Эдуард ВЕРКИН
ПЧЕЛИНЫЙ ВОЛК

Пчелиный волк (Philantus Triangulum) – одиночная оса из семейства роющих ос. Охотится на медоносных пчел, убивает их и высасывает мед.

ЧАСТЬ I
Дверь

Глава 1. Убей василиска!

Они меня бесят.

Все.

Дрюпин, Седой, Сирень. Ван Холла не было, он вообще редко бывает, только по делам особой важности, но все равно бесит.

Дрюпин и Сирень сидят прямо передо мной. Седой, как руководитель проекта, за спиной. Наблюдает за нами типа. А сам только и делает, что пилюли синенькие глотает. Суперпилюли от суперукачивания. Нам пилюли не дает – они, вроде того, снижают скорость реакции. Остроту. Поэтому мы страдаем.

Сирени плохо. Но виду не подает, опустила забрало шлема, видно только подбородок. Подбородок дергается.

Глядеть на лицо Дрюпина, дрожащее как недозастывшее желе, невыносимо. Мне кажется, что еще пара секунд и Дрюпин расслоится, протечет через дырчатое кресло, протечет через пол, распылится над тайгой маслянистым дождем, станет землей, станет травой, какой-нибудь черемшой, или даже волчанкой, станет костяникой. Нельзя смотреть на этот пудинг. Активирую светофильтры, осторожно цепляю наушник. Поехали.

А-а-а-а-р!
По лесу шагал Франциск, собирал цветочки,
Я у папы лоб один, нет у папы дочки.
Вдруг из кущей василиск с хитрыми глазами,
Шустрый Франци бросил меч: загрызу зубами!

Убей василиска, убей!
Найди его тушку средь скудных просторов!
Убей василиска, убей!
Средь белого мха иль средь косогоров
Убей василиска!
Убей!

Рывок. Рылом о забрало. Бах. Больно.

Вертолет дрогнул, перекосился, начал падать, дифферент на нос, ненавижу вертолетчиков, такие гады.

Убей вертолетчика, убей-а-а-а…

Турбулентность, турбулентность, кишки из носа, кровь из глаз, я рычу, убей василиска, убей, «Анаболик Бомберс», альбом «Левая Тишина», убей василиска-а-а-а…

Темнота. Пахнет паленой резиной. И нашатырем.

Мерзко.

…а что вы хотите… все-таки дети… а мы их не на пилотов учим, я сам, между прочим, штаны чуть не… не рекомендую смеяться, он один пятерых таких, как вы, в узел завяжет…

Голос Седого.

Я открыл глаза. Седой стоял рядом. В руке платок, нашатырем воняет до слез.

– Очнулся, – довольно сказал Седой. – Давай выходи на воздух, я остальных подниму. А это что?

Седой увидел наушник.

– Опять эту дрянь слушаешь?! – Седой подцепил пальцем наушник и вытащил из-под брони плеер. – Я же запретил! У вас и так мозги разваливаются!

– Это для поднятия боевого духа, – сказал я. – Ритмичная тяжелая музыка в сочетании с мужественными патриотическими текстами. Тонизирует.

– Выметайся давай. – Седой сунул платок под нос Сирени. – Там тебя тонизируют по полной… «Убей василиска» – это что, по-твоему, мужественный текст? Ты хоть знаешь, что такое василиск?

– Знаю, – ответил я. – А в песне, между прочим, в глубоко символической форме говорится об известном случае со святым…

– Ладно, вундеркинд, выметайся. – Седой вытер лоб, поморщился. – Просыпайся, красавица, пора размять косички!

Сирень зашевелилась. Седой повернулся к Дрюпину.

Дрюпин выглядел плохо, хуже, чем во время полета, Седой приложил к нему нашатырь, но Дрюпин был недвижим и холоден, как пик Коммунизма.

Солнце не растопит лед каменной реки, весны не будет никогда, Су Ши, придворный поэт китайского императора, эпоха Сун, одиннадцатый век.

Седой принялся лупить Дрюпина по щекам. Смотреть на это было невесело. Я отстегнул ремни и стал пробираться к выходу.

Воздух. От воздуха мне полегчало.

Шлем заляпан кровью. Моей. Это из носа. Я протер шлем о колено и спрыгнул на траву.

Огляделся.

Место высадки чрезмерной курортностью не отличалось, здоровый среднерусский депрессняк. Березки листиками шумят, гармошка играет, играет…

Ничего не шумит, ничего не играет. Валдайская возвышенность, причем в самых мрачных ее проявлениях, милое, милое Лукоморье. Вдалеке разрушенный коровник, вблизи, конечно же, покосившиеся хаты, окна в землю вросли. Над головой лопасти бесшумно перемалывают воздух.

Красиво.

Из вертолета выскочила Сирень, за ней Дрюпин.

Сирень держалась бодро, Дрюпин качался.

– А вот и они! – торжественно сказал я. – Одинокий Дуб и Расщепленная Сосна! Дрюпин, ты кто, Одинокий Дуб или Расщепленная Сосна?

– А пошел ты. – Дрюпин тер виски.

– Значит, дуб. Хорошее дерево. Дрюпин, ты в курсе, что, когда мы падали, ты дал обет?

– Какой обет? – растерялся Дрюпин.

– Конечно, может, ты сделал это в бессознательности, в состоянии аффекта, так сказать. Перед смертью многие дают необоснованные клятвы…

– И чего я обещал? – насторожился Дрюпин.

– Ты пообещал нашей Сирени, что если останешься жив, то попросишь у нее руки.

– Да? – Дрюпин покраснел.

– И ноги, – добавил я.

– Кретин. – Сирень нацепила шлем и отошла в сторону.

– Зачем ты… – поморщился Дрюпин. – Она же…

– Но ведь это правда, – сказал я. – А правду в кулаке не утаишь. Не кисни, Дрюпинг, я готов быть посаженым отцом…

– Хватит болтать. – Из вертолета появился Седой. – Времени мало. Слушайте. Радиус зоны зачистки – три километра. Деревня. По периметру расположены десантники, входить в зону им запрещено, сами понимаете…

– А зря, – перебил я. – Этих десантников как грязи, а я, между прочим…

– Повторяю, – нервно сказал Седой. – Зона зачистки – три километра. Время – до темноты.

– Объект? – спросила Сирень.

– Неизвестен. Зачищайте все.

– Убейте всех, сказал легат, господь своих узнает, – выдал я давно заготовленное.

У Седого отвалилась челюсть, Дрюпин посмотрел на меня с восхищением, Сирень не прореагировала. Так вам, собаки, так, получите…

– Иногда вы меня пугаете, – сказал Седой. – Пугаете.

Не мы тебя пугаем. Тебя пугает…

– Идите. – Седой двинул к вертолету. – Удачи.

– Великий вождь, – сказал я. – Я принесу тебе печень врага! Я вырву его зоб, наполненный драгоценной яшмой!

– И помните. – Седой остановился и упер палец в небо. – Это не тренировка, это по-взрослому. Может иметь место… летальный исход.

Дрюпин кивнул. Я кивать не стал, на этой неделе у меня уже два раза имел место летальный исход. Сирень опустила забрало. Она вообще любила прятаться. Замарайка этакая.

– Эй, мистер! – крикнул я вслед Седому. – Как насчет разрушений?

– Разрушений в меру, – не оборачиваясь, ответил Седой. – Тут еще людям жить.

Он залез в вертолет, вертолет ушел вверх, мы остались одни, Валдайская возвышенность приняла нас в свои кедровые лапы, убей василиска.

– Ну, что делать бум? – спросил Дрюпин.

– Пойдем сначала туда, – я указал пальцем вдоль улицы. – Туда. Вдоль по улице…

Как называлась улица, видно не было, поэтому я по праву первооткрывателя, назвал ее сам.

– Вдоль по улице имени Всеобщей Безжалостности.

Сирень нахмурилась. Хотя из-под шлема этого и не было видно, но она нахмурилась, девчонки ведь так предсказуемы. Она хотела поспорить, хотела сказать, что надо все делать не так, что надо идти дворами… Но промолчала, я был старше по званию и мог дать в глаз. Или даже руку сломать в двух местах, такой уж я суровый.

Вообще-то, если, конечно, по-умному делать, надо было идти все-таки дворами. Не привлекая внимания. Но с Дрюпиным не привлекать внимания было невозможно, так что что дворами, что не дворами, разницы никакой. Дворами пробираться только сложнее, грядки-шмятки всякие, сельхозугодья по колено. Провалишься в картофельную яму, к весне жуки отполируют скелет для школьного музея.

Поэтому мы пошли по улице Всеобщей Безжалостности.

Я первым, Дрюпин за мной, Сирень в арьергарде, то есть последней.

Я шагал спокойно, дышал воздухом, проветривал для будущих свершений альвеолы. Сирень тоже особо не напрягалась, чего ей напрягаться? Обоймы она меняла быстро, свои «Тесла-С» (металлопласт-керамика, пятьдесят безгильзовых патронов, дрова можно колоть) держала в идеальном порядке. Конечно, против меня ей было не выстоять, но пяток десантников зараз она могла уложить спокойно.

Она еще и ножи метала, впрочем, ножи метать любой дурак умеет. Так что Сирень не напрягалась.

Напрягался Дрюпин. Выставил перед собой детектор движения, шарил им влево-вправо, совсем как в кино. Но прибор молчал и не пикал, огоньки на нем не горели и не мигали.

– Дрюпин, – сказал я, когда мы прошли метров сто. – Нельзя так доверяться техническому прогрессу. Брось ты этот свой локатор, доверься чувствам. Посмотри на свою невесту…

– Заткнись, – тихо сказала Сирень.

– Какие грубости! – хмыкнул я. – Посмотри, Дрюпин, какая у тебя жена злобная будет… Настоящая Ксантиппа[1], сокращенно Типи. Сирень, можно я буду звать тебя Типи?

Сирень на провокацию не поддалась, наверное, нервы закаляла. А вот Дрюпин чего-то засуетился. Прицепил свой детектор к поясу, снял шлем, приладил к нему четырехстороннюю антенну, водрузил шлем обратно и щелчком опустил забрало.

– Теперь круговой обзор, – удовлетворенно сказал он. – Все вижу…

– А видишь ли ты свое безрадостное будущее с этой особой…

Начал я, но закончить не успел. Дрюпин запнулся и, раскинув руки, грохнулся на дорогу.

– Плохая примета, Дрюпинг, – усмехнулся я. – Спотыкаешься на ровном месте. Нехорошо с такой приметы начинать супружескую жизнь…

– Какое ровное место?! – Дрюпин откатился в сторону. – Тут бугры сплошные…

Сирень положила руку на свои «теслы».

– Кровожадность – качество совершенно не украшающее девушку… – улыбнулся я. – Лучше бы ты курила.

Это я круто. От подобной наглости Сирень подавилась собственными гландами, я это по подбородку увидел. К месту сказанное слово заменит удар ножа. Так говорил магистр Торквемада[2], наш духовный учитель.

Дрюпин поднялся на ноги и сунул сапогом в песок. Из песка выскочила голова.

Сирень выхватила правый пистолет. «Тесла» пустил черный солнечный зайчик.

– Что это? – испуганно спросил Дрюпин.

Он снял бластер с предохранителя и принялся, как обезьяна, вертеться в разные стороны. Совсем забыв про свой локатор.

– Судя по обрубленным ушам… – Я присел. – Судя по обрубленным ушам, это…

– Алабай, – сказала Сирень. – Это алабай.

– Алабай? – прошептал Дрюпин.

– Среднеазиатская овчарка. – Сирень перевернула голову, оттянула пальцем губу. – Года четыре. Кобель.

– А почему только голова? – спросил Дрюпин. – Где… все остальное?

– Посмотрим, – сказал я.

Я отпнул голову в сторону, и мы двинулись дальше. По этой, по улице Справедливого Возмездия.

Следующую голову обнаружил уже я. Она не была зарыта в песок, валялась открыто, даже с какой-то горделивостью. Беспородный, но крупный пес. Верхняя челюсть перегрызена чуть ниже переносицы. Выглядит страшно.

– Мама… – быстро пал духом Дрюпин.

– Это тебе, Дрюпинг, не транзисторы прокачивать…

Я быстро подтянул рукава и отстегнул клапаны на кобурах.

– Похоже на волков, – сказал я. – Волки собак жрут, это у них первый деликатес…

– Чтобы так… – Сирень почесала стволом подбородок. – Должна целая стая поработать. Волков. Все-таки алабай – не болонка.

– Это не волки… – выдохнул Дрюпин.

– Почему ты так думаешь? – спросила Сирень.

Дрюпин указал бластером на землю. Я пригляделся и увидел след. Размером в две сложенные ладони.

– Вот и отличненько, – сказал я. – Дрюпинг, это настоящая жизнь начинается, вдохни ее аромат!

– Мертвечиной пахнет, – вздохнул Дрюпин.

– Похоже на медвежий, – Сирень указала пальцем. – Только большой слишком, и пальцы не так поставлены… И других следов почему-то нет…

– Посмотрим. – Я принялся сжимать и разжимать кулаки. – Посмотрим…

– Вы никогда не видели следа снежного человека? – неожиданно спросила Сирень.

– Нет, – ответил Дрюпин, – не видели…

– За меня не отвечай, Дрюмпинг, – сказал я. – Я снежного человека видел. Мы с ним даже в карты однажды играли, это было в Нантакете…

– Я тоже не видела, – продолжала Сирень. – А следы видела. Эти похожи.

– Ты хочешь сказать, что тут… – Дрюпин огляделся. – Что тут… бродит снежный человек?

Я расхохотался. Жизнерадостно так, с легкой интонацией землепроходца Хабарова или там, к примеру, Семенова-Тяньшанского.

– Ты что, новостей не смотришь, Дрюпин? – спросил я, насмеявшись.

– Не…

Я сочувственно похлопал Дрюпина по плечу:

– Тьма. Село Путятино, феодальная раздробленность. Вчера вечером как раз передавали. Недалеко отсюда, каких-то сто километров, вполне может быть, в районе того же Путятина, защитники животных напали на лабораторию «Z». Они там ГМ занимались. Знаешь, что такое ГМ, Дрюпин?

– Генмодификация…

– Точно, генмодификация. По сравнению с ГМ твои ходячие железяки – просто детский конструктор. А в лаборатории «Z» работали над модификацией… морских обитателей.

– Клубнике подсаживали гены скумбрии? – Дрюпин проверил ремни бронежилета.

– Почти что. Они делали сухопутную акулу.

Дрюпин вытер лоб.

– Не слушай его, Валер, – вставила Сирень. – Он врет.

– Так вот, – спокойно продолжал я, – вчера по телевизору сказали, что эта модифицированная акула удрала.

– Да… – задумчиво протянул Дрюпин.

– Вернее, пять модифицированных акул.

Я показал Дрюпину растопыренную пятерню.

Дрюпин икнул. И снова вцепился в свой бластер.

– Не бойся, Дрюпин, – успокоил я. – Я открою тебе один секрет. Акула, когда нападает, всегда переворачивается на спину. А когда она на спине, она ничего не видит. И в этот самый момент можно легко всадить ей в брюхо стальной мавританский кинжал…

– Еще одна, – перебила меня Сирень.

Эта голова была несерьезной. Откровенная дворняга. Голова была раскушена надвое.

– Где эти десантники чертовы? – плаксиво спросил Дрюпин. – Тут я не знаю что… Улица Оторванных Голов. Знаешь, я начинаю задумываться, правильно ли мы…

Я приложил палец к губам и указал глазами в небо. Дрюпин понимающе кивнул.

– Десантники стоят в оцеплении, – сказал я. – С главным героем будем разбираться мы сами. Сирень, следи за тылом, не пялься по сторонам!

– Я не пялюсь! – огрызнулась Сирень.

Мне захотелось влепить ей парочку… нарядов по кухне, но я воздержался. Нечего устраивать склоку в боевой обстановке.

– Вперед! – приказал я. – Посмотрим на этот мавзолей…

Улица заканчивалась строением вполне выдающимся. Добротный кирпичный дом, два этажа, гараж, баня, красная черепица. Довольно дорогое бунгало на фоне общей бесперспективности. Кто-кто в теремочке живет?

– Кто тут живет? – Дрюпин указал бластером в сторону коттеджа.

Сирень пожала плечами.

– Бизнесмен, наверное, местный, – сказал я. – Заготавливает березовые почки, продает их во Францию. Или кору.

– Какую кору? – не понял Дрюпин.

– Обычную, кедровую. Кедровая кора в цене, ты разве не знал?

– Я… Постой-ка!

Дрюпин уставился на дом.

– У меня на мониторе что-то есть! В доме кто-то есть! Красная точка! Оно в доме!

Дрюпин поднял бластер.

Сирень подняла свой дебильный электромагнитный пулемет.

– Без паники…

В окне черепичного дома мелькнуло. Что-то красное.

– А! – сказал Дрюпин и нажал на курок.

Воздух схлопнулся со звуком порванной струны, бластерный разряд воткнулся ровнехонько под крышу.

– Ой, – ойкнул Дрюпин.

Крыша разлетелась красным веером, черепица поднялась метров на пятьдесят вверх, красиво.

– Молодец, – сказал я. – Люди строили, строили, а ты… Вспышка сверху!

Я сгруппировался и упал на песок. Сирень упала рядом, хорошая реакция. С неба потек черепичный дождь. Даже, пожалуй, град. Дых-дых-дых.

Дрюпин сгруппироваться не успел и теперь охал под черепичным дождем, хотя била черепица и не больно. А так и надо. По ушам ему свиным, по мордасам, по мордасам!

Дрюпин все-таки упал.

– Два миллиона, – сказал я.

– Что два миллиона? – пронюнил Дрюпин.

– Можешь списать два миллиона со своего счета, Дрюпин, этот дом стоит никак не меньше.

– Там кто-то был, – шепнул Дрюпин и сел. – В окне…

Сирень тоже села. Оружие она не выпустила, и сейчас ее «тесла» был направлен на дом.

– Я видел его… – снова промямлил Дрюпин.

– Ты не выспался просто, – сказала Сирень. – Оптический обман.

– Хорошо, что этот оптический обманщик нас не пристрелил, – сказал я. – Начальство велело без разрушений, Дрюпин, ты не оправдываешь доверие…

– Стой! – Дрюпин поднял бластер. – Оно еще там… Оно там! Идет к нам!

Сирень толкнула Дрюпина под руку, выстрел ушел в небо, дверь в доме отворилась.

На улицу выскочил пингвин в красной новогодней шапочке с белым помпоном.

– Что это? – всхлипнул Дрюпин.

– Пингвин, – ответил я.

Сирень опустила пистолет.

– Откуда он тут?!! – тупо спросил Дрюпин.

– Из Антарктиды, – ответил я. – Сейчас модно держать необычных животных, многие заводят.

– Сюрреализм какой-то… – сказал Дрюпин.

– Какие слова ты знаешь, Дрюпин. Это опасно! Сначала такие слова употребляешь, потом скульптурой интересоваться начнешь, потом сам ваять станешь, сделаешься художником, быстро сопьешься. А она…

Я указал пальцем на Сирень.

– Она не возложит на твою могилу букет гладиолусов.

Дрюпин продолжал целиться. Только теперь уже в пингвина. Прямехонько в клюв.

– Ты харкалку бы спрятал, – посоветовал я на всякий случай. – Пингвин, вполне может быть, занесен в Красную книгу. К тому же Седой сказал, без особых разрушений, а ты… Да ты просто Герострат, Дрюпин! Разрушитель церквей и храмов! Я так тебя и буду теперь называть… Впрочем, Герострат – это слишком длинно, я буду называть тебя просто Герасим. Сокращенно Гера… Гера и Типи.

Пингвин подковылял к Дрюпину и принялся тыкать в карман клювом. Дрюпин опустил оружие.

– Иди отсюда. – Дрюпин попытался оттолкнуть птицу сапогом.

Пингвин не уходил, привязчивый попался. Я вздохнул и вытащил из-за плеча свой бластер.

– Ты что, сам его пристрелить теперь хочешь? – испугался Дрюпин. – Зачем?

– Тебе же ясно было сказано – зачистить территорию. Вот и зачистим. И вообще, чем я хуже тебя? Ты, значит, по пингвинам стреляешь, а мне нельзя? А может быть, это пингвин-убийца? Генмодифицированный пингвин-убийца!

– Ты говорил, что они акул-убийц делали… – напомнил Дрюпин.

– Где акулы, там и пингвины. Пингвины-убийцы, кальмары-убийцы, креветки-убийцы. В ассортименте. Отойди немного в сторону, чтобы не зацепило.

– Может…

Я поднял бластер. Дрюпин отскочил в сторону.

– Убейте всех, – сказал я. – Господь своих… узнает. К черту Красную книгу. Убей василиска.

Сирень встала передо мной.

– Не надо, – сказала она.

– В сторону, – приказал я.

– Зачем тебе этот пингвин? Зачем его убивать?

– Чучело сделаю. Чучела я очень уважаю. Что это за жизнь без чучел?

– Я тебя прошу…

– А если ты будешь меня просить, я из тебя чучело сделаю, – пообещал я Сирени.

Чего с ней разговаривать? Я тронул пальцем курок. Дрюпин толкнул Сирень в сторону, она упала.

Я выстрелил.

Разряд прошел ровнехонько над пингвиньей головой, колпак задымился, пингвин выдал что-то на своем, антарктическом, и шарахнулся в кущи.

– Скотина. – Сирень поднялась на ноги. – Какая же ты скотина…

– Но это ведь не я собираюсь просить твоей руки… Ладно, идем дальше. Может, бегемота какого встретим…

– Все это неспроста, – сказал Дрюпин. – Вы сегодня ночью ничего не слышали?

– А я вообще ночью ни к чему не прислушиваюсь. – Настроение у меня стремительно ухудшалось.

– А я прислушиваюсь. Ровно в час по стенам пошла такая вибрация, у меня даже зубы заболели. А проснулся, гляжу на свои приборы, а они просто с ума сходят. Причем все. Все подряд.

– И что? – спросил я. – Какая связь между твоей вибрацией и оторванными головами?

– Они сегодня ночью запускали установку, – шепотом сказал Дрюпин. – Ровно в час. Они запускали установку, а теперь вот это произошло все.

– Что произошло? – спросила Сирень.

– То произошло, что мы тут. И кого-то ловим, непонятно кого…

– Дрюпин, ты бы поменьше думал и пометче стрелял, – сказал я. – Тогда от твоей жизни было бы гораздо больше толку. Но об этом мы поговорим потом, а сейчас вперед.

– Куда вперед? Направо? Налево? – спросил Дрюпин.

Справа были ничем не примечательные сараи. Слева раздолбанная дорога, ведущая к заброшенному коровнику (его я уже упоминал). Заброшенный коровник выглядел более зловещим, и я решил, что лучше проверить сараи. Поелику злодейчики всегда притаиваются в самых скромных местах, такова их злодейская натура.

– Идем к сараям, – сказал я. – Там, в их тенистой глуши, прячется то, что ищем мы в сей день.

– Может, дома лучше проверим? – Дрюпин кивнул назад. – Хибары эти?

– В домах его нет, – ответил я.

– Почему это?

– Поверьте моему опыту.

Нет, конечно, я не был уверен, что тот, кто нам нужен, не прячется в одной из этих хибар. Но уверенность в критической ситуации гораздо важнее всего остального. Уверенность заражает окружающих. Опыт же вторичен.

– Давайте закидаем все это гранатами? – предложил Дрюпин. – Или из бластеров отрихтуем. Риск должен быть оправдан…

– После гранат тут ничего не останется, – сказала Сирень. – А люди как?

– Какие люди? – спросил я.

– Те, что тут живут. В этих домах.

– Новые себе построят, – буркнул Дрюпин. – Чистые, светлые, красивые.

– Я обещал печень Седому, – тоже возразил я. – Печень снежного человека, замаринованная в муравьином спирте, что может быть лучше? А после бластеров тут ничего не останется, никакой печени… И вообще, хватит болтать, двигаем к сараям! Вы с юга, я с севера. Для особо продвинутых – вы справа, я слева.

– Может, все-таки тандемом? – обреченно спросил Дрюпин.

– Тандемом будешь кататься по Южному Уэльсу. Надо взять сараи в кольцо. В железное кольцо смерти. Понятно?

Дрюпин и Сирень кивнули.

– Выполнять, – велел я. – Если вы сдохнете, то я…

Родителей у этих коловраток наверняка не было, сообщать об их кончине тоже было некому. Поэтому я сказал:

– Я напишу про вас в стенгазету. Заметку. Под названием «Безвременно ушли»… Ладно, уходите.

И они ушли. Не безвременно, а в сараи. Я сорвал травинку, вдохнул пахнущий опилками воздух и стал пробираться к северному сарайному флангу. Дрюпин и Сирень направились к флангу южному.

Сараи были как сараи. Из посеревших неровных досок, покрыты тоже досками, некоторые – прогнившим рубероидом. Обычные. Странно только, что стояли они отдельно от домов – так обычно не делают. Впрочем, разбираться в вывертах валдайской архитектуры мне было некогда. Я шагал, стараясь ступать бесшумно, стараясь почувствовать врага. Но никакого врага я не слышал. Зато прекрасно слышал Дрюпина.

Дрюпин тоже старался шагать тихо. Он, пожалуй, даже шагал на цыпочках – шаги его были чересчур осторожные и редкие. При этом он пыхтел, лязгал и издавал еще какие-то звуки, кажется всхлипывания. Не умеет этот баран ходить, вертолет водить умеет, а ходить нет.

Сирень я не слышал, она передвигалась вполне профессионально.

Внезапно мне в голову пришла идея. Если я прекрасно слышал Дрюпина, то, значит, и наш объект его прекрасно слышал. И вероятность нападения объекта на Дрюпина была гораздо выше, чем на меня или на Сирень. Поэтому я повернул направо, прокрался между тухлыми мшистыми стенами и выбрался в широкий проход. И сразу увидел Дрюпина.

Дрюпин походил на киношного спецназовца. Двигался в какой-то полуприсяди, быстро ворочая бластером, только фонарика под стволом не хватало. И надписи FBI[3] между лопатками. Вот что значит забивать на занятия Варгаса. Забиваешь на Варгаса – и ты похож на петрушку. На Петрушку то есть.

Сирени не было видно. Видимо, ей тоже пришла в голову эта здравая идея – сделать из Дрюпина приманку. Какие кадры растут, однако…

Дрюпин продвигался вперед, резко заглядывая за повороты. Но за поворотами никого не было, и после каждого такого заглядывания Дрюпин вздыхал и на секунду расслаблялся. Бластер Дрюпин держал в боевом положении, прижав к плечу приклад. Почему-то меня Дрюпин не видел – то ли комбинезон у меня оказался с отражающим покрытием, то ли локатор у этого изобретателя работал все-таки плохо.

Потом Дрюпин свернул направо, и через минуту я услышал повизгивающий железный звук. Я выглянул из-за угла и увидел, что Дрюп режет проволоку. Проволоку натянули поперек прохода метра на два в высоту, за проволокой было видно что-то вроде дворика, скамейка, засохшее дерево. Уединенное место раздумий и грез, шпрехшталмейстер отдыхает. Дрюпин широко размахивал ножом. Лезвие из супербулата секло проволоку, как гнилую леску.

Интересно, зачем Дрюпину понадобилось попасть к этому дереву?

Я пригляделся и понял зачем. С дерева на длинной веревочке свисал старый, еще черно-белый телевизор. К древним телевизорам, радиоприемникам, осциллографам, проигрывателям и другой ерунде, в которой содержались радиодетали, Дрюпин был неравнодушен. Спокойно пройти мимо средневекового TV он не мог, обязательно хотел его потрогать.

Интересно, зачем сюда этот телевизор вообще привесили?

Ладно, плевать. Плохо, что Дрюпин отвлекся от миссии и теперь стремился к телевизору, как влюбленный слон стремится к симпатичной слонихе. Не замечая ничего вокруг.

Надо было его немножечко отрезвить.

Я сделал осторожный шаг в сторону Дрюпина и тут же увидел Сирень. Она стояла прямо передо мной. Возле стены. Только как-то хитро стояла, непонятно каким образом сливаясь с серыми досками. Я шагнул назад. Сирень исчезла. Я снова шагнул вперед. Сирень появилась.

Интересненькое дело. Я такие штуки проделывать не мог. Кто ее такому научил? Где-то я про подобные фокусы слышал, какая-то китайская байда, уход в тень или вроде этого…

Неожиданно я почувствовал запах. Вполне знакомый. Кошка. Большущая кошка, пахнущая горелой шерстью, килограммов двести горелой кошатины, не меньше. Сирень его тоже услышала, задрала голову.

Дрюпин тем временем рассек последнюю колючку и продрался через преграду. Проволока зацепилась за ремни бронежилета и потянулась за Дрюпиным, он, однако, этого не заметил. Шагал, загипнотизированный своим телевизором, шагал, дрожа в счастливом предчувствии обладания.

Проволока постепенно натягивалась. Она выволоклась метра на три, потом застопорилась. Дрюпин остановился. По спине его я понял, что Дрюпин испугался, однако догадаться, что он сделает в следующее мгновение, не успел.

Дрюпин развернулся в прыжке и выстрелил.

Заряд прошел у меня перед носом, сантиметрах в пяти, не больше. Светофильтры шлема сработали, однако секунд на десять я ослеп и оглох.

Я выхватил револьверы и присел. В глазах плясали круги, я ничего не слышал и не видел, никакого контакта с реальностью. Когда круги растаяли, Дрюпина я уже не обнаружил. Сирени тоже.

Дворик, дерево, телевизор.

Да кошкой горелой воняет сильнее.

Тот, кто утащил Дрюпина и Сирень, был быстр. Очень быстр. Быстрая горелая кошка. И мощная. Можно предположить, что Сирень тоже на время ослепла, но какое-то сопротивление она оказать все-таки могла. Она все же не Дрюпин.

Могла, но не оказала.

Я остался один. Ну и хорошо. Дышится легче, но надо спешить.

Надо спешить. Ситуация вышла из-под контроля.

Первым делом я отстегнул шлем. Роскошный шлем. Прямое попадание из крупнокалиберной винтовки, а ему по барабану. Плохо, что напрочь перекрывает боковое зрение. А иногда боковое зрение гораздо важнее пуленепробиваемости.

Прощай, рики-тики, я бросил шлем на землю.

Затем избавился от бластера. Мощная штука, можно танк подбить, но в нашем деле бесполезная. Если объект, допустим, тащит Дрюпина с Сиренью в свою, допустим, пещеру, то из бластера его не достать. Тут нужна тонкая работа. Револьвер, пистолет, на крайний случай штурмовая винтовка. К тому же весит бластер почти пять кило, с такой штукой много не побегаешь.

Прощай, прощай.

Хотел сбросить еще и бронежилет, но не успел – метрах в двадцати за соседним сараем брякнуло. Или бумкнуло, не смог определить этот звук.

Еще. С правого рукава сорвал шеврон. Черно-золотой цвет слишком заметен, как мишень, а демаскировка мне ни к чему.

Готов.

Я подпрыгнул, уцепился за край крыши, повисел. Подъем переворотом, и я уже лежу на пахнущем плесенью рубероиде. В правой руке Берта, в левой Дырокол – мои револьверы. На жести за две крыши от меня ноги Дрюпина. Не оторванные, нет, просто тела не видно, свесилось с крыши. Кто-то его там свесил, пятки сиротливо смотрят в облака. Пяток же Сирени совсем не видно.

Я осторожно, чтобы не провалиться, встал.

Ноги поползли. Не мои, дрюпинские. Кто-то сволакивал Дрюпина вниз. Я разбежался по крыше и перепрыгнул на соседний сарай.

И почти сразу же послышался выстрел. Сухой, глухой «Тесла-С» Сирени. «Тесла» хитро устроен, пули разгоняются в электромагнитном поле, без пороха и взрывов. Никакой отдачи, никакого грохота, скорострельность сумасшедшая, точность, дальность – все просто зашкаливает.

Отличное оружие для девчонок.

Правда, дороговато в производстве. Дороже бластера даже, стоит как половина тяжелого танка.

Еще выстрел.

Потом очередь. Длинная очередь и звук врубающихся в дерево пуль.

– Сирень! – позвал я.

Еще очередь. Теперь короткая.

Я перепрыгнул на жестяную крышу. Медленно подошел к краю. Заглянул. Сирень лежала в луже лицом вниз.

Узкий междусарайный проход. Справа чисто. Слева опять ноги Дрюпина. Выглядывают из-за угла. Прятки. Пятки играют в прятки.

Дрюпинские пятки вздрогнули и втянулись за угол. Я спрыгнул в проход. Сумрак, пахнет длинными белесыми червями. Сирень не шевелится.

Или так. Сумрак пахнет длинными белесыми червями, Сирень не шевелится.

Красиво.

Я приблизился к этому бездыханному телу. Осмотрел. Шлем Сирени по краю был слегка покорежен, как будто кто-то пытался его раскусить. Это не радовало. Шея была цела – шлем соединялся с расположенными на бронежилете двойными компенсаторами. Когда на тебе шлем, шею свернуть невозможно. Сирень просто стукнулась.Я наклонился, пощупал артерию. Сердце работало, Сирень была жива. Я перевернул ее на спину.

– Седой, – позвал я в микрофон. – Давайте сюда, эту дуру, кажется, прижгли…

Связи не было. Мы должны были справляться сами со своими трудностями, таковы условия. Ну что же, сами напросились.

Я вынул из набедренного кармана аптечку, достал шприц со стимулятором, вколол Сирени в ногу. А потом как следует хлестанул по щеке.

Очухалась.

– Жива, – скорбно сказал я. – Прохлаждаешься тут… А твоему жениху Дрюпину ноги, между прочим, оторвало!

– Как оторвало? – Сирень села.

– Так. По самые подмышки. Как теперь пойдете-то?

– Куда пойдем? – не поняла Сирень.

– Куда-куда, под венец!

Возле стены валялся «Тесла». Обойма выворочена, все вокруг засыпано оболочками от пуль. Оболочками и непонятной красной дрянью, будто порошком. Я окунул в эту дрянь палец, дрянь оказалась мелкой-мелкой шерстью.

Красная пыль.

Я подобрал пистолет, вытер о штаны, протянул коллеге. Она взяла оружие, сразу перезарядилась. Значит, голова не повреждена.

– Слушай приказ, колючка, – сказал я. – Как сможешь подняться на ноги, так сразу двигай отсюда подальше. А то наш краснопузый друг тебе надерет… уши.

– Ты сволочь, – сказала она мне.

– Пять санитарных нарядов, – строгим голосом сказал я. – И будь довольна, что тебе вообще башку не отгрызли!

Я отправился выручать Дрюпина.

За углом был тупик. А Дрюпина не было. Значит, его снова втащили на крыши. Интересно, зачем это зверю понадобился технический гений? Впрочем, на вкус все, наверное, одинаковые, и гении и негении…

На сей раз я не стал проявлять свои выдающиеся гимнастические способности, вскарабкался по стене так, просто, никаких тебе подъем-переворотов. Побеждает тот, кто экономит энергию.

Крыши были пусты. Никого. Ни одинокого воробья, ни зябкого зяблика, вечный покой.

– Дрюпин! – позвал я. – Ты где? Ты где, Гарин-Михайловский?

Бах!

Метрах в пятнадцати передо мной вздулся оранжевый пузырь. Пузырь лопнул и разлетелся в стороны каплями горячего металла. Дрюпин стрелял из бластера. Откуда-то снизу.

Крыши сараев взрывались, плавились, раскалывались, вспыхивали, разрушались другими способами. С грохотом, с ревом пламени. Дрюпин стрелял веером, и край этого веера приближался ко мне.

Быть расплавленным мне не хотелось, я перепрыгнул на соседнюю крышу. Через секунду место, где я только что стоял, разлетелось в жестяные клочки и деревянные щепки.

Дрюпин стрелял.

Я прыгнул еще. И еще. Хорошо, что сбросил лишнюю амуницию.

С третьей крышей мне не повезло. Шифер был старый, правая нога провалилась выше колена, я завяз.

Я рванулся и провалился еще. Соседняя крыша разлетелась, меня засыпало мусором. Я закрыл глаза. Сейчас.

Ничего. У Дрюпина кончились заряды. Повезло.

Шифер подо мной треснул, я успел раскинуть руки.

Бесполезно.

Провалился.

Никогда не падали на руль классической «Явы»? Хороший мотоцикл, шедевр чешского мотоциклостроения, только вот руль жестковатый, падать на него больно.

Представьте картину – сарай, пыль, сверху пробиваются рваные лучи света, великий, я сижу на руле мотоцикла, и в деснице моей Берта, а в левой руке, то есть в шуйце[4] моей, Дырокол – оружие из рук я не выпустил.

Красиво.

Сидеть на руле «Явы» было больно, я уже говорил. Слезать еще больнее. Но я слез. Скатился, сжимая зубы и стараясь не закричать. Перевернулся на спину, замер. И стал ждать.

Минуты через три на крышу мягко приземлилась моя знакомая. Двухсоткилограммовая горелая кошка.

Из-под шифера посыпался мусор. В основном старые дохлые мухи, высохшие до состояния полной невесомости. Мухи кружились в солнечном луче, наслаждаясь своим последним полетом, я лежал между набором лысых «явовских» покрышек и пузатым газовым баллоном с облупившейся краской.

Лежал, глядя в маленький кусочек неба, мечтая, может быть, о горячей ванне с липовым отваром, о специально дрессированной змее, которая обвивается вокруг головы и вытягивает дурные мысли. Лежал, слушая удары сердца. Слушая, как разгораются окружающие меня сараи.

По шиферу прошлепали тяжелые шаги. Я не двигался. Вернее, двигался одними курковыми пальцами, правым и левым. Тварь на крыше замерла, только дышала. Втягивала воздух, пытаясь понять, жив ли я. Вынюхать меня.

Я не стал ждать, пока она это вынюхает. Я поднял Дырокол. Выстрелил.

В рубероиде образовалась дырка размером с яйцо, но свет в нее не проник, в нее потекла какая-то дрянь.

Красная.

Это меня слегка успокоило. Красная кровь – это хорошо. У всех нормальных тварей на земле кровь красная. Вроде бы.

Тварь на крыше не зарычала и вообще никак не прореагировала на ранение. Даже не сдвинулась. Не шелохнулась.

Я выстрелил еще. Не попал – в дырку потек свет.

Потом сарай дрогнул, шифер принялся расслаиваться, и я понял, что сейчас на меня свалится эта шустрая штука. Я перевернулся на бок и пополз к выходу. Быстро так. Так быстро, как только можно ползать на четвереньках. О достойном отступлении стоило забыть, где ты, шевалье д’Артаньян?

За спиной железно грохнуло, зверь провалился в сарай. И в этот раз он заревел. Еще бы: напороться на «Яву» – мало приятного, я вам это уже докладывал. «Ява» эту тварь пробрала. Рев был хорош. Голодный лев, сытый крокодил, заупокойные голоса из древних английских замков, последний выдох Говарда Филипса Лафкрафта[5].

Мощно и страшно.

Существо заревело, вокруг густо запахло бензином.

Я воткнулся лбом в дверь. Толкнул. Дверь держалась крепко. Я, не глядя, поднял Берту и выстрелил два раза, наугад. Замок со звоном отскочил, дверь открылась.

За спиной загремело. Я вывалился на улицу, быстро перекатился на спину. В полумраке блестел никель «Явы», я выстрелил несколько раз, стараясь не попасть в газовый баллон.

Проскочила искра.

И почти сразу раздался взрыв. Бах – огненный шар ударил прямо мне в морду, еле глаза успел закрыть. Это бензин.

Я перекатился на спину. Из сарая вылетела похожая на громадную пантеру тварь. Она рявкнула и принялась кататься по земле, пытаясь сбить огонь со шкуры. Рыча, распространяя вокруг запах горелого мяса и шерсти. Я поднял Дырокол, но тварь обладала хорошей реакцией – не дотушившись до конца, она одним прыжком заскочила на гараж и исчезла.

Сарай пылал. Весело, злобно. Азартно, как пишется в книжках. Я пополз в сторону. Потом вскочил и побежал. Вовремя. Второй взрыв был гораздо мощнее первого.

Это газ. Газовый баллон рванул. В спину ударил воздушный кулак, я в очередной раз упал. Бзынк! Перед носом воткнулся в землю развороченный «явовский» бак, мне удалось даже разглядеть свое отражение в никелированной накладке.

Я дымился.

Хороший денек получился. Вертолет, стрельба, немного чудовищ. Сирень чуть не убили, Дрюпина чуть не убили. Наверное…

Дрюпин!

Я совсем забыл про Дрюпина!

Пришлось подниматься. Хотя особо в бой я не рвался, мне бы сейчас гоголь-моголя…

Я встал на ноги, отряхнулся. Перезарядил револьверы, ругнулся от души – и вперед. Постройки вокруг разгорались. Огонь, огонь, гром. Пингвина жалко. У птиц такое слабое сердце, от всего этого с ним мог легко сделаться сердечный удар.

Хорошо поработали…

С другой стороны, кто не делает ошибок?

Ничего, Ван Холл не обеднеет. А если даже обеднеет, я от этого не заплачу, не наложу на себя руки.

– Дрюпин! – крикнул я.

Вряд ли он услышит. Слишком много кругом шуму. Но все может быть.

– Дрюпин! – крикнул я погромче.

Справа от меня из-за крыш сараев в небо ушел разряд бластера.

Дрюпин. Дрюпин цел. Вряд ли это стрелял наш четвероногий недруг. И вряд ли это стрелял пингвин.

Значит, Дрюпин. Перезарядился. Опять палит.

В очередном повороте я свернул направо.

Выстрел повторился. Только теперь стреляли не в воздух, а под углом. Разлетелся еще один сарай. Я побежал.

Впереди стреляли уже беспрерывно. И беспорядочно. Разряды разлетались по сторонам, что-то взрывалось, разваливалось, полыхало огнем. Война, не меньше. Взрыв на фабрике китайской пиротехники. Всегда говорил, что бластер – грубое оружие. Особенно если оно попадает в руки к таким истерикам, как Дрюпин. У Дрюпина там пять батарей, с ними можно разнести все вокруг. Дрюпин – это обезьяна с пулеметом.

– Дрюпин! – заорал я. – Дрюпин, прекрати палить! Ты тут…

Стрельба оборвалась. Закончился заряд во второй батарее.

Или этот придурок застрелился.

Я побежал. Надо было спешить. Если этот баран застрелился, то действовать надо было быстро. Можно было попытаться его еще реанимировать. Если он башку себе не отстрелил, конечно.

Я пролетел мимо нескольких покосившихся гаражей и выскочил на свободное пространство. Огляделся. И увидел стрелка.

Это был не Дрюпин. И не эта тварь. И уж тем более не пингвин.

Между двумя сараями на коленях стоял мужик в перемазанном зеленым травяным соком комбинезоне. В руках он держал бластер. Лицо у него было абсолютно дурное, даже как-то съехавшее набок.

Увидев меня, этот тип поднял оружие, нажал на курок. Бластер щелкнул, выстрела не последовало.

– Батарея разрядилась, – сказал я. – Не бабахает больше.

Тип уставился на оружие.

– Положи лучше, – посоветовал я. – Это опасная вещь…

Мужик осторожно опустил бластер на землю.

– Ты кто? – спросил я. – Тебя же не должно тут быть…

Мужик истерически засмеялся. Потом лег на землю, обхватил голову руками и заплакал.

– Где он? – спросил я. – Где чудовище?

Мужик не отвечал, только рыдал, вздрагивая лопатками.

– Все в порядке. – Я наклонился к нему. – Скоро все кончится. Только скажи…

– Я сижу, – всхлипнул мужик. – Сижу, а оно заглядывает…

Он вскочил на четвереньки и быстро забрался в щель под сараем.

– Ты бы вылез оттуда, – сказал я. – А то тут скоро пожар начнется. Запечешься.

Я протянул руку, чтобы попытаться вытащить этого дурака, но он шарахнулся от меня, забился глубже в щель.

– Вылезай, придурок! Сгоришь!

Потери среди гражданского населения были мне совершенно ни к чему, я подхватил подвернувшиеся грабли и принялся тыкать ими в этого чудлана.

– Вылезай! – приговаривал я. – Вылезай, лунатик чертов…

Он даже не сопротивлялся. Лежал, свернувшись калачиком, вздрагивал, смотрел на меня глазом испуганной белки. Еще бы. Ему, простому колхозному алконавту, явился во всей своей чудовищной мощи…

И вдруг я увидел, как изменяется лицо этого додика. И понял.

Я ушел в сторону. Упал на бок, выхватил револьверы.

Оно пролетело мимо. Врубилось в сарай. Я выстрелил.

Левая пуля попала в ухо и вышла из затылка. Зверь развернулся. Правая пуля попала в пасть. Брызгами разлетелись зубы.

Зверь упал.

На всякий случай я выстрелил еще два раза.

И разглядел его получше. Вблизи он был совсем не похож на пантеру. Вблизи он был похож на… Не знаю. Варан. Гигантский красный варан. И еще что-то от волка.

– Ты убил его, – прошептал мужик. – Убил…

Я хотел сказать что-нибудь. Что-нибудь из арсенала героического юмора, но в голову ничего, кроме «Но пасаран», не пришло.

– Но пасаран, – сказал я и наклонился над зверем.

Мужик подполз.

– Кто… кто это? – спросил он.

– Разве не видно? Это василиск. «Анаболиков» слушаешь?

– Не-а…

– То-то и оно. Сидите тут как на Луне… Поздравь меня.

– С чем?

– Сегодня я убил василиска.

Глава 2. Глаза утконоса

Фауна Австралии небогата, но весьма причудлива. Сумчатые волки (на настоящих волков не похожи совершенно, какие-то худые дворняги, честное слово), сумчатые крысы (эти на настоящих похожи), кенгуру, тоже, кстати, сумчатые. Вомбат. Ехидна и утконос, они откладывают яйца в теплый донный ил, в глину и, кроме Австралии, нигде больше не водятся, такие вот привереды.

Динго, одичавшая собака австралийских каторжников.

Я долго думал и пришел к выводу, что это все-таки динго. Динго меня воспитали, они. А кто еще? Кто еще мог это сделать? Кенгуру, вомбат и уж тем более утконос этого сделать никак не могли, они себя-то толком воспитать не могут. Достаточно взглянуть на утконоса – это же готовый персонаж из фильма про то, как люди с отставаниями в умственном развитии решили построить лимонадный завод.

Погляди в глаза утконоса, тебе все станет ясно. Даун, настоящий даун.

Так вот.

Меня воспитали динго, строгие псы австралийских пустынь.

А началось все давно, еще в две тысячи первом.

Две тысячи первый год запомнился неконтролируемым ростом цен на нефть, эскалацией конфликта на Ближнем Востоке, массовым самоубийством гренландских китов, затоплением космической станции «Мир» и загадочной катастрофой трансконтинентального суперсоника «Дельта 57».

Китов жалко, станцию «Мир» не вернуть, о «Дельте-57» поговорим подробнее.

Лайнер, выполнявший рейс Сиэтл – Канберра, исчез с экранов радаров в двадцать шестнадцать по времени Сиднея. Через час спасательный вертолет обнаружил обломки в семидесяти милях севернее Элис-Спрингс. Двести двадцать три человека, пассажиры и члены экипажа, погибли. Двести двадцать четвертый пассажир, трехмесячный ребенок мужеского пола, исчез. Его останков не было найдено, комиссия посчитала ребенка пропавшим без вести, его файлу присвоили статус «временно закрытого». Шансов, что мальчик остался в живых, практически не было.

Редкие оптимисты говорили, что организм младенца пластичен, что зафиксированы случаи выживания при падении с десяти и даже с одиннадцати километров, что, вполне может быть, ему удалось спланировать, зацепившись за кусок обшивки…

Пессимисты улыбались и говорили, что тело не нашли только потому, что его унесли динго, их в том районе много.

Официальной причиной катастрофы был назван отказ гидравлических систем самолета.

На месте крушения поставили мемориальный комплекс.

Через месяц история получила неожиданное продолжение. На одном из уфологических сайтов были опубликованы материалы расшифровки черных ящиков суперсоника. Из которых становилось ясно, что в двадцать двенадцать по австралийскому времени пилоты лайнера заметили идущий параллельным курсом объект, по форме напоминавший тороид. Штурман остроумно заметил, что за долгие годы практики летающие тарелки ему видеть приходилось, летающий бублик же он видит впервые…

В двадцать пятнадцать бублик резко взял на сближение. Пилоты, пытаясь избежать столкновения, произвели маневр уклонения. Однако, судя по тому, что в двадцать шестнадцать приборы зарегистрировали разгерметизацию салона, можно предположить, что столкновения избежать не удалось.

Произошло это на высоте приблизительно восьми тысяч метров.

Тот факт, что среди обломков не было обнаружено останков младенца, позволил предполагать, что имело место так называемое Изъятие. То есть похищение человека с борта самолета посредством инопланетного вторжения.

Прошли годы, и в одно из почтовых отделений Мельбурна вошел мальчик в странной, отливающей металлом одежде…

Красиво.

Но неправда.

Это не моя история, эту историю я прочитал в журнале «Intruder».

Прочитал, вырезал и спрятал в папку с буквой «Я» на обложке. В этой папке у меня хранилось уже изрядное количество историй, достойных моего прошлого. Про похищенных в детстве английских лордов, воспитанных простыми албанскими пастухами. Про детей миллионеров, забытых родителями в торговых центрах, а потом ставших компьютерными гениями. Про ребят, от которых отказались родители, а потом у этих ребят прорезались сверхъестественные способности, они стали лечить наложением рук и вылечили своих раскаявшихся родителей от гепатита.

Много еще чего можно выбрать. Когда придет время, я открою свою папку и выберу себе прошлое, которое мне понравится. То, где я вхожу в почтовое отделение Мельбурна в блестящей одежде, отливающей металлом, мне нравится. Конечно, я предпочел бы войти в почтовое отделение где-нибудь в районе Лимы или на крайний случай Арекипы, но в тех районах в две тысячи первом году не разбивался ни один суперсоник, там даже автобусы и те не переворачивались. Баржа какая-то затонула, с углем, но это, согласитесь, не то. Спастись после катастрофы угольной баржи – уныло, низкий стиль. Случай с австралийским лайнером – единственный подходящий.

Как раз для меня.

Потому, что я не знаю, кто я. Откуда я. Кем были мои родители. В том, что они не были простыми бродягами, я ничуть не сомневался. Билеты на суперсоник стоят немало – это раз. И когда я гляжу в зеркало, я вижу в нем не круглую морду уроженца Сольвычегодска, я вижу подбородок с ямочкой и благородную бледность, что свидетельствует в пользу моего непростого происхождения. Это два. А три…

Три. Мой IQ 180. Это говорит о хорошем генетическом наборе, это говорит о редком генетическом наборе, такие наборы на дороге не валяются.

Да, безусловно, это я тогда вошел в почтовое отделение Мельбурна в отливающей металлом одежде.

Типичная история. Мистер Ха, граф Монте Кристо N-ского уезда. Хорошее имя.

У меня тоже есть имя, и оно тоже ненастоящее. Его мне дали в спецприюте «Гнездышко Бурылина», где я прожил два года. Имя дали, список фамилий предложили.

Велосипедов.

Шпренглер.

Неизвестный.

Быстраков.

Зав. отделом регистраций у нас был человек с фантазией, хотя несколько и нездоровой. Я спросил у него, а можно взять двойную фамилию. Быстраков-Неизвестный, к примеру? Или Шпренглер-Быстраков, тоже неплохо. Зав сказал, что мы не в Кот-д’Ивуаре, фамилию принято выбирать одинарную, к тому же почерк у него крупный, так что в строку только одинарные входят.

Я сказал, что мне все равно, ткнул в список пальцем, расписался в нужной графе.

То, что было до спецприюта, и фамилию в том числе, я не помню. Амнезия. Седой говорит, что скорее всего это последствия травмы головы – от затылка до правого уха у меня идет глубокий заросший шрам. Борозда. Но мне кажется, что не помню я совсем не из-за шрама, шрам-то старый. Я не помню по какой-то другой причине.

Когда я жил в детском доме, моих родителей пытались отыскать, таковы правила. А вдруг где-нибудь там, на далекой Канзасчине тоскует пожилая пара с хорошим достатком, потерявшая свое любимое чадо? Но не отыскали. Ни на Канзасчине, ни в Тамбовской губернии, ни где-либо еще. Почему-то не отыскали.

Я не очень расстроился, я привык. Когда ты всю жизнь один, то привыкаешь. И не надеешься на встречу.

Так я думал. Но потом понял, что совсем я не привык. Не привык.

Потому что не было никакой пожилой пары, забывшей своего позднего талантливого ребенка в супермаркете. Не было. И Канзасчины тоже не было. Были скоты, вышвырнувшие своего сына на помойку! Они меня вышвырнули, я в этом ничуть не сомневался! Вышвырнули. К тому, что тебя вышвырнули, привыкнуть нельзя!

И на встречу я тоже надеялся. Очень. Надо же плюнуть в глаза этим тварям!

Смотришь телик, кино про какого-нибудь там сироту казанского. Мать его кинула в трехлетнем возрасте, потому что дрянь была, собой занималась, а он вырос, стал миллионером и родительницу свою облагодетельствовал с ног до головы. И слезы лил еще на ее могиле: прощай, мама, ты навсегда останешься в моем сердце…

Не могу! Такие фильмы меня просто бесят! Я в экран плюю! Долой всепрощение, не надо никому ничего прощать! Я никому ничего не прощаю! Никому! Ненавижу. Ненавижу их! Они меня бросили. Как старый башмак. Как тряпку. Некоторые котят утопить не могут, объявления в газете помещают – «отдам котят в хорошие руки», а они меня бросили, не захотели даже в хорошие руки!

Я жду встречи. Я бы прекрасно с ними встретился. Они бы вздрогнули. Они попробовали бы побежать, тараканы поганые! Они попробовали бы объяснить…

Не стал бы слушать.

Я не стал бы их слушать, я сделал бы им больно. Чтобы почувствовали. Чтобы поняли.

А потом, перед тем как уйти, я спросил бы их. Спросил бы.

Имя.

Хочу знать, как меня зовут. По-настоящему.

Каждый имеет право на имя.

Вот так. Вот такой беспощад.

А вообще-то два года, проведенные в детском доме «Гнездышко Бурылина», были лучшими годами в моей жизни. Потому что других годов я просто не помню.

Может, это к лучшему.

А тогда, в конце двух лет пребывания в дружелюбных объятиях купца и мецената Бурылина, был четверг и подавали рыбу с польским соусом. Польский соус в исполнении приютского повара выглядел так: рубленые яйца в бульонном кубике. Причем «рубленые яйца» рублены прямо со скорлупой. Ненавижу Польшу. Чехия дала миру пиво, Румыния графа Дракулу. А Польша польский соус.

Хотя нет, еще С. Лема.

Помню, я счистил соус с рыбы и уже собрался оценить вкусовые качества жареного терпуга, как вдруг ко мне подсел директор. Велел зайти к себе в кабинет после обеда. То есть вместо обеда. На серьезную беседу. Я кивнул. Вообще-то мне жареный терпуг гораздо дороже любой серьезной беседы, поэтому, прежде чем подняться к начальству, я с этим терпугом расправился. Потом уже поднялся в кабинет.

Директор сидел за столом и нервно перебирал в ладони китайские успокоительные шары. Инь и ян, туда-сюда, вместе бесконечность. Рядом с директором стоял высокий, представительный и нервный чувак, здорово смахивающий на вербовщика в Иностранный легион.

Но я почти сразу понял, что этот не вербовщик. Вербовщики всегда были одеты в дешево-аккуратные костюмы, а у этого костюм был аккуратно-очень-дорогой. И вообще он выглядел дорого. Лаковые туфли, перстень с изумрудом карат в пять, галстучная булавка из белого золота, седые волосы. Рубашка тоже не на помойке найдена.

Гость посмотрел на меня и принялся изучать папку с файлами. Изучал минуты три и не очень внимательно, из чего я заключил, что с моими данными он вполне знаком.

Тем лучше.

– Каковы планы на будущее? – спросил Седой, захлопнув папку.

Тогда я не знал, что он на самом деле Седой. Но как еще можно назвать чувака с такими ярко-седыми волосами? Только Седой.

– Планы мои просты, – ответил я. – Выпущусь с достойными отметками, возьму в аренду пару га земли, буду разводить страусов. Мясо страусов богато минералами и питательными веществами. Вы не пробовали?

– Нет, – ответил Седой.

– Вот видите. И я тоже. Весь мир ест страусятину, одни мы как собаки какие-то. Именно поэтому еще в восемь лет я дал себе клятву, что каждый житель нашей многострадальной страны будет иметь к обеду фунт свежей страусятины!

– Так, кажется, Наполеон говорил, – сказал Седой. – Только он обещал каждому французу по курице…

– Времена меняются, меняются и масштабы, – сказал я. – Курицы нынче не актуальны, актуален кулинарный фьюжн…

– Фьюжн? – не понял Седой.

– Он у нас очень умный, – пояснил директор. – Чересчур умный. В прошлом месяце украл у меня запонки и часы.

– Я же вернул, – напомнил я. – И это было все тренировки ради, не наживы для…

Директор мелко хихикнул. Седой машинально пощупал себя за запястья.

– Вообще-то он смирный, – сказал директор. – Большую часть времени…

Директор потрогал левое ухо.

Ухо ему сломал тоже я. Между прочим. А он сам виноват, нечего подлость в себе культивировать. Однажды я вел дневник. Такой вот дурачина, вел дневник. Забавно, по-английски «дневник» звучит как «дайери». Кажется. Очень похоже на диарею – болезнь расслабления желудочно-кишечного тракта. И это неслучайно. Человек расслабляет в дневнике желудочно-кишечный тракт своей души, а это может быть чревато.

Вот я. Вел я дневник почти два месяца. Даже не дневник, а так, записи кое-какие прижизненные, чтобы не позабыть при случае. Ну да, дурило, но так бывает. И как-то раз заглянул в свою тумбочку, решил поделиться переживаниями с самым верным другом. Заглянул, сдвинул потайную стенку, а там моя диарея. А стоит эта диарея не лицом ко мне, как раз другим местом, как раз подходящим.

Я, конечно, параноик, но перед от непереда отличу легко. Все ясно было. Дятлов везде полно, переснял кто-то мою диарею на высококачественное цифровое фото и передал в компетентные инстанции.

К ведению дневника я охладел, а где-то через неделю после диарейного переворота меня вдруг ни с того ни с сего стали таскать к нашему психологу. Обычно всех раз в месяц таскали, а то и реже, а меня прямо каждую неделю, зачастил я к психологу, короче. И каждый раз он выдавал мне целую простыню с подковыристыми вопросами.

Любите ли вы пельмени? Когда вы видите лягушку, что вам хочется предпринять? Какие у вас заветные желания? Вы не помните, как вас зовут? Что бы вы сделали со своими родителями, если бы встретили их?

Пятьсот вопросов и каждый семнадцатый про то, что я бы сделал с папой и мамой. Мания какая-то просто.

В конце концов мне это надоело, и я сказал, что на самом деле я хочу с ними сделать. По пунктам. Только вот жаль, что найти их нельзя. Я бы много дал, чтобы их найти, руки бы не пожалел, честное слово.

И, чтобы не быть голословным, я стал эту руку отгрызать. Левую, в районе локтя. Психолог сначала за огнетушитель схватился, затем за директором побежал. Директор спустился довольно быстро.

Тогда я вообще в разболтанных нервах был, уже полруки почти отгрыз. А как увидел директора, он еще с такой наглой рожей пришел, в каждом глазе по два Макаренко, всего четыре, я сразу понял, кто заказал мой дневник, ну и прыгнул.

А так и надо. Он прочитал мой дневник, я сломал ему ухо, все честно.

Директор, кстати, не сильно обиделся, в милицию сообщать не стал. Сообщил в психушку. В результате чего я некоторое время клеил коробочки в компании с настоящими психами в лечебнице. Было тоскливо. Не то чтобы дурачки меня очень уж угнетали, нет, просто кормили только манной кашей и иногда макаронами. Такая пища разрушает мозг.

Я разрушал мозг почти два месяца, потом вернулся в «Гнездышко Бурылина». Директор долго беседовал со мной, зачитывал цитаты из работ великих педагогов и опасливо поглядывал на мои кулаки. Но я был смиренен, как овечка зимой.

После того случая у нас с директором не было проблем. Почти. Во всяком случае, больше мы не дрались.

– А вообще паренек способный. – Директор снова потер ухо. – Талантливый такой…

Ухо, кстати, стало у него гораздо красивее, перелом придал ему вид свернувшейся на солнце амбистомы[6], что интриговало, будоражило мысль.

– У него самые высокие результаты…

– Да-да, – Седой кивнул. – Отличные, действительно, характеристики. А как насчет родителей?

Директор пожал плечами, как бы говоря о том, что родителей у меня нема.

– Вот и отлично. – Седой хлопнул в ладоши. – Вернее, это, конечно, не отлично, у каждого должны быть родители. Но если так уж случилось, что у тебя их нет… Кстати, как у тебя с физкультурой и спортом?

– Он у нас просто Геркулес! – вставил директор. – Подтягивается, кросс бегает. А ловкость какая! Просто поразительная…

Директор поморщился.

– Это очень хорошо, – Седой бросил папку на стол. – Теперь я хочу поговорить… Тет-а-тет, так сказать.

Директор послушно закивал и выскочил из кабинета. Я дотянулся до книжного шкафа, толкнул в сторону переднюю панель. За панелью открылся бар.

Бар был роскошен. Директор ревизовал его каждый день после работы, про это все знали. Говорили, что кроме выпивки в баре хранятся еще несметные запасы дорогого шоколада. Правда, добраться до этого шоколада пока никому не удавалось. Я был первым.

– Ого! – сказал Седой. – Куда уходят бюджетные деньги… Коньяк есть?

Коньяк был. Седой налил себе стакан, достал лимон, протер его о рукав. Хлопнул целый стакан, как от яблока, откусил от лимона.

– Армянский, между прочим. Надо позвонить президенту, сказать, что директора детских домов живут чересчур хорошо.

– О кадрах надо заботиться, – сказал я. – Кадры решают все.

– А это Сталин сказал, – прокомментировал Седой. – Ты действительно эрудированный мальчик…

Он налил себе еще коньяку.

– Умная, умная молодежь растет… А я в твои годы думал, что рольмопс – это порода собак…

Седой опрокинул стакан.

– А ты? – спросил Седой и с подозрением кивнул в сторону бара.

– Я не пью пока. По причине юности лет и общей укоризны. А вообще…

Я достал из бара набор с немецким яичным ликером. К ликеру прилагались орешки в карамели и специальные стаканчики из швейцарского шоколада. Ходили легенды, что этот набор директору подарила сама канцлер Германии, когда приезжала поохотиться в наших местах на боровую дичь. Я распотрошил коробку, вытащил пять стаканчиков и съел. Швейцарский шоколад был действительно хорош. Миндаль в карамели тоже.

– Итак, – сказал я, расправившись с шоколадом и орехами, – и что же вам от меня нужно?

Седой на секунду замялся.

– Правительство при участии крупного бизнеса запускает совершенно новый научный проект, – сказал он негромко. – Предлагаю в нем поучаствовать.

Так я, в общем-то, и знал. Слухи про такие делишки ходили уже давно. По вечерам детдомовский народец собирался возле бака с водой, цедил кипяченку и травил страшные байки. Много разных. Например, про то, что будто бы воспитанников приютов используют в разных экспериментах. Испытывают на них системы безопасности люксовых автомобилей, новые лекарства, тестируют фильмы и компьютерные игры.

– И что надо делать? – спросил я Седого, наполняя карманы шоколадом. – Какую-нибудь дрянь синтетическую глотать?

– Совсем нет, – покачал головой Седой. – Очень интересная работа. Творческая. Сначала тренировки, потом задания по всему свету…

– Промышленный шпионаж?

– А какая разница?

А какая разница, спросил Седой.

– К тому же у тебя небогатый выбор, – продолжил он. – Хочешь, почитаю?

Он открыл мою папку и принялся читать скрипучим казенным голосом.

– Ввиду неуравновешенного, крайне эгоистичного характера уровень социальной опасности чрезвычайно высок. Агрессивен. Показана изоляция в учреждениях специального типа… В учреждениях специального типа. Ясно?

– Ясно, – сказал я. – Чего тут неясного?

Седой закрыл папку.

– Твой прямой начальник, – Седой ткнул пальцем в сторону двери, – в приватной беседе признался, что не собирается терпеть тебя долго в этих гостеприимных стенах. Еще одна выходка – и он отправит тебя…

– В учреждения специального типа, – закончил я. – Узрите ли меня в сиянии лучей…

– Совершенно верно, – счастливо улыбнулся Седой. – В сиянии или не в сиянии, но туда. Сгибать скрепки, соединять тетрадки, мало ли достойной работы?

– А если я…

– Сбежать не удастся, – теперь уже Седой закончил мою мысль.

– Вам не стыдно? – спросил я. – Не стыдно шантажировать несчастного сироту? Взрослый дядя, а ведете себя как Пиночет какой-то, честное слово…

– Не стыдно, – ответил Седой и радостно рассмеялся. – К тому же ты не такой уж и безобидный.

Седой постучал пальцем по папке.

– Угон без цели хищения, кража, нанесение телесных повреждений, драки не считаем, по мелочи еще. И это только за последние два года. Послужной список хоть куда. Так что… Я даю тебе две минуты, чтобы подумать.

Я подумал. Мне даже не понадобилось двух минут.

И еще через два года и пятьдесят восемь дней после беседы в кабинете директора детского спецприюта «Гнездышко Бурылина» меня едва не прибил красный звероящер.

А через два года и пятьдесят девять дней я сидел в зале для брифингов, смотрел, как Седой стучит по столу ключом. Лоску в Седом за прошедшие два года поубавилось.

Глава 3. Киборги не воняют

– Это недопустимо! – кричит Седой и бьет ключом по столу. – Это просто недопустимо!

Разбор полетов. Я, Дрюпин и Сирень сидим на неудобных железных стульях. Перед нами на таких же неудобных стульях за столом сидят Седой, Варгас, командир десантников Гришин. Варгас и Гришин втихаря играют в «камень, ножницы, бумага», Седой распекает нас, размахивая руками.

Сбоку большой экран. На экране демонстрируется фильм про наши вчерашние приключения. Снято сверху, наверное с беспилотного вертолета. Я вижу себя. Я крадусь вдоль гаража с револьверами в руках. У меня глупо-свирепое выражение лица, вот уж никогда не думал, что я хожу по миру с таким лицом. Надо над собой работать.

– Вчерашние испытания показали, что вы совершенно не готовы! – почти визжит Седой. – Мало того, что вы чуть не снесли с лица земли населенный пункт, так вы чуть не погибли сами!

И снова ключом по столу.

– Не надо обобщать, – встреваю я. – Это они чуть не погибли сами! Я не только выжил, я одержал победу. Я пристрелил…

– Вы совершили несколько серьезных ошибок, – мягко перебивает меня Варгас. – Начнем с тебя, Сирень…

Я не слушаю Варгаса, я не слушаю Седого. Мне неинтересно.

Я думаю.

Думаю. Какое бы имя мне пошло. Пойдет в смысле. Вот взять букву, к примеру, «Р». Много славных имен. Ричмонд. Рихард, как у Зорге или у Вагнера. Румпельштицхен, это не помню точно у кого, только вот длинное очень. Роланд, это слишком по-древнему, «Песнь о Роланде», ну и все эти рыцарские штуки. К тому же сокращенное от Роланда, наверное, Ролик, а это как-то по-киношному. Рогволд, Роман, тоже все не то…

Кто-то, кажется Дрюпин, почему-то хихикает. Почему…

– Не вижу ничего смешного! – рявкнул Седой особенно громко. – Мы говорим о серьезнейших вещах, а вы тут похохатываете! Весь Проект под угрозой!

– Если бы вы нам сразу сказали про эту тварь, мы бы смогли приготовиться! – злобно сказал Дрюпин. – Если бы на вас вывалилось такое чудовище, посмотрел бы я на вас!

– Вы должны быть готовы ко всему! – цельнометаллическим голосом заявил Гришин. – В любой обстановке, в любых условиях! Для этого вас и тренируют! Между прочим.

Варгас согласно закивал, достал сигару и с большим наслаждением закурил. Седой посмотрел на него с неодобрением, отмахнулся от дыма, скосил глаза на Сирень, но спорить не стал, махнул рукой.

– Я считаю, – Седой снова посмотрел на Варгаса, – я считаю, и это согласовано с верховным командованием, что тренировки надо усилить. Сократить часы по общей подготовке и сделать акцент на боевых дисциплинах и тактике. Как вы считаете?

Но что считал Варгас, мы так и не узнали. У Седого заработала рация. Он вздрогнул и нервно приложил к уху аппаратик. Слушал меньше минуты, потом покраснел и нашел свирепым взглядом Дрюпина.

Дрюпин съежился. Стало так тихо, что я слышал, как потрескивает смакуемая Варгасом сигара. Потом Седой завопил:

– Дрюпин! Опять твой пес убежал! Сколько можно, Дрюпин! Ван Холл приезжает, а ты!

– А чего я-то? – вскинулся Дрюпин. – Я не виноват, сегодня электромагнитные бури. А он программно неустойчив, схемы еще не до конца проработаны, вы же сами не финансируете…

– Яблочко от яблоньки, – шепнул я.

– Ты на что намекаешь? – насупился Дрюпин.

– Намекаю на то, что ты, мой безрадостный Дрюмпинг…

– Может, хватит собачиться? – спросила Сирень.

– Верно, – сказал Седой. – Хватит. Найдите его, пока он не разнес нам всю базу. За каждый поломанный стул я вычту из твоего жалованья. Изобретатель…

Я не смог удержаться, злорадно хихикнул.

– И из твоего тоже!

Седой повернулся ко мне.

– А я при чем? Значит, какой-то там побочный внук Кулибина, отягощенный поколениями дурной наследственности, будет…

– Кто это тут отягощен дурной наследственностью? – Дрюпин принялся переводить стрелки. – А кто в прошлом месяце прострелил…

– Чего вы сидите, олухи? – уже простонал Седой. – А ну, марш отсюда! Идите ловите эту скотину! Я хочу, чтобы через час она уже сидела на цепи.

Мы дружно вскочили с мест и выбежали из зала.

– Радуйся, Дрюпин, – сказал я, когда мы шагали по коридору. – Теперь твоего пса точно демонтируют. Переделают в грильницу. Я буду каждый день готовить в ней печеного дятла и подавать тебе под томатным соусом. В качестве напоминания о безответственности…

– Не каркай, – сказал Дрюпин и побежал по коридору вперед.

– Почему ты такая гадина? – спросила меня Сирень.

– Потому что ананас, – ответил я.

Сирень не ответила, припустила вслед за Дрюпиным.

– А нечего всякую фигню придумывать! – крикнул я им вслед. – Ромео и Джульетта…

А вообще кучка идиотов, конечно. Сирень и Дрюпин особенно. Читают американскую science fiction[7], создают недоделанных механических собак, я потом должен их отлавливать. Да, да, механический пес по кличке Сим недоделан. Причем во всех смыслах этого слова.

У Сима нет ни шкуры, ни хвоста. Дрюпин не успел их смонтировать. Руки у него не дошли. У такого свина и раздолбая руки все время не доходили до разных вещей. Из-за этого раздолбайства Сим выглядел совершенно голым. Но красивым. Блестящим и полированным.

Кстати, у Сима нет мозгов.

Во всяком случае, мне так кажется. Мозги Дрюпин монтировал, но недомонтировал. Поэтому даже на самые простые просьбы Сим реагирует странно. Допустим, Дрюпин просил его сесть. Вместо этого Сим разбегался и стукался в стену. В не предназначенных для таких происшествий стенах оставались большие дыры, и приходилось вызывать рабочих.

Просить принести что-то у Сима было бесполезно: приносить-то он приносил, но всегда в располовиненном состоянии – Дрюпин никак не мог отрегулировать мощность прикуса, и Сим легко ломал все, что угодно, от карандаша до ручного противотанкового гранатомета.

Кроме всего прочего, у кибернетического пса открылась одна скверная привычка. Сим пристрастился бродить по блоку, заходить в лаборатории, склады, жилые помещения и в другие места. И пялиться. Что очень нервировало персонал базы.

Дело в том, что в связи с общей нехваткой времени Дрюпин не успел смонтировать Симу глазные биомодули, так что вместо глаз у киберпса были мощные видеокамеры, забранные для безопасности толстыми стеклами. Красного цвета. Поэтому, когда Сим забирался в физическую лабораторию и принимался пялиться на лаборантов, проводящих там свои садистские опыты, лаборанты начинали палить процессоры и ронять колбы в ускорители. Лаборанты жаловались.

А месяц назад у Сима случился первый закидон.

У пса сорвался внутренний таймер, и он отправился бродить по блоку в ночное время. Возможно, сбился не только таймер, возможно, это была злая воля его электронного мозга – но так или иначе Сим пробрался на жилой уровень и забрел в один из боксов.

В боксе два дизайнера играли в карты. Сим забрался на табуретку рядом со столиком и стал наблюдать за игрой.

Игроки под пристальным взором красных глаз скукожились и решили закончить партию по-быстрому, но Сим выразил неодобрение такой халтурой и угрожающе зарычал. Картежники взялись за игру всерьез. За первой партией последовала вторая, затем третья и так далее. И за каждой пристрастно наблюдал Сим.

Когда утром дизайнеры не вышли на работу, охрана всполошилась. Дизайнеров нашли и с психологическим истощением отправили на Большую землю. Узнав про это, Ван Холл долго смеялся и даже выделил на доработку собаки дополнительные ассигнования. Только Дрюпин так и не смог их толком освоить, поскольку ему поручили дизайн низкого парашюта с высотой раскрывания до тридцати метров. Вот Сим так и остался малоуправляемым. «Симуляцией собаки», как гордо называл свое творение Дрюпин, он отнюдь не являлся.

И вот как раз в день разбора полетов Сим сорвался в очередной раз.

Не скажу, что охота на киберпса доставляла мне удовольствие. Но, во-первых, его действительно надо было поймать, а во-вторых, мне совершенно не хотелось выслушивать распекания Седого. Лучше охотиться на сумасшедшую собаку. Развеешься хоть немного.

Я сходил к себе за оружием, съел сушеный банан, наполнил мышцы быстрой глюкозой. Зарядил револьверы. Дырокол зарядил обычными, Берту кумулятивными. Кевларовый собачий лоб можно взять лишь таким.

Нацепил бронежилет – челюсти у Сима мощные, я уже говорил. Однажды я кинул в него свой супербулат, так пес просто поймал его зубами и притащил мне обратно. Обычную собаку располовинило бы, а Симу хоть бы что, как новенький.

Прихватил аптечку.

Дрюпин и Сирень деловито пробежали мимо меня в сторону перехода в соседний блок. Со мной даже словом не обмолвились – хамы, настоящие хамы. Я одинок, как последний из могикан, слезы, слезы в моей душе, вот так-то.

В научном блоке немножко суетились. Ничего, полезно кровь им взбодрить. В подвал я не пошел, вряд ли Сим направился туда сразу. Зная его любовь к всевозможным лаборантишкам и другому мелкому научному персоналу, я отправился на этаж ниже. Где вся эта публика обитала.

И не ошибся. Прямо возле лестницы на меня наткнулся волосатый научный раб, перемазанный арахисовым маслом. Он вцепился в рукав и, заикаясь, сообщил, что около двадцати минут назад в его комнату ввалилось всем известное металлическое собакообразное чудовище и терроризировало его, отобрав бутерброд, а самого загнав на письменный стол.

– Он на меня так смотрел! – добавил лаборант.

И всхлипнул.

– Не бойся, друг, – сказал я. – Я найду его, и он ответит за свои преступления перед народом! Номер комнаты?

– Пятнадцать. Номер пятнадцать.

– Бутерброд вернуть?

– Какой? – не понял лаборант.

Комната лаборанта располагалась в самом конце этажа. Дверь была распахнута, верхняя петля чуть погнута. Я сразу же заметил Сима. Он бродил по столу, подбирал бумагу, задумчиво рвал ее зубами, пережевывал. Вместе с бумагой он пережевывал карандаши, маркеры, ластики, файлы, другие ценные канцелярские принадлежности. Но, как я заметил, предпочтение Сим отдавал все-таки бумаге.

Из-за моего плеча выскочил пострадавший лаборант. Он завопил, что это документация на новый вид какой-то там хитроумной супергайки, и бросился спасать свои бесценные бумаги, громко крича и расставляя руки в стороны. Сим спрыгнул со стола. Я предполагал, что Сим оттяпает лаборанту, по крайней мере, ногу, но он оказался настоящим пацифистом. Он просто боднул лаборанта в колено своим кевларовым лбом. Тот свалился, а Сим выскочил в коридор и, гремя железными лапами, припустил в сторону второй лестницы.

– Стой, Сим! – услышал я Дрюпина.

Но Сим не хотел стоять. Проигнорировав призывы своего создателя, он ткнул дверь и исчез.

Лаборант ныл, потирая колено, но я быстро его утешил, сообщив, что обычно Сим разрывает противника в мелкие клочья. Причем делает это абсолютно хладнокровно, поскольку крови вообще не имеет. И не далее чем на прошлой неделе Сим, наблюдая за партией в китайскую народную игру го, откусил одному игроку ухо – всего лишь за то, что тот решил оспорить результат.

Лаборант мгновенно излечился от коленного недуга и принялся собирать по полу остатки своей макулатуры.

Я подумал, что, скорее всего, разгромив лаборантскую келью и удовлетворив первичный разрушенческий голод, Сим покатился вниз, на технические и научные этажи базы. Где можно было развернуться по-крупному. Туда отправился и я.

Возле первой лестницы меня поджидал Дрюпин. Дрюпин был невооружен, но бронежилет нацепил.

– Не слушается собачка? – ухмыльнулся я.

Дрюпин промолчал.

– Как жалко выглядит творец, убоявшийся своего творения, – сказал я. – Дрюпин, ты просто доктор Франкенштейн какой-то… Его, кстати, кажется, Витей звали? Кстати, помнишь, чем он кончил?

– Помню, – буркнул Дрюпин. – Но там ведь все совсем по-другому было… И я не Витя…

– Не будем спорить, Витя, – перебил его я. – Скажи лучше, где подруга дней?

– Вниз пошла. Она решила…

– А ты чего не пошел? Чего ждешь?

– Тебя. Я хотел тебя предупредить. Три дня назад я работал…

– Неужели? – усмехнулся я. – Ты – работал?

– Я работал с Симом, и это… я случайно активизировал ему…

– Что?

– Пищевые и охотничьи рефлексы… – вздохнул Дрюпин.

– Молодец. – Я похлопал его по плечу. – Хорошо бы он сожрал Седого. Или лучше Ван Холла. Или еще кого из всей этой компании. А лучше бы он всех вас сожрал – вы, блевотчики, так мне надоели… А вообще все это, конечно, уныло. База огромная, пять блоков обыскать… Неделю будем по канализации ползать.

– Не будем.

И Дрюпин предъявил мне очередное свое изобретение – захватил-таки что-то. Очередную коробочку с экраном.

– Дрюпин, иногда ты меня просто удручаешь. Ты что-нибудь полезное бы изобрел, соковыжималку для березового сока…

– В прошлый раз с локатором не покатило. – Дрюпин нажал на кнопку. – Но в этот раз все будет нормально…

– Ты сказал, что активизировал охотничьи инстинкты…

– Рефлексы. Охотничьи и пищевые… Это значит, что он…

– Он пойдет охотиться, – сказал я. – Охотиться в подвал. Эта… мисс Гениальность отправилась туда?

– Туда. А я хотел тебя предупредить…

– Молодец. – Я снова похлопал его по плечу. – Кто предупрежден, тот вооружен. Поражаюсь твоей предусмотрительности, Дрюпин. Послать вперед Сирень – это мудро!

– Да я не посылал, она сама…

– Ты настоящий джентльмен, Дрюпин. Всегда пропускаешь даму вперед. Так держать.

Я пинком отворил дверь на лестницу, и мы побежали вниз. В подвал. До подвала было еще целых три этажа. И…

– Он идет в биологическую лабораторию, – сказал Дрюпин, взглянув на свой локатор. – Зачем он туда? Ну, да, понятно…

Охотничьи инстинкты.

Мне стало смешно. Насколько я знал, в лаборатории, кроме мух-дрозофилл и мелких ящериц-гекконов, другой живности не было. Ловить там особо нечего, так уж повелось. Но когда мы добрались до биологического крыла, желание веселиться как-то пропало.

– Ой, – прошептал Дрюпин.

Персонал лаборатории корпоративно висел на стеллажах, половина оборудования, все эти стеклянные и железные электронные штуковины, была опрокинута и перебита, аквариумы валялись на полу. Гекконы все дружно забрались на потолок и весьма равнодушно взирали оттуда на киберпесовы проделки. Дрозофиллы же, напротив, кружились вокруг Сима – по пути он умудрился где-то вляпаться в абрикосовое варенье, и мухи, привлеченные любопытным сладким запахом, барражировали над ним, как бомбардировщики.

Сим мух исправно хватал, давил и складировал у передних лап, в результате чего перед ним скопилась весьма неаппетитная горка дохлых насекомых. Но мух было много, они стремились и стремились к Симу, а он их давил, давил и, судя по упрямому красному блеску в глазах, останавливаться не собирался.

Дрюпин велел ему немедленно прекратить этот мушиный геноцид, напомнив, что мухи-дрозофиллы весьма полезные научные насекомые, им даже памятник где-то поставлен, питательная же их ценность, равно как и ценность охотничья, весьма невелика.

– Сим, детка, иди сюда, – позвал Дрюпин.

– Давай его просто пристрелим, – предложил я. – Мне кажется, он не реагирует…

Я достал Берту. С кумулятивными зарядами.

– Погоди, – перехватил мою руку Дрюпин.

– Чего годить-то?

– Ты что, думаешь, я его для собственного удовольствия сделал? Мне его сам Ван Холл заказал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ксантиппа – жена философа Сократа, вредная и ругливая женщина.

Вернуться

2

Торквемада Томазо – Великий Инквизитор испанской инквизиции XV в.

Вернуться

3

FBI – Federal Bureau of Investigation (англ.) – Федеральное бюро расследований, ФБР.

Вернуться

4

Десница – правая рука, шуйца – левая (древнерусск.).

Вернуться

5

Лафкрафт Говард Филипс – американский писатель-фантаст.

Вернуться

6

Амбистома – земноводное.

Вернуться

7

Science fiction (англ. ) – научная фантастика.

Вернуться