видом палермской бухты Золотая Раковина с портового пирса – тоже неплохой маршрут для экскурсии.

Но черноволосую грациозную девушку-баска интересовала лишь одна здешняя достопримечательность: палаццо Деи Нормани – Королевский Норманнский дворец, находившийся в центре Палермо, на площади Независимости. Знаменитый исторический памятник, весь комплекс которого превосходно просматривался с вершины Пеллегрино, был воссоздан неизвестным Виктории креатором с не меньшей педантичностью, чем остальные здания ментального макета сицилийской столицы. Следовало догадываться, что убранство зала короля Рожера и Палатинской капеллы – главных архитектурных жемчужин дворца – способно восхитить столь же сильно, как в оригинале. Конечно, при условии, что боссы Южного Трезубца когда-нибудь позволят туристам посещать этот закрытый квадрат Менталиберта.

Викки и впрямь была первой туристкой, вероломно нарушившей границы частных владений трех крупных итало-американских семей – Барберино, Сальвини и де Карнерри. Три влиятельных преступных клана, объединившиеся три года назад после долгой кровопролитной междоусобицы в картель под названием Южный Трезубец, держали под контролем почти половину нелегального американского рынка и все транзитные каналы поставок наркотиков из Азии через Средиземноморье и океан в Штаты. Сегодня бизнес сицилийцев процветал как никогда, однако Америка и Европа продолжали с содроганием вспоминать, какой ценой был достигнут компромисс между этими амбициозными макаронниками.

Их надолго затянувшаяся вражда унесла столько жизней, сколько не сумели унести все предшествующие ей мафиозные конфронтации вместе взятые. Вспыхивающие на улицах Лос-Анджелеса, Нью-Йорка и Чикаго межклановые столкновения принимали характер чуть ли не локальных гражданских войн. Выгорали подчистую целые кварталы. Взрывы в ресторанах, на заводах и в банках стали обыденным делом. Число невинных жертв нескончаемой резни возрастало в арифметической прогрессии, а выпуски теленовостей порой напоминали фронтовые сводки. Фамилии Барберино, Сальвини и де Карнерри получили международную известность, к чему, естественно, никто из членов этих семей изначально не стремился.

И когда на исходе четвертого года конфликта количество убитых в кланах стало преобладать над количеством выживших, здравый смысл все-таки возобладал у глав трех семей и вынудил их начать переговоры о перемирии. Сделано это было как никогда своевременно. Главные конкуренты макаронников по теневому бизнесу из Восточной Европы и Латинской Америки уже начали потирать руки, предвкушая передел сицилийского пирога, чьи хозяева вот-вот должны были перебить друг друга и оставить на растерзание коварным соперникам практически весь свой рынок. Но враждующие семьи трезво оценили ситуацию и выставили в защиту своих едва не утраченных интересов грозный Южный Трезубец. Конкуренты тут же поджали хвосты и оставили притязания на собственность новообразованного картеля, а сицилийцы принялись зализывать раны и сплачиваться еще сильнее, идя на взаимные деловые уступки и устраивая миротворческие браки между детьми из разных кланов. Будоражившие Америку мафиозные страсти наконец-то улеглись, и на некогда жарком криминальном фронте воцарился пусть зыбкий, но мир…

Квадрат Палермо появился в Менталиберте уже после Тотальной Мясорубки – так с некоторых пор средства массовой информации именовали отгремевшую бойню сицилийских кланов. Барберино, Сальвини и де Карнерри создали совместными усилиями в знак нерушимой дружбы М-эфирный квадрат для проведения встреч в верхах и иных корпоративных мероприятий. Надо заметить, что задумка сицилийцев отнюдь не являлась оригинальной. Пользоваться ресурсами Менталиберта для подобных целей стало общепринятой практикой во всех без исключения деловых кругах, и легальных, и криминальных. Имея необходимое оборудование для подключения к М-эфиру, партнеры по бизнесу могли собираться вместе, находясь одновременно в разных концах планеты, и при этом сохранять полную конфиденциальность встречи. Если хозяева квадрата просили курирующего его креатора оградить их от посторонних, ни один либерианец не мог проникнуть на запретную территорию. Креатор фиксировал любое несанкционированное вторжение и извещал о нем своих нанимателей. Ну, а когда креатором выступал кто-то из доверенных лиц хозяев, секретность переговоров становилась еще более надежной.

Виктория Наварро была абсолютно уверена, что ее проникновение в принадлежащий Южному Трезубцу квадрат осталось незамеченным. Она занималась подобным беззаконием с тех самых пор, как вступила в «Дэс клаб», и еще ни разу не обнаружила себя при пересечении М-рубежа, коими креаторы блокировали границы своих ментальных творений. Правда, раньше Викки не доводилось врываться в «загон» к таким серьезным ребятам, как сицилийские мафиози, но было сомнительно, чтобы надзирающий за ними оператор М-эфира использовал какие-то уникальные методы защиты квадрата. Виктория могла поспорить с кем угодно, что готовые к внезапному появлению квадрокопов макаронники совершенно не ожидают визита такого непрошеного гостя, как она.

В этом и состояло ее преимущество. Кастаньета находилась под ментальным колпаком Демиурга, а с таким покровительством ей было под силу одурачить любого креатора, даже высокопрофессионального. Уверенные в надежности своих М-рубежей, члены Южного Трезубца могли принять Наварро всего лишь за статистку. То есть за либерианку, под личиной которой скрывался не живой человек, а одна из программ хомо-имитаторов. Их порождали генераторы случайных персонажей – вспомогательные инструменты каждого креатора, в чьих квадратах обитали не только одушевленные либерианцы, но и необходимая для разнообразия мира искусственная массовка.

Креатор итальянцев не должен был обнаружить присутствие Викки вообще ни под каким видом. Конечно, если только он собственнолично не принимает участие во встрече боссов картеля, что маловероятно. Вряд ли они позволят разгуливать по Палермо либерианцу, обязанному обеспечивать прикрытие для столь мнительного собрания. Нет, создатель этого квадрата находится сейчас на своем посту, вне Менталиберта, контролирует обстановку и молит Господа, чтобы мероприятие прошло без эксцессов. Бедолага! Сидит за пультом своего инструментария-сентенсора и не ведает, что уже вляпался в дерьмо по самую макушку. И поделом! Впредь будешь думать, к кому наниматься на службу. Если, конечно, сицилийцы подарят тебе это самое «впредь».

Наварро взяла висящий у нее на шее бинокль и внимательно осмотрела палаццо Деи Нормани и его окрестности. Нежелание боссов Южного Трезубца встречаться в пустынном городе вынудило креатора наводнить улочки Палермо жителями и допотопным автотранспортом – движущимися декорациями, хотя при желании с каждым из статистов можно было побеседовать на любую не слишком заумную тему. Давно ушли те времена, когда массовка Менталиберта состояла сплошь из одних неразговорчивых тугодумов. Сегодня программы – хомо-имитаторы способны вылепить из М-эфира какого угодно человека, почти не отличимого от настоящего. Единственное, чего так и не научились имитировать умные программы, – это живое выражение человеческих глаз. Поэтому каждый одушевленный либерианец был способен без труда отличить своих собратьев от бездушных статистов.

Викки заметила, что отирающиеся возле дворца угрюмые громилы были отнюдь не статистами, а М-дублями реальных телохранителей. Они постоянно всматривались в лица «декоративных» прохожих, разве что делали это без особой дотошности, скорее по привычке. Чего, спрашивается, бояться владельцам наглухо запечатанного квадрата? В отличие от настоящего, этот Палермо целиком и полностью принадлежал им. Сомнительно, что Южный Трезубец дерзнул бы когда-нибудь встретиться в настоящем палаццо Деи Нормани, хотя эти люди чувствовали себя и на реальной Сицилии полноправными хозяевами. А здесь мафиозные шишки могли себе позволить расположиться под крышей самой Палатинской капеллы, и никто не смел их в этом упрекнуть. В любом случае, заседание благородных донов Барберино, Сальвини и де Карнерри в стенах исторической святыни выглядело куда пристойнее, нежели развязные вечеринки, которые обожали устраивать в квадратах Версаль и Петергоф всяческие богатенькие ублюдки. Кастаньета твердо решила, что рано или поздно она заявится на одну из таких оргий с тем же багажом, какой лежал сейчас у нее в кейсе, и оторвется там по полной программе. Но это в будущем. А пока надо разобраться с сицилийским картелем…


– Терпеть не могу альтруистские акции! – заявила намедни Виктория Демиургу – организатору и бессменному председателю «Дэс клаба», где девушка состояла вот уже несколько лет. – Неужели русские или латиносы не захотели спонсировать твою авантюру? Мне казалось, они всегда рады шансу сунуть палку в колесо макаронникам.

– Ты что, отказываешься? – удивился толстяк Демиург. За годы своего руководства клубом он разработал и скоординировал больше сотни аналогичных операций, но личного участия не принял ни в одной из них. И дело было вовсе не в неуклюжей комплекции председателя, зачем-то создавшего свое М-эфирное тело точной копией того, которое мировой банк органов уже наверняка распродал донорам по «запчастям». Демиург являлся, если можно так выразиться, альфой и омегой всех мероприятий «Дэс клаба». Без участия этого уникального либерианца они бы попросту не начались и не завершились как полагается. Поэтому никто из товарищей не смел обвинить председателя в том, что он никогда не рвется в горнило боя. Клуб вел в Менталиберте бои по своим правилам и никогда не жертвовал стратегическими фигурами.

– Я что, похожа на дуру – пропускать такую прогулку? – фыркнула Кастаньета. – Мне без разницы, задарма работать или через счетчик. Даже не вздумай перебрасывать жребий – если я в игре, значит, это железно! Просто хочу понять, чем на сей раз вызвано твое бескорыстие. Ведь дело наверняка на несколько тысячкликов тянет.

– Никто нам с тобой его непрокликает , – огорченно вздохнул Демиург. – Я предлагал – все отказались. Русские заявили, что не видят смысла платить за мелкое хулиганство в отношении итальяшек. Трахнутые латиносы меня и вовсе обсмеяли: мол, нашел, чем досадить Макаронной Вилке! Вот если бы мы такое в реальности провернули, тогда – да, а так… Поэтому будем считать налет на квадрат Палермо широкомасштабной рекламной кампанией с прицелом на будущее. Поглядим, как отреагируют сицилийцы на нашу трахнутую шутку. Авось посмеются да захотят нас нанять, чтобы мы подобным образом над их конкурентами поглумились.

– У сицилийцев, как и у нас – басков, – нет чувства юмора, – помотала головой девушка. – Не думаю, что они станут тратить время на войну с каким-то там «клубом мертвых шутников» – скорее накажут за разгильдяйство кого-нибудь из своих, – но дружить с нами после такой выходки картель точно не станет.

– Да и хрен с ним, – махнул рукой толстяк-председатель. – Тоже мне, велика потеря! Я собрал вас вместе не для того, чтобы трахнутой политикой заниматься. «Дэс клаб» чихал на политику! В конце концов, мы никогда не занимались тем, что шло вразрез с нашими принципами. Даже за большие деньги, какие мне иногда предлагают за всякую ерунду, вроде шпионажа или саботажа. Будто не знают, что для копания в грязном белье вокруг полным-полно детективных агентств. А мы воевали и будем воевать с открытым забралом – это в Менталиберте должен усвоить каждый мудак. Видела последнюю статистическую сводку популярности? Не ту, что администраторы на Бульваре выставляют, а другую – от Независимых Архивариусов? Согласно их опросу, сегодня мы находимся на пятом месте в рейтинге «самые долбанутые экстремалы М-эфира»! Как тебе, а? Да мы аж на три пункта обставляем самого Джонни Слэша – этого трахнутого серфингиста, который раскатывает на километровых цунами в квадрате Армагеддон и о котором теперь не знают только грудные младенцы! «Дэс клаб» – это сила, Кастаньета! Да, черт тебя дери, мы такие!

– По-моему, ты просто чокнулся на своих рейтингах и сводках, – хмыкнула Наварро. Она терпеть не могла, когда Демиург впадал в эйфорию от собственной крутизны. Но, положа руку на сердце, готова была признать, что председатель имеет право гордиться и собой, и деяниями своих горячо любимых соратников. – Смотри, а не то лопнешь от гордости, и макаронники никогда не узнают, какой ты великий экстремал. Ладно, давай мне вводные на Южный Трезубец. Пойду, пощекочу пятки этой «святой троице»…


Кастаньета не привыкла спрашивать, где Демиург раскапывает для своих авантюр настолько конфиденциальные сведения. Определенно, у председателя имелись хорошие связи в административных кругах Менталиберта. А иначе кто бы еще предоставил толстяку засекреченные координаты квадрата Палермо? Разумеется, Демиург мог вычислить их и случайным методом, как уже не однажды делал это при поиске маршрутов для других прогулок. Только на сей раз случайность однозначно исключалась. Да и выведать точную дату встречи картельной верхушки председатель «Дэс клаба» сумел бы лишь у приближенного к ней человека. Боссы Южного Трезубца собирались у себя в квадрате от силы раз в квартал, а то и реже, и вряд ли обнародовали насчет этого публичный пресс-релиз.

– Работаем по моему любимому сценарию: «La brusca chica» [1], – проинформировал Демиург Викторию перед тем, как отослать ее в нужный квадрат, и потер ладони в предвкушении веселья. – Тебе, малышка, не впервой, поэтому обойдешься без советов папочки. Разве что попрошу тебя энергичнее вилять задницей и почаще принимать сексуальные позы. Не забывай: твои подвиги будут документироваться для истории, и разрази меня гром, если после такого видеоклипа «Дэс клаб» не прорвется в трахнутых рейтингах Архивариусов на вторую позицию!..

– Чокнутый! – повторила Викки уже давно всем известный диагноз председателя, однако приняла его рекомендацию к сведению. Кастаньете предстояло сыграть главную роль в коротком, но ураганном боевике, который, будучи записанным на мнемоампулы – кто бы сомневался! – стараниями Демиурга обойдет весь Менталиберт. Поэтому сеньорите Наварро требовалось выложиться как следует, ведь у нее не будет времени ни на репетиции, ни на повторные дубли.

Она никогда не стремилась завоевать своими подвигами лавры суперзвезды и вообще не любила попадать в центр всеобщего внимания. Но сегодня – чего греха таить – было бы крайне обидно ударить в грязь лицом, поскольку когда еще Виктории выпадет жребий на такую головокружительную прогулку. Подобные громкие авантюры «Дэс клаб» проворачивает не каждый день. Многим из друзей Кастаньеты хотелось бы очутиться сейчас на ее месте, чтобы потом без ложной скромности бить себя в грудь и кричать: «Да, ублюдки, я сделал это! Я, а не вы, жалкие неудачники!»

«Проклятье, и впрямь выгляжу как стриптизерша на подиуме!» – недовольно подумала Викки. Она шагала… а точнее, дефилировала, покачивая бедрами, вверх по лестнице, что вела к главным воротам палаццо Деи Нормани. Сообразно сценарию, «крутая девчонка» приоделась в вызывающе красный деловой брючный костюм, подчеркивающий ее грациозную фигуру, но совершенно не стесняющий движений. Длинные, черные как смоль волосы Кастаньеты были собраны на затылке в толстый «конский хвост». В руке Наварро несла объемный пластиковый кейс – ни дать ни взять, адвокатша, что спешит на судебный процесс, загодя придав себе агрессивный настрой. Для пущего эффекта девушке не хватало лишь строгих черных очков. Но, во-первых, она никогда их не носила, а во-вторых, будущей суперзвезде не стоило скрывать от поклонников свое фотогеничное личико, дабы потом какая-нибудь похожая на Викторию самозванка не присвоила себе ее славу, добытую в кровопролитном бою.

А заваруха ожидалась знатная – для этого не требовалось даже заглядывать в сценарий. В реальности налет Кастаньеты на телохранителей боссов Южного Трезубца завершился бы, наверное, и не начавшись. Да и в Менталиберте ей вряд ли посчастливилось бы без поддержки Демиурга миновать даже первый пост охраны, выставленный в главных воротах дворца. Но тем и была прекрасна жизнь в М-эфире, что чудеса здесь не считались чем-то из ряда вон выходящим. Всяк желающий мог заполучить себе в покровители кого-нибудь из тысяч местных божков-креаторов и попросить того явить любое из доступных ему чудес. Имелась бы только на это нужная санкция.

Демиург был не обычным божком, а единственным в своем роде; по крайней мере, об иных подобных ему либерианцах Викки не слыхала. В бытность свою полноценным человеком – то есть обладая вне Менталиберта нормальным человеческим телом, – бессменный председатель «Дэс клаба» послужил креатором не в одной компании по обслуживанию М-эфирного пространства. И весьма талантливым креатором – таким, какие встречались, пожалуй, один на сотню. До того как поменять свое дряхлеющее тело на вечно молодую ментальную оболочку и окончательно переселиться в Менталиберт, толстяк успел поучаствовать в сотворении множества миров. Причем куда более масштабных и сложных, нежели примитивный, по сути, квадрат Палермо.

Обязанности, которые выполнял на своих прежних постах Демиург, заключались в следующем. Ему надлежало следить за порядком в гейм-квадратах, где игроки стремились к достижению максимальных физических либо магических показателей, и планомерно повышать их по ходу игровой кампании. Со времени той скучной, по словам Демиурга, главы его жизни миновал не один год, а сам навсегда покинувший реальность толстяк уже в принципе не мог исполнять обязанности креатора. Однако длительная работа с М-эфиром одарила председателя чем-то вроде профессионального заболевания, этакого остаточного синдрома, и теперь Демиург умел выборочно воздействовать на либерианцев так, словно те были его прежними подопечными – игроками гейм-квадратов. Само собой, что под это воздействие, осуществляемое не через сентенсор, а напрямую, попадали не абы кто, а исключительно члены «Дэс клаба».

Применение Демиургом на практике вскрывшихся у него «посмертных» талантов являлось абсолютно незаконным. Креаторам строго запрещалось проводить такие эксперименты на либерианцах вне игровых арен. И даже если бы кто-то из «божков» вознамерился нарушить это правило, он чисто технически не сумел бы вылепить из своего подопытного живую машину смерти. Для борьбы с подобным беспределом существовала масса ограничений, но ни одно из них не действовало на коварного Демиурга. Он мог безнаказанно пересекать М-рубежи и пускаться во все тяжкие до тех пор, пока квадрокопы не начинали кусать его за пятки. А потом исчезал вместе с одноклубниками, оставляя после себя лишь громкую славу о своих подвигах, расходившуюся по Менталиберту в качестве слухов и видеороликов.

За довольно короткий срок «Дэс клаб» превратился в карающий бич, что внезапно то тут, то там обрушивался на различные бизнес– и гейм-квадраты. Дерзкие акции экстремалов не блистали разнообразием и обычно представляли собой вооруженные налеты на закрытые территории вроде Палермо, перестрелки со статистами-охранниками (если таковые имелись) и срыв всевозможных корпоративных мероприятий, праздников, светских раутов и игровых кампаний. При непременном условии: налетчик всегда должен драться в одиночку. По мнению Демиурга, этот кураж ставил членов его клуба на голову выше обычных М-эфирных хулиганов, да к тому же выглядел чертовски стильно и придавал деяниям «Дэс клаба» ярко выраженный индивидуальный почерк.

Впрочем, за этими красивыми принципами скрывалась и вполне прозаическая причина такого поведения налетчиков. Экстраординарные способности председателя являлись отнюдь не безграничными. Демиургу было куда проще наделить немереной боевой мощью одного героя и потом контролировать каждый его шаг в неистовом шоу «Один в поле воин», нежели распределить свою энергию на группу штурмовиков и пытаться уследить за ними в суматохе боя.

Игра – вот чем в действительности занимались Демиург, Кастаньета и их одноклубники. В мире, где обитатели не умирали, а возвращались в родную реальность или же вновь воскресали на Бульваре, все, в том числе и человеческая жизнь, измерялось по особой шкале ценностей. Здесь жизнь была обыкновенной игрушкой, которой следовало забавляться, а не трястись над ней в страхе от того, что однажды она вдруг разобьется и исчезнет. Не ради ли бесконечной игры обозленная на всех и вся Викки заточила себя в Менталиберте? Не сделай она этого, сегодня точно сидела бы в тюрьме, подобно множеству ее соотечественников-басков – людей, не понаслышке знающих о несправедливости мира и готовых отстаивать свои интересы с оружием в руках.

Возможно, в глазах сородичей Виктории ее поступок выглядел малодушным, но она предпочла выпускать ярость, что кипела у гордячки в крови, воюя с ненавистным миром в такой его форме. Кровь либерианцев не пачкала рук, а предсмертные проклятия жертв хоть и звучали искренне, но были опять же только атрибутом этой игры. Кастаньета считала, что лучше мстить за собственные обиды так, чем взрывать бомбы в мадридском метро, где судья-Смерть косила всех без разбора. В том числе тех, кто уж точно не был виноват в обидах Наварро: стариков, женщин и детей…

Какой креаторской «магией» пользовался Демиург, Викки не ведала. Но ощущала она себя под ментальным колпаком председателя прямо-таки древнегреческой богиней побед Афиной Палладой. Сейчас Кастаньету совершенно не волновало, кто стоит у нее на пути: привычные статисты-охранники или настоящие головорезы Южного Трезубца. Несомненно, последние в М-эфирном мире являлись не менее опасными, чем в реальном, но вряд ли им приходилось когда-либо иметь дело с такой стремительной и разъяренной стервой.

«Повезло макаронникам, что я вытянула этот жребий не в свои критические дни, – злорадно подумала Наварро, приближаясь ко входу в палаццо Деи Нормани. В своем настоящем облике она не могла зачать и родить ребенка – разве только при посредстве какой-нибудь дорогущей медицинской программы. Однако хвала высоким технологиям: все биоритмы и инстинкты девушки сохранились в неизменном виде. – Иначе я не только эту банду, но и весь дворец в пыль уничтожила бы».

–Сhe figa ?! – нервно всплеснув руками, выкрикнул Кастаньете оскорбление долговязый парень. Завидев поднимающуюся по лестнице незнакомку, он тут же зашагал ей навстречу, в то время как два его приятеля остались на площадке возле ворот. Викки понятия не имела, как принято сегодня одеваться в гангстерской среде, но в отличие от гостьи эта троица была одета под стать отраженной здесь эпохе, в старомодные костюмы-тройки и широкие кепи. – Эй, bambina , откуда ты такая взялась? Тебя здесь ждут? Если нет – vaiacagare !

И указал Наварро в противоположном направлении.

У охранников под пиджаками виднелось оружие, но вынимать его громилы не торопились. Стоявшие наверху макаронники пожирали Викторию недвусмысленными взглядами и щерились. Завязка для боевика с Кастаньетой в главной роли выходила каноническая. Сама кинозвезда пока никак не отреагировала на грубость сицилийца и продолжала наступать прямо на него. Слегка опешивший от такого напора верзила сбавил шаг и изобразил недоуменную мину.

– Прочь с дороги,maricones de mierdas ! Мне нужны Франко Барберино, Дарио Сальвини и Массимо де Карнерри! – грозным голосом провозгласила Викки, чувствуя небывалый приток адреналина – теперь уже своего, кровного, а не навязанного Демиургом возбудителя.

Руки каждого из головорезов как по команде метнулась за пазуху. Даже если охранники понимали по-испански, вряд ли это была реакция на то, что нахальная девица обозвала их сраными педиками. Яснее ясного, что мордовороты всполошились из-за упомянутых всуе имен своих боссов; имен, которые ни один смертный не имел права произносить в таком дерзком тоне.

В ответ на выпад противников Виктория нажала кнопку на ручке кейса, после чего тот разлетелся на половинки, а в руке у Наварро остался компактный скорострельный пистолет-пулемет «Агила», рукоятка которого служила одновременно и ручкой чемоданчика.

–Figlia di putana ! – только и успел выкрикнуть долговязый перед тем, как короткая, выпущенная практически в упор очередь начисто снесла ему голову.

Пользуясь выигранной форой, Кастаньета, почти не целясь, прикончила едва успевших выхватить оружие охранников. А затем рывком расстегнула полы жакета, под которым находился широкий разгрузочный пояс с запасными магазинами, и, перепрыгивая через три ступеньки, кинулась к распахнутым воротам палаццо Деи Нормани.

Викки задержалась перед ними лишь на мгновение: ей приглянулся выроненный одним из головорезов пистолет-пулемет – специальная модель «Вальтера» с идентичным «Агиле» универсальным магазином повышенной емкости и насадкой – ускорителем пуль. В реальности это оружие существовало пока только в виде прототипа, но в Менталиберте оно уже было в ходу – весьма распространенный рекламный ход многих производителей вооружения и прочей техники. Облегченный «Агила» хоть и был оснащен подствольной мини-ракетницей, но позволял управляться с ним одной рукой. Поэтому, заполучив трофей, Викки без труда форсировала свою огневую мощь, получив возможность стрелять с обеих рук одновременно.

Что и продемонстрировала спустя несколько секунд, ворвавшись во дворец неудержимой амазонкой и паля во все, что преграждало ей путь…

Виктория была убеждена, что, едва до боссов Трезубца долетят выстрелы и взрывы, те попытаются слинять из опасного квадрата на Бульвар или попросту отключатся от М-эфира. Этому был обязан воспрепятствовать Демиург, но девушка все равно решила не искушать судьбу и со всех ног припустила прямиком к Палатинской капелле. Благо схема дворца отпечаталась в памяти Викки столь же отчетливо, как координаты ее загрузочного досье. Посредством этих мнемофайлов креаторы института Эберта периодически возрождали либерианку в Менталиберте после ее ментальной гибели. А такое с вечно ищущими неприятностей членами «Дэс клуба» происходило частенько. На сегодняшний день в досье Кастаньеты стояла отметка «дубль четвертого поколения». У некоторых ее одноклубников версия дубля была выше, у некоторых ниже, но «девственной» единицей в клубе был клеймен только Демиург. Он без зазрения совести отправлял под пули товарищей, а сам еще ни разу не пережил процедуру повторного воскрешения. А ведь мог, мерзавец, из дружеской солидарности хотя бы однажды пустить себе пулю в лоб, чтобы испытать всю прелесть перезагрузки своего М-дубля!

Помимо головорезов картеля, во дворце было также полно слуг и официантов. Глупые статисты при звуках канонады начали метаться из угла в угол и падать на пол, старательно отыгрывая роли напуганных перестрелкой невинных свидетелей. Все они были наряжены в белую униформу и сразу бросались в глаза. Так что Наварро имела возможность сортировать цели на явно опасные и потенциально опасные (любой из здешних статистов мог внезапно воспылать героизмом и встать на защиту хозяев своего квадрата) и не тратить понапрасну патроны.

Кастаньета промчалась до входа в Палатинскую капеллу едва уловимой глазу красной молнией, а впереди нее несся куда более стремительный и неотвратимый шквал пуль. Свинцовая волна смела с дороги еще полдюжины противников. Фактор внезапности и бурлящая в жилах девушки энергия позволили ей застать врага врасплох. Но, правда, ненадолго. Бойцы картеля были не чета дешевым статистам-охранникам, услугами которых пользовались владельцы иных квадратов, и быстро сориентировались в изменившийся обстановке. За балюстрадой и колоннами, огораживающими пространство у входа в капеллу, Викки уже поджидал плотный кордон из телохранителей, готовых дать решительный отпор любому, даже многократно превосходящему их по силам противнику.

«Все ясно, – смекнула Виктория, притаившись за колонной и впервые за время атаки перезарядив оружие. – Ублюдки прикрывают боссов, пока те безболезненно эвакуируются из Палермо. Вот удивятся-то итальяшки, когда узнают, что все М-рубежи квадрата заблокированы!»

Демиург превосходно справлялся с этой задачей, иначе клуб сроду не заслужил бы свою одиозную репутацию, поскольку его жертвы неминуемо разбегались бы от карателей по Менталиберту. Чтобы войти или, наоборот, покинуть М-эфир, пользователю требовалось активировать индивидуальный алгоритм входа-выхода. Этот тонкий процесс всегда занимал некоторое время, и во избежание технических накладок либерианцам предписывалось действовать четко по инструкциям. Аварийное отключение от ментального пространства было чревато для пользователя нервным шоком, а насколько он окажется серьезным, зависело от психики конкретного человека. Вряд ли шишкам картеля хотелось заполучить на память об этой встрече малоприятный «сувенир» в виде нервного тика или кратковременного расстройства зрения.

Как и раньше, Демиург возвел вокруг атакуемого квадрата заслон ментальных помех, сбивающий жертвам алгоритм выхода и обрекающий их на заклание в угоду пресловутому рейтингу популярности, на который буквально молился председатель «Дэс клаба». Викки с усмешкой представила изумление Массимо, Франко и Дарио, которые пытались вырваться из квадрата и с ужасом осознавали, что все без толку. Надо полагать, режиссер снимающегося сейчас видеоролика зафиксирует на мнемоноситель ненаигранное смятение боссов Трезубца и непременно вставит эти эффектные кадры в будущий фильм.

Что ж, Кастаньета, проклятаяbrusca chica , настала пора переходить к кульминации этого исторического представления…


Наварро мельком выглянула из-за колонны и оценила обстановку. Очевидно, стерегущие капеллу телохранители решили, что на дворец напала как минимум команда неизвестных убийц. И теперь преградившая Виктории путь компания напряженно присматривалась к каждой тени, стараясь вычислить затаившегося в колоннаде врага. Если это незримое противостояние затянется, сицилийцы наверняка попытаются эвакуировать боссов в безопасный район Палермо, как только те известят охрану, что им не удается отключиться от М-эфира. Кастаньете нужно было воспользоваться кратковременным замешательством врага и прорваться к его ключевым фигурам до того, как их выведут из дворца через запасную дверь и укроют в неприступном месте.

Ракета, заряженная девушкой в подствольную ракетницу «Агилы», состояла из шести разделяющихся снарядов-кассет, которые в свою очередь разрывались при подлете к целям на тысячи молниеносных игл. Похожая с виду на карманный флакончик дезодоранта, мини-ракета тем не менее обладала огромным радиусом поражения. При разрыве игольчатой кассеты рядом с человеком мгновенный летальный исход был для него неизбежен. Включив на таймере разделителя трехсекундную задержку, Викки высунула оружие из укрытия и, не целясь, выпустила ракету в стену за головорезами. Ракетный наконечник-гарпун вонзился в камень, надежно приклепав снаряд над головами врагов. И не успели они определить, чем пальнул в них противник, как до Кастаньеты долетел сначала хлопок сработавшего разделителя, а сразу за ним – синхронные разрывы разлетевшихся во все стороны кассет.

Судя по звуку разбросанных игл, что осыпали стены, колонны, балюстраду и засевших там телохранителей, перед входом в базилику пронеслась молниеносная песчаная буря. Виктория вздрогнула: одна шальная игла, обогнувшая рикошетом колонну, впилась на излете злоумышленнице в щеку, а еще несколько увязли в волосах и зацепились за одежду. Но это была никчемная неприятность в сравнении с той, что постигла бойцов картеля. Вооруженная компания сицилийцев оказалась не готова к выходке Викки и угодила в накрывший их стальной буран. Кто-то погиб мгновенно, кто-то выжил, но получил множественные повреждения, а кто-то отделался легкими ранениями, но, так или иначе, полностью боеспособных противников на вражеской линии обороны не осталось. Вырвав из щеки чуть было не выбившую ей глаз иголку, Наварро выскочила из-за колонны и бросилась закреплять отвоеванное преимущество.

Первыми от свинца Кастаньеты полегли те охранники, что еще стояли на ногах и держали оружие наготове. Воительница прошлась по иссеченной иглами и заваленной телами площадке, подобно газонокосилке, придавая полю боя однообразно мертвый облик. Благодаря усиленному Демиургом, нечеловечески быстрому проворству, Викки завершила расправу еще до того, как первый из подстреленных ей громил упал наземь. «Агила» и «Вальтер» в руках Наварро били короткими очередями и ни разу не промазали мимо цели.

Добив тех, кто подавал признаки жизни, девушка в очередной раз сменила магазины и навострила уши, пытаясь определить, не доносится ли откуда-нибудь топот приближающегося вражеского подкрепления. Но ничего, кроме криков слуг и треска испещренной иглами обваливающейся штукатурки, Викки не расслышала. Однако это не означало, что все телохранители донов были повержены. Не исключено, что кто-нибудь из уцелевших итальяшек подкрадывается сейчас к капелле, намереваясь контратаковать дерзкую киллершу из-за угла.

Где-то внутри часовни раздался грохот перевернутого стола, сопровождаемый звоном битой посуды и падающего на гранитный пол столового серебра. Виктория хмыкнула: экстравагантная блажь нашла на боссов Южного Трезубца – устроить банкет во всемирно известной базилике. Хотя, говоря начистоту, грех, который намеревалась там же учинить Наварро, выглядел куда более тяжким.

Викки прошмыгнула в полумрак капеллы и спряталась за ближайшую колонну. И правильно сделала, что не стала врываться внутрь очертя голову. Едва Кастаньета исчезла из дверного проема, как в него и по косяку ударил град пуль. Огонь вели как минимум двое стрелков с автоматическим оружием, расположившихся в центральной части помещения. Сомнительно, что это отстреливались боссы или их помощники-консиглиери. С такой многочисленной охраной, выставленной даже в закрытом квадрате, шишкам Трезубца не было нужды таскать при себе оружие. Наверняка в часовне еще оставались телохранители, обязанные надзирать непосредственно за верхушкой картеля.

Кастаньета не стала в ответ палить наугад, вместо этого она замерла и прислушалась.

– Кажется, это девка, – произнес слегка растерянный, но спокойный голос. Акустика в капелле была отличная, и Викки прекрасно расслышала высказанное в другом углу зала замечание.

– Одна? – спросил у говорившего кто-то, уже не такой хладнокровный.

– Думаю, да. Принесла нам сообщение, – ответил тот, кто засек злоумышленницу, и грязно выругался сквозь зубы: –Incazzata stronza !

– Как она сюда попала? – поинтересовался у говорившего еще один голос, явно старческий. – И почему не работает связь?

– Наверное, эта потаскуха блокировала наши алгоритмы выхода, – догадался «невозмутимый», после чего окликнул скрывающуюся в колоннаде Наварро: – Эй, чертовка, ты меня слышишь? Кто тебя прислал? Если тебе есть что нам передать, говори сейчас и проваливай, потому что когда я тебя поймаю, ты уже ничего нам не расскажешь. Будешь только визжать и умолять меня не портить твою смазливую мордашку. Тебе понятно?

Кастаньета исполнилась решимости и выглянула из-за укрытия, чтобы провести более тщательную рекогносцировку. Два ряда проходящих через зал колонн были соединены между собой стрельчатыми, упирающимися в сводчатый потолок арками, а где-то у противоположной от входа стены должен был располагаться алтарь. Но ни его, ни иных религиозных атрибутов в базилике не наблюдалось (хоть в этом сицилийцы проявили благопристойность и уважение к оккупированной святыне). Лишь покрытые богатой византийской росписью и ликами святых потолки и стены указывали на то, что Викки очутилась в часовне, а не в обеденном зале, как можно было подумать, взглянув на опрокинутый и превращенный в баррикаду массивный стол в центре капеллы.

Отвечать на вопросы бравирующего макаронника Виктория не стала, поскольку никаких специальных посланий Южному Трезубцу она не приготовила. Единственное ее послание боссам картеля состояло всего из трех коротких пунктов. Для их озвучивания следовало лишь прицелиться в каждого из главарей и нажать на спусковой крючок. А затем, когда у Франко Барберино, Дарио Сальвини и Массимо де Карнерри не останется к Кастаньете никаких вопросов, она может с чистой совестью возвращаться на Бульвар, чтобы в компании одноклубников отправиться в их излюбленный бар «Старый маразматик» и отметить успешное окончание очередной прогулки.

Справа у стены, за колоннами, раздались звяканье и короткое ругательство – очевидно, кто-то споткнулся о рассыпанные по полу столовые приборы. Кастаньету эти негромкие звуки взбудоражили столь же сильно, как и выстрелы. Сицилийцы вовсе не собирались забиваться в угол и ждать, когда «немезида» соизволит предстать пред их очи. Пока кто-то из боссов отвлекал Наварро, их подручные взялись по-тихому обходить ее с флангов. И действительно, могли бы застать Викки врасплох, если бы внимательнее смотрели под ноги.

Выскочи девушка в центральный проход, она неминуемо напоролась бы на плотный кинжальный огонь, поэтому наилучшим для нее вариантом являлся незамедлительный удар с фланга. Обнаруживший себя враг отринул конспирацию и больше не крался, а бежал к цели, все еще надеясь опередить Кастаньету. Она же решила поступить иррационально: проигнорировала очевидную атаку и метнулась к той стене, вдоль которой, по всем признакам, должен был двигаться второй вражеский стрелок.

Предчувствия Викки не обманули: именно там он и находился. Когда Наварро нарисовалась перед сицилийцем, его автомат был нацелен на дверь и загрохотал мгновением позже грянувших в унисон пистолетов-пулеметов либерианки (современное оружие было, пожалуй, единственным отступлением хозяев квадрата от концепции любимой ими ретро-эпохи). Викки спустила курки еще до того, как нарисовалась из-за укрытия, и в момент, когда она стала представлять собой отличную мишень, шквал свинца уже сбил врага с ног. Выпущенная им очередь ушла в потолок, дырявя пусть не настоящую, но все равно изысканную роспись часовни.

Аналогичное варварство учинили и те выстрелы, что раздались мгновением позже за спиной у Кастаньеты. Несколько колонн разделяло Викки и атакующего ее теперь уже с тыла второго макаронника. Он явно смекнул, что его товарищ вышел из игры, и стрелял вслепую, собираясь припугнуть мерзавку и выгнать ее на открытое пространство. Пули защелкали по стене и колоннам в полуметре от Виктории, но она не поддалась на провокацию и осталась на месте. Она знала, в какую сторону двигается неуклюжий, громко топающий сицилиец, и готовилась опередить его на выстреле, как только он высунет нос.

Однако противник предугадал хитрость Наварро и, не обнаружив цели, поостерегся выскакивать под пули. Викки прикинула, что враг притаился за той самой колонной, где только что отсиживалась она, и теперь суматошно вычисляет, куда направилась коварная бестия. Кастаньета так и оставалась вне поля зрения тех, кто засел за баррикадой, иначе боссы не молчали бы, а сразу выдали телохранителю местонахождение убийцы.

– А ну-ка, мальчик, проверим твою реакцию, – процедила под нос Наварро, после чего размахнулась и швырнула почти разряженный трофейный «Вальтер» через центральный проход в противоположную стену базилики, а сама, пригнувшись, побежала на цыпочках в обратную сторону.

В возникшем на поле брани наэлектризованном затишье звук упавшего на гранитным плиты пистолета-пулемета произвел вполне ожидаемый эффект. Подкарауливающий Викки сицилиец решил, что его обходят сзади, и, выскочив между колонн, выпустил навскидку в направлении подозрительного шума длинную очередь.

Кастаньета и впрямь совершила обходной маневр, только уже бесшумный и по более короткому пути. Клюнувший на ее уловку враг спохватился, да поздно. Пули Виктории настигли его, когда он, не прекращая огонь, начал разворачиваться в ее сторону. Лишившийся головы громила прочертил по инерции свинцовой струей окрест себя круг, но при заходе на второй ноги агонизирующего стрелка подкосились, и он рухнул на пол, застыв в неестественной скрюченной позе.

Викки едва успела юркнуть обратно за колонну, чуть было не нарвавшись на шальную очередь. Отбитые пулями каменные осколки брызнули девушке в лицо, и без того заляпанное кровью из проткнутой иглой щеки, и оставили на нем кровоточащие оспины. «Проклятье, – чертыхнулась Кастаньета. – Придется после прогулки вместо похода с приятелями в бар идти к косметологу и очищать свою смазливую мордашку от шрамов. Причем за свой счет. Уж коли вызвалась добровольно участвовать в этой альтруистской акции, значит, никаких финансовых компенсаций от Демиурга и подавно не дождешься. Сама испачкалась, сама и отмывайся – вот так он, поганец, и скажет!»

Обозленная не столько на сицилийцев, сколько на свою неаккуратность, Викки вновь перезарядила «Агилу» – хотелось надеяться, что в последний раз, – и, не таясь, направилась к вражеской баррикаде прямиком по центральному проходу. Глаза Кастаньеты метали молнии, а ноздри трепетали в предвкушении кульминационного момента, пожалуй, самого яркого триумфа в ее жизни, как прошлой, так и настоящей. Девушка вскинула оружие, готовясь покарать любого, кто высунется из-за укрытия неважно с какими намерениями, агрессивными или примирительными. Она и прежде не была настроена на переговоры, а теперь и подавно.

– Ну давай, стреляй,incoglionita сagna ! – с вызовом прокричал Виктории смазливый моложавый тип с тонкими пижонскими усиками. Он без страха поднялся на ноги и выпятил грудь, давая понять, что ничуть не боится идущую на него убийцу. – Дешевая потаскуха, дочь такой же потаскухи! Клянусь, что как только узнаю твое имя…

И, взмахнув руками, отлетел назад, щедро нашпигованный свинцом.

«Массимо де Карнерри», – узнала Виктория отчаянного макаронника. Из-за спешки она не успела раскопать перед прогулкой М-фото своих нынешних жертв. Вполне возможно, что таких снимков вообще не было в информатории Менталиберта. Мафиозные боссы и их подручные испокон веков славились своей параноидальной скрытностью и позировали перед фотокамерами, лишь попадая на судебные процессы. Информатор Демиурга снабдил его лишь перечнем характерных примет каждой картельной шишки. Внешность их разнилась достаточно сильно, и Наварро можно было не глядеть на остальных донов, чтобы определить, кого именно она прикончила.

Вслед за де Карнерри из-за баррикады неторопливо поднялись еще трое сицилийцев: два худощавых, неприметной наружности типа помогли встать на ноги полному обрюзгшему старику, в коем Кастаньета без труда опознала самого пожилого босса картеля – Франко Барберино. Как звали его помощников, Викки понятия не имела, но желчного, болезненного коротышки Дарио Сальвини среди них точно не было. Разве только он предпочитал находиться в Менталиберте под другой личиной, но это маловероятно. Все участники трехсторонних переговоров наверняка соблюдали единый протокол встречи, и если Массимо и Франко присутствовали здесь в своем оригинальном обличье, значит, М-дубля Дарио это правило тоже касалось.

Франко не стал осыпать Кастаньету проклятиями, просто отпихнул от себя навязчивых помощников и с молчаливым презрением уставился в глаза своему палачу. Впрочем, Викки и не надеялась, что кто-то из сицилийцев будет молить ее о пощаде. И не потому, что все они умирали понарошку и знали, что, получив пулю в лоб, непременно воскреснут. Даже угоди боссы картеля в подобную передрягу в реальности, вряд ли они вели бы себя иначе. В годы Тотальной Мясорубки один лишь де Карнерри пережил на себя три покушения и несколько месяцев провел в коме. Эти люди не только погубили сотни человеческих душ, но и сами не однажды смотрели в глаза смерти, так что запугать их приставленным ко лбу пистолетом было невозможно ни в реальности, ни тем паче здесь. За пределами Менталиберта, на родине Виктории, жило немало таких же стойких людей, чьи идеалы пусть и разнились с идеалами этих сицилийцев, но полное презрение к смерти делало и тех, и других очень похожими.

Хладнокровно выдержав пронизывающий до костей, лютый взгляд Барберино, Наварро недрогнувшей рукой методично расстреляла сначала Франко, а затем его подручных.

– Сальвини! – крикнула Кастаньета, когда в стенах капеллы улеглось гулкое эхо выстрелов. – Где ты, Дарио?! Решил сыграть со мной в прятки?! А ну выходи и умри, как мужчина! Эй!..

Третий главарь картеля вовсе не прятался и отыскался довольно быстро. Он находился здесь же, за баррикадой. Сальвини сидел, прислонившись к колонне, и выглядел весьма странно. Шестидесятидвухлетний дон – средний по возрасту между пятидесятилетним Массимо и престарелым Франко, дата рождения коего, говорят, была известна лишь ему самому, – больше напоминал уснувшего в подворотне невменяемого пьянчугу, нежели готовую предстать перед карателем жертву. Голова Дарио упала на грудь, левая рука безвольно повисла вдоль тела, а правая крепко уцепилась за ворот рубахи, пуговицы на котором, как заметила Викки, были вырваны с мясом.

– Вот клоун! – презрительно хохотнула Наварро, ткнув Сальвини в висок стволом автомата. – Решил прикинуться дохлым, да? Думаешь, я решу, что у тебя была при себе ампула с ядом? Не верю, как говорил один русский режиссер! Ладно, дядя, кончай ломать комедию! Встать! Встать, кому говорят!

Виктория пнула недвижимого дона ногой в плечо и тот мешком завалился набок. Голова Дарио стукнулась о гранит, откинулась назад, и на Викки вытаращились два немигающих остекленевших глаза. Сведенная судорогой правая рука Сальвини так и не отцепилась от разорванного ворота. Макаронник и впрямь выглядел мертвым, и потому выдвинутая Наварро версия с ядом вполне могла иметь место.

–Cojonudo ! – брезгливо поморщившись, ругнулась Кастаньета. – Обалдеть! Неужели действительно подох?

И, с опаской оглядевшись по сторонам, склонилась над телом пожилого сицилийца, в чьих волосах только-только начала пробиваться благородная седина.

Узнать, в каком состоянии находится либерианец, очень просто. Проба пульса, реакция зрачков на свет и дыхание являлись в подобных случаях лишь поверхностными и зачастую необъективным критериями. В некоторых квадратах либерианцы и вовсе не дышали, подчиняясь правилам местных креаторов, которые сочли необязательным создавать свои миры по образу и подобию земной реальности. Единственным стопроцентно точным методом медицинской диагностики любого либерианца был цвет ногтей на руках и ногах. Креатор, отказывающийся подчиниться требованиям администрации Менталиберта поддерживать эту обязательную условность, лишался лицензии на работу с сентенсором и прочим оборудованием для преобразования М-эфира. Поэтому даже в откровенно фантастических квадратах, что моделировали жизнь на других планетах, их экстравагантные обитатели обладали вживленными индикаторами состояния ментального тела. По ним можно было сразу определить, кто перед тобой: «одушевленный» либерианец, его автоном – функционирующий в автономном режиме М-дубль, – или «мертвец», душа коего пребывает в данный момент на Полосе Воскрешения – здешнем Чистилище, через которое проходят все, кто погиб в Менталиберте насильственной смертью.

Впрочем, иных смертей тут и не бывает…

Изучение диагностических индикаторов на теле Сальвини повергло Наварро в очередное замешательство.

Ногти Викки под отключаемым люминесцентным маникюром имели нормальный бледно-розовый цвет – как у любого здравствующего либерианца. Датчики на телах де Карнерри, Барберино и их подручных – озадаченная Виктория проверила все валявшиеся поблизости трупы – окрасились в темно-синий оттенок. Это означало, что души убиенных сицилийцев благополучно отправились на Полосу Воскрешения и через несколько минут возродятся на Бульваре в прежних или новых – на выбор пользователя – ипостасях. Если бы эти типы покинули Менталиберт до того, как Кастаньета нафаршировала их пулями, и оставили ей на растерзание бездушных автономов, все они сверкали бы перед убийцей ослепительно белыми ногтями. Ну а затешись вдруг среди мафиози квадрокоп, он продемонстрировал бы хулиганке жетон-голограмму, что высветилась бы из микропроектора, вживленного всем сотрудникам администрации в ногти больших пальцев рук.

Датчики Сальвини были окрашены в незнакомый Кастаньете черный цвет, принятый ей поначалу за люминесцентный маникюр. Обычно при гибели М-дубля эта косметическая функция автоматически отключалась, а раз так, решила Викки, значит, коротышка-босс и впрямь лишь прикидывается мертвым.

– Хорош артист, слов нет. Весьма убедительно сыграно, – похвалила Наварро упрямого притворщика и снова нацелила на него «Агилу». – Что ж, ты заслужил своего свинцового «Оскара».

Автомат пролаял короткую очередь в сердце недвижимого Сальвини. Тот даже не вздрогнул, так и остался лежать в растекающейся под ним кровавой луже, выпучив глаза, согнувшись пополам и вцепившись закостеневшими пальцами в ворот рубахи.

Кастаньета взяла теперь уже бесспорного покойника за левую ладонь, словно надумала поцеловать ее, оказав тем самым дону последнее почтение, и стала пристально следить за ногтями Сальвини. Прошло полминуты, но их странный цвет остался неизменным. Что это могло означать, Викки не имела ни малейшего представления.

– И черт с тобой! – со злостью выкрикнула Виктория, брезгливо оттолкнув руку мертвеца, словно он попытался ущипнуть девушку за грудь. – Дались мне твои ногти!Finitalacommedia , пускайте титры! Прощайте, макаронники! Всем спасибо, до будущих встреч!

И, картинно швырнув более ненужный автомат на груду тел – взбудораженная Викки не забывала, что продолжает работать на публику, – эффектной походкой направилась к выходу. Наварро следовало прилежно доиграть спектакль до тех пор, пока Демиург не активирует ее алгоритм выхода из квадрата.

«Что, съели? – мысленно торжествовала над одноклубниками победительница, красиво покидая сцену. – Попробуйте теперь перещеголять Кастаньету, жалкие неудачники!»

Да, прогулка удалась на славу, и, радуясь этому, Виктория уже через минуту забыла об озадачивших ее странных ногтях бездыханного М-дубля Сальвини. А в это время по ночным улицам реального Чикаго неслась, сверкая огнями, карета «скорой помощи», и лучшие кардиологи города были подняты из постелей и направлены в кардиологический центр на экстренную внеплановую операцию. Которая, к сожалению, так и не состоялась, поскольку больной скончался от обширного инфаркта еще по дороге в госпиталь…

Редко, очень редко посещение Менталиберта заканчивается для пользователя летальным исходом. И сегодня ночью одному из боссов Южного Трезубца Дарио Сальвини было суждено пополнить своим именем этот трагический список. А также открыть другой, не менее черный, написанием которого занялся большой специалист по составлению подобных списков и самая зловещая фигура Тотальной Мясорубки – Доминик «Тремито» Аглиотти…

## Глава 2

– Прости, Дом, но дальше нам ехать не стоит, – проговорил виноватым тоном Томазо Мухобойка, припарковав автомобиль у обочины, возле ограды кладбища Монт Оливец. – Федералы вокруг так и рыщут, пасут всех, кто на могилу босса приходит. Лоренцо, пекарь, что неподалеку от меня живет, рассказывал, что даже за ним какие-то типы в костюмах целый день ходили… Да ты и отсюда можешь увидеть, где дон Дарио похоронен.

– Там? – поинтересовался Тремито, указав на находившуюся в двухстах шагах от ограды трехметровую гранитную стелу и выложенный вокруг нее целый курган живых цветов.

– Угу, – кивнул Мухобойка. – Я специально с этого края кладбища подъехал. Пусть отсюда и далеко до могилы, зато народ постоянно толпится, федералам обзор загораживает. Хотя не думаю, что они именно тебя здесь поджидают. Ведь ты для них поди уже два года как официальный мертвец. Шеф бюро на всю страну об этом лично раструбил, я сам в новостях видел.

– Затем и раструбил, чтобы я расслабился и выполз из своей глубокой норы, – пояснил Аглиотти. – Не верят федералы в мою смерть, я это точно знаю. Возможно, лет пять назад и поверили бы, но не при их нынешнем шефе. Этот чертов Макмерфи родную мать похоронит, а потом откопает и перепроверит, умерла она или прикидывается. Ищут они меня, Томми. И еще лет тридцать искать будут, даже после того как я взаправду пойду червей кормить… Ладно, давай помолчим. Все-таки на могилу к другу приехали…

Доминик Аглиотти был на семнадцать лет моложе своего бессменного, а ныне покойного покровителя Дарио Сальвини, но выглядел гораздо старше своих сорока пяти лет. Худощавый, немного неказистый Тремито обладал, однако, несопоставимой с комплекцией физической силой и не раз на своем веку разделывал под орех гораздо более крупных, чем он, противников. В основном безмозглых уличных «быков», чья тупость была прямо пропорциональна их наглости. Те же из них, кто обладал инстинктом самосохранения, предпочитали не связываться с жилистым итальянцем, поскольку уже по его взгляду могли определить – от этого макаронника легко нажить кучу неприятностей.

Тремито и в молодости не отличался привлекательностью, а с годами растерял и те ее крохи, что имелись. Сегодня при взгляде на его изрезанное морщинами, одутловатое лицо можно было подумать, что Аглиотти злоупотребляет выпивкой, но в действительности он всю свою жизнь был сдержан в употреблении спиртного. Большие, до макушки, залысины делали и без того высокий лоб Доминика еще выше, что Тремито, впрочем, не считал недостатком. Наоборот, гладко зачесывал свои длинные черные волосы назад и бриолинил их лаком, словно нарочно привлекая внимание к своей прореженной временем шевелюре. А крючковатый, каким-то чудом не перебитый в неисчислимых драках нос, тяжелые, постоянно полуприкрытые веки и чуть выпяченная нижняя губа придавали Тремито прямо-таки аристократически надменный вид.

Казалось, что Доминик всегда пребывает в расслабленной полудреме, но считать так было очень большим заблуждением. Апатия Аглиотти являлась лишь ширмой. За ней скрывалась крайне жестокая натура, усиленная стальным и в общем-то нехарактерным для сицилийца хладнокровием. Тремито походил на свирепого бойцового пса, что кусает молча, мгновенно пресекает любые агрессивные выпады жертвы, а расслышав жалобный скулеж, впадает в еще большую ярость, которую, однако, прекрасно контролирует. Доминик был из тех людей, кого бесило, когда им начинали плакаться на жизнь или каяться в грехах, а за панибратское с собой обращение он мог и вовсе без разговоров втоптать собеседника в землю. От этого друзей у Тремито было не так уж много, зато каждый из них считал за честь, что пользуется уважением такого человека, как Доминик Аглиотти, – бывшей правой руки дона Сальвини, а после Тотальной Мясорубки – объявленного в международный розыск опасного преступника, вынужденного залечь на дно и распускать слухи о собственной гибели, дабы не компрометировать своего босса.

Томазо «Мухобойка» Гольджи был давним приятелем Тремито, выросшим с ним в одном квартале и практически повторившим судьбу старшего его на пять лет Аглиотти. Разве только в настоящий момент Мухобойка не разыскивался полицией и потому продолжал находиться при доне Сальвини до самой его нелепой скоропостижной смерти. Неуклюжий туповатый громила Гольджи не являлся доверенным лицом босса, а с уходом в бега Тремито был понижен из телохранителей до обычного сборщика «контрибуций» и вот уже несколько лет собирал мзду с мелких торговцев в подконтрольных Сальвини районах Чикаго. Томазо и известил скрывающегося в пригороде Доминика о трагедии, что стряслась четыре дня назад во время переговоров верхушки картеля в Менталиберте. Разумеется, мелкую сошку Гольджи на эту встречу никто не приглашал, и он понятия не имел, что именно там произошло – подробности таких мероприятий никогда не афишировались. Но по дошедшим до Мухобойки слухам, случившийся у дона Сальвини инфаркт был отнюдь не случаен, пусть даже у Дарио давно наличествовали проблемы с сердцем.

– Всякое болтают, – уклончиво ответил Томазо на расспросы Доминика, встретив того на взятой напрокат машине в условленном месте, куда Тремито прибыл на такси, как только смог выбраться из пригорода. – Сам понимаешь, с той поры, как ты в берлогу залег, меня больше никто в дела благодетеля не посвящает. Хочешь узнать подробности, поспрашивай Горлопана Тони или кого-нибудь из его кузенов – онитам были и знают, что к чему. Хотя и они вряд ли что-нибудь путное расскажут… Но грызни между «папами» не было, это точно. Если бы они поцапались, то скорее Дарио на пару с де Карнерри свели бы в могилу старого пердуна Барберино. Этот нью-йоркский пузырь давно сдулся, а в Трезубце к его мнению прислушиваются только из-за того, что он тогда всех нас примирил и объединил.

– А что говорит Марко? – осведомился Доминик, имея в виду Марко Бискотти, ближайшего делового советника и секретаря дона Сальвини. – Он же наверняка присутствовал в Менталиберте на встрече тройки.

– Прохвост Приторный тоже помалкивает, – пояснил Гольджи. – Сказал лишь, что Дарио отдал Богу душу из-за обширного инфаркта, да порекомендовал пока сидеть по норам и без особых причин не рыпаться. После похорон Бискотти с целой прорвой адвокатов и юристов укатил на виллу к сеньоре Сальвини, дела покойного дона в порядок приводить. Тут ведь не все так просто. Прямых наследников у благодетеля после Тотальной Мясорубки не осталось, и кто теперь семью возглавит, пока неясно. Его младший брат Руджеро – слизняк и наркоман, которому я с удовольствием пустил бы пулю в башку, дали бы только распоряжение. Кузены и племянники однозначно отпадают – куда этим засранцам до нашего Дарио. Сам Бискотти? Тоже сомнительно. Де Карнерри и Барберино Приторного на дух не переваривают и вряд ли станут считаться с его мнением. Ох, чует моя задница, грядет большой передел, на котором нам с тобой даже крошек не достанется…


Почти четверть часа просидели приятели в молчании у кладбищенской ограды. За это время наметанный глаз Тремито успел дважды заметить проехавшие мимо автомобили с федеральными номерами и один подозрительно неторопливый фургон электрической компании, внутри коего тоже наверняка скрывалась группа слежения ФБР. Толчея на этом участке улицы и впрямь была сильная, поэтому федералы вряд ли с ходу высмотрели бы в припаркованной у обочины машине разыскиваемого преступника. Однако Аглиотти не намеревался искушать судьбу и долго маячить под носом у агентов. Оказав последнее почтение покровителю и другу, Доминик тронул пригорюнившегося Томазо за плечо и жестом велел ему отъезжать.

– Надо бы выпить где-нибудь за упокой старика Дарио, – угрюмым тоном внес предложение Гольджи, оглядываясь в поисках «хвоста». – Как ты на это смотришь?

– Да, неплохо бы, – подтвердил Аглиотти, у которого тоже вертелась в голове аналогичная мысль.

– Отлично, – кивнул Мухобойка. – А то как-то не по-человечески получилось. Да и мы с тобой, наверное, уже полгода не виделись… Вот только где приземлимся? Моя конура со дня похорон наверняка под наблюдением… Давай поедем в бар Плешивого Луиджи. Будь уверен, для нас у этого скряги всегда отдельный кабинет найдется.

Сегодня мобильный видеосет Тремито звонил очень редко – не чаще двух раз в месяц, – а все разговоры по нему обычно ограничивались несколькими завуалированными фразами при полностью отключенном изображении. Время от времени дон Сальвини и немногочисленные приятели Доминика интересовались, жив ли он еще и не нуждается ли в чем-нибудь. Последним входящим звонком для него было послание Гольджи о смерти Дарио, сразу выбившее Аглиотти из неспешного жизненного ритма, к которому тот, признаться, в изгнании уже привык. И потому, когда видеосет в кармане Тремито внезапно издал сигнал вызова, Доминик удивился и сразу насторожился.

Причина на то у него была веская. Видеосет заиграл мелодию, отведенную владельцем для звонков от одного конкретного человека. Того самого, который в данный момент покоился под гранитной плитой и курганом из цветов на кладбище Монт Оливец…

Томазо покосился на напрягшегося товарища, но промолчал. А Доминик извлек из кармана видеосет и, протянув его водителю, продемонстрировал высветившуюся на дисплее заставку. И если пиликающая из аппарата музыка ни о чем Мухобойке не говорила, то изображенный на экране зодиакальный символ Весы оказался для Гольджи знакомым. Именно этим зашифрованным символом отображались на видеосетах каждого члена семьи Сальвини послания ее главы.

(К слову сказать, в Южном Трезубце все поголовно общались по единой видеосвязи так, словно до сих пор жили на заре двадцать первого века и пользовались не высокотехнологичными видеосетами, а старинными мобильными телефонами. Но каким бы глупым ни выглядел этот анахронизм, он помогал картелю хранить множество своих тайн в современном «открытом» мире, где с недавних пор в целях борьбы с преступностью даже в общественных туалетах начали устанавливать видеокамеры.)

– Синьора Сальвини? – предположил Томазо, указав на дисплей с конспиративной заставкой.

– Маловероятно, – отверг Тремито догадку приятеля. – Кроме покойного Дарио, мой номер был известен только тебе, Чико Ностромо, Косматому Джулиано и, вполне вероятно, Марко Бискотти… Говоришь, он сейчас на вилле утрясает дела с вдовой? Значит, теоретически Приторный может связаться со мной по видеосету дона Сальвини. Только почему Марко не сделал это со своего аппарата?

– Наверное, тебе лучше ответить, – посоветовал Гольджи замешкавшемуся товарищу.

– А вдруг нас пытаются запеленговать федералы? Вдруг они сумели заполучить видеосет Дарио, разблокировали адресный справочник и теперь названивают по всем номерам из списка?

– Ну… не знаю, – засомневался Мухобойка, инстинктивно обернувшись при упоминании Домиником ФБР. – Сам решай, как быть.

– Ладно… – Аглиотти занес палец над сенсором приема вызова. – Сделаем так: как только я почую хотя бы легкий запах тухлятины, сразу выбрасываю аппарат и мы заметаем следы. Езжай-ка вон на тот мост и держись все время в крайнем ряду. Если что, швырну видеосет прямо в реку.

Томазо послушно свернул на мост через Чикаго-ривер, сбавил скорость и повел автомобиль у самого тротуарного бордюра. Пока водитель менял курс и перестраивался, видеосет Доминика не переставал трезвонить. Кто бы ни хотел побеседовать с Аглиотти, он был крайне настырен, и это Тремито тоже не нравилось.

Наконец он исполнился решимости и ответил на вызов. Заодно включил и громкую связь, дабы не пришлось потом пересказывать Мухобойке содержание беседы. Начинать разговор первым Доминик благоразумно не стал и, активировав сенсор приема, замер в ожидании, когда загадочный собеседник подаст голос.

– Это диспетчер агентства по аренде рефрижераторов «Альбано»? – сразу же полюбопытствовали на том конце линии.

– Кто говорит? – задал встречный вопрос Аглиотти. Прежде чем дойти до ушей незнакомца, его голос пропускался через ультрасовременный – на порядок дороже самого видеосета – звуковой конфузер, который радикально менял не только тембр, но также интонации и манеру речи. Сейчас опознать Доминика по голосу не сумели бы даже самые крутые эксперты-акустики в мире.

– С вами говорит директор юго-западного профсоюза дорожных грузоперевозчиков Смит, – ответил связавшийся с Тремито человек.

Глаза Гольджи округлились, а сам он едва не врезался в бампер впереди идущего автомобиля – настолько ошарашило Мухобойку заявление незнакомца. Аглиотти тоже сильно удивился услышанному, но по его хладнокровной реакции это было не заметно.

– Вы действительно представляете юго-западный профсоюз, мистер Смит? – на всякий случай переспросил Тремито.

– Именно так, – подтвердил «профдеятель». Видеосет дона Сальвини был оборудован аналогичным конфузером, поэтому, находись у аппарата даже его хозяин, он тоже зашифровал бы свой голос до неузнаваемости. Но в данный момент приятели меньше всего надеялись услышать своего покойного покровителя.

– Диспетчер «Альбано» вас слушает, – дал таки Аглиотти собеседнику утвердительный ответ.

– Отлично, – резюмировал «представитель». – Послушайте, мне необходимо арендовать у вас грузовой трейлер для перевозки замороженных морепродуктов. Вы могли бы мне в этом помочь?

– Кто порекомендовал вам наше агентство, мистер Смит?

– Наш общий знакомый – первый заместитель директора северного профсоюза. Вы удовлетворены ответом?

– Вполне, – ответил «диспетчер». – И да – мы можем помочь вашей проблеме. Вы знаете, по какому адресу находится наш офис?

– Да, я в курсе.

– Тогда встретимся там через два часа, – подытожил Тремито.

– Давайте лучше через четыре, – попросил «Смит».

– Через два, – отрезал «диспетчер». – Иначе подписание договора не состоится.

– Хорошо, я буду у вас через два часа, – не стал упрямиться «представитель». – В таком случае, до скорой встречи.

Доминик не ответил на прощание, молча нажал на сенсор и разорвал связь.

– Ты не сказал мне, что Массимо де Карнерри до сих пор в Чикаго. – Спрятав видеосет в карман, Аглиотти пристально посмотрел на приятеля.

– Но я сам об этом впервые слышу, Дом! – начал оправдываться Гольджи. Звучало не слишком убедительно, но, когда Мухобойка получал от Тремито упреки, он всегда волновался сильнее обычного, даже если говорил правду. – Откуда я мог знать, что Щеголь не улетит домой сразу после похорон, а задержится у нас аж на целую неделю!..

Оба приятеля моментально смекнули, кто такой этот человек из юго-западного профсоюза. Говоривший по видеосету Сальвини тип был досконально знаком с шифром чикагской семьи и, пользуясь им, сумел представиться Доминику как положено. Раньше в подобных беседах Дарио всегда играл роль директора северного профсоюза перевозчиков. Семья де Карнерри контролировала злачные территории Калифорнии и Невады, так что, по логике, назвавшись «юго-западным», Массимо был совершенно прав. Его поручитель – замдиректора «северных» – являлся, без сомнения, Марком Бискотти. Он же поведал Массимо о месте редких в последние годы встреч Тремито и его ныне покойного покровителя. Выражение «я хочу арендовать трейлер для морепродуктов» как раз и было закодированным предложением встретиться, причем безотлагательно.

Раньше Доминик ни под каким видом вот так спонтанно и без санкции дона не согласился бы на свидание с членами некогда враждебного клана. Ничего хорошего за такими сомнительными мероприятиями, как правило, не стояло. Но поскольку сегодня Аглиотти оказался фактически брошенным на произвол судьбы, а встречу с ним назначил сам глава клана де Карнерри, да еще при участии консиглиери чикагской семьи, игнорировать такое предложение было нельзя.

Пойти на это свидание следовало хотя бы затем, чтобы прояснить текущую обстановку. Конечно, Тремито не исключал и то, что Щеголь и Приторный попросту прикончат его, как ненужную обузу, дабы отвлечь от картеля лишнее внимание федералов. Но Доминик давным-давно смирился с тем, что рано или поздно семья вынесет ему смертный приговор, ибо даже дон Сальвини не мог не признать прагматичность такого решения. И признал бы однажды, не прикончи его самого проклятый инфаркт. Аглиотти терпели в живых только из уважения к его прошлым заслугам. Но теперь ситуация кардинально изменилась, поэтому, направляясь в Чикаго, Тремито был почти уверен, что уже не вернется на так понравившуюся ему тихую окраину. Он чуял: его конец близок, и не собирался юлить и прятаться, отсрочивая этот момент. Более того, Доминик твердо знал, что почувствует громадное облегчение, когда это случится.

– Ну так что, куда тебя везти? – в нетерпении поинтересовался Гольджи.

– Ты уже в курсе куда. Туда, где я полгода назад в последний раз виделся с Дарио, – ответил Аглиотти и, устало откинувшись на спинку сиденья, спросил: – Какое сегодня число, Томми?

Мухобойка ответил и в свою очередь осведомился: «А что?»

– Обычное любопытство. Хочу знать, что напишут на моем могильном камне, – мрачно усмехнувшись, пояснил Доминик.

– И что тебе это даст…там ? – хмыкнул Мухобойка, ткнув пальцем в крышу автомобильного салона.

–Там ! – поправил его приятель, указав глазами в пол. – Просто буду всегда в этот день отмечать в Аду свой день рожденья. Других-то праздников в Преисподней наверняка нет…


В нужный час у служебного входа ресторана «Равенна» уже топтались в ожидании и делали вид, что беседуют, два серьезных типа в неброской одежде и солнцезащитных очках. Вроде бы парни выглядели абсолютно спокойными, но, понаблюдав за ними некоторое время, Тремито заметил, что они нервничают. Оба поминутно озирались и провожали напряженными взглядами горожан, проходящих мимо ворот хозяйственного двора ресторана.

Парочка была явно в курсе, кто должен сюда пожаловать. В годы Тотальной Мясорубки не было страшнее врага для клана де Карнерри, чем Доминик Аглиотти – первый головорез семьи Сальвини, специалист поdimostrativi assassini – показным убийствам, главному средству устрашения агрессивных конкурентов. Длительный межклановый конфликт серьезно потрепал все без исключения семьи, и большинство их молодых членов знали о такой легендарной личности, как Тремито, только понаслышке. Однако слава о человеке, устроившем некогда самую крупную бойню в истории американского криминального мира, все еще жила.

Встречающие Доминика шестерки де Карнерри имели все основания опасаться поджидаемого ими гостя. Массимо сильно рисковал, идя на контакт с Аглиотти. После смерти своего покровителя Тремито мог запросто сойти с катушек и припомнить бывшим врагам (а бывшим ли на самом деле?) все застарелые неотомщенные обиды. Самое страшное для Щеголя и его людей заключалось в том, что сегодня Доминику было совершенно нечего терять и, надумай он тряхнуть стариной, уже никто на этом свете не сумел бы его образумить.

Мухобойка высадил приятеля неподалеку от ресторана и снова задал вопрос, с которым обращался к Тремито совсем недавно:

– Дом, ты точно уверен, что мне не надо с тобой идти?

– Все в порядке, Томми, – ответил тот, не изменив за последние полчаса своего решения. – Даже если это ловушка, она устроена только для меня и захлопнется в любом случае или сейчас, или днем позже. Тебе нет нужды вставать между мной и Щеголем. Не забывай о Патриции и детях.

– Черт тебя подери, Дом! – Гольджи в бессильной злобе стукнул кулаком по рулевому колесу. – Ладно, валяй, приятель. И это… я не прощаюсь! Покатаюсь пару часов по округе. Позвони, когда все закончится.

– Не прощаемся, Томми, – согласно кивнул Тремито. – Непременно позвоню, будь уверен.

– Дьявол! – ругнулся напоследок Мухобойка и, отъехав от тротуара, покатил по улице в сторону набережной. Доминик проводил его взглядом и не спеша побрел задворками к служебному входу в «Равенну».

Завидев визитера, маячившая за решетчатыми воротами парочка без вопросов впустила его во двор, после чего один из головорезов указал Тремито на открытую дверь, ведущую в подсобные помещения ресторана. Аглиотти не однажды бывал здесь и отлично знал, куда идти, но теперь он фактически вступил на территорию потенциального врага, и разгуливать по ней в одиночку Доминику не дозволялось. Один громила из группы внешнего наблюдения – тот, что покрупнее, – направился следом за гостем, чуть ли не дыша ему в затылок.

«Сопляк! – презрительно подумал о нем Аглиотти. – Небось еще вчера у школьников мелочь отбирал. Вот обидно, если Щеголь назначил моим палачом именно тебя. Лучше бы, конечно, это сделал кто-нибудь из стариков, у которого остались со мной старые счеты. Так было бы гораздо справедливее… Хотя, кто знает, возможно, что ты, мальчик, и есть сын одного из тех, кого я когда-то…»

– Стоять! – приказал громила. Голос его звучал бы весьма внушительно, если бы при этом не дрожал.

Доминик повиновался, невольно отметив, что темный, идущий к мясоразделочному цеху коридор весьма удобен для казни. И кровь на полу не вызвала бы никаких подозрений. Впрочем, реши провожатый пустить Тремито пулю в затылок, он не остановил бы жертву, а разнес ей голову без предупреждения. Как сам Аглиотти поступал до этого неисчислимое количество раз.

Громила потребовал у гостя встать лицом к стене и поднять руки. А затем дотошно, безо всяких металлоискателей, обыскал Доминика от волос до обуви, заставив снять туфли, чтобы осмотреть стельки и подошвы. После чего остался недоволен нулевыми результатами обыска и грозно поинтересовался:

– Ты что, пришел сюда без оружия?

– Разве мы враги? – ответил вопросом на вопрос Аглиотти, чей «походный арсенал» остался в машине у Мухобойки.

Провожатый отказался проинформировать Тремито, в каком статусе гость будет присутствовать на встрече, отобрал у него для пущей безопасности видеосет и портмоне с фальшивыми документами и велел двигаться дальше.

Официально ресторан «Равенна» не принадлежал никому из членов Южного Трезубца. Также они никогда не посещали его и в качестве простых посетителей. Для этого картель использовал другие, более респектабельные заведения, о которых было известно и полиции, и репортерам. Там семья Сальвини и приезжающие к ней с визитами представители других семей пышно отмечали свадьбы (после перемирия все три семьи успели не единожды между собой породниться), дни рождения и прочие праздники. В общем, нарочито старались, чтобы каждая собака в городе запомнила, где располагаются традиционные места увеселений сорящих деньгами макаронников. Демократичная по ценам и скромная по убранству «Равенна» была для этого чересчур непритязательной.

Однако мало кто был в курсе, что, купленный картелем через подставных лиц, в действительности этот прибрежный ресторанчик принадлежал Трезубцу до последнего гвоздя. Именно здесь сицилийцы проводили все свои секретные встречи и переговоры, держа для этих целей постоянно зарезервированным один из банкетных залов – небольшой, но отличающийся изысканной отделкой. Попадая в «Равенну» либо через гараж, либо, как Аглиотти, минуя хозяйственный двор, ее подлинные хозяева не светились на публике, и даже завсегдатаи ресторана не подозревали, какие важные люди порой заседают с ними под одной крышей.

Пройдя через мясоразделочный цех (с каждым шагом шансы Доминика получить пулю в башку становились все меньше и меньше, чему он, несмотря на непоколебимую готовность умереть, все-таки обрадовался), Тремито и его сопровождающий поднялись по служебной лестнице на второй этаж и направились по устланному дубовым паркетом коридору. «Итальянский зал» располагался в самом его конце. Возле двустворчатых, отделанных золотом дверей несли вахту еще двое охранников, в одном из которых Доминик узнал бывшего телохранителя дона Сальвини, Горлопана Тони. Аглиотти не сомневался, что Приторный тоже прибудет на встречу, но начал беспокоиться, встретив по пути сюда лишь людей де Карнерри. Теперь вроде бы все прояснилось: представители семьи хозяев были здесь, а значит, беседа пойдет по всем правилам.

Для телохранителя Тони был даже слишком умен. В отличие от его многочисленных узколобых кузенов, занимающихся той же работой, Аглиотти относился к Горлопану более-менее уважительно. Тони платил ему той же монетой. Но сегодня Тремито не слишком надеялся на то, что в случае заварухи приятель встанет на его сторону. Доминик чуял, что смерть благодетеля поколебала прежнюю внутрисемейную атмосферу доверия, и хорошо, если со временем все вернется на свои места. Неважно, будет тогда жив Аглиотти или нет. В любом случае, он желал семье Сальвини благополучно разрешить все свалившиеся на нее неурядицы.

– Тони! – кивком поприветствовал Тремито старого знакомого.

– Проходи, Дом. – Горлопан кивнул изгнаннику в ответ и распахнул перед ним дверь. Провожатый отстал от Доминика еще на середине коридора, и в зал для встреч гость вошел один. То есть как равноправный участник переговоров, а не доставленный на взбучку к боссу провинившийся член семьи. Именно так выглядел Тремито с идущим у него за спиной громилой.

В Тотальной Мясорубке лишь семью де Карнерри угораздило потерять своегоcapo – дона Джузеппе, отца нынешнего главы клана Массимо (Тремито был непричастен к тому громкому убийству, а иначе Щеголь уже давно свел бы с ним счеты, невзирая ни на какое перемирие). Этим и объяснялось то, что Щеголь являлся самым молодым из трех боссов Южного Трезубца. Как всегда одетый в немыслимо дорогой костюм, надушенный одеколоном и красующийся идеальной укладкой волос, Массимо не счел зазорным выйти навстречу Аглиотти, чтобы пожать ему руку. И хоть сделано это было без особого дружелюбия, Доминик воспринял рукопожатие Щеголя за очередной добрый знак. Кажется, Мухобойка все-таки дождется сегодня звонка от своего приятеля Тремито…

Вслед за де Карнерри гостя поприветствовал находившийся тут же Марко Бискотти. В присутствии главы дружественного клана Приторный вел себя скованно, пусть и представлял на переговорах сторону хозяев. Но в этом не было ничего необычного. Даже старик Барберино и Дарио Сальвини тушевались в обществе бесцеремонного говорливого Щеголя, чего уж говорить о скромном консиглиери Бискотти, чей удел – заниматься разрешением скучных экономических и юридических вопросов. Да, в настоящий момент он держал в руках бразды правления покойного босса, но для Массимо слово Марко весило не больше, чем мыльный пузырь. Поэтому Аглиотти и не полагался на Приторного как на своего заступника, разве только мог, если что, обратиться к нему за консультацией.

– Присаживайся, Доминик, – пригласил Марко гостя с оглядкой на де Карнерри, который чувствовал себя в «Равенне» куда увереннее хозяев. – Скоро принесут обед. Налей пока себе чего-нибудь выпить.

«Действительно, почему бы не выпить?» – подумал Тремито и не стал отказываться от приглашения. Усевшись за находившийся в центре зала круглый стол, Доминик взял один из стоявших на нем бокалов и наполнил его розовым мускатом – таким же, каким они с доном Дарио угощались за этим столом полгода назад. Щеголь и Приторный, судя по початой бутылке употребляемого ими аперитива, пили уже по второй порции. Поздоровавшись с Аглиотти, они вернулись за стол, к своим недопитым бокалам, и, прежде чем завести разговор, пригубили еще немного вина.

– Я слышал, Тремито, что теперь ты – законопослушный богобоязненный гражданин, – начал Щеголь, промокнув салфеткой губы и тонкие усики, больше похожие на выщипанные брови красотки. – Живешь в милом пасторальном домике, стрижешь газон, выращиваешь кактусы, а по воскресеньям посещаешь церковную службу. Честно сказать, я долго смеялся, когда мне рассказали эту занятную историю.

– Это правда, – подтвердил Аглиотти, потягивая мускат. – Кроме того, что Тремито стал богобоязненным и ходит в церковь. Бога я не боюсь – ему уже нечем меня напугать. А мессы я и раньше не посещал, так что сегодня подавно не вижу смысла осквернять своим присутствием святую обитель.

– Действительно, не всякий патер сумеет выслушать твою исповедь и при этом не повредиться рассудком, – усмехнулся Массимо. – Извини за нескромный вопрос: как вообще тебе спится в последние годы? Кошмары не мучают?

– Я – заочный мертвец, поэтому и сплю, как покойник, – ответил Доминик, на лице которого не дрогнул ни единый мускул. – А покойники не видят снов, можете мне поверить. При всем уважении, сеньор де Карнерри, не лучше ли нам перейти непосредственно к делу? Ведь вы пришли сюда не для того, чтобы на моем примере попробовать себя в роли психоаналитика, верно?

# Примечания

1

Крутая девчонка (исп.) .