# Воровская правда

Евгений Сухов

Варяга круто подставили: мало того, что сдали ментам, так еще и отправили на самую суровую зону, издавна славящуюся жестоким режимом и беспределыциками, готовыми любого, да хоть самого смотрящего России, посадить на заточку. С врагами на воле разберутся друзья, а вот за колючкой Варягу придется разбираться самому. Он твердо знает: тюрьма для вора – родной дом, и Варяг добьется, чтобы в этом доме царил порядок. Он врагов не выбирает, он их уничтожает…

## Часть I. ВЕЧНАЯ МЕРЗЛОТА

### Глава 1. АРЕСТ ВАРЯГА

Черный «Мерседес» мощно вывернул с окружной на Ленинградское шоссе и на большой скорости устремился в Шереметьево.

– Вы надолго в Лондон, Владислав Геннадьевич? – спросил Тарантул, прервав затянувшуюся паузу. – Когда вас ожидать?

В присутствии смотрящего Константин Игоревич (Тарантул любил, чтобы подчиненные звали его именно так) чувствовал себя довольно скованно и напускной серьезностью старался скрыть обычно не свойственное ему смущение. В такие моменты ему не нравилось в себе многое, но особенно раздражали руки, их просто некуда было девать.

Ему очень хотелось скрестить руки на груди, по-хозяйски раскинуться на сиденье, а затем широким жестом извлечь пачку сигарет и, не обращая внимания на присутствующих, сладко задымить, не потрудившись опустить боковое стекло. Но вопрос заключался в том: а понравится ли законному подобная вольность? А потому Тарантулу ничего более не оставалось, как покорно держать руки на коленях, уподобившись смиренному ученику начальных классов.

– Нет, – отвечал Варяг. – Максимум на неделю! – Помолчав, добавил: – Что-то непонятное происходит с банковскими счетами, и меня это настораживает. Нужно разобраться на месте.

Варяг не стал распространяться по поводу того, что менты крепко сели ему на «хвост», разъяренные несколькими дерзкими акциями, проведенными не без участия смотрящего России. Этим не преминули воспользоваться и недруги Варяга, как скрытые, так и явные. Их, к сожалению, оказалось немало. Недовольные жесткостью и неуступчивостью смотрящего, когда дело касалось воровского общака, они любой ценой жаждали свести с ним счеты, а на его место поставить более покладистого человека.

В такой ситуации лучше было «залечь на дно», осмотреться и нанести несколько внезапных и точных ударов. Так же считал и Егор Сергеевич Нестеренко – человек, которого Варяг чтил и к мнению которого всегда прислушивался. Его старый учитель не раз выручал Владислава то мудрым советом, то решительными и всегда неординарными действиями. Старик знал цену Варягу и всячески берег его. К сожалению, не всегда это удавалось – жизнь законного всегда висит на волоске, всего не предусмотришь…

В этот раз Варяг отправился в аэропорт без машины сопровождения. На переднем сиденье только телохранитель, внимательно посматривающий в окно. Компактный «каштан» покоился на коленях, но этот парень слыл профессионалом. Тарантул пару раз был свидетелем того, как в сотую долю секунды тот открывал огонь на поражение. Впрочем, за такие деньги, какие телохранитель получал от Варяга, можно было бы научиться хватать летящие пули даже зубами.

Константин понимающе кивнул:

– Разумеется… Вы позвоните, как доберетесь на место?

– Да.

– Наши люди уже предупреждены. Они не оставят вас даже на минуту.

– Все это лишнее, – отмахнулся Варяг. – Обо мне никто не знает. Тем более что я лечу по фальшивой ксиве.

– Как знать, – пожал плечами начальник охраны. – В конторе умеют работать, уж я-то знаю!

Типовые городские здания сменились на подмосковный пейзаж: взрыхленные поля, редкие лесные посадки. Серый уверенно гнал «Мерседес», зная, что хозяин – большой любитель быстрой езды.

* * *

Курахин, старший лейтенант дорожно-постовой службы, направил радар на черный «Мерседес», мчавшийся по Ленинградскому шоссе, и нажал на кнопку. Невидимый луч, вырвавшись на свободу, ударился в лобовое стекло иномарки, и тотчас на табло высветилась скорость – сто шестьдесят километров в час!

Нехило!

Курахин сделал несколько торопливых шагов к шоссе. Он уже собирался взмахнуть жезлом, как сквозь треск из рации донесся встревоженный голос:

– Триста шестой!.. Триста шестой!.. Пропустить черный «Мерседес»!

Старший лейтенант отвернулся, и «Мерседес» промчался мимо на огромной скорости. Черт бы побрал всех этих крутых! Выдернуть бы нахалов из шикарной машины и мордой в грязь! Глядишь, спеси бы и поубавилось.

Тарантул беспокойно обернулся:

– Мне показалось, что он хотел остановить нас. Странно, однако… Чего-то он замешкался, будто бы чего-то испугался.

– Может, просто лень парню. Работы у него невпроворот. Намахался уже за целый день своей палкой. А еще люди в «Мерседесах» – народ очень нервный, особенно в черных, – скупо улыбнулся Варяг. – Серый, сбавь обороты, не хватало, чтобы нас еще тормознули за превышение скорости. Чего спешить, и так успеваем. – Водитель, угрюмого вида парень, лишь едва кивнул и погасил скорость. – Вот так оно лучше будет.

Тарантул недоверчиво покачал головой.

Вскоре впереди показалось здание аэропорта.

* * *

Невысокий мужчина в сером костюме, стоящий у входа в зал аэропорта, пристально взгляделся в подъехавший «Мерседес». Слегка отогнув ворот пиджака, он негромко произнес:

– Объект прибыл. Приступить к задержанию?

– Не сейчас, – тут же раздалась команда. – Объкт хорошо подготовлен. Обладает звериным чутьем. Действовать по плану два. Пусть для начала почувствует себя в безопасности.

– Вас понял, – негромко ответил невысокий мужчина.

Двери «Мерседеса» открылись, и из салона почти одновременно вышли совсем молодой парень в просторной куртке и начальник службы безопасности, несколькими секундами позже появился Варяг. Под курткой парня слегка топорщился какой-то предмет. Если не приглядываться – незаметно, но любой мало-мальски сведущий специалист способен определить даже модель автомата – «каштан». В ближнем бою весьма толковая и серьезная вещь.

Телохранители взяли Варяга в тесную коробочку и двинулись к залу ожидания. Все очень профессионально, грамотно, не придраться.

«Топтун», стоящий метрах в двадцати от припаркованного «Мерседеса», слегка наклонил голову и произнес в прикрепленный к вороту микрофон:

– Готовность номер один… Действуем по плану два.

* * *

– Все, можете идти, – повернулся Варяг к Тарантулу. – Если бы что-то произошло, то это случилось бы раньше. – Улыбнувшись, он добавил: – Знаешь, когда инспектор вышел на дорогу, я подумал, что улететь мне сегодня не удастся.

Тарантул ответил такой же расслабленной улыбкой. Нечто подобное он испытал и сам.

– Я тоже, – сдержанно признался он.

Варяг держал в руке небольшой легкий кейс – в этот раз он решил не обременять себя багажом, благо что поездка не должна особенно затянуться. Ему предстояло лететь частным чартерным рейсом в Лондон. В левом внутреннем кармане пиджака у него лежал паспорт и авиабилет на имя Матвея Герасимовича Кубасова, главного инженера Челябинского литейного комбината. А настоящий Матвей Герасимович в это самое время догуливал очередной отпуск на Полярном Урале – увлеченно ловил хариусов на порожистой реке, куда его сманил сослуживец, заядлый рыбак. Раньше чем через полмесяца он не вернется. Это точно! При надобности главного инженера можно будет задержать и на больший срок, благо что единственным средством сообщения в заполярной зоне служили вертолеты местного авиаотряда. И, разумеется, Кубасов даже не догадывался о предстоящем заграничном вояже своего «двойника».

У входа в специальный зал бизнес-рейсов стояла бдительная охрана. Что ж, все разумно, времена нынче беспокойные. Варяг уверенно протянул паспорт и посадочный талон и, дождавшись одобрительного кивка, прошел внутрь. До регистрации рейса оставалось минут двадцать – вполне достаточно, чтобы не спеша выпить чашку кофе. Владислав положил кейс на кожаное кресло и направился к стойке бара.

– Молодой человек, это не ваш «дипломат»? – неожиданно услышал Варяг над самым ухом.

Владислав не успел заметить человека, подошедшего сзади, но по вибрирующим ноткам в его голосе нутром почувствовал грозящую опасность.

Развернувшись, Варяг увидел растопыренную ладонь, готовую вцепиться ему в волосы. Владислав резко отвел голову в сторону и коротким точным ударом саданул верзилу под дых. Тот неловко переломился надвое и стал нервно заглатывать воздух, точно рыба, выброшенная на сушу. Откуда-то сбоку вынырнул второй, такой же мощный и квадратный. Сильным ударом в подбородок Варяг опрокинул его на стойку. Раздался звон разбитой посуды и следом яростное чертыхание бармена. Кто-то стал хватать Варяга за полы пиджака, но он, отчаянно вырываясь, тараном устремился к выходу.

Прямо перед собой он увидел крупного мужчину, загородившего ему проход. Варяг сделал ложный выпад корпусом и, уловив секундное замешательство противника, коротким и точным ударом левой руки сбил его с ног. Мужчина обмякшим глиняным колоссом упал на подвернувшийся кожаный диван. Раздался грохот опрокинутой мебели, но его перекрыл истошный женский вопль.

До свободы оставалось всего лишь несколько шагов, когда чей-то громкий и отчаянный крик зло предупредил Варяга:

– Стоять!! Буду стрелять!

Варяг повернулся и увидел недалеко от двери женщину. Обхватив рукоять пистолета обеими руками, она направляла ствол «макарова» прямо ему в голову. Стерва драная! Мужика на нее не найдется стоящего. Такая нажмет на курок, даже не задумываясь. Собственно, ей абсолютно безразлично, кому она снесет башку.

А еще через секунду кто-то крепко навалился Владиславу на плечи, опрокинул его на пол, вжал лицом в пол и, немилосердно выворачивая суставы, защелкнул на запястьях тугие «браслеты».

– Вот так-то, – миролюбиво проговорил мужчина невысокого роста. – А теперь поднимите его и в машину!

### Глава 2. ВОР МУЛЛА

Самым старым зэком на зоне был вор Заки Зайдулла с необычным для уголовного мира погонялом – Мулла. О себе он рассказывал, что происходит из знатного рода казанских карачи и что будто бы в его жилах течет капля крови самого великого Чингисхана. Мулла был ярым мусульманином, и даже тюремный режим не сумел отвадить его от обычного намаза и пятиразовой молитвы. А когда он выходил из барака, то не забывал упомянуть имени Всевышнего:

– «Выхожу из дома с именем Аллаха на устах и вверяю себя ему. Нет никого сильнее и могущественнее его. Нет никого, кто был бы так свободен от недостатков, надеюсь только на его помощь!»

Старик не раз говорил, что его истинное призвание – быть муллой. И отец его, и дед, и даже прадед – все были священнослужителями. Возможно, и он легкой походкой зашагал бы по избранному пути и не было бы для него большей благодати, чем нарекать новорожденных божественными именами, а усопшего отправлять в последнее пристанище, сложись судьба несколько иначе. И если бы не проделки злого шайтана, то он прожил бы свой долгий век в святости и согласии с самим собой.

Вдобавок Заки вдруг решил, что последние пять лет особенно грешил перед Аллахом, а потому, кроме обязательных пяти молитв, читал еще одну, в которой истово каялся в содеянном и просил Всевышнего уберечь его от соблазнов и козней шайтана.

Для молодых зэков, пришедших с малолетки, он казался почти ископаемым или по крайней мере очень странным зэком. Ну, например, зачем здороваться по нескольку раз в день с человеком, которого ты уже видел, или так уж обязательно мыть уши и нос, чтобы прочитать обыкновенную молитву?

Однако открыто подсмеиваться над стариком никто не смел. Внушал уважение его сорокапятилетний срок, который он провел в лагерях и колониях. А также и то обстоятельство, что он был одним из первых коронованных воров России и сумел взрастить не одно поколение законных. Даже такие крупные авторитеты уголовного мира, как Ангел и Дядя Вася, гордились, что Мулла давал им рекомендацию в законные.

Заки Зайдулла не представлял себе иной жизни, чем заключение, а распахнутые ворота тюрьмы больше пугали его, чем радовали. За колючей проволокой он умудрился просидеть три войны, пересидел несколько крупных военных конфликтов, здесь он хоронил прежних правителей России и приветствовал новых. И волю, собственно, знал только по рассказам недавно осужденных и по книгам, которые проглатывал, словно язвенник пилюли.

Несколько раз он умудрился попасть под амнистию, и тюремному начальству едва ли не силком приходилось выдворять его из колонии. Но на воле он гулял совсем недолго и уже через месяц возвращался к размеренной и привычной жизни российского зэка. Случилось однажды и такое, что он вернулся в тюрьму уже через полтора часа после освобождения, когда на глазах у десятка свидетелей вытащил кошелек с мелочью у нерасторопной бабули.

Кражи он совершал преднамеренно, всерьез тоскуя о скупой арестантской пайке, и неимоверно радовался, не забывая при этом возносить хвалу Аллаху, что вновь попал под надзор строгого караула.

Только за решеткой, по его мнению, и была настоящая жизнь. Все остальное – суррогат!

А более благородной смерти, чем на шконке, он себе не представлял. Хуже нет, умирать где-нибудь на грязном вокзале под безразличными взглядами бродяг, которых Заки презирал всю жизнь.

Начальство хоть и не повелит обмыть, но уж в саван обязательно укроет, а большего правоверному и не полагается.

Несмотря на благостный, даже кроткий вид, Мулла был очень крепким и закаленным вором, которого не сумела сломать сталинская диктатура, не размолотил грозный КГБ и кумы всех мастей. А нынешние мальчики в сравнении с монстрами прошедшей эпохи казались ему и вовсе беззубыми. Заки Зайдулла сумел пережить в лагерях сучью войну, несколько больших восстаний, а с десяток раз и сам организовывал крупные бунты и «размораживал» зоны. Мулла был неоднократно колот и пытан властями, но ни разу не был унижен и бит. А это обстоятельство позволяло ему великодушно относиться не только к молоденьким заключенным, стремившимся к злобному самоутверждению перед равными, но даже к начальникам колоний и кумовьям, загнувшимся бы и от сотой доли тех испытаний, что выпали на его гладковыбритую голову.

Мулла был одной из живых легенд Сибири, неувядаемым символом многочисленных таежных зон, своеобразным их талисманом. Уже не одно поколение воров сошло в могилу, а он, словно само бессмертие, продолжал поражать соседей-зэков своим неиссякающим оптимизмом.

Мулла знал практически всех известных воров последних десятилетий. С некоторыми из них он сидел в лагерях, с другими сталкивался на пересылках, с третьими сиживал в хатах и делился скупой хозяйской пайкой. Мулла был реликтовым осколком давно ушедшей эпохи, он продолжал хранить чистоту воровских традиций так же бережно, как иной пустынник чистоту святого колодца. Ради воровской идеи он готов был сцепиться со всем остальным миром, который думал иначе, чем он. Такая схватка была для него сродни войне за веру. А потому вступал он в нее с именем Аллаха, что придавало ему еще большее бесстрашие и силу. Мулла был глубоко убежден, что если ему придется все-таки погибнуть в этом сражении, то душа его непременно обретет покой и поселится в раю. И умрет он как святой – без мучений и даже с улыбкой.

Мулла никогда не признавал компромиссов, не терпел серого цвета, предпочитая делить все на белое и черное. Точно так же он делил все человечество на людей и врагов. С последними Мулла всегда расправлялся безжалостно и готов был заполнить их трупами все отхожие места.

На зонах до сих пор вспоминают случай, когда он стал инициатором бунта в одной из сибирских колоний, когда одному из заключенных отказали в обещанном свидании с женой. Зона была «разморожена». Один из офицеров охраны в поднявшемся бунте был убит, а с десяток активистов заколоты заточками. Совсем невероятным выглядело зрелище, когда Мулла – семидесятилетний старец, не уступая в злобе молодым, полным силы быкам, с невиданной для своего возраста неистовостью свирепо набрасывался на солдат срочной службы.

Тогда Мулле добавили срок, и вместо трех лет за кражу он должен был отсидеть еще пятнадцать за участие в убийстве. А это уже было похоже на пожизненное заключение. Подобное решение суда вызвало у Заки лишь довольную улыбку – лучшей доли он для себя не желал. Уж коли придется помирать на нарах, то наверняка отыщется пара заботливых рук, что развернут его лицом в сторону Каабы да подложат под голову что-нибудь мягкое.

Добавление срока для него было не самое страшное наказание – хуже всего было то, что его переправили из воровской зоны в сучью, да не куда-нибудь, а к самому подполковнику Беспалому. Воры всего Севера его учреждение называли «плавилкой», потому что после отсидки у Беспалого даже самый стойкий человеческий материал превращался в шлак. Человек выходил с этой зоны навсегда сломленным и забитым.

* * *

Подполковник Беспалый Александр Тимофеевич решил лично взглянуть на прославленного вора. Разговор состоялся в его кабинете.

– Так ты и есть тот самый Мулла? – недоверчиво спросил кум, с любопытством разглядывая тщедушного старика.

Невозможно было поверить, что этот старикашка сумел подмять солдата-здоровяка, разоружить дежурного прапорщика и проткнуть заточкой старлея из оперативной части, когда тот с пистолетом в руках перегородил ему выход из локалки.

Мулла только хмыкнул:

– Тот самый. А кого ты хотел увидеть? Джинна, что ли, из бутылки?

– Я думал, что увижу двухметрового детину, который лбом сшибает балки, – не скрыл своего разочарования подполковник. – А передо мной сидит сморчок-лесовичок… Как же тебе удалось справиться с тремя дюжими парнями?

– Аллах помог, – кротко отвечал Мулла.

Подполковник Беспалый знал, что Мулла был одним из старейших воров в законе. Вот только говорили о нем разное: не то он сошелся с ссученными ворами, за что был лишен короны; не то сам сложил с себя воровской венец в знак несогласия с политикой нынешних воров в законе.

Подполковник улыбнулся:

– У нас так говорят: на бога надейся, а сам не плошай!

– Тоже верно, – хмуро согласился Заки.

– Мулла, про тебя разное говорят, даже не знаю где правда, а где ложь.

– Это тоже объяснимо, гражданин начальник, – достойно отвечал Зайдулла. – Я слишком долго живу на этом свете, а потому и говорят обо мне много разного.

– Не обидишься на меня, если я задам тебе один вопрос?

Александр Тимофеевич умел привечать: на столе возвышалась распечатанная бутылка водки, тонко нарезанная селедка благоухала чесночным ароматом, а отваренная картошка дышала горячим паром. В огромной тарелке остывали три дюжины сибирских пельменей – любимое блюдо старого вора.

Заки Зайдулла не смотрел на сервированные тарелки – еда его не интересовала, из рук хозяина он мог принять только скудную пайку.

– Задавай, гражданин начальник, – великодушно согласился старый вор. – Если вопрос глупый… так на глупость обижаться грех, Аллах не велит. А есть такие вопросы, которые могут добавить мудрости. Спасибо тебе не скажу, не положено… но на ус намотаю.

– Ты, я вижу, сам большой мудрец, Мулла, и разумом тебя бог не обделил. Угощайся пельменями.

– В них мясо свиное, а свинья – поганое животное, – не скрыл улыбки старый вор.

Мулла в очередной раз отверг предложение подполковника отобедать с ним за одним столом. Не дождавшись, когда коронованный вольет в себя первую стопку, Беспалый решил начать с душистой селедочки. Он аккуратно подцепил вилкой небольшой кусок и бодро проглотил его.

– А правду говорят, что ты уже лет двадцать, как не законный вор?

– Хм… Вот что тебя интересует. На этот вопрос тебе лучше ответит твой отец.

Александр Беспалый отложил в сторонку вилку.

– Ты знаком с моим отцом? – удивленно протянул он.

На губах Муллы появилась кривая улыбка:

– Как же мне не знать Тишку Беспалого, если мы с ним столько лет знакомы, чалились в одном лагере? Он был таким же законным вором, как и я… Чего ты на меня так уставился? Или он тебе не рассказывал о Мулле? Вот оно что… Понимаю. А ведь когда-то мы с ним были большими приятелями.

Подполковник Беспалый потерял интерес к пище, он даже отодвинул от себя тарелку и произнес, чуть повышая голос:

– Чего ты мелешь, Мулла?! Быть такого не может!

Старик оставался невозмутим.

– Ты, я вижу, гражданин начальник, аппетит потерял. Ты бы водочкой селедку запил, тогда все в норму придет. – Неожиданно Мулла нахмурился: – А ты спроси у Тишки, где он свой мизинец на левой руке оставил? Уж не от этого ли пошла фамилия Беспалый?!

Подполковник слегка побледнел:

– Откуда тебе известно… про палец?

– Я много чего знаю. Знаю и о том, что мальцом он рос без фамилии, а когда спрашивали его, откуда он родом, то отвечал, что из села Грязнушки!

Александр Беспалый пил редко. Он взял себе за правило не пить на работе вообще. Многие сослуживцы и вовсе считали его убежденным трезвенником. И остерегались показываться ему на глаза под хмельком, зная, что за пьяные вольности он мог понизить в должности. Однако в его сейфе всегда стояли хорошие напитки, которые он держал для особого случая. Кажется, такой случай настал.

Беспалый поднялся, достал из кармана ключ и отворил тяжелую дверцу сейфа.

– Будешь? – извлек он из темного нутра красивую высокую бутыль. – Французский коньяк. Такой вещью я угощаю проверяющих из центра, но для тебя не жаль.

Сейчас тон Беспалого был другим, подполковник почти просил составить ему компанию, и эту перемену в голосе начальника колонии старый вор почувствовал мгновенно.

– Хорошо… Налей! – после некоторого раздумья согласился Мулла. – Думаю, что Аллах меня поймет и не осудит.

Александр Тимофеевич достал из шкафа два стакана и принялся уверенно разливать темную коричневую жидкость. Тоненькая струйка выглядела почти живой – она не только весело журчала, заставляя наполняться радостью сердце старого зэка, но и переливалась озорными искорками.

– Все правильно, Мулла, тебя никто не осудит… Разве отказываются от угощения, когда оно идет от чистого сердца?

Ладонь хозяина неожиданно дрогнула, и французский коньяк оставил на скатерти темное пятно.

Действительно, на левой руке у отца отсутствовало два пальца. В детстве Сашка постоянно спрашивал у него, где же тот оставил свои пальцы, и отец, прижимая к себе несмышленыша, отшучивался, говоря, что их откусила собачка. Позже Сашка начал понимать, что здесь присутствовала какая-то тайна, впустить в которую отец не желал даже собственного сына. И вот сейчас Александр сумел прикоснуться к ней через старого зэка, который знал его отца куда лучше, чем он сам.

Выпили молча, будто бы на помин души. Мулла, не привыкший к спиртным изыскам, неожиданно закашлялся.

– А ведь я спрошу у него… Обязательно! Еще раз… – негромко произнес Беспалый.

Мулла поставил пустой стакан на стол и едко ответил:

– Мне было бы любопытно узнать, что скажет на это Тишка. А сейчас мне надо идти, гражданин начальник, не в моих правилах ублажать администрацию разговорами. Если я останусь у тебя еще на часок, то кое-кому это даст повод усомниться в моей правильности. Околачиваться в кабинете у хозяина пристало только ссученному! – неожиданно сверкнул он темными глазами.

– Дело твое, Мулла… Сержант! – крикнул Беспалый.

На его окрик вошел могучий детина. Сержант тупо уставился на созвездие звездочек на яркой наклейке и бодро отозвался:

– Слушаю, товарищ подполковник!

Подполковник невесело хмыкнул – создавалось впечатление, что служивый обращался к наполовину выпитой бутылке. До дембеля парню оставалось полгода, и он думал о том, что на гражданке будет хавать только селедку с картошкой, а пить станет именно дорогой коньяк.

Блажен, кто верует!

– Локалка сейчас заперта. Проводи Муллу до барака.

* * *

Тимофей Беспалый вышел на пенсию двадцать лет назад. Теперь в нем невозможно было узнать прежнего начальника колонии, от одного движения бровей которого у заключенных от страха поднимались на затылке волосы. Теперь он был тих, улыбчив, любезен со всеми, по утрам кормил голубей раскисшим хлебом и нежно гладил по макушкам соседских ребятишек. Он умело наслаждался каждым дарованным ему днем, и создавалось впечатление, что его предыдущая жизнь была всего лишь затянувшимся предисловием к настоящему покою.

Тимофею уже перевалило за восьмой десяток, однако выглядел он лет на шестьдесят. В поселке упорно поговаривали, что он не лишен еще мужицкой силы и частенько по вечерам захаживает к буфетчице автовокзала, сорокалетней разбитной бабе, потерявшей три года назад мужа.

Несмотря на заслуженный отдых, Беспалый не менял привычного режима: рано вставал, поздно ложился и продолжал баловаться железом, выжимая двухпудовые гири.

Единственное, чего ему не хватало, так это присутствия сына, который сутками пропадал в колонии, как будто бы сам отбывал срок. Тимофей Беспалый любил сына, и это чувство не угасло в нем даже с повзрослением Александра. Более того, привязанность к сыну переросла в некую страсть, и если он не видел Александра хотя бы сутки, то начинал глубоко страдать. Александр, зная, что после смерти матери отец остался абсолютно одинок, старался навещать его как можно чаще. Иногда он даже жил у отца по нескольку дней. В подобные минуты старый Тимофей разительно менялся: молодел, становился шаловлив и в своих чудачествах делался похожим на шестнадцатилетнего подростка. Когда время подходило к расставанию, старший Беспалый напоминал капризного ребенка, у которого отобрали любимую игрушку.

В этот день Александр пришел неожиданно рано.

Он едва кивнул отцу и, не разуваясь, прошел в комнату.

– Отец, – устроился Александр в мягком удобном кресле, крепко обхватив широкими ладонями подлокотники. Под пальцами он ощутил шероховатую поверхность дорогого материала. – Ты мне никогда не рассказывал о своей прошлой жизни. А ведь она у тебя очень интересная!

– Что ты имеешь в виду? – сразу насторожился Беспалый-старший.

Александр выдержал паузу и спросил:

– Ты знаешь такого вора по прозвищу Мулла?

Беспалый кашлянул и произнес:

– Это который в мечети, что ли?

– Нет, отец, это один старый зэк. Он сказал мне, что когда-то вы были дружны и будто ты сам был в законе.

Тимофей Егорович мгновенно постарел. Сейчас он выглядел глубоким стариком, разбитым множеством болезней.

– Муллу я знаю лет семьдесят, – наконец заговорил старик. – Да, действительно, он прав, когда-то мы с ним были большими друзьями. Вместе беспризорничали. Тяжкое было время! Или ты думаешь, что я все время был полковником и начальником колонии? Мне тоже пришлось хлебнуть лиха… Вот так! – чиркнул он большим пальцем по горлу. – Мне с малолетства приходилось воровать, так что я знаю не понаслышке, что такое залезть в чужой карман.

– Неужели это правда, что ты был вором в законе?

– Это тебе тоже сказал Заки? – подозрительно скосил взгляд на сына старший Беспалый.

– Да.

– Вот оно что… Заки решил достать меня с другой стороны. Это ему удалось! Я действительно был законником и стал вором куда раньше, чем Мулла. Блатному миру я сначала был известен не как полковник Беспалый Тимофей Егорович, а как карманник Удача! И знаешь, почему меня так нарекли?

– Нет.

– За быстроту и ловкость пальцев, – произнес Тимофей Егорович почти с гордостью. – Никто искуснее меня не мог вытащить кошелек. Ты чего кривишься?! Ты думаешь, это так просто?

Александр пожал плечами. Он никогда не видел своего отца таким воодушевленным. Рассказывая о своих юношеских подвигах, тот снова помолодел – откровения, на которые вызвал его взрослый сын, на несколько минут вернули его в то далекое время, когда он был молод и полон сил. Александр почувствовал, что отец даже благодарен ему за этот допрос и своими признаниями невольно облегчал душу.

– Вовсе нет.

– Это искусство! Так вот, в своем деле я был настоящим художником. Я мог снять часы у человека в тот момент, когда он давал мне прикурить. Это за две-три секунды! Вообще, в наше время карманник был не тот, что сейчас. Его уважали! Считалось, что он имеет в своих руках хорошую воровскую профессию. Тебе даже трудно представить, какие в мое время были карманники. За одно мгновение они могли извлечь кошель из самого бездонного кармана, показать нам, пацанам, сколько в нем денег, а потом так же незаметно положить его обратно. Обучаться у известного карманника считалось большой честью, потому что брали они к себе в ученики далеко не всех, а только самых одаренных, у которых пальцы были такие же чувствительные, как у скрипача-виртуоза. Хороший карманник на ощупь мог определить купюры любого достоинства. Порой казалось, что на подушечках пальцев у них глаза. Вот такие были мастера. В голосе Беспалого-старшего Александр уловил нотку грусти. – А Мулла, значит, по-прежнему ворует? – В этот раз в интонации отца Александр обнаружил участливые нотки, что совсем не было похоже на Беспалого-старшего.

– Ворует, – негромко подтвердил Беспалый-младший, – только это какое-то странное воровство. Крадет на виду у толпы кошелек с мелочью, а когда его ловят за руку, то даже не делает попытки скрыться и безропотно дает увести себя в милицию.

– Вижу, что тебя это смущает, – усмехнулся Тимофей Егорович. – Так вот я тебе скажу, что Заки Зайдулла такой вор, какие рождаются только раз в сто лет. Даже мне, а я в этом деле достиг наивысшего мастерства, – Беспалый-младший вновь услышал в его голосе скрытую гордость, – и то до него далеко. Неужели ты думаешь, что он не сумел бы избавиться от этого кошелька? Значит, так нужно! А воровал он на глазах свидетелей для того, чтобы снова угодить на зону. Он вор в законе, и для него тюрьма родной дом. Насколько я знаю, у него и детей-то нет? – вопросительно посмотрел он на сына.

– Нам ничего не известно.

– Ну, вот видишь! Воровская семья для него все. Такие, как Заки Зайдулла, отдают себя воровскому братству без остатка. И если потребуется, то они сожгут себя, чтобы остальным ворам жилось легче. Такие, как Мулла, – апостолы, на них равняются, им подражают. Ты знаешь, как Сталин предлагал поступать с ворами в законе? – неожиданно спросил Тимофей Егорович.

– И как же?

– Расстреливать! Без суда и следствия… По собственному опыту знаю, что это вряд ли помогло бы. И знаешь почему?

Александр скинул с себя китель, аккуратно повесил его на спинку стула. Он почти с раздражением посмотрел на две больших звезды на погонах. Его отец в это время уже пять лет, как был полковником! Да-с… И теперь, когда отец чуток приоткрыл завесу над своей таинственной биографией, он еще больше удивился его стремительному росту.

Звание полковника Александру Беспалому обещали дать еще в прошлом году, после того как он по достоинству сумел принять московскую комиссию. Высокому начальству он организовал такую небывалую охоту, какой они не видели даже в своих цивильных заповедниках: каждый из них увез по центнеру лосиного мяса. Среди них был один генерал-лейтенант – любитель остренького, – который пожелал поохотиться на медведя. Пришлось внять и этой прихоти. Медведя сначала изловили, после чего поместили в клетку, а потом под командой лихого прапорщика целая рота солдат гнала зверя прямо к вышке, на которой устроился генерал.

В результате общих усилий генерал привез в Москву медвежью шкуру.

Имелась и еще одна причина, которая заставляла Беспалого с оптимизмом думать о полковничьих погонах, – в колонии, где он барствовал, сидел племянник того самого генерала-медвежатника. Срок у парня был немалый – шесть лет. Вместе со своими приятелями он избил случайного прохожего, который вскоре скончался в больнице.

Год он успел отсидеть на малолетке, а потом его перевели во «взросляк». Александр Беспалый обещал не теснить парня и оформить ему условно-досрочное освобождение. Помня о высоком покровителе молодого заключенного, Беспалый не однажды закрывал глаза на его вспыльчивый характер и очень серьезные нарушения: однажды на одного из зэков был опрокинут штабель леса, и тот едва не погиб. Александр Беспалый через своих людей узнал, что в этом деле замешан племянничек генерала. В другой раз тот ткнул заточкой заключенного во время спора (видите ли, аргументов не нашел!), и только немедленное вмешательство врачей сумело уберечь раненого от летального исхода.

Подполковник Беспалый подумал, что нужно будет поздравить генерал-лейтенанта с грядущим юбилеем, и если он не поймет намека, тогда придется существенно добавить срок его родственничку, который тот давно заслужил.

– Почему, отец?

– Есть в христианстве такое понятие, как великомученики, это те люди, которые погибли за веру. Так вот, если перестрелять всех воров в законе, так они сразу приобретут ореол мучеников. И во всех зонах России у них мгновенно отыщутся тысячи последователей. Поверь мне, я слишком хорошо знаю породу этих людей.

– Отец, ответь мне еще на один вопрос.

– Спрашивай!

– Когда ты потерял пальцы на левой руке?

Тимофей Егорович нахмурился, он даже не пытался скрыть, что вопрос ему неприятен. Сын невольно затронул одну из самых чувствительных струн его души, которая болезненно зазвенела.

– Мулла тебе велел о пальце спросить?

Александр не стал лукавить:

– Да.

– Ты мне можешь сделать одолжение?

– Для тебя все, что угодно, отец.

– Я хочу поговорить с Муллой. Устрой мне встречу с ним.

– Понимаю… Сделаю!

### Глава 3. ПОСЛЕДНИЙ ВЫСТРЕЛ

Тимофей Егорович Беспалый проработал в Печорской колонии без малого пятнадцать лет. При нем строились новые бараки, вышки, ограда, при нем зона превратилась в крепкую цитадель, способную выдержать многомесячную осаду. На ее территории ему были знакомы каждый столб, каждая доска, даже колючая проволока была протянута в том месте, где он указал. Беспалый-старший никогда не думал, что ему придется входить в зону в качестве посетителя.

– Пойдем ко мне в кабинет. Там ты почувствуешь себя увереннее. – Александр повел отца по длинному коридору, по которому гулко раскатывалось эхо шагов. – Насколько мне известно, это был и твой кабинет. – Он распахнул перед Тимофеем Егоровичем тяжелую металлическую дверь.

Беспалый-старший на мгновение остановился на пороге.

– Нет… Мой кабинет находился через комнату, – отозвался он каким-то глухим голосом.

Но и это помещение ему было хорошо знакомо. Три года подряд он являлся сюда каждый месяц в первый понедельник. Садился за стол и терпеливо дожидался, когда из коридора смертников приведут очередного заключенного.

Ждать приходилось, как правило, недолго: ровно в двенадцать часов дверь открывалась, и в сопровождении трех сверхсрочников и офицера сюда приводили «полосатика». Тимофей Егорович был палачом и приводил в исполнение смертные приговоры. Его всегда поражало, что смертники уходили покорно, без борьбы. Только через много лет он осознал, что в этом не было ничего странного. Каждый из них уже давно смирился с грядущей вечностью и исполнение приговора воспринимал как освобождение.

* * *

…Последний свой выстрел Тимофей Егорович помнил так отчетливо, как будто он был произведен не много лет назад, а вчерашним вечером. По случаю предстоящего увольнения он тогда облачился в парадную форму и прикрутил ордена на парадный китель.

Смертников в его колонию привозили со всего Союза. Среди заключенных она пользовалась дурной славой. И прежде чем переступить порог казенного заведения, кто-то трижды крестился, а кто-то тихо читал молитву, стараясь уберечься от беды. Некоторым это помогало.

Смертники занимали длинную вереницу камер в подвале административного корпуса, где всегда царила неестественная глухая тишина. Присутствие близкой смерти действовало на всех угнетающе, и даже контролеры, которые, казалось, должны были бы привыкнуть к еженедельным казням, общались между собой вполголоса.

Тимофей Беспалый три года совмещал обязанности начальника лагеря и палача.

До него приговоры приводил в исполнение двадцатисемилетний старшина, который уже на четвертый год службы возомнил себя карающей божьей десницей и не всегда здоровался даже с начальником лагеря. За кружкой пива он любил рассказывать о последних откровениях обреченных. Однажды, крепко перепившись, старшина принялся палить по воронам, что темной тучей летали над караульными вышками. Ему, видите ли, показалось, что это души убиенных, вознамерившиеся преследовать его.

О второй должности Беспалова знал весьма ограниченный круг лиц, с каждого из них была взята подписка о неразглашении государственной тайны. Даже супруга Беспалого, тихая сердечная женщина, не подозревала, по какой причине ее муж, задерживаясь по понедельникам на службе, домой является таким усталым и едва ли не с порога выпивает полный стакан водки.

Возможно, Тимофей Егорович сумел бы отвертеться от смежной «профессии», не вмешайся в это дело замполит, который cчитал, что подобное задание есть высшее доверие партии и настоящий партиец не вправе отказываться от него.

Тимофей Егорович по возможности старался не встречаться заранее со своими клиентами, даже не всегда прочитывал их дела, но непременно перед каждой акцией выпивал для поддержания духа рюмку водки.

В тот день Беспалый тоже не пожелал изменить установившейся традиции и из тяжелого граненого графина налил себе против обыкновения полный стакан. Он посмотрел на часы: через шесть минут должны были привести смертника. На столе лежала толстая папка с его делом, однако знакомиться с «послужным списком» приговоренного Тимофею Егоровичу не хотелось. Беспалый слышал о том, что другие исполнители сознательно прочитывают дела приговоренных, чтобы разжечь в своей душе ненависть. Беспалый не нуждался в этом: он знал, что за каждым из смертников всегда тянется длинный шлейф кровавых преступлений и что сам он всего лишь карающая десница судьбы, которая должна поставить крест на никчемной жизни осужденного.

Тимофей Егорович выпил. Закусывать хмельное зелье не стал – взял с тарелки тоненький ломтик солененького огурчика и громко вдохнул в себя ядреный дух. Потом выдвинул ящик стола, в котором лежал черный с полированной рукоятью «макаров», и стал ждать.

Через несколько минут дверь отворилась, и охранники ввели в комнату пожилого худощавого мужчину. Черты его лица показались Беспалому знакомыми, а когда тот заговорил, полковник понял, что перед ним был не кто иной, как старый знакомый – вор-рецидивист Шельма.

– Здравствуй, гражданин начальник! Неужели не признал бывшего кореша?

Настоящее имя Шельмы было Афанасий, фамилия – Степанов. Он, как и Беспалый, тоже был из беспризорников и тоже когда-то состоял в кодле Муллы, которая потрошила карманы граждан на толкучках и рынках. Афанасий был старше Беспалого на два года и, прежде чем они познакомились, уже успел отсидеть шесть месяцев в колонии, где сошелся с матерыми уркаганами и перенял у них многие секреты воровского ремесла. Шельма был удачлив, как воровской бог, и хитроумен, как голодная лисица. Собственно, за это он и получил свое погоняло. Отчаянности ему было тоже не занимать, он тырил не только засаленные потертые кошельки с мелочью, но и золотишко в ювелирных магазинах. С Шельмой всегда было легко, он умел не унывать, знал огромное количество блатных песен и частенько в развлечение себе и на потеху базарной толпе исполнял под гитару воровской репертуар. А Мулла и Тишка, не теряя между тем времени, собирали в карманах зевак, ошарашенных звонкоголосым пением безымянного артиста, легкие рублики.

Вот такой существовал у них подряд.

– Шельма? – удивился Тимофей Егорович.

– А то кто же? Вижу, что не сразу меня признал. А я ведь чувствовал, что нам еще придется встретиться. Вот, значит, как свидеться довелось.

– Капитонов! – обратился Беспалый к старшему караула. – Выведи свою команду.

– Товарищ полковник… так это же… не положено по инструкции. Приговор…

– Я кому сказал – выйди вон! – Кулак полковника грозно стукнул по столу.

Старший лейтенант Капитонов никогда не видел начальника колонии таким рассерженным. Даже во время прошлогоднего бунта зэков он казался куда более сдержанным.

– Есть! – Капитонов пожал плечами и вышел, увлекая за собой в открытую дверь подчиненных.

– Встретились… Жаль, что таким образом. За что же тебя под вышак подвели? Ведь ты же вор, а не мокрушник.

– А ты что, Тимошка, дело мое не читал? – сощурился Шельма.

– Признаюсь, не читал, – сказал Беспалый, усмехнувшись, добавил: – Чтобы потом не жалеть, в кого стрелять придется.

– Хм… Так, стало быть, ты – палач?

– Да.

– Ты меня как – сразу пришьешь или все-таки стульчик предложишь? – невесело съехидничал вор.

– Садись, – Беспалый показал на единственный стул, стоявший у стены.

– Ну, спасибо! Ты всегда был гостеприимным. – Шельма охотно опустился на привинченный стул. – Спрашиваешь, за что под вышку попал? У государства стибрил больше, чем нужно. А оно такие шалости не прощает.

– Это точно, – согласился Тимофей Егорович. – И что же именно?

Шельма невесело улыбнулся:

– Ювелирный магазин подломили. Трое нас было, да я один там свои пальчики умудрился оставить. Вот потому и взял все на себя. А двое подельничков в Москве гуляют. Сейчас, наверное, в «Метрополе» обедают.

– Понимаю…

– Когда же мы с тобой виделись в последний раз? Лет пятнадцать назад?

– Нет. Четырнадцать.

– Тогда ты был подполковником.

– Ошибаешься, Шельма, полковником.

– Ловко ты с нами тогда расправился. Никто не ожидал от тебя такой прыти. Из полутора тысяч воров только десятка два и осталось. А меня и Муллу ты тогда пожалел. Если бы не ты, не коптить бы мне небо еще четырнадцать годков. Спасибо говорить не стану, ты тогда свой должок мне возвращал. Не позабыл?

– Как же можно, Шельма? – искренне удивился Тимофей Беспалый. – Такое не забывается.

Он слегка выдвинул ящик стола и увидел заряженный «макаров». После чего так же незаметно задвинул ящик.

Афанасий три года отсидел вместо Беспалого, когда тот по неосторожности был уличен в карманной краже. В долю секунды Шельма незаметно выхватил у него из рук засвеченный кошелек и быстро сунул его себе в карман. Тогда только вмешательство подоспевшего наряда милиции спасло Шельму от расправы рассвирепевшей толпы.

– Так что ты будешь со мной делать, Тишка? – озабоченно спросил Шельма, вспомнив старую кличку Беспалого.

– А что мне с тобой делать, Афанасий? – пожал плечами Тимофей Егорович. – Тебе ведь помилование вышло. Заменили расстрел на четвертак. Вот тебе справка. – Он достал из ящика стола лист бумаги. – Считай, что с тобой получилась некоторая ошибочка. Можешь идти. Поздравляю тебя!

– Ты это серьезно? – не желал верить Шельма, поглядывая на документ. – Что там? Я же неграмотный. Читать так и не выучился.

– Серьезнее не бывает. – Беспалый поднялся и протянул Афанасию листок.

Шельма осторожно, словно боясь обжечься, взял бумагу.

– Так мне… идти?

– Иди!

– Спасибо тебе, Тишка. Вот уж не думал, что живым выберусь из этой богадельни. Прости, если что не так!

Шельма повернулся и вяло затопал к двери.

Тимофей Беспалый внимательно глядел в острый затылок Шельмы. Голова у вора была выбрита. Желтоватая кожа с многочисленными шрамами и царапинами очень напоминала ветхий пергамент, готовый расползтись при малейшем прикосновении. В основании черепа Беспалый рассмотрел небольшую шишку, из которой неряшливо, во все стороны, торчали редкие седые волосы.

Тимофей сунул руку в ящик стола, пальцы отыскали прохладную сталь. Еще несколько секунд он наблюдал за тем, как Шельма на одеревеневших ногах пробирается к приоткрытой двери, а потом, подавив в себе сожаление, Беспалый поднял пистолет и выстрелил.

Голова Шельмы брызнула кровью и множеством мелких осколков, и вор, раскинув руки, повалился на дверь, которая под тяжестью его сухонького тела распахнулась, словно хотела выпустить мертвого вора на волю.

Беспалый тяжело опустился на стул и, глядя на труп вора, налил себе полный стакан водки, а потом единым махом, как будто это была ключевая водица, вылил водку себе в утробу.

Как и в воровском мире, палачу, состоящему на государственной службе, не полагалось дополнительного вознаграждения. Умерщвление для него такая же обыкновенная работа, как и всякая другая. Вот только более нервная, что ли… А душу полагалось лечить хмельным зельем.

– Капитонов! – громко крикнул Беспалый. – Где ты там?! Черт тебя подери! Или, может быть, мне самому покойника тащить?

Вошел перепуганный старлей. За последний час полковник Беспалый сумел удивить его дважды. Значит, и у него нервы не железные, и все это чушь, что будто бы расстрел приговоренных для Беспалого такое же удовольствие, как для некоторых – игра на бильярде. Хуже всего было то, что в свой последний день полковник мог придержать документы Капитонова на очередное звание, и тогда прощай капитанские погоны! А значит, в ближайшее время постыдное увольнение из армии.

– Сейчас!.. Сидоров! – рявкнул Капитонов.

Напуганный гневом полковника, он готов был взвалить труп на собственные плечи и без всяких помощников закопать его на лагерном кладбище в тундре.

Рядовой Сидоров, потоптавшись немного у трупа, нагнулся и стал расстегивать на груди Шельмы рубашку.

– Отставить! – жестко приказал полковник Беспалый. – Похоронить его в одежде! – И, заметив недоуменные взгляды подчиненных, Тимофей Егорович добавил, размахивая пистолетом: – Вы что, плохо слышите? Так я сейчас вам уши-то прочищу!

Одежду казненных никогда не оставляли на территории лагеря. Это была давняя традиция, известная еще с екатерининских времен. Любой новобранец знал о том, что лагерная одежда приносит несчастье, а потому ее отсылали близким родственникам, которые тоже частенько относились к ней как к поганой – в глубочайшей тайне ее кипятили в семи водах, затем трижды промывали с песком и только потом хоронили за оградой кладбища, не забывая поставить над ней крепкий осиновый крест. Порой одежду казненного относили далеко в лес и, разорвав на куски, развешивали на деревьях, и тряпки затем служили птицам для постройки гнезд. Возможно, именно в птицах возрождалась душа казненного. Иногда одежду рвали на мелкие лоскуты, а потом конопатили ими избу. Считалось, что одежда казненного отпугивает от дома нечистую силу.

– Когда похоронить-то? – Капитонов недоуменно посмотрел на Беспалого. Да, полковник определенно был не в себе, надумал похоронить проклятие под стенами тюрьмы.

– Сейчас! Немедленно! – И, нахмурившись, он попытался объяснить: – Тебе легко было бы убить родного брата? Так он мне вроде брата был…

Казненных обычно хоронили в холщовых мешках, которые крепко сшивали суровыми нитками, будто опасались, что почивший узник способен вылезти через махонькое отверстие. С Шельмой все было иначе: начальник лагеря распорядился смастерить гроб, на дно которого уложили сосновые ветки. Домовину опустили на глинистое дно ямы. Потом полковнику Беспалому еще долго вспоминался холодный кладбищенский ветер.

* * *

…Тимофей Егорович, шагнув в знакомый кабинет, опасливо огляделся, словно ожидал увидеть на его стенах щербины от пуль и запекшуюся кровь, но новые цветастые обои спрятали от чужих взоров следы казней почти сорокалетней давности. Только тишина здесь осталась такой же гнетущей и глухой.

Александр уверенно сел за стол, и Беспалый-старший вдруг понял, что сын сидит за тем самым дубовым столом, который когда-то принадлежал ему. Тимофей Егорович не был суеверным человеком, но в этот момент его передернуло от ужаса.

– Ты знаешь, что было в этом кабинете? – тихо спросил Тимофей Егорович.

– Могу только догадываться. – Кривая улыбка тронула губы Беспалого-младшего, и Тимофей Егорович понял, что сын знает куда больше, чем хочет показать. Александр Беспалый обвел долгим взглядом помещение, словно пытался увидеть души казненных. – Если хочешь, мы можем найти другое место…

– Нет, – отрицательно покачал головой Тимофей Егорович. – Буду разговаривать с ним здесь.

– Хорошо. Сейчас приведут Муллу. Сколько же ты с ним не виделся?

– Вечность! – глухо выдохнул бывший кум.

* * *

С Заки Зайдуллой Тимофей впервые повстречался, когда им обоим было по тринадцать лет. Заки в то время верховодил группой подростков-беспризорников, которые крали все, что лежало без присмотра. Но особым спросом у них пользовался харч, а потому большую часть времени они проводили на рынках, где таскали с лотков продукты и доводили мастерство карманника до настоящего искусства.

На момент встречи Тимофей уже четвертый год жил без родителей, потеряв их в знойное холерное лето. В тот страшный год курносая забрала к себе почти все село, и дворы, некогда славившиеся на всю округу своей веселостью, не способны были даже на скорбный плач. Порой некому было оттащить покойников на погост, и они разлагались во дворах, прели в душных хатах. Из огромной семьи в пятнадцать человек Тимофей остался один.

На его глазах сначала скончалась матушка, через день умер отец. В течение месяца один за другим ушли двенадцать братьев. Его охватывал ужас, когда он видел муки близких, исходящих обильной рвотой и поносом. Особенно жаль было шестилетнего братишку, измучившегося от бесконечных судорог. Мальчик постоянно звал мать, скончавшуюся неделей раньше, и, видно, душа умершей вняла просьбе младенца и в одну из душных ночей призвала мальца к себе.

Тимофей оставался крохотным живым островком посреди царившей смерти: он видел, как костлявая забирает в свои цепкие лапы один двор за другим, а сам он не ощущал даже малейших признаков болезни. Будь он старше и религиознее, то воспринял бы свою неуязвимость как божью отметину, а может быть, наоборот, увидел бы в соседстве живой и мертвой плоти нечто сатанинское. Не исключено, что на том свете за него кто-то очень крепко молился, если курносая не желала забирать его ослабленное голодухой и страхом маленькое тельце.

Тимохе впервые по-настоящему повезло, когда холерные команды начали сжигать дома с умершими. Почувствовав запах гари, он вышел из дымящейся хаты, напоминая бестелесный дух, воспаривший над почившими. И если бы холерная команда не была закалена многими смертями, то, возможно, поверила бы в его святость.

Так Тимоха прибился к холерному отряду, с которым целый год разъезжал по деревням и селам Поволжья, ликвидируя очаги поражения. Зная о небывалом даре мальчишки, санитары сполна использовали его в своей работе и, прежде чем поджигать дом, посылали Тишку осмотреть хату, не остался ли кто живой. Случалось так, что в избе находились умирающие люди, – единственное, что можно было для них сделать, так это оттащить подальше на улицу, где жар от полыхающего дома был не столь силен. И только однажды, рядом со скрюченным трупом молодой женщины, в люльке, набитой соломой, он нашел годовалую девочку, которая мило улыбалась на его нежданное появление.

Видно, девчушка была слеплена из того же самого теста, что и он. И молодые комсомольцы, не привыкшие еще поносить бога, со страхом перекрестились, когда из царства смерти Тимофей вынес живое светловолосое чудо.

Еще через год Тимофей перебрался к тетке в Москву. Тетка не выразила особой радости от появления племянника, но зато не отказала в ломте хлеба и крынке молока. Тимоха, в свою очередь, как мог помогал ей по дому – колол дрова, таскал воду и каждое утро ходил на базар.

Именно на рынке с ним произошел случай, который перевернул всю его жизнь. Тот день был предпасхальный, и, кроме обычных продуктов, он должен был купить десятка два яиц, а еще муки для калачей. Базар был многолюден и напоминал растревоженный улей, жужжащий на все голоса и нахваливающий выставленный товар. У одного из прилавков его внимание привлек парнишка, который больше смахивал на ротозея, чем на покупателя: он поглядывал по сторонам, приценивался к товару, но ничего не покупал. Порой он уверенно врезался в толпу, подставлял под ее течение плечо, и было заметно, что хаос и толчея доставляют ему немалое удовольствие. Вдруг Тимоха увидел, как правая рука парнишки быстро скользнула в карман пальто стоявшей рядом с ним женщины и стремительно извлекла оттуда кошелек.

«Вор!» – догадался Тимоха.

А парнишка, словно почувствовав чей-то пристальный, чужой взгляд, резко обернулся и, углядев в толпе застывшего Тимофея, дружелюбно подмигнул ему. Карманник действовал умело и очень быстро, пальцы у него были длинные и неимоверно гибкие. Он мгновенно открыл кошелек и выгреб из него аккуратно сложенные купюры, после чего небрежно швырнул кошелек себе под ноги. Тимохе он напоминал фокусника в цирке, способного одурачить несколько сотен зрителей. Но сейчас вор блистал своим мастерством перед единственным зрителем. Затем он так же рисково сунул руку в карман крупного грузного мужчины, проследовавшего мимо него неповоротливой тяжелой баржой. Вор растопырил ладонь, и между пальцев у него мелькнули несколько банкнот.

Поддавшись какому-то необъяснимому порыву, Тимофей подошел поближе. В этот момент он напоминал заинтересованного зрителя, которому обязательно хочется разгадать секрет мастерства фокусника. А вор будто бы дразнил мальчишку – его тонкая рука уже юркнула в сумку полногрудой бабы, возвратившись с каким-то блестящим предметом. Что удивительно, на карманника совершенно никто не обращал внимания, каждый был занят своим делом: торговался с продавцом, присматривался к товару, просто прогуливался в толпе.

Тимофей подошел еще ближе. Вор был на удивление молод, старше Тимохи на каких-то два-три года, и тем не менее Тимофей ощущал, что за плечами этого парня был куда более весомый жизненный багаж, чем тот, что выпал на его долю. Вор находился от него в каких-то двух шагах – глаза нагловатые, с ехидной смешинкой. Скорее всего карманник был из бывших беспризорников, сумевший за счет своего преступного таланта не только вырваться из подвалов, кишащих крысами, но и приодеться так, что его вполне можно было бы принять за ученика старших классов из зажиточной семьи.

Следующей своей жертвой карманник наметил невысокую старушку, суетливо перебирающую развешанные платья. Созерцая ее сухую фигурку, согнутую десятилетиями прожитой жизни, невозможно было представить на ее плечах ни одно из висящих платьев. Вор приблизился к ней почти вплотную. Тимофей даже предугадывал, как должна была произойти кража: парнишка приблизится вплотную, затем левой рукой закроет от глаз старушки сумку, беспечно болтавшуюся у нее на запястье, а правой мгновенно выхватит из сумки очередную добычу. Но неожиданно вор развернулся и сунул руку в карман пальто стоявшего рядом мужчины. Через мгновение в его руках оказалось увесистое портмоне.

– Ах ты, шельмец! – разъяренно крикнул мужчина и ловко ухватил карманника за шиворот. Он так крепко тряс паренька, что тот напоминал котенка, которому хозяин устроил очередную выволочку за изгаженный пол. – Отдавай кошелек!

– Чего пристал! – возмущенно заныл парень. – Не видел я твоего кошелька!

Толпа вокруг них мгновенно разомкнулась, и мужчина с парнем оказались посередине круга. Воров на базаре ловили не каждый день, и зевак собралось немало. Тимоха видел, что многие сомневаются, что паренек действительно вор. По их мнению, он никак не тянул на карманника, с первого взгляда было видно, что он из обеспеченной семьи. Один только костюмчик на несколько сотен рубликов потянет. Наверняка мужчина обознался. Кто-то в толпе даже посочувствовал попавшемуся парню.

– А где же тогда мой кошелек?! – не унимался мужчина.

– Да ты посмотри на этого пацана! В сумку к нему загляни! – ткнул паренек пальцем в стоящего рядом Тимофея.

– Покажь сумку! – повернулся мужчина к Тимофею.

Тимоха пожал плечами и безразлично открыл сумку.

– Да тут вас целая шайка! – оторопел мужчина, схватив Тимофея. – Вот он, мой кошелек! – Он торжественно вытащил из сумки темно-коричневый лопатник и показал его сочувствующей толпе. – А ну куда?! – вновь вцепился он в паренька, попытавшегося шмыгнуть в толпу.

– Ты насчет шайки брось! – воспрял паренек. – Меня маманя на рынок отправила зелени купить, да еще огурцов килограмма два.

И, достав из кармана огромную авоську, продемонстрировал ее собравшимся. Было видно, что в ней действительно перетаскан не один центнер овощей.

– Настоящего вора издалека видно. А ну, отпусти парня! – послышались голоса в его защиту. – Вещь порвешь!

Мужчина разжал кулак, и парень брезгливо дернул плечом, после чего уверенно шагнул в толпу, где тотчас скрылся.

– Сволочи! Жулье! Житья от вас нет! Давай в милицию! – уверенно потянул мужчина за собой Тимофея.

– Вешать таких надо на площади, чтобы другим неповадно было! – выкрикнул из толпы лохматый старик.

– А раньше и вешали, – живо подхватил молодой мужчина лет тридцати пяти, в пестрой кепке. – Болтается такой висельник на площади и других воров на разум наставляет.

– Это тебе в науку! – Мужчина размахнулся и наотмашь ударил Тимофея. Из разбитого носа мгновенно брызнула кровь. – Пойдем со мной!..

– Никуда я не пойду! – закричал Тимофей. – Это не я!

– Вырываешься, стервец! Все вы так говорите! От меня не уйдешь, я еще и не таких, как ты, за рога брал! – Мужчина вцепился в Тимофея обеими руками. – По таким мерзавцам, как ты, давно тюрьма плачет!.. Ничего, она тебя сполна вылечит!

– Дяденька, да что же это вы?! Не брал я ваших денег! Зачем они мне?! Отпустите меня! – взмолился Тимофей. – Мне этот вор специально кошелек подсунул!

– Все они головорезы! – высказалась пожилая грузная тетка. – На прошлой неделе я бельишко свое повесила. Ничего там такого не было, штаны да трусы. Так все с веревок поснимали! Даже рваные платья! Так вот у нашего дома такие же бродяги ошивались, вот они и сперли! А как спросишь, так они все ни при чем!

– В иные времена за это руки рубили! – не унимался молодой мужчина в пестрой кепке. – Своровал разок – кисть долой! Украл второй раз – секли по локоть. А уж если в третий, будь добр и головушку бестолковую подставляй. И помогало ведь! Да и как не поможет…

– И сейчас все это надобно делать. Тогда, глядишь, совсем воровать перестали бы.

Тимофей упирался, цеплялся за прохожих, но мужчина крепко держал его.

– Ах ты, поганец! Ты еще кусаться будешь! – И он опять сильно ткнул Тимофея локтем в лицо.

Тимоха почувствовал, как лопнула на губах кожа, и кровь липким неприятным соком брызнула на ворот рубашки.

– Дяденька, отпусти! Не брал я твоих денег, это он мне кошелек сунул!.. Христом богом тебя прошу, помилуй меня! Никого у меня более не осталось, ни тятеньки, ни матушки, все от холеры померли!

Мужчина уже выволок Тимоху из толпы и уверенно тащил его в милицейский участок.

– На жалость, стервец, берешь! Только это тебе не поможет! У меня у самого шестеро детей, и всех кормить надо! Хотел их без гроша оставить! Гаденыш ты эдакий! У меня в милиции свояк работает, так он тебя упечет куда надо! – зло пообещал он.

А еще через минуту базар загудел прежней размеренной жизнью – с бранью, матом, словесными перепалками, а на мужчину, волокущего с торга худенького подростка, уже никто не обращал внимания. Подумаешь, невидаль какая – вора поймали! Базар еще и не такое видывал.

Милиция размещалась в подвале старого особняка. Из его окон были видны только ноги прохожих, да еще слышен был базарный гул. В этом же помещении размещалась временная тюрьма, где содержалось десятка два воров, терпеливо ожидающих небыстрого суда. Мужчина втащил Тимоху в дверь и с силой швырнул его с лестницы. Разбивая лицо, голову, колени, Тимоха скатился по деревянным ступеням прямо под ноги высокому парню в выцветшем галифе. Тот перешагнул через распластанное тело Тимофея и хмуро поинтересовался:

– Еще один вор?

– А то как же! От горшка два вершка, а уже ворует! Пороть бы их прилюдно, вот тогда, может быть, и вышло бы что-нибудь путное. А так, – безнадежно махнул мужчина рукой. – Маета одна!

– Зря ты возрасту удивляешься, у нас таких – три камеры битком! Как зовут? – строго спросил парень у Тимофея.

Тимоха, предчувствуя новый и очень нелегкий зигзаг в своей судьбе, расплакался от обиды и бессилия перед нависшим роком.

– Тимофей меня зовут, только я не вор.

– Как же не вор, когда у тебя кошелек нашелся?! – сердито завозмущался дядька.

– Это тот парень в костюме мне его подбросил, когда я рядом стоял, – жалобно запричитал Тимофей.

– Вот оно что, – безрадостно протянул парень в галифе. – Ну ничего, в тюрьме посидишь, она тебя выправит. Там у тебя будет предостаточно времени, чтобы крепко обо всем подумать. А ну вставай, говнюк! – потянул он Тимофея за ворот. Рубаха с треском разошлась. – Иди к своим дружкам. Давай, давай, они тебя уже ждут. Там тебя научат жизни! – подгонял он пинками мальца к огромной железной двери. – В кутузке сидеть, это тебе не кошельки на базарах тырить. Присмотри за ним, пока я ключи достану.

– Можешь не торопиться! Я с этого воренка глаз не спущу. Это же надо! – в который раз восклицал мужчина. – Хотел без копейки меня оставить. Я же пни выкорчевывал. Весь мой заработок за полгода!

– Милости прошу!

Дверь распахнулась, и парень в галифе с силой втолкнул Тимофея в полутемное помещение. В нос ударило кислым запахом испражнений и застоявшейся сырости, а затем дверь за его спиной гулко захлопнулась. Камера была переполнена и больше походила на вход в преисподнюю, где громилы дожидались своего часа, чтобы предстать перед глазами падшего ангела.

Тимофей неловко затоптался у порога, съежившись под множеством настороженных взглядов. Через минуту юные узники потеряли к Тимофею интерес, и камера вновь загалдела мальчишескими голосами: они весело переругивались между собой, вспоминали многочисленных приятелей и хвастались удачным воровством. Среди них выделялся худенький долговязый татарчонок, который без конца сцеживал слюну через огромную щербину между зубами и громко, перебивая других, рассказывал о своих удалых подвигах. Из его слов получалось, что он числился в отчаянных разбойниках и на рынке не существовало прилавка, где бы не похозяйничала его тонкая и юркая рука. Татарчонок был весел и задирист, чувствовалось, что прозябание в кутузке дело для него привычное.

Тимофей даже не знал, куда ему присесть, – все места были заняты, никто из мальчишек не желал даже подвинуться. Беспризорники смолили цигари и так искусно матерились, что Тимофей почувствовал себя в их обществе домашним дитятей, впервые выпорхнувшим из-под опеки заботливой гувернантки.

Татарчонок неожиданно повернулся к Тимофею, продолжавшему стоять у двери, и почти по-приятельски спросил:

– Ты кто такой?

– Тимоха меня зовут.

– А кличка у тебя какая?

– Кличка? Нет у меня клички.

Тимофей вновь ощутил на себе всеобщее любопытство и внутренне сжался. Но сейчас во взглядах сорванцов было нечто иное. Татарчонок действительно был старшим в этой многоликой компании, когда он говорил, то замолкали даже в самых дальних углах камеры.

– Как же ты без клички тыришь? – очень искренне удивился он.

– А я не тырил.

– Вот как? Чего же ты тогда здесь очутился?

Тимоха пожал плечами:

– По недоразумению. Воровал не я, а один парень. Он стащил у дядьки кошелек и мне его подкинул. А меня схватили.

– Хм… В нашем деле это бывает, – согласно протянул татарчонок. – А может, тебя под нары нужно загнать, если ты не вор? – предложил он, хитро посмотрев на пацанов, которые вдруг весело заулыбались в предчувствии забавной потехи. А потом, сделавшись неожиданно серьезным, поинтересовался: – Какой он из себя, этот хмырь, что кошелек тебе сунул?

Тимофей пожал плечами:

– Невысокий такой. Худой… На пальце у него кольцо в виде черепа, – поднял он правую руку.

– А-а, знаю… Валек это! – веско высказался татарчонок. – Вот кого надо бы под нары сажать. Он верха спустил. Ты не первый, кого он под монастырь подводит, для него это забава. Ну, вот как для меня курево, – отшвырнул он дымящийся окурок.

– Разве это хорошо – честных людей в тюрьму сажать?

Татарчонок заметно нахмурился:

– По-твоему получается, что, кто в тюрьме сидит, нечестные, так, что ли? Да если разобраться, то честнее вора человека и не сыщешь! Я правильно говорю, пацаны?

– Правильно, Заки! – раздалось со всех концов камеры.

– Воры – честный народ!

– Что ж нам с тобой делать-то? Ты всегда такой тихий?.. А что, и кличка хорошая, Тишкой будешь! Хорошая кличка?

– В самый раз, Заки, – одобрительно загудели пацаны. – Умеешь ты новичков крестить! Теперь ему от Тишки до самой смерти не отмыться.

– Ладно, чего стоишь? В тюрьме для всех места хватит. А ну, брательники, двигай! Дайте настоящему уркагану дорогу. Вот сюда садись, рядом со мной. – И Заки крепко обнял Тимофея за плечи.

### Глава 4. ВСТРЕЧА С МУЛЛОЙ

…Тимофей Егорович не сразу узнал Муллу. От прежнего Заки Зайдуллы остались только выразительные живые глаза, настолько черные и глубокие, что можно было предположить, будто бы именно в них ночь спасается от дневного света. Мулла смотрел на него в упор и терпеливо дожидался, когда Тишка, не выдержав его пристального взора, отведет глаза в сторону.

Кожа на высохшем лице Муллы была разодрана многочисленными шрамами, грубовато заштопанными. Но особенно выделялось три шрама: один кривой ужасной линией рассекал лоб, другой – проходил через нос и убегал далеко за скулу, третий, самый страшный, – жирной багровой полосой начинался у левого виска, проходил через всю щеку и раздваивался на подбородке. Лицо Муллы оставляло неприятное впечатление, казалось, что неумелый «лепила» выбрал его лицо в качестве полигона для своих хирургических упражнений.

Мулла был неимоверно худ, словно десятилетия просидел на воде и хлебе. Вот только руки его не изменились. Как и прежде, фаланги пальцев оставались длинными и гибкими. Ни тяжесть прожитых лет, ни лагерное житье-бытье не вытравило из его сатанинских глаз озорного огонька, который когда-то сводил с ума женщин. Да и сам Мулла не одряхлел с возрастом, лишь стал похож на корявое высохшее дерево, которое никак не желало ломаться и готово было поскрипывать на сильном ветру еще не один десяток лет.

Тимофей Егорович невольно поднялся со стула:

– Заки?

Мулла неодобрительно оглядел Беспалого и после некоторого раздумья слабо пожал протянутую руку.

– Значит, ты теперь мухобой?

Беспалый сдержанно улыбнулся:

– Что-то вроде того.

– Зачем из барака выдернул? Неужели соскучился? А может, помирать срок пришел, и ты надумал проститься? Хе-хе-хе! Поживешь еще! У тебя даже румянец на щеках играет. Располнел ты, Тимоха… Тебе бы к нам на лагерную диету, ты бы тогда мигом скинул лишних полтора пуда. Медицина что говорит? Лишний вес вредит здоровью!

– Я тебя часто вспоминаю, Заки, – вздохнув, ответил Беспалый. – Как это ни странно, но чем ближе последний час, тем воспоминания юности становятся острее.

– Ого! Ты меня удивляешь, Тимоша. Вот уж не думал, что начальник колонии, хоть и бывший, может быть философом! Впрочем, все в руках Аллаха…

Мулла никогда не забывал о том, что он мусульманин, и часто поминал Аллаха. Увидев свободный стул напротив Тимофея Егоровича, он сел и выжидательно перевел взгляд на Александра. Теперь он видел, как сын похож на отца. Пройдет десяток лет, и барин станет точной копией своего отца, Беспалого-старшего.

– Заки, если желаешь, можно будет устроить тебе досрочное освобождение. Засухаришься… А желающие найдутся, уверен! Если что, поможем. Больших грехов за тобой не числится. И администрация не станет возражать.

Беспалый кивком указал на сына, который с интересом наблюдал за разговором бывших корешей. Оба старика чем-то напоминали богобоязненных странников, исходивших немало дорог, но под конец жизни вернувшихся в храм. Вот только место паломничества – тюрьма!

– И ты предлагаешь сухариться человеку, который почти полвека просидел за решеткой?! – возмутился старый зэк. – Да если я отсюда уйду, в лагере вообще правда умрет! А потом, здесь меня все знают, уважают. Я – Мулла, и этим многое сказано. А кем я буду на воле? Вокзальным побирушкой? Так, что ли? Молчишь?

– Мне нечего сказать.

– Ты лучше ответь мне, что стало с Шельмой? Я кое-что, конечно, слышал, но хотелось бы узнать от тебя.

Тимофей Егорович посмотрел на сына, потом перевел взгляд в угол, куда когда-то брызнули мозги казненного вора, и отвечал с откровенностью, на которую только был способен:

– В общем, так получилось… Я проводил его в последний путь… От меня мало что зависело.

Мулла понял все. Он крепко сжал губы, и кожа на его скуластом лице натянулась. Казалось, еще секунда и творение неизвестного хирурга разойдется по кривым швам.

– Аллах рассудил правильно, этим… последним, – подобрал он наконец нужное слово, – должен был быть именно ты.

– Саша, у тебя водочки не найдется? Все-таки не так часто я со своими друзьями вижусь… Кто знает, когда доведется в следующий раз.

– А ты переходи в наш барак, тогда мы еще успеем глаза друг дружке намозолить. А я тебе угол выделю и пидораса персонального, который тебя обслуживать будет. Не позабыл, как это делается? – со смешком спросил Мулла.

Тимофей Егорович криво усмехнулся, сверкнув золотой фиксой в правом углу рта. Беспалый в молодые годы всегда одевался франтово: на ногах яловые сапоги, которые непременно съеживались в гармошку. Когда он шел, скрип сапог доводил до экстаза всех девок в округе. Костюмы он заказывал у лучших портных. Рубашка на нем обычно была ослепительно белая. Еще Тишка любил запонки из чистого золота, а вот галстуков не признавал: ворот у него всегда был расстегнут, и из него выглядывала тельняшка, с которой он расставался только в бане. Золотая фикса была изобретением самих воров: традиция подпиливать здоровый зуб и ставить на него золотую коронку уходила в дальние времена, когда каждый уважающий себя уркач имел привычку вставлять в пасть желтый благородный металл.