# Проклятие Эдварда Мунка

Ольга Ивановна Тарасевич

С картинами норвежского художника Эдварда Мунка всегда происходили непонятные истории. Несколько лет назад шедевры экспрессиониста исчезли из музея в Осло, а недавно были обнаружены при загадочных обстоятельствах… В Москве таинственный преступник зверски убивает женщин. Возле тел с множественными ножевыми ранениями следователь Владимир Седов находит репродукции Эдварда Мунка. Журналистка и писательница Лика Вронская пытается помочь своему приятелю Седову, однако люди, способные содействовать расследованию, погибают один за другим. Круг подозреваемых широк. Кто же тот человек, который, вслед за несчастным художником, воспевает смерть?..

## Глава 1

### 1

Кристиания[1], 1879 год.

Он напился допьяна! Иначе как можно объяснить, что на Карл-Юханс-гате,[2] возле круглого здания стортинга,[3] напоминающего толстяка с короткими ручками, показалась хитрая мордочка тролля.

Эдвард Мунк замедлил шаг и потер глаза. Тролль противно хихикнул и исчез в постаменте одного из каменных львов, установленных у фасада.

«Надо поесть», – решил Эдвард и заторопился домой, в Гренланд.[4] Хотелось баранины в капусте или мяса на палочках. Дразнящие запахи неслись из ресторанов, наполняя рот слюной. В карманах штанов, как обычно, не было даже нескольких эре. Домой…

Он миновал Кафедральный собор, взмывающий в ослепительно-синее небо восьмигранным шпилем. Пробрался через суетливую толпу у Центрального вокзала. Пару минут поглазел на витрину рыбной лавки. В корзинах вздрагивала жирная сельдь и превосходный лосось.

– Заходите, у нас есть свежая треска, – вкрадчиво произнес вдруг появившийся за спиной приказчик.

И тут же замялся, разглядев потертый плащ Эдварда.

Юноша гордо вскинул светловолосую голову и, пошатываясь, зашагал вперед. Почему-то ему вспомнились строки из «Старшей Эдды».[5]

Меньше от пива
пользы бывает,
чем думают многие;
чем больше ты пьешь,
тем меньше покорен
твой разум тебе.

Когда-то отец любил читать им эдды и саги. Когда-то все было по-другому. Когда была жива мама…

На глаза навернулись слезы. Но ведь это было! Вот они сидят у камина. На коленях мамы устроилась Ингер, еще совсем малышка. Отец возится с Андреасом и Лаурой. А он, Эдвард, не отходит от старшей сестрички Софи. Потом отец раскрывает книгу, Эдвард слушает «Песню о Нибелунгах» и вместе с тем не может отвести глаз от бледного лица матери. Как она красива! Гладко зачесанные черные волосы подчеркивают белизну тонкой шейки, в карих глазах светится такая любовь, жарче, чем огонь в камине. Она юна и прекрасна. Серое лицо отца уже вспахали морщины, мамочка кажется его дочерью. Внезапно ее грудь сдавливает кашель, мать прижимает ко рту платок, и отец умолкает.

– Все в порядке, Кристиан, – говорит мама, пытаясь спрятать платок в узкий рукав черного платья. Но папа, отложив книгу, перехватывает ее руку. Эдвард с ужасом видит красные пятна на белом батисте.

Отец отворачивается к окну, где виднеется узкая полоска моря, сдавленного белыми скалами, и глухо произносит:

– Лаура, тебе надо отдохнуть.

Эдварду становится страшно. Так страшно, что он, сжимая в руке ладошку Софи, крадется к спальне матери и, приоткрыв дверь, слушает ее неровное дыхание. И опять кашель и предчувствие чего-то непоправимого…

Ее лицо в гробу было спокойным и безмятежным. Казалось, она спит. Исчезла даже тонкая складочка на лбу, делавшаяся резче, когда батист платка окрашивали кровавые пятна.

– Нет, мамочка, не уходи! Не надо!!!

Эдвард, рыдая, вцепился в края гроба. Отец, заставив глотнуть горькой микстуры, запер его в комнате, и Эдвард не видел, как уносили мамочку из их потемневшего дома.

Мамочка ушла. Но смерть и горе остались в Гренланде.

Костлявая, неумолимая старуха с цепкими властными пальцами. Она вырвала из семьи Софи. Его сестричку Софи, чистую, невинную…

Господи, если ты есть! Если все то, о чем твердит замусоливший Библию отец – правда, то почему, за какие грехи ты забрал Софи?

Ты есть? У тебя, должно быть, полно других дел. И ты не видишь, как съежилась у окна Лаура. Сестра смотрит на морскую гладь, но ничего не замечает и никого не узнает, ее глаза пусты, разум погружается в темноту.

Отца тоже больше нет. Того отца, которого он помнил и любил – веселого, придумывающего сказки и читающего эдды. Осталась тень, высохшая, почти бесплотная. Даже странно, что тень отбрасывает еще одну тень, в огоньке свечи неровно прыгающую по стенам. Сгибающуюся в раболепных поклонах. Отец все время молится. Зачем? Что толку от этих молитв?

Эдвард толкнул тяжелую дверь с табличкой «Доктор Мунк» и горько усмехнулся. Доктор? Разве помог отец маме, Софи и Лауре? Никто не поможет, когда к горлу тянется холодная костлявая рука.

Человек, с которым задумавшийся Эдвард столкнулся на лестнице, думал иначе. Его лицо освещала надежда. О, эта вечная надежда обездоленной нищеты! Он подобострастно поклонился, приветствуя Эдварда, тот вяло кивнул в ответ. Одет высокий худощавый мужчина был так же бедно, как и большинство пациентов отца. Денег с них папа никогда не брал. Жили впроголодь.

В сырой гостиной было сумрачно. Пошатываясь, Эдвард приблизился к стоящей в углу постели брата. Лицо Андреаса горело от лихорадки.

– Ему будет лучше…

Ингер подошла неслышно, поставила на комод стакан воды. С годами сестра становилась все больше похожей на мать. Та же стройная фигурка в складках черного платья, гладко зачесанные темные волосы.

– Отец дал ему микстуры, жар спадет. И опять… Папа заставил его петь лютеранские гимны… – она прижалась к его плечу, но сразу же отшатнулась. – Эдвард! Ты пьян!

– Где Карен? – хрипло спросил он, в глубине души зная ответ на этот вопрос.

Конечно же, не ошибся.

Ингер тихо сказала:

– С отцом.

Сердце закололи ревнивые мысли. Тетя Карен опять с отцом. Что делает она в его комнате? Карен, нежная, добрая – после смерти матери она взяла на себя все хлопоты по дому. Она зажгла любовь в его душе. Но зачем ей шестнадцатилетний мальчик? Карен нужен отец. А разве он сможет сделать ее счастливой? Тени не приносят счастья…

На ужин Карен подала флатбре[6] с молоком. Эдвард быстро расправился с едой и поднялся, намереваясь пойти в свою комнату, но отец, равнодушно изучавший стену столовой, вдруг остановил его.

– Сынок… Ты бы подумал… В Норвегии столько водопадов. Я хочу, чтобы ты стал инженером. Ну что это за занятие – живопись? Художники живут в грехе, – он сделал глоток молока и упрямо повторил: – Ты бы подумал.

Эдвард отрицательно покачал головой. Что тут думать? Он все решил. Когда он становится за мольберт – ему делается легче. Да, ему всегда легко давалась математика, но только картины – то, что по-настоящему его волнует.

– Кристиан, у мальчика способности, – вступилась Карен.

Его даже не обрадовала ее поддержка. Мальчик. Ну конечно. Она никогда не узнает, как он мечтает прикоснуться к ее тонкой щиколотке. Белая полоска кожи между подолом платья и домашней туфелькой. У него комок застрял в горле от нежности. А Карен вязала у камина и ничего не замечала!

Ингер обвела присутствующих торжествующим взглядом и интригующе произнесла:

– Завтра к нам придет плотник Пульсен.

Отец вопросительно вскинул брови.

– Он заболел?

– Нет, – лицо Ингер слегка порозовело от волнения. – Он придет, чтобы… купить картину Эдварда!

Хмель окончательно выветрился из головы молодого человека. Первый покупатель! Его картину кто-то купит! Даже не верится…

– А он богатый, этот Пульсен? – спросила Карен, потрепав Эдварда по затылку.

Ингер кивнула. Может ли быть бедным человек, купивший своим дочерям муфты из тюленьего меха? Он богат, очень богат.

Весь вечер Эдвард провел как в горячке, разбирая работы. У него будут деньги. Может, набраться смелости и пригласить Карен выпить стаканчик вина?

Но на следующий день плотник Пульсен так и не пришел…

### 2

Ну, вот и все. Стеклянно-бежевые шторы из легкой органзы мягко опускаются на свежевымытый пол. Кипенно-белую скатерть выгодно оттеняют благородно потемневшие серебряные приборы. И теплый огонь свечи в пузырьке-лампадке обещает: будет все. Романтический ужин. Беседа взахлеб. Утолить бы эту жажду. И все про себя рассказать. Узнать его, понимая – он мой, тот самый, единственный. От кухни до спальни – два шага. Они их сделают? Или не стоит торопить события? Все-таки приличные девушки сразу в постель не прыгают…

Карина Макеенко метнулась к духовке и озабоченно распахнула дверцу.

«Показалось. Жаркое не подгорело. Это специи пахнут, чесночок. Все должно быть на уровне», – облегченно подумала она, поливая мясо светло-желтым жиром, булькающим на сковородке.

Карина выключила плиту, прошла в ванную. Легкий халатик спикировал на пластиковую корзину для белья, и безжалостное зеркало отразило все недостатки тридцатипятилетней женщины. Тонкие тусклые русые волосы до плеч. Глаза – если бы они были темно-синими или лесными, зелеными. Увы: серые, невыразительные. Длинный острый носик и ниточка губ. На пластическую операцию – Карина горько вздохнула – денег не хватило, не с учительской зарплатой такие операции позволять. Губы – да, они были более пухлыми. Но опять-таки не с ее доходами каждые полгода делать инъекции. К сожалению, от чудодейственного препарата не осталось и следа. Не губы – ниточки, тонкие, бесцветные. Складки, бугорочки – на талии, на бедрах. Вот где объема более чем достаточно. Он ничего этого не видел. У нее высокий рост, тонкие кости. В маскировке одежды целлюлит незаметен. От кухни до спальни – два шага. Они их сделают, и он увидит складочки, и…

«Не надо паниковать раньше времени, – приказала себе Карина, вставая под теплые упругие струи душа. – У меня свидание. Настоящее. Почти первое, пьянка на третьем курсе с последующей потерей девственности, горечью выкуренных сигарет и неловкими объяснениями не в счет. Все будет хорошо. Все просто. Есть я. Значит, должен быть он».

Он очень долго не хотел находиться. Возможно, его взгляд скользил по потоку текущих в переходах метро людей. Что он видел? Ее волосы собраны в хвост, классическое пальтишко, очки, потрепанный портфель с тетрадями учеников и собственными записями. Заговорить с Кариной? Познакомиться? Не случалось. Не происходило.

А как же ей этого хотелось! Чтобы было к кому торопиться после работы. Рассказать: директриса, подумать только, сущая стерва. Ученики – девятый класс, взрослые же люди – напустили в сиденье стула воды. Она присела, разумеется, и на светло-серой юбке затемнело двусмысленное пятно. А как хорошо ужинать вместе! Радоваться, что за окном разливается темнота, а в квартирке – ну и пусть «хрущевка» – тепло, уютно, пятно от торшера на потолке… Исчезает… Потом стать толстой. Наполниться новой жизнью. Тридцать пять. Господи, что же все так быстро! Неужели она так и не узнает, как это – когда ребенок толкается в животе, а счастливый отец, замирая, прикладывает к нему руку?

Гора не идет к Магомету. Таймер времени щелкает равнодушными, похожими один на другой, днями. Надо действовать. Знакомые знакомых – пройденный этап. Это не они. Точнее, его среди них нет. В этом Карина убедилась, обойдя всех холостяков «на выданье». Вечера «Кому за тридцать» исчезли под обломками Советского Союза. Клубы не подходили по многим причинам. Нет нарядов, чтобы прилично выглядеть. И нет уверенности, что он окажется там – во вспоротой прожекторами темноте, среди грохочущей музыки и крашеных грудастых блондинок.

Директриса – стерва стервой – надоумила. Ее муж номер один, как персидский кот – вечное дополнение к дивану. Исчез вместе с проржавевшими «Жигулями». Теперь Татьяну Матвеевну после работы встречает муж номер два. На серебристом «Ситроене». Бизнесмен. Эффектный мужик, легкий загар, сексуальная небритость, и на пару лет, между прочим, моложе директрисы. Пойман – девчонки после педсовета рассказали – во Всемирной паутине.

Сама Карина поостереглась бы размещать объявление на сайте знакомств. Но – «Ситроен», загар и такое обожание в направленном на Татьяну Матвеевну взгляде. Чем она, Карина Макеенко, спрашивается, хуже?

Решилась, но все равно откладывала это дело, косилась на компьютер, выдумывала все новые и новые предлоги, лишь бы отсрочить. Проверила сочинения. Катюша, умничка, так раскрыла образ Наташи Ростовой – прямо слеза навернулась. Иванов, разумеется, опять переписал учебник. Потом – вечный Федор Михайлович, «Преступление и наказание». Выучен почти наизусть – а все-таки освежила в памяти, пролистала, к каждому уроку надо готовиться тщательно. Поэтому перечитала. Испугалась. Озноб прошел по плечам – а если ее одиночество и есть наказание за преступление? Ее преступление, тяжкий крест наказания… Не думать, забыть! Она ни в чем не виновата. Умолкни, совесть!

Карина почти не помнила, как отвечала на вопросы анкеты и создавала специальный почтовый ящик для переписки. Стыд туманил глаза, щеки пылали.

Какое унижение – первый отклик. Как удар хлыста наотмашь по мечтам. «Предлагаем эскорт-услуги состоятельным дамам. Поскольку ваше объявление размещено на сайте знакомств, просим не считать это письмо спамом». Второе послание не лучше. «Одинокий мужчина ищет женщину для нечастых встреч на ее территории. Чистоплотность и порядочность гарантирую». Мерзость, гадость! Где там кнопочка «delete»?

«Безумно устал быть один. Хочется простого: хороших отношений, душевного тепла, неравнодушия. Любви. Мечтаю иметь детей. Напишите мне, если вы ищете спутника жизни. Даст бог, мы найдем друг друга».

«Это он», – решила Карина. И долго боялась писать ответ. А вдруг птица счастья – создание пугливое? Как жить, зная, что она пролетала рядом, но испарилась, исчезла, и в ящике только письма с предложениями «мальчиков по вызову»?

Это был он. Ответ мужчины пришел буквально через час. «Жду вас завтра вечером в кофейне на Новом Арбате».

Полумрак кофейни раздражал. Карине все казалось – а вдруг это просто недостаток освещения? У него, стильно одетого, с безупречными манерами, оказалось на редкость невыразительное лицо.

«Это он, – убеждала она себя, с досадой отмечая: всем хорош мужчина, но теплая волна предвкушения счастья не теснит грудь. – Это он, он, он».

Сделав глоток красного вина, Карина решительно произнесла:

– Теперь моя очередь вас приглашать. Приходите ко мне в гости. Поужинаем, поговорим.

Его лицо осталось невозмутимым, только в приятном низком голосе послышалось оживление.

– С удовольствием…

Теперь вот все для него – и дразнящий запах жаркого, и новое платье, и изысканный макияж.

Проведя по скулам кисточкой с румянами, Карина удовлетворенно улыбнулась собственному отражению и бросила взгляд на часы. До прихода мужчины еще минут сорок, она как раз успеет накрасить ногти неярким бежевым лаком.

Звонок в дверь застал ее врасплох. Карина заспешила в прихожую, ушибла колено о стоящее у двери спальни кресло и отщелкнула замок.

«Маникюр испорчен», – подумала она, распахивая дверь.

На пороге стоял совершенно не тот человек, которого она ожидала увидеть.

– Что вам нужно?! – с возмущением воскликнула она. Так стало обидно за все сразу – за колено, за смазанные ногти. И запоздалое сожаление: не посмотрела в глазок. – Зачем вы пришли? Что все это значит?

Аккуратно закрыв за собой дверь, человек улыбнулся. В его руках мелькнул нож, и Карина, застыв от ужаса, наблюдала за неотвратимым приближением клинка.

«Не может быть, да что же это?» – метались мысли, и она видела себя со стороны: изваяние с расширенными глазами. Понимала, что надо бежать, кричать, но не могла сдвинуться с места. Первый ожог боли сдавил горло протяжным стоном, и сразу же чернота, безмолвная, тихая, проглотила Карину целиком и полностью…

Вытаскивая застрявший в груди нож, человек тихо выругался. В его руках осталась лишь рукоятка. Кровь на темной одежде была почти незаметна. И все же он быстро переоделся, сложил окровавленные вещи в пакет и нагнулся над Кариной. Смерть уже сковала черты ее лица, студила тело.

Из кармана убийцы выскользнул длинный узкий листок, упал в разлившуюся на паркете лужу крови. Кровавые брызги запачкали изображение – репродукцию картины норвежского художника Эдварда Мунка «Крик». Он это заметил, однако поднимать закладку не стал. В последний раз осмотрев распростертое на полу прихожей тело женщины, человек захватил свой пакет и осторожно закрыл за собой дверь…

### 3

Исключительный случай. Журналистка и писательница Лика Вронская проснулась задолго до того, как запрограммированный на шесть утра музыкальный центр взорвался темпераментной латиноамериканской песенкой. На соседней подушке безмятежно похрапывал бойфренд. Ее сладкое счастье, ее Пашка. Смешной вихор на затылке, полосатая тельняшка. Упитанный, как бегемотик. Самый лучший. В его любовь она кутается уже несколько лет. Очень теплое одеяло. Хочется верить, что так будет всегда.

Закончив лирические размышления, девушка выскользнула из постели и отключила музыкальный центр. Пусть Паша спит. Вообще-то она тоже любит понежиться до полудня в кровати. Работа, как говорится, благоприятствует. Самое главное и в статьях, и в книгах – писать с душой, сдавать вовремя. А уж когда их писать и когда просыпаться – дело десятое. После обеда Лика заезжала в редакцию, ходила на пресс-конференции и интервью, потом мчалась домой к компьютеру. В нем жили самые разные люди, которые любили, страдали и иногда убивали друг друга. Увы, закон детективного жанра. Нет трупа – нет детектива. Пик активности придуманных, но совершенно независимых и самостоятельных персонажей приходился на два часа ночи. А почему бы и нет, если потом можно вволю отоспаться?

Только вот сегодняшнее утро было особым. Нетипичным. Лика Вронская проснулась ни свет ни заря, чтобы отправиться в морг. Ее слишком долго не пускали в это учреждение, и теперь, получив то, к чему стремилась, она собиралась со скоростью реактивной ракеты.

Приняв душ и влив в себя большую кружку крепкого кофе, Лика слегка подкрасилась и уселась на угловой диванчик возле кухонного стола.

«Любимый, – написала она в блокноте. – На завтрак подогрей гречневую кашу и котлеты. Тарелка в микроволновке. Я поехала к родителям помогать перевозить вещи на дачу. Ремонт – это ужасно. Целую тебя, солнышко…»

Прикрепляя магнитом листок к холодильнику, она испытала легкие угрызения совести. Воспитана так – плохо это или хорошо – все время говорит правду. Вот такая она – Лика – с копной светлых волос, в джинсах и на высоких каблуках.

«Нет, формально я все-таки не вру, – рассуждала Лика, набрасывая легкую сиреневую куртку. – Ремонт родители действительно затеяли. Мусечка стала совсем невменяемая, говорить с ней не возможно ни о чем, кроме плитки и обоев. У папы важная спецмиссия. Защитить от строителей сделанные собственными руками антресоли. Мама столько лет его пилила, пока он совершил этот подвиг. Теперь аргументы о том, что в современных квартирах антресоли заменяют встроенными шкафами-купе, на отца не действуют. А вещи я действительно помогу перевезти на дачу. Просто чуть позже. Мне очень надо увидеть смерть. Но Паша так расстраивается, когда я лезу не в свои дела, что лучше ему ничего об этом не знать. Пусть пишет свои программы и ни о чем не беспокоится».

Ликины каблучки выбили звучную дробь по лестнице. В ноябрьских сумерках едва различимы сухие ошметки листьев, припорошенные снегом. Воздух прохладный, бодрящий, вкусный. Пять минут до стоянки, полчаса на дорогу – Лика посмотрела на часы, да, вполне успевает проскочить тягучие московские пробки – а потом она увидит смерть…

Строго говоря, смерть вблизи Лика уже видела и, к сожалению, неоднократно. Повздорив с редактором «Ведомостей» Андреем Ивановичем Красноперовым, она решила заняться написанием детективов, и в первый же вечер новой жизни ей довелось стать свидетельницей убийства бизнесмена Сергея Макарова, с которым она занималась в одном фитнес-центре.[7] «Реальное происшествие лучше любой фантазии», – подумала тогда Лика и, описывая этот случай в книге, попутно «убила» еще двух клиентов того же фитнес-центра. С той поры она больше никогда так не делала. Рукописи не горят, они сбываются, и в цепи тех кровавых событий горе-автор чудом осталась жива.

Как там говорится: на ловца и зверь бежит? Не просто бежит – мчится. Лика хотела, валяясь на солнечном пляже Египта, обдумать новый роман и оправиться от пережитого.[8] Побыть с Пашей, загореть, накупаться вдоволь. Видимо, мысль действительно материальна. Когда думаешь о трупах – они появляются. В соседнем номере роскошного «Aton`s Hotel» …

Но даже личный, зловещий и болезненный опыт казался Лике недостаточным. Она устала опираться на свои слабые представления о смерти, описывая ее на страницах книг, анализируя, что делают врачи, что чувствуют, как говорят. Безусловно, есть специальная литература. Но она именно для профессионалов. Куча терминов, сомнительное качество полиграфии, и как во всем этом разобраться – не понятно. Но разобраться нужно. Журналистский рефлекс срабатывал и при работе над книгами. Если чего-то не знаешь – не поленись уточнить. Пусть примут за зануду, зато не напишешь глупостей.

– Анжелочка, а газета?!

Лика вздрогнула. Погрузившись в свои мысли, она и не заметила, как добралась до стоянки. В окошке будки показалось заспанное лицо Викентьевича. Дедок всегда просил захватить для него свежий номер «Ведомостей» или новую книгу и сейчас предвкушал неторопливое чтение.

Лика зябко поежилась, холодный ветер пронизывал куртку.

– В машине, буду выезжать – передам, – она улыбнулась старичку и заспешила к своему небесно-голубому «Форду».

– Едем в морг, малыш. Судмедэксперты в постели не разлеживаются. Вскрытия начинаются в восемь утра. Домчишь меня?

Машина ровно урчала еще непрогретым мотором.

– Нет, – продолжила Лика свой разговор с «фордиком». Она не сомневалась: если с техникой общаться, то и машина, и компьютер будут работать намного лучше. – Сейчас нас с тобой точно никто не выгонит. Злобный дядька патологоанатом остался в прошлом.

Главный патологоанатом Аркадий Гудков в телефонном разговоре на интервью согласился сразу же.

– Нет проблем, приезжайте прямо сейчас. Пообщаемся, – небрежно бросил он и отключился.

Лика заторопилась, умоляла «фордик» побыстрее проехать пробку на Тверской, пребывая в полной уверенности – все у нее получится. Все узнает, выяснит, поймет, да еще и статью про дядьку хорошую напишет. Должен же и он что-то получить от проведенного ликбеза.

В кабинете Гудкова Лика сразу же извлекла из рюкзачка диктофон, блокнот и цифровой фотоаппарат.

– Скажите, а вы «Окончательный диагноз» Хейли читали? – наблюдая за ее приготовлениями, поинтересовался главный патологоанатом.

Вронская покачала головой. Первая – она же единственно прочитанная книга этого автора «Аэропорт» не вызывала никакого желания продолжить знакомство с его творчеством. Типичный американский писатель. На один абзац – семь глаголов «был». Может, это недостатки перевода. Но жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на выяснение маловажного вопроса.

– Я так понимаю, патологоанатомы проводят вскрытия людей, скончавшихся в больнице? – спросила Лика, нажимая на кнопку начала записи.

– Подождите. Выключите, – Гудков кивнул на диктофон. – Вы знаете, что такое биопсия?

– В общих чертах. Прижизненный забор ткани для исследования. Думаю, проводится, когда есть сложности с постановкой диагноза, при подозрении на злокачественную опухоль. А в чем дело?

Патологоанатом довольно прищурился.

– А что такое аутопсия?

Журналистка замолчала. Универсально-поверхностный мозг не выдал совершенно никаких ассоциаций.

– Всем спасибо, все свободны. Девушка, вы пришли к главному патологоанатому! Вы отнимаете мое время и не удосужились выяснить ровным счетом ничего о моей профессии. Идите в библиотеку. Прочитайте справочник по патанатомии и Хейли. А вот потом мы с вами поговорим! Собирайте вещички и на выход. Вы меня плохо поняли?

Глаза предательски защипало. Лика закусила губу и выскочила из кабинета. Только бы этот урод не увидел, до какого состояния он ее довел!

– Мне двадцать восемь лет! Я зам главного редактора. У меня две изданные книги. Я не обязана знать каждый термин для того, чтобы понять ситуацию в целом, – жаловалась она «фордику». Тот сочувственно гудел двигателем. – Так, еду в редакцию и пишу, что люди, имеющие дело с трупами, с живыми людьми общаться не умеют!!!

Вместо редакции Лика добралась до библиотеки. Взяла гору справочников и злополучного Хейли, все прочитала и позвонила Аркадию Гудкову, вооруженная даже значением слова «распатор».[9] Кстати, аутопсия в переводе на нормальный язык переводится как «вскрытие». И стоило из-за такой ерунды закатывать истерику?

– Надеюсь, прочитанное пойдет вам на пользу. У меня нет никакого желания с вами общаться, – хмыкнул Гудков в трубку.

Она пару минут раздумывала, что предпринять. Есть знакомые в руководстве Минздрава. Всего один звонок – и главный патологоанатом станет белым и пушистым и все расскажет и покажет. Но смысл? Становиться на один уровень с человеком, которому нравиться унижать окружающих? Это будет не победа, а поражение.

«Что ж, надо идти к судмедэкспертам, – решила Вронская. – Ничего не поделаешь, придется отвлекать тех, кто занят в большей степени и более серьезными делами. Работа та же, что и у патологоанатомов. Только задачи разные. Судмедэксперты проводят вскрытия в том случае, когда есть сомнения в компетентности врача, „залечившего“ человека до летального исхода. Ну и насильственная смерть – их сфера деятельности. Мера ответственности выше, и не хотелось бы их отвлекать, но другого выхода нет».

На сей раз Лике повезло. Руководитель бюро судебно-медицинских экспертиз Борис Уткин оказался настоящим фанатом своей профессии.

– Посетить морг? Пожалуйста, – сказал он после увлекательного и содержательного интервью. – Сейчас распоряжусь принести вам халат. Он одноразовый. Выбросите потом.

Лика вздрогнула. Халат? Зачем?

Уткин пояснил:

– Вскрытий проводится много. И крови во время этого дела – море. Капнет на вас, одежду испортите.

И вот все готово. Халат в рюкзаке, «фордик» прогрет, можно отправляться в путь.

Шлагбаум почему-то не поднимался.

– Ах да, газета! – вспомнила Лика.

Она опустила окошко, протянула Викентьевичу припасенный номер «Ведомостей» и нажала на газ.

### 4

«Новый роман Виктора Пелевина „Шлем ужаса“ построен…»

Нет, все не так.

«В новом романе Виктора Пелевина затрагивается…»

Ерунда какая-то.

«Модный прозаик Виктор Пелевин по-прежнему в своем апмлуа…»

Марина Красавина в очередной раз стерла первую строчку обзора книжных новинок и в отчаянии уставилась на монитор. Неужели она писала легкие, полные иронии и глубокого анализа статьи? Писала. Кому еще заниматься книжными обзорами для журнала «Искусство»? Ведь она самый продаваемый в России автор мистических романов. В ее прозу проваливаются, утратив чувство времени. А статьи – мелочи, щелкаются легко, как семечки, работы максимум на час. Теперь же – полный ступор. Интеллектуальный паралич. В аду не получается мыслить. Черти, сковородки, грешники – какая чушь. Настоящий ад – вырванное сердце, холодные губы. Тоскующая пустота между ног. Того, кто мог ее заполнить, кто был для этого создан, больше не будет. Ад выглядит, как ангел. Кто знал, что все получится так больно, так серьезно…

Первая встреча с Сашей Сулимским в памяти не отложилась совершенно. Второй план, мелкая роль, незначительный персонаж. Кажется, он мелькал в коридорах редакции «Искусства». Марина определенно точно видела высокую мускулистую фигуру. Льняные вьющиеся волосы до плеч, какие-то коробки, туда-сюда, не разминуться на узкой лестнице с мальчиком, волокущим системный блок. Как-то он сидел за ее компьютером. Марина вышвырнула его, как котенка. Хотелось скорее просмотреть почту. Мальчик что-то протестующе забормотал, и она оборвала его. Какая дефрагментация дисков? Она сама в состоянии запустить на ночь программу…

Зачем сорокалетним женщинам мальчики? Материнский инстинкт спит и, видимо, уже не проснется. Молоденький любовник – смешно, неловко, мучительно завидно. Его юность подчеркивает косметическое бессилие. Второй план. Никаких шансов.

Все случилось вот из-за этого компьютера с белоснежно чистой теперь страницей «ворда». Компьютер объявил забастовку, зависал, потом почему-то постоянно перегружался. Самостоятельно обуздать технику не получилось. Марина набрала по внутреннему телефону секретаршу Лерочку, чтобы та нашла Антона, который всегда помогал ей в решении таких проблем. Но девушка лишь рассмеялась: «Мариш, ну ты даешь! Не дергай больше Зарицкого. У нас уже полгода как работает системный администратор. Я скажу ему, чтобы он к тебе зашел…»

Она впервые рассмотрела его глаза. Темно-карие. Ласкающая чернота под длинными ресницами. Такой резкий контраст – белые волосы и смуглая кожа, а волоски на тонких запястьях летающих по клавишам рук неожиданно темные.

– Это я сломал твой компьютер, – заявил Саша, реанимировав машину. В его голосе звучало раскаяние. – Ты никогда на меня не смотришь. Ты не здороваешься. Ты…

Он помолчал, потом решительно закончил:

– Ты самая лучшая. Я люблю тебя.

Марина щелкнула зажигалкой, глубоко вдохнула ментоловый сигаретный дым. Неожиданное признание ее здорово позабавило. Она, конечно, знала, что выглядит значительно моложе своих лет. Короткий ежик темных волос, хорошая кожа, отличная фигура. У нее теперь – да, все правильно, четыре любовника. Но все-таки признание мальчишки чертовски приятно!

– Сколько вам лет, молодой человек?

– Двадцать пять… Хорошо, двадцать два. Я люблю тебя. Я все для тебя сделаю. Только не прогоняй меня, пожалуйста.

Он приблизился и взял ее за руку. Саша искрился такой сумасшедшей энергетикой, что Марина потеряла голову. Захотелось узнать вкус его правильных, четко очерченных губ и почувствовать, как под рукой просыпается горячая плоть. Он сделал не тот жест, которого подсознательно она ждала – прижал ее руку к своему сердечку. Оно колотилось так отчаянно, и Марина с удивлением услышала собственный задыхающийся голос:

– Поехали ко мне…

«Что я делаю? – думала она, проскакивая перекрестки. „БМВ“, словно почувствовав ее нетерпение, разрезал ночь, как стрела. – Как это все совершенно не нужно. Зачем мне этот мальчик? Скорее бы добраться. Если ангелочек так хочет пасть – не в моих правилах этому препятствовать…»

Два лестничных пролета. Он прошел их обреченно, как узник, шествующий на эшафот.

Пройдя в прихожую, Саша пробормотал:

– У тебя очень уютно.

Уютно. Насмешил. Уж к ее-то квартире такое определение не подходит. Марина могла бы поклясться – он даже не осмотрелся, упал на колени, прижался щекой к ее туфлям.

«Какой идиот», – подумала она и, сбросив обувь, прошла в ванную.

Он кинулся следом, стаскивая на ходу свитер, и обнял ее. Его неумелые пальцы нетерпеливо расстегивали блузку, запутались в застежке бюстгальтера.

– Детский сад, – пробормотала Марина, отстраняя горячие руки. – Не мешай, я сама.

Встав под душ, она обернулась и невольно залюбовалась Сашиным телом, пропорциональным, мускулистым и… Такой большой… Какой-то немальчишеский. Как неродной, честное слово.

– У кого ты его украл? – хрипло поинтересовалась она.

– А? Что?

Саша зашел в душевую кабину, и его член, пробуждаясь, коснулся ее бедра и замер.

Лавина поцелуев. Как Саша ее целовал! Губы, лицо, шея, живот, складочка между ног… Невыносимо, изматывающе, еще, только не останавливайся, да, вот так, вот там, еще, милый…

Он выпил ее первый оргазм, и Марина, трезвея, успела подумать: «Какое-то безумие. Мы сейчас шлепнемся в этой кабине. И косметика наверняка размазалась». Потом все мысли исчезли. Если он его и украл – правильно сделал. Потрясающий член – жадный, быстрый,по размеру, у нее такого никогда не было.

Они выбрались из душа, чтобы все повторить в спальне. И в прихожей. И даже на кухне.

Закрыв под утро за Сашей дверь, Марина честно себе призналась – этот мальчик, влюбленный, смешной, неловкий, был ее самым лучшим любовником, и ей опять его хочется так сильно, как будто бы ее сто лет не ласкал мужчина.

Не показывать своих чувств. Вынудить его уйти, потому что потом будет слишком больно. Избавиться от наваждения раз и навсегда. Рано или поздно он залюбуется чьей-нибудь нежной персиковой девичьей кожей – и что тогда? Чувствовать себя старой? Брошенной? Обманутой? Ни за что! Порвать все сейчас. Иначе потом он разорвет ее. А в сорок лет это больнее, чем в двадцать. Раненая душа заживает с годами все хуже и хуже. Медленнее. Мучительнее.

И когда Саша позвонил, и сердце радостно встрепенулось от мальчишеского голоса, Марина жестко сказала:

– Извини, сегодня я занята. Встречаюсь с другим. И не только встречаюсь…

– Конечно, – пробормотал он смиренно. – Понимаю. Только не прогоняй меня, любимая.

Любовь, как кислота, растворила в нем все – самоуважение, гордость, чувство собственного достоинства. Да хоть ковриком под ногами – лишь бы те ноги, которые по нему топчутся, были ее, Мариниными. Море сувенирных побрякушек, град эсэмэсок, всепрощающие губы, налитый желанием член.

«Он все стерпит. Катастрофа. Собачка. Моя собачка. Щеночек. Послушный и дрессированный», – рассуждала Марина, поражаясь плескавшейся в душе нежности и своему легкому, невесомому телу.

И все-таки эти отношения выматывали. Каждый день его хотелось все больше. Он был совсем рядом, со своими нежными руками, глупыми признаниями, цветами. Тем не менее Марине казалось: Саша невыносимо мешает. Жить, работать, флиртовать, наслаждаться собой и окружающими мужчинами.

Может быть, она его убедила-таки, что надо уйти.

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Не звонил, не приходил. Исчез. А не в ее правилах предпринимать хоть что-либо для возвращения мужчины. Мальчика. Какой он еще мужчина? Мальчик… Похожий на ангела. Без которого начался ад.

Трудно даже припомнить, когда Марина чувствовала себя такой несчастной. Может, в юности? Яркой, незабываемой и вместе с тем выстывшей от одиночества, вечных проблем…

«Новый роман Виктора Пелевина…» – набрали безвольные пальцы.

Ах, нет. Это уже было. Что же делать?

Марина встала из-за стола, закурила сигарету и подошла к окну. Мокрый снег уныло засыпал Маросейку, лип к красно-желтой вывеске «Макдоналдса», припорашивал темные скелеты деревьев и макушки припаркованных у обочины авто.

«Что-то случится, – внезапно поняла Марина. – Что-то страшное и непоправимое. Все к лучшему. Перестану мучить окружающих. И себя».

Выражение лица зашедшего в кабинет человека было ей хорошо знакомо. На Марину Красавину всегда смотрят только так – заискивающе, преданно, с надеждой.

– Антон, мне не работается, – призналась она. – Уже час сижу за машиной, не написала ни строчки.

Антон Зарицкий развел руками.

– Сочувствую. У меня наоборот. Вдохновение. Работа спорится. Только что отписался про выставку молодого художника. Может, потому, что торопился к тебе.

– А чем тебе еще заниматься? Сам ты рисуешь ужасно. Остается только писать о том, как это делают другие, – Марина затушила окурок в стоящей на подоконнике пепельнице и опять уставилась в окно. В голове вертелось: «Мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает». Или – клин клином?

Словно прочитав ее мысли, Антон нерешительно сказал:

– Пойдем, перекусим? Работа – не волк. Времени у тебя вагон и маленькая тележка. До дедлайна[10] еще неделя.

Марина вздохнула. Антон прав – журнал «Искусство» выходит раз в месяц. Времени подготовить обзор книжных новинок еще, и правда, более чем достаточно. Но этот умственный паралич… Мысли, не желающие отклеиваться от плоского живота с кубиками мышц, стекающие по линии волос к той штуке, которую мальчик украл…

– Поехали, – решительно сказала Марина, машинально приглаживая ершистую стрижку. – Только не в ресторан.

Антон радостно улыбнулся.

– Обожаю тебя.

– А я тебя. Ты мне очень нужен.

Вторая фраза находилась ближе к истине, чем первая, однако Марину это ничуть не заботило. Мужчины были в ее жизни пешками, которыми можно вести свою собственную игру. Во всяком случае почти всегда можно…

Первый визит в ее квартиру – Марина понимала это совершенно отчетливо – впечатление не для слабонервных. Кровавые пентаграммы на белых обоях, минимум мебели, никаких люстр, только светильники в форме свеч рисуют причудливые тени синими отблесками. За окнами – шумная Смоленская и небольшой дворик. Неон «Седьмого континента» и бабушки на лавочке. Дырчатый сыр, гостиница «Белград» с вечными огоньками и задыхающиеся в Москве старые липы. Но здесь, внутри, параллельный мир, ее личное пространство. И не только ее. Любимое местечко встречи всякой нечисти. Она ведь намного ближе, чем об этом принято думать. Она приходит сюда… «Как вы выдумываете сюжеты для своих романов?» – поинтересовалась у Марины однажды журналистка. Вот кретинка! Да не выдумывает Марина Красавина сюжеты. Она описывает то, что реально существует…

И все-таки Антон вздрогнул, хотя переступал порог этой квартиры не первый раз. И все вздрагивали. Кроме Саши. Любовь слепа? Неужели он, и правда, видел только ее, Марину?

– Хочу тебя, – руки Антона скользнули под юбку, погладили ягодицы. – Соскучился…

Его дыхание холодило мятой, и это раздражало, мешало представлять другой рот, пахнущий клубничной жевательной резинкой, нежный, волнующий.

И руки не те, и член, да все, все не так, не то, неправильно.

Но рядом с Антоном можно быть собой. Не мучиться угрызениями совести. И не бояться того, что станешь любимой, а потом задохнешься от одиночества.

«Быть счастливой очень сложно, – думала Марина, лаская любовника. – Не хочу. Не буду. Сердце, заживай скорее…»

### 5

Если бы у следователя московской прокуратуры Владимира Седова кто-нибудь вздумал поинтересоваться, любит ли он ноябрь, он бы честно признался: ненавидит. Серый, промозглый месяц. А после пятнадцатого числа жизнь представлялась особенно трагичной. Пара застолий в честь собственного дня рождения сдавливала голову обручем тупой боли. Супруга Людмила ворчала. А маленький Санька, чувствуя недовольство матери, капризничал ночами напролет.

Володя смахнул со стареньких, но все еще резвых «Жигулей» размокший сахар снега. Сел за руль, повернул ключ в замке зажигания и сразу же понял: зря он чистил машину. Аккумулятор сдох окончательно и бесповоротно. Из-под капота доносились скребущие металлические звуки, двигатель не заводился. Он вышел из машины, нашел среди сваленных в багажнике инструментов провода. И минут пять переминался с ноги на ногу, ожидая проезжающее мимо авто, от которого можно «прикурить» его аккумулятору.

Через залитый молочным туманом двор медленно волочился бомж с огромным позвякивающим пакетом. На редкость бесполезное в данной ситуации создание.

Седов посмотрел на часы. Если звонить кому-то из ребят, то они приедут минимум через полчаса. И тогда все вместе точно опоздают на утреннее совещание, и шеф опять разорется, попутно припоминая все его грехи – как реальные, так и существующие исключительно в воображении начальника.

В синем прокурорском костюме, сдавливающем плечи, ехать в метро особенно не хотелось. Еще галстук этот форменный, удавка, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Обычно он ходил на работу в джинсах и свитере. Однако на встрече с начальством приходится выглядеть прилично, и вот он втиснут в шкаф костюма, и в нем так неудобно…

Делать нечего. Седов закрыл предательницу-машину, тяжело вздохнул и направился к ближайшей станции метро. Благо та даже по московским меркам находилась близко, в двух минутах ходьбы от дома.

Следователь миновал аллею киосков. Прошел по длинному переходу, приложив некоторое усилие, чтобы не тормознуть у окошка со сдобой. Людмила, как и всегда во время размолвок, завтрак готовить отказывалась. Владимир выпил лишь чашку обжигающего чая. Пара конвертиков с сыром пришлась бы кстати. Но куда с ними в вечно спешащую толчею? А вот едкую московскую газету все-таки надо купить. Ехать до прокуратуры минут сорок. Заодно и окончательно проснется, поглощая хлесткое журналистское творчество.

Весьма удачно выиграв спринт к свободному месту в вагоне, Володя минуту поизучал коленки сидевшей напротив девушки. «М-да, нельзя ездить по утрам в метро в таких коротеньких юбочках и высоких сапожках. Граждане, вместо того, чтобы настраиваться на рабочий лад, представляют… Ладно, хватит, размечтался», – оборвал собственные рассуждения Седов.

Стянув куртку, он развернул газету и вздрогнул. «Оборотни в прокуратуре. Подростка обвиняют в убийстве тетки», – гласил заголовок.

Седову стало холодно в душном вагоне. Он так и знал: ничего хорошего от дела об убийстве Инессы Моровой ждать не следует. Никаких концов. Единственно возможный подозреваемый – племянник, но Володя уже давно отказался от идеи предъявить ему обвинение. Однако газетчиков это мало волнует. Слетелись стервятники, смакуют подробности. Уголовный кодекс надо чтить. Но иногда ой как не хочется. Придушил бы таких писак собственными руками!

Он читал пафосные строки статьи, машинально отмечая: фактуры, слава богу, немного. Это значит, что никто из коллег информацию газетчикам не сливал. Скорее всего кто-то из родственников убитой женщины имел знакомых журналистов. Возможно, ее племянник Егор.

Картина, представшая в ту ночь перед глазами приехавшей на вызов дежурной опергруппы, заставила побледнеть даже профессионалов. Женщина лежала на полу в прихожей со следами множественных, как написал позднее в протоколе Седов, ножевых ранений. Обычным языком выражаясь, потерпевшую изрубили в капусту, и выглядело это жутко. Перешагнув через залитое кровью тело, оперативник Паша метнулся в ванную, и все вокруг сразу же наполнилось клубами пара. Потоки воды устремились по коридору, и Володя, в нарушение всех процессуальных норм, схватил расстеленную у входной двери тряпку и принялся ликвидировать потоп.

– Тряпку можно было бы отправить на экспертизу, – ворчал из прихожей криминалист Сергей Бояринов.

– Ага, давай, тяни одеяло на себя. Пусть тело плавает в воде. Тебе-то что! Тебе главное – пальцы откатать! – судмедэксперт Александр Гаврилов был вне себя от гнева. Да и второе ночное дежурство подряд давало о себе знать. – А мне, значит, гемморойся потом и со сдвинутым телом, и со шмотками замоченными!

Седов прислушивался к их перепалке, орудовал тряпкой, отдавал Паше распоряжение вызвонить еще пару оперов для опроса свидетелей, орал на возникших в дверном проеме и сразу же испуганно заголосивших понятых. Просто Юлий Цезарь при исполнении.

– Это мы позвонили в милицию, – всхлипывала тетка, одергивая с трудом сходившийся на рубенсовских формах халат. – Живем внизу. Дом панельный, все слышно. Часа три назад…

– Да точно три, – перебил ее худой лысоватый мужчина в спортивном костюме. – По НТВ как раз последний выпуск новостей начинался.

Тетка бросила на мужчину презрительный взгляд, красноречиво свидетельствующий, кто в доме хозяин. Затем поправила прикрывающий утыканную бигудями голову платок и властно заметила:

– Петька, помолчи. Инесса вскрикнула. Потом что-то упало. Но мы тогда подумали – мало ли чего. Может, с Егором поссорилась, а потом уронили что.

– Так, – Седов последний раз отжал бесславно погибший вещдок в раковину и вернулся в прихожую. – Егор у нас кто?

Петр явно жаждал общения.

– Так племяш ее, елы-палы!

Тетка зашипела, как кобра, покосилась на тело соседки и всхлипнула.

– Племянник. Пятнадцать лет ему вроде. Они часто ругались. Короче, мы уже спать легли. И я слышу – стучит что-то, барабанит. Я в ванную. Вода с потолка льется сплошным потоком. Мы давай Инессе в дверь колотить. Не открывает. Потом в РЭУ дозвонились. Те про крик услышали, и заявляют – вызывайте милицию, мы уже один раз такую квартирку вскрыли, больше не хотим, полгода показания давали. Вот так все и вышло. А что же это получается? Егор родную тетю зарезал. Господи, людцы божьи, что творится на белом свете!

Петр отступил от супруги на пару шагов и с вызовом заметил:

– А может, и не Егор это вовсе, вот!

– Петька, молчи! – взвилась женщина. – Как это не Егор! Типа, ты не помнишь, как он хотел, чтобы Инесса квартиру на него переписала?

– Хотел! Мало ли кто чего хочет?!

Супруг, не желая капитулировать, вдохнул побольше воздуха, намереваясь выплюнуть очередную тираду, но запнулся, прерванный следовательским:

– Граждане понятые, попрошу прекратить ругань! У вас еще будет возможность дать показания органам следствия!

Пусть заткнутся. Любое убийство – минимум пять часов работы. Нарисовать планы комнат, оформить направления для экспертиз, протоколы, опросить возможных свидетелей. Потерпевшая – светлая ей, бедняжке, память – покрошена в капусту. Да здесь описание всех нанесенных ударов часа два займет. А тут… Вот ведь странные люди – обыватели. Стояли бы тихонько и скорбели. Нет! Всегда больше всех надо. Главные знатоки! Орут, на мозги давят. Предположения высказывают. Умные выискались!

Седов сел на пуфик, достал из дипломата чистый бланк протокола осмотра места происшествия и принялся быстро заполнять первые строчки. Собственную должность, имена-фамилии экспертов, адрес проживания понятых.

– Осмотром установлено, – Володя повернулся к Александру Гаврилову, присевшему над телом женщины с линейкой, и выразительно на него посмотрел.

– Труп женского пола, правильного телосложения, удовлетворительного питания, трупное окоченение отсутствует во всех обычно исследуемых группах мышц, – забормотал судмедэксперт, стаскивая перчатки. – Кожные покровы тела восково-бледные, трупные пятна синюшно-фиолетового цвета, разлитые, насыщенные, располагаются на задне-боковой поверхности тела, при надавливании на них пальцем обесцвечиваются и восстанавливают первоначальную окраску через 10 секунд…

Закончив описание тела, Седов переместился в уже мельком осмотренный зал и огляделся по сторонам.

– А ведь она собиралась куда-то, – под нос пробормотал он. – Вот, на диване разложено нарядное платье. Гражданка Инесса Морова 1959 года рождения, не замужем, детей нет, явно планировала принять ванну, принарядиться и куда-то отправиться. Уж не на свидание ли?

Тетка-понятая после высказанного следователем предположения вновь активизировалась.

– Могла она собираться на свидание. Запросто. Инесса все мужичка подыскивала. Кому одной охота век вековать? – она обернулась на задремавшего в кресле супруга, посмотрела на него почти с нежностью. – Да не получалось ничего у Иннессы. Нет нынче нормальных мужичков, какие-то ей все время несолидные попадались.

– А вы этих несолидных видели? – оживился Седов.

Следующие полчаса он добросовестно записывал сведения про Ваську из соседнего подъезда, Борис Михалыча – крутого парня и тэ дэ и тэ пэ. Затем в квартиру ввалился полупьяный подросток, который, икнув, воззрился на тетку и удовлетворенно воскликнул:

– Замочили суку! Наконец-то! Так ей и надо.

Еще раз икнув, он перевел взгляд на следователя и экспертов.

– А вы кто?

– Конь в пальто. Базар фильтруй! – отрекомендовался Володя.

Егор счастливо улыбнулся, и тогда Седов не сдержался, схватил его за ворот куртки, встряхнул как следует.

Цинизм молодого человека настораживал…

Как и предполагал Седов, дело об убийстве гражданки Инессы Моровой передали в его производство. Во-первых, именно ему «повезло» дежурить в ночь, когда обнаружили тело. Во-вторых, он недавно прикрыл по истечении срока давности совершенно не раскрываемый «висяк», и теперь был перед суровой статистикой чист, аки младенец, чем руководство и не преминуло воспользоваться. Володя к такому решению отнесся с пониманием. Действительно, неправильно, когда ребята-следователи «зашиваются» с «сиротскими» трупами, а у него все «в шоколаде». Пара краж, нанесение тяжких телесных повреждений и бомжик, порешивший сожительницу по причине ревности и добровольно во всем признавшийся. Мелочи, рутина…

Он еще в ночь осмотра места происшествия решил: что-то с этим Егором нечисто. Пусть подросток, переходный возраст и все такое. Но так откровенно радоваться смерти тетки, которая, добрая душа, взяла его на воспитание после смерти матери. Не сдала мальчишку в детдом, а помогала, во всем себе отказывая. Жила-то Морова, судя по обстановке в квартире, более чем скромно…

Ход следовательских умозаключений развивался следующим образом. Соседи в курсе: отношения тетки с племянником напряженные, конфликтные. Так что мотив убийства – корыстный интерес, пресловутый квартирный вопрос – у Егора имелся. Порешив тетеньку и напуская на себя сочувственный вид, он вызывал бы подозрение. А вот его веселье по этому поводу, наоборот, заставляет следствие думать: ну какой бы убивец так привлекал к себе внимание? Значит, невиновен. И отрока Егора оставляют в покое, он наслаждается полученной квартирой и в ус не дует. Следствие ищет мужиков Инессы, проверяет связи на работе, в общем занимается чем и кем угодно, только не племянником. А у парня просто могут быть железные нервы. Личность молодого человека нуждалась в пристальном изучении…

Формально у племянника имелось алиби. В течение тех нескольких часов, когда, по заключению эксперта, наступила смерть Инессы Моровой, Егор веселился в ночном клубе «Золотой орел». Но оперативник Паша, сгонявший в данное заведение, выяснил: за напитки парень, используя карточку постоянного клиента, дававшую право на пятипроцентную скидку, расплачивался в десять вечера и в полтретьего ночи. В клубе шумно, многолюдно, и теоретически подросток, который к тому же часто бывает в «Золотом орле» и, вероятно, знает, где располагается служебный вход, вполне мог уйти из клуба незамеченным. Порешить тетушку, а потом вновь вернуться.

Для активизации мыслительной деятельности Егора Володя Седов на недельку поместил отрока в следственный изолятор, постоянно ему напоминая: добровольное признание смягчает вину. Далее был проведен следственный эксперимент, и он разбил стройную, как казалось Седову, версию, вдребезги. По времени, затраченному от клуба до квартиры и обратно, все сходилось, но впритык. Вплоть до минуты. Однако мальчишке после убийства надо было где-то отмыться-преодеться. В ванной следов его пребывания не обнаружено. И если бы он отправился к условному сообщнику – то никак не мог успеть к половине третьего ночи в клуб. Экспертиза одежды, изъятой у Егора, не выявила следов вещества, похожего на кровь…

# Примечания

1

Кристиания (Христиания)-название столицы Норвегии г. Осло в 1624–1924 годах. Дано в честь датского короля Кристиана IV, который отстроил новую норвежскую столицу после пожара 1624 года.

2

Центральная улица Осло.

3

Парламент Норвегии.

4

Квартал Осло.

5

Перевод А.Корсуна, М.Стеблина-Каменского.

6

Высушенные плоские ломти хлеба.

7

См. «Без чайных церемоний».

8

См. «Ожерелье Атона».

9

Хирургический инструмент, напоминающий по форме грабли.

10

Последний срок сдачи материалов.