Юрай Ваг
Катастрофа на шоссе

© Ваг Ю., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

1

– Приехали, – сказал один из картежников и ткнул локтем сидящего возле окна человека в плащеболонье. Тот не шевелился. – Эй, хозяин, доброе утро, приехали!

Он снова ткнул в светлый плащ и увидел наконец заспанную, помятую физиономию человека лет тридцати пяти, выслушал его «спасибо» и, отвернувшись, пошел с восьмерки, ее крыли валет и туз. Игра продолжалась.

Поезд подходил к станции. Замедляли свой бег мелькающие вдоль полотна дачи, окруженные садами, дома с небольшими двориками, пустующие футбольные поля, проплыли мимо остановка автобуса с толпой ожидающих, разрытая дорога и какие-то ржавые трубы; близился жаркий июньский полдень. Колеса стукнули на стрелках – и все исчезло, лишь стояли стеной вагоны – длинный товарный состав. Сажа и жара. Десять часов сорок две минуты.

– Без опоздания, – обрадовался человек в плаще и взял свой портфель, из которого торчала газета. – Чудеса, да и только!

Карточная игра была в разгаре.

– Угу! – промычал один из играющих, тот самый, что разбудил незнакомца. – А вы-то сами откуда, из Праги?

– Да, – ответил тот. – Разрешите пройти.

Игроки убрали ноги и отодвинули сумку. Стоя в проходе, человек в светлом плаще дожидался, пока поезд совсем остановится, он тер заспанное лицо и поеживался. Наконец он вышел и двинулся вдоль перрона. Увидев в застекленной витрине с фотографией Штрбского плеса свое отражение, остановился и причесался. В двух шагах от него стоял постовой. Человек спрятал расческу и спросил, как пройти в отель «Крым». Постовой ответил, что он здесь, напротив вокзала.

– А химзавод?

– Тройкой до конечной.

– Где находится Боттова улица?

– На противоположном конце, у водохранилища, – ответил постовой и равнодушно взглянул на мятый плащ, который человек успел снять и перекинуть через плечо. – В самом начале пригорода.

– Спасибо, – поблагодарил неизвестный и, улыбнувшись, показал белоснежные зубы.

Потом неизвестный прошел в зал, в камеру хранения и направился к телефонной будке. В засаленной книге абонентов он нашел букву «Г»: Габриш, Галло, Гебура, Геологический институт, Гиер, Гласель, несколько Гоговых, Големба, Голецкий, Голианова Анна, Боттова, 6.

Он дважды прочел номер – 29343 – и запомнил его.

Привокзальная улица поднималась вверх. На разорванной афише тигр прыгал сквозь огненное кольцо, и нарядная лошадка склоняла голову перед человеком в цилиндре. Цирк зазывал к себе, суля сенсацию: «Международная программа…», «По возвращении из гастролей по Европе…»

Неизвестный достал железнодорожный билет и, разорвав его на клочки, бросил в урну.

* * *

– У тебя все? – спросил инженер Голиан, чувствуя, как потная рубаха прилипает к спине. – Тебе в самом деле нечего больше сказать?

– Нет, Дежо, – ответил сидящий в кожаном кресле Бауманн. – Ты сам отказался, сам все бросил. Ты заявил, что тебя это больше не интересует и, как ты выразился, это «расточительство»… Но я так не считаю. Человеку необходимо за что-то зацепиться, чем-то заниматься, хотя бы по вечерам и по ночам… Очень часто мне казалось, что я на этом свете лишний. Это отвратительное чувство. Мне надоело, пойми.

Бауманн слабо улыбался, правая рука – на правом колене, старчески спокойное, иссеченное морщинами лицо. Он сидел и смотрел в окно. Оно выходило на узкий двор. Сразу же за окном поднималась вверх стена, над ней полуметровая полоска неба. Вентилятор гудел, разгоняя табачный дым. Голиан погасил сигарету и поднялся.

– Поступай как знаешь, – сказал он желчно.

– Хочу работать, приносить пользу, а не бездельничать.

– Но воровство и работа – вещи разные. Стеглик мне показал, нет, вернее, ничего он мне не показывал, я сам увидел, расчеты лежали на пульте, а я заглянул.

– Ну и что же?..

– Ты отлично знаешь, не строй из себя дурака. Твое открытие – во всяком случае, его принцип – украдено…

– Что еще скажешь? – Бауманн искренне забавлялся.

– Если не все, то, насколько мне известно, его основная часть. А мне, естественно, известно, ведь это моя идея. Память у меня дай бог всякому!

Бауманн затянулся, выпустил дым, пепел посыпался на пиджак, и он, медленно стряхнув его, сказал:

– Ты удивительнейшее существо. Сначала берешься, потом бросаешь, потом снова хватаешься, морочишь голову… Не обижайся, но в этом весь ты. По крайней мере, сколько я тебя знаю.

– Копайся в моей душе, если ты так хочешь. – Голиан уже жалел, что зашел к старику. «Этот выкрутится из любого положения, – подумал он. – Ничего не отрицает, а сам идет в атаку, жалит. Как всегда, жалит. Скорпион», – повторял он про себя и вслух продолжал: – Рассчитываешь, что попал в струю и выплыл на поверхность, что мне это никогда не удастся. Это все сентиментальные разговорчики, будто не хочешь бездельничать, быть лишним. Я ведь тоже не вчера родился, мы друг друга хорошо знаем! Тебе нужно только одно – гроши!

– Отнюдь! Ты ошибаешься. – Бауманн не повысил голоса, он продолжал говорить спокойно, словно пытался убедить малое дитя: – Можешь жаловаться. Скажи Саге или кому хочешь, что я вор и мошенник. Вот телефон, изволь.

Он снова затянулся. У него были очень короткие морщинистые пальцы. Голиан посмотрел на его руки, затем перевел взгляд на приветливые, спокойные глаза и, не сказав больше ни слова, направился к дверям. Уже открывая их, он услышал:

– Будь любезен, извинись перед Стегликом, если ты ему случайно нагрубил. Стеглик очень ранимый паренек.

– Никому я не грубил, – отрезал Голиан, – а если он это утверждает, то лжет.

– Очень рад. Он мне ничего не говорил, – и ласково добавил: – Тебе надо проветриться, Дежо.

Но за Голианом уже захлопнулись свежеокрашенные двери. На стене висел график выполнения плана, Бауманн ухмыльнулся, с минуту курил и поглядывал, как за окном вихрится пыль, потом снял трубку зазвонившего телефона и сказал: «Все в порядке, иду».

Он притушил сигарету, порылся в бумагах на столе, нашел то, что искал, и вышел. Обычно Бауманн запирал двери своего кабинета. На сей раз он этого не сделал.

* * *

Неизвестный лениво брел по городу. Внимательно изучал витрины, в эспрессо выпил кофе, с иронической улыбкой постоял возле старого автомобиля. Потом на глаза ему попалась надпись: «Гигиенический душ». Зашел и долго там плескался.

Он вспоминал Прагу: вчера в это время он еще ходил по Петршину, в полдень читал в Смиховском садике газету, загорал, всячески тянул время. И сейчас старается протянуть его до трех, до четырех, быть может, до вечера. Душ освежил его, томительной ночи в дороге словно не бывало. Лицо стало гладким, он выглядел отдохнувшим. «Побриться можно и завтра, – решил он. – Дома, конечно…» Человек старался отогнать мысли о доме.

29343 – повторял он номер из телефонной книги. Сам не зная, для чего это делает. По привычке? От скуки? От одиночества? Времени для себя всегда не хватало, постоянные дела и заботы, а тут вдруг – нечем заняться. Даже женщины не интересовали его: все казались похожими друг на друга – туфли на босу ногу, дешевые духи, пожухлые овощи в потертых хозяйственных сумках.

Одиннадцать пятьдесят – сонный полдень. Автобус отправлялся в одиннадцать пятьдесят семь. На конечной остановке человек с плащом выходил один – кроме него, в автобусе уже никого не осталось.

Каменная стена, сверху колючая проволока, за ней светлое здание с большими окнами, слева ворота и проходная, лозунги, выцветшие плакаты. Возле закрытой палатки с вывеской «Закуски» несколько зеленых скамеек.

Он сел. Палило солнце. В редких тополях гомонили воробьи, тихо, словно серебряный вертолет, трепеща крыльями, стояла в воздухе стрекоза. Человек следил за ней, и ему казалось, что и он тоже становится все меньше и меньше…

* * *

– Усильте, – приказал инженер Стеглик конопатой лаборантке. – Осторожно, дайте максимум.

Рука неуверенно нажала красную кнопку. На циферблате выскочили и задрожали цифры, это было мгновенье, длящееся бесконечно. Потом цифры остановили свой бег и жужжание машины стихло.

– Ну, душенька, стоп. Или… – Стеглик распрямился. – Нет, лучше продолжим. – Он выдохнул: – Великолепно. Какова сопротивляемость!

Конопатая лаборантка взглянула на него. Лицо у Стеглика было нездоровое, желтое, с острым носом и узкими губами. Он выглядел на сорок, хотя ему было двадцать шесть. За тонкими стеклами очков лихорадочно блестели глаза.

– Хорошо, – ответила девушка и улыбнулась.

Казалось, он не слышал. Потом, очнувшись, подтвердил:

– Сила!

– Ну-у! – холодно протянул кто-то стоящий за их спиной. – Сила не сила, но наши придут в восторг. Ведь мы в этой области на несколько лет отстаем от Запада.

Голиан возник неожиданно, отлично владея искусством многих, занимающих руководящие посты, появляться неслышно и неожиданно. Хотя руководящего поста вовсе не занимал.

– Отставать – отстаем, – согласился Стеглик. – Но что касается силиконов, то с настоящей минуты уже нет! Выключите приборы, душенька!

Циферблат показал ноль, и жужжание стихло.

Голиана мутило, словно он выпил прокисшего пива.

– Послушайте, коллега, – сказал он. – Старик и сам считает, что это просто хобби. А вы тратите на эту ерунду рабочее время. На заводе горят поставки и план заваливаем. Весь квартал – это уже непреложный факт – летит к чертям. А вы из-за такой…

– Нет, – решительно возразил молодой инженер. – Не из-за этого.

Они стояли в светлой солнечной лаборатории. В этом просторном зале они казались маленькими и затерянными – не только щуплый Стеглик и коротышка лаборантка, но и плечистый, загорелый, высокий Голиан. Голиан сказал:

– Я знаю, простите, я просто так…

– А за что вы его, собственно, так не любите, пан инженер?

– Кого вы имеете в виду, барышня? Шефа? Коллегу Бауманна?

– Да, – подтвердила лаборантка и опустила голову, испугавшись вырвавшегося против воли вопроса. – Не сердитесь, – попросила она.

– Оставьте нас, – сказал ей Стеглик, а когда она вышла, продолжал: – Вот дура! Хотя сказала правду. И я думаю, что шеф пьет из вас кровь. Странно, он такой добряк, – добавил Стеглик смущенно.

– Вы о чем? – словно не понял Голиан и попросил: – Дайте-ка сюда!

Молодой инженер достал тигель и протянул Голиану металлическую пластинку. Пальцы большой, широкой ладони дрожали, казалось, что сейчас они сожмутся в кулак, чтоб смять ее, уничтожить, но ладонь так и осталась открытой.

– Прошел через тепловую реакцию?

– Полтора часа назад.

– Время остывания?

– Одна минута двадцать две секунды.

– В Америке – минута одиннадцать, и никто не делает из этого сенсации.

– Пан инженер, почему вы против?

– Я против во-ро-вства, – Голиан мрачно рубил последнее слово по слогам. – Бауманн использовал мою минутную слабость и… это во-ро-вство, – повторил он и отложил кусок металла.

Инженеру Голиану было сорок семь, ни одного седого волоса не серебрилось в его густой шевелюре, но в этот момент он выглядел стариком.

Голиан сел и облокотился о пульт.

– Я начал заниматься этой проблемой давно, почти сразу же после войны. Был я тогда еще совсем зеленый и ничего не достиг, но идея возникла у меня у первого… Когда я потом вернулся – вам ведь известно – из-за границы, то снова принялся за дело. Короче: иное время было, мне не давали ни к чему допуска, вы и представить себе не можете, что это было за время… Но я не о том… Я знаю Бауманна давно. Когда я только начинал, я открыл ему свою идею, раза два он давал мне советы, он-то был уже опытным специалистом. Не скажу, чтоб он очень всем этим заинтересовался, но приблизительно через год, когда я объявил, что сдаюсь и бросаю, Бауманн попросил у меня расчеты и я, идиот, дал их! Более пятидесяти плотно исписанных страниц на машинке. Он поблагодарил и вскоре все охаял, свел на нет, утверждая, что истины я не достиг, а лишь крутился вокруг да около. А теперь он будет лауреатом, хотя в Америке и в других странах силиконы уже имеются, давно имеются, но на другой основе! И в наших исследовательских институтах над этим работают! Но он открыл гликостеры из метано-лизы раньше, – Голиан сжал пластинку металла, ощупал ее и отшвырнул, – и они, вероятно, дешевле! Намного, чтоб его черт взял! – Он усмехнулся, это была горькая, болезненная усмешка. – Если вам кажется, что я не люблю Бауманна… И у простого ремесленника должна быть рабочая совесть, а у такого прекрасного специалиста – тем более! Вы меня извините, если я вам испортил настроение, извините, что стою над душой, когда вы работаете… – Он пожал плечами и вздохнул: – Не сдержался, поймите меня, ведь это же сущий грабеж!

Голиан, кусая губы, встал. Казалось, он хочет что-то добавить, но он лишь провел рукой по глазам и медленно двинулся вдоль прохода между пюпитрами и низкими подоконниками. Стеглик смотрел ему вслед.

– Пан инженер! – крикнул он.

Голиан остановился.

– Что?

В соседнем отсеке гудели машины. Обычный звук, лаборанты уже давно не замечали его. Но Стеглик еще долго вспоминал, что в тот момент он вдруг отчетливо услыхал этот шум.

– Нет, ничего, я просто так, – ответил Стеглик и наклонился к тигельку.

И вдруг услышал смех. Смеялся Голиан. Стеглик подскочил к нему, но тот уже смолк. Голиан смотрел в окно. Стеглик взглянул на него и тут же перевел взгляд: метрах в двадцати пяти от них на зеленой скамейке сидел немолодой, но и не старый человек. Рядом лежал портфель, на спинке скамейки висел плащ-болонья.

Машины гудели, Стеглик все еще слышал их. И тут голос Голиана перекрыл шум машин:

– Не дадите ли вы мне ключи от вашей дачи?

– Они у Сикоры. Вам нужны?

– Да, буду вам очень обязан, – ответил Голиан неожиданно искательным тоном.

– Пожалуйста, – охотно согласился молодой инженер.

– Я схожу к Сикоре, – сказал Голиан и ушел.

А Стеглик все держал в руке металлическую пластинку и думал о Бауманне: а вдруг тот и в самом деле украл…

Неизвестный за окном достал из портфеля черешню и все сидел и сидел, терпеливо выплевывая косточки.

2

Зеленые глаза уродливой фарфоровой черепахи фосфоресцировали на красном ковре. Слева от нее было окно на улицу. Справа – письменный стол, на нем кофе, а у стола – одетый в милицейскую форму лейтенант Бренч. Пожилой мужчина, сидящий рядом с ним, тяжело вздохнул.

– …и это только июнь. В июле совсем расплавимся.

– Повесим жалюзи, – сказал лейтенант.

– Это точно?

– Обещали.

– Еще в мае, помнится. Что у вас еще, Бренч?

– Все, товарищ капитан. Только сообщение о Шнирке. Наверное, им остается уточнить имя.

– Уже уточнили. – Капитан прищурился. – Дело ведет Лазинский, он сейчас связывается с Прагой, просит поскорее выслать фото. Пока их не пришлют – мы связаны по рукам и ногам. Искать человека по описанию – напрасный труд: «Тридцать семь лет, гладкое, симметричное лицо, темные волосы и нормальная фигура». Иными словами, две руки, две ноги, уши и голова и все прочее, что положено существу мужского пола. Кроме того, серый в полоску костюм, который можно сто раз в день снять и надеть, ну, скажем, шорты. Знаю, знаю, Бренч, в донесении все это сказано по-другому, профессионально, но я вам с официального языка перевел на человеческий. Из определения «рост 173–177 см да из мудрого заключения «особых примет не имеется» вытекает именно то, что я сказал. Остроумное примечание о том, что господин Шнирке грассирует, они могут оставить при себе. Грассирующих агентов не забрасывают в славянские страны. В ГДР – куда ни шло. Немцы почти все картавят.

– Товарищ капитан, ведь Шнирке-то немец.

– Знаю, родом из Либерца, там и на свет появился в двадцать восьмом, кажется. Это единственное, что более или менее известно. Плюс то, что его папаша работал в пивной, плевать хотел на Генлейна, был мобилизовал и погиб где-то в Норвегии. Я вам, лейтенант, так скажу: возможно, это тревога ложная. Бывает, какой-нибудь ревнитель кого-то увидел, и – готово, переусердствовал – половина наших ребят ищет, ловит. Запомните это, лейтенант: никогда не будьте излишне усердны. Такое, с позволения сказать, рвение только вредит делу.

И потому, что капитан все время улыбался и щурился, невозможно было понять, серьезно ли его нравоучение. Фамилия капитана – Шимчик. Лицо широкое, серые глаза глубоко посажены. Через десять месяцев ему пора уходить на пенсию. Шимчик страстный рыболов. Хотя корысть обычно оказывается ничтожной, он так объясняет свое увлечение: «Главное – посидеть у воды. Прохлада, уединение, травка…»

– Если вам интересно, подождите. Думаю, Лазинский вот-вот объявится. Возможно, порадует массой приятных новостей.

Бренч легко распознал иронию: эти двое всегда друг друга терпеть не могли, да и не скрывали этого; про их соперничество знали многие, знал и лейтенант Бренч, только начавший службу.

Шимчик не ошибся. Через несколько минут ввалился, не поздоровавшись, толстяк – капитан Лазинский.

– Все в порядке, – изрек он с наигранным добродушием, – ну и материальчик, я вам доложу!

– Вы это о чем? – Шимчик смерил его холодным взглядом. – Вы же должны были поторопить их с фото!

– Я так и сделал. – Короткая пауза. – Но потом к телефону подошел сам полковник Вондра. Лично. – Лазинский плюхнулся в кресло. Оно было обито черной клеенкой и помнило лучшие времена. Пружины жалобно застонали. – Полковник справлялся о вашем здоровье и приказал… – Тут Лазинский выразительно взглянул на Бренча. – Это конфиденциально, приказано сообщить только майору и вам.

– Майору уже сообщили?

Лазинский кивнул и достал блокнот. Шимчик сказал Бренчу:

– Благодарю вас, товарищ лейтенант, вы свободны. – А когда они остались вдвоем, спросил: – Что-нибудь серьезное? Насчет Шнирке, да?

– Отчасти. Но серьезного ничего, чепуха какая-то. Вы помните Голиана с химического? Инженер, товарищ капитан. Дело давнее, аd acta[1]. В пятидесятом, кажется, удрал в Баварию, потом, раскаявшись, вернулся, отбыл наказание, вышел, тут у нас получил работу, и мы за ним… Иногда вы, другой раз я, как приказывал Швик. За этим парнем нужен был глаз.

– Конечно. Тогда так было заведено. Чего смеетесь? Что в этом смешного?

Лазинский действительно смеялся. Смеялись щеки, смеялись голубенькие глазки, розовые губы и двойной, казавшийся всегда замасленным подбородок. Потом, посерьезнев, он сказал:

– Его раскаяние было камуфляжем. Чтобы мы не отгадали, кто он на самом деле.

– Ну и кто же он?

Лазинский достал пакетик с леденцами и сунул в рот ярко-красную малину.

– В Мюнхене его завербовали работать против нас, это случилось в конце его эмиграции, он тогда был без денег, нигде не служил, к тому же его бросила жена. Он отчаялся, запил и, видимо, с кем-то поделился, что охотно вернулся б домой. Об этом узнали и взяли его в оборот, он долго отказывался, потом согласился, чтоб эти мерзавцы оставили его в покое. Его обучили, дали фальшивые документы, по которым он проехал через Берлин и ГДР к нам. Билет у него был до Брно, но в Усти-над-Лабем он из поезда выскочил и прямо к нам, в госбезопасность! Рассказал все, что с ним произошло, его отвезли в Прагу, там он попал к Вондре. Повторил все, что сказал в Усти, и подробно описал агентов, с которыми встречался в Мюнхене. Некоторые из его сообщений и подпольных кличек для нас были тогда сенсацией, проверили – инженер в это время сидел, – выяснилось, что не врет. Это его заслуга, что нам известен хотя бы тот же Шнирке, что он ас и что начинал Шнирке под именем Баранок. Незадолго до того, как его познакомили с Голианом, Шнирке-Баранок был дважды заброшен к нам. Наши знают его агентуру. Пока она большого интереса не представляет, и потому у нас терпеливо ждут подходящего момента, чтобы всех их взять. Ну, а Шнирке тем временем вербует других… Интересно, а?

– А зачем он сейчас здесь?

– Да кто ж его знает. Полковнику пока не известно.

– Но что Шнирке явился, это точно?

– Предполагают, что да. Шнирке в последнее время сидел в Мюнхене как пришитый. И вдруг – исчез оттуда. Больше полковник мне ничего не сказал, хотя я интересовался деталями… – Лазинский проглотил леденец и спрятал пакетик. – Может, он считает, что нам и не надо все знать?!

– А может, и сам знает не больше. – Шимчик отхлебнул кофе. – Для чего он рассказал вам о Голиане?

– Мы должны показать ему фотографию Шнирке.

– Эти фото разослали повсюду. И туда, где никакого Голиана нет, – тоже. Если телекс, конечно, не врет…

– Нам послали два фото. Те, что получат другие, сделаны в сорок восьмом, тогда Шнирке был еще молод. Мы же получим еще и прошлогоднее фото, групповое: речь идет о фото моментальном – несколько человек выпивают в какой-то пивнушке. Изображение – отвратительное. Во-первых, темное – была уже ночь и фотограф работал без вспышки, во-вторых, он снимал под неправильным углом. Предполагаемый Шнирке снят в профиль, видны лишь часть подбородка, лоб и нос, рта не видно.

– Значит, Голиан должен подтвердить, действительно ли это Шнирке?

– Да.

– Он не специалист и может полагаться лишь на свою память.

– Хотя бы это, – усмехнулся Лазинский. – Эксперты – их четверо – во мнении разошлись. Двое утверждают, что Шнирке, двое отрицают.

– Фото уже высланы?

– Прибудут скорым двадцать два двадцать.

– Когда вы хотите встретиться с Голианом?

– Завтра утром, чтоб поскорее дать Праге ответ.

– Где намечена встреча?

– А что? Хотите присутствовать?

Лицо Шимчика осталось равнодушным. Вокруг лампы жужжа кружилась муха, на францисканском и лютеранском костелах дружно пробило без четверти час.

– Мы еще не договаривались. – Лазинский закрыл блокнот и поднялся.

3

Голиан взглянул на часы: тринадцать тридцать шесть. «Время контроля, – подумал он, – сперва в аудиторию Б, проверить… Нет, нет, никакого контроля, никакой аудитории Б, это важнее». Он усмехнулся: «Это!» Усталый и бледный, он поднял руки и прижал пальцы к глазам. И тут почувствовал, что у него болит голова, лицо, глаза… Много курил: пятнадцать сигарет или все двадцать пять? В полдень звонил Лазинский, тот, из госбезопасности, утром Бауманн, потом металлическая пластинка, стрелки, указавшие «максимум». Вот и получается максимум перенапряжения, отсюда истерика, устроенная Стеглику, – секундное облегчение, «высказался», выпустил пар, а тут еще подвернулась палатка с вывеской «Закуски» и тополя. Ему казалось, что вот-вот разразится гроза, сверкнет молния… Но молния не сверкнула и гром не грянул, удар был мягким, как снежная лавина. Хорошо, хоть Сикора был неподалеку – последнее время все спешат к Бауманну или от Бауманна. И он сегодня уже два раза был у него, первый раз застал, второй – нет. Пойти в третий: он у себя или вышел? Ждет, что я клюну? Ключ от сейфа…

Голиан опустил руки и отошел от окна. Пододвинул телефон и набрал 06.

– Товарищ директор? Добрый день, можно к вам зайти? Прошу вас, всего минуту. Очень прошу… Спасибо. Иду.

Голиан вздохнул и поспешно зашагал к выходу.

Кабинет Бауманна был на том же самом этаже, где кабинет директора. Голиан постучался. Ответа нет. Он вошел и достал из сейфа папку, запер его и только тогда огляделся: беспорядок, разбросанные бумаги… «Здесь мы с ним когда-то сидели, пили крепкий, несладкий чай. Старик шутил, он был сама доверчивость… Но хватит, директор Сага ждет».

* * *

Ровно в два завыла сирена. Неизвестный поднялся со скамейки (стрекоза улетела, черешни съедены), взял свой портфель и плащ и направился к воротам химзавода. Пот лил с него градом, но он радовался: конец ожиданию. Еще несколько минут, потом обед и… Он повторял про себя: 29343. «Ну, скажем, в половине третьего, между половиной и без четверти четыре состоится разговор: еще часть дела с плеч долой. Если все это вообще можно назвать делом: тягомотина, будничная серая нуда».

Неизвестный, однако, не скучал. Он с интересом наблюдал за людским потоком. Спешащие люди обходили его справа и слева, мужчины и девушки, джинсы, пестрые рубашки, темные очки, обрывки фраз…

Трещали мотоциклы – стоянка в двух шагах. Постепенно толпа редела. Уже прошли инженер Стеглик с портфелем, тощий человек в толстых очках, парень в серой кепочке набекрень – вахтер протянул ему какую-то записку, тот прочел, чертыхнулся и потащился обратно. Взгляд незнакомца с плащом следовал за ним: тот двинулся в сторону гаражей, направо, обошел их, исчез. В воздухе порхнула синичка. Жара опрокинулась на город, словно стеклянный колпак.

Вахтер закурил.

– Кого-нибудь ждете?

Незнакомец вздохнул и утвердительно кивнул.

– А которую, если не секрет?

– Божену, фамилии не знаю. Только вчера познакомились.

– У, сколько у нас этих Божен! – Вахтер улыбнулся, обнажив щербатые зубы.

Человек с плащом всем своим видом показал, что согласен, и вернулся обратно к скамейкам. Была уже половина третьего. Он ждал до без четверти четыре. Окна здания за стеной были темными и слепыми. Прежде чем забраться в автобус, он увидел вдруг зеленый пикап. Тот отъезжал, и человеку с плащом показалось, что вместе с ним сейчас что-то исчезнет. Он долго не мог понять: что же все-таки? Потом поймал себя на глупой мысли: зеленый пикап, быть может, это надежда?

В автобусе он уже улыбался. К черту дурацкие предрассудки!

* * *

– Тороплюсь на совещание, – объявил директор Сага Бауманну и поднялся из-за стола. – Пришли бы пораньше, у меня никого не было, только инженер Голиан заходил во втором часу, минут на десять, не больше.

– Всего два слова, очень прошу, – умолял Бауманн, стоя в дверях с портфелем в руках.

Он вошел и сразу, без приглашения, сел. Руки у него дрожали. Кабинет директора был просторным, но душным и неуютным: кожаные кресла и громоздкая черная мебель, толстые словари и собрания сочинений государственных деятелей, аспарагус над бюстами Маркса и Ленина – все отдавало казенщиной. Окна за шторами упирались в высокую стену, как и у Бауманна, только в той комнате на четвертом этаже они выходили на крышу, ему была видна еще и полоска неба. Эти же видели лишь бетонную стену да пожарную лестницу.

– Мне надо поговорить с вами о Голиане, – сказал инженер. – Утром он был у меня, а потом отправился, вероятно, к Стеглику. Он к нему каждый день ходит.

– Ну и что из этого? – спросил директор равнодушно. – По-вашему, ему нельзя ни к вам, ни к Стеглику?

Бауманн удивился:

– Но ведь он же был у вас. Он что, ничего вам не сказал?

– А что он должен был сказать?

– У нас с ним разногласия, нет, не производственные, личные… Впрочем, не совсем личные… Я задерживаю вас, вы спешите. Короче, я пришел, чтоб отдать вам…

– Что?

Инженер открыл портфель и достал толстый пакет.

– Пожалуйста, – сказал он тихо.

– Что это такое? – повторил директор, но Бауманн вместо ответа расстегнул воротник рубашки. – Вам нехорошо? – Директор перепугался.

– Нет, я только… Это у меня давно. Поймите, ведь наши распри с Голианом… Когда-то ему пришла в голову довольно смелая идея, позже он от нее отступился, а я с его полнейшего согласия ею занялся. Сейчас, когда я кое-чего добился… Хотя, возможно, это просто хобби, забава в свободное время.

– Что еще за хобби? – Сага взглянул на часы. Маленькая стрелка стояла на четырех, большая подходила к двенадцати.

– Речь идет о силиконах, производство некоторых до сих пор еще очень дорого и сложно, поэтому я пытался, я очень хотел добиться… Но это в будущем, я еще многое недоделал. Вас прошу об одном: спрячьте пока эти бумаги в свой сейф, мы с Голианом пользуемся моим, так сказать, совместно, ну а он… Когда-то я дал ему запасной ключ… – Бауманн делал слабую попытку улыбнуться, но не смог и умолк, опустив голову.

Сага медленно подошел к нему.

– Да, я знаю. И да будет вам известно, все это рассказал мне сегодня днем Голиан. Он тоже дал мне кое-какие бумаги. Потом дал ключ и просил передать вам. Пожалуйста, получите.

Директор достал ключ из кармана и положил на стол.

– Спасибо, – поклонился Бауманн. – Я знаю, мне не следовало давать ему, но… Это было год назад, тогда я заметил, что он меня подозревает, считает, будто я от него что-то скрываю. Ключ же должен был доказать ему, что он заблуждается, доказать, что я ему верю… И тогда я действительно ему…

– Простите, – перебил его директор, – а сейчас уже нет?

– Если говорить честно, сейчас уже…

Издалека доносился рокот. Наверное, бульдозер, а может быть, трактор.

– Ну, рассказывайте, что случилось. – Сага пригладил волосы.

– Утром я ушел из кабинета. – Бауманн открыл пакет. – Думал, на минуточку, и не запер двери, но вернулся только около трех. Эти бумаги лежали на столе, но не в пакете, а просто так, под какими-то документами. Вскоре позвонил инженер Сикора, ему что-то было нужно. Я говорил с ним и машинально перелистывал лежащие на столе бумаги. – Бауманн достал несколько листков. – Смотрите, их кто-то в мое отсутствие брал, – показал он, – открыл сначала на предпоследней странице и переписал ее. На такой же тонкой бумаге, как у меня, но только от руки, а не на машинке. Делал он это неосторожно, сильно нажимал карандашом. Вот и оставил следы.

– Вижу, – согласился директор. – Продолжайте.

– Посмотрите эти две страницы на свет. Может быть, узнаете почерк.

– А вы узнали?

– Да.

Сага взял страницы и подошел к окну. На обратной стороне страницы слева были явно видны отпечатки самописки или карандаша.

– Ну? – посмотрел на него Бауманн.

– Вижу. И вы уверены, что это работа Голиана?

– Я полагаю, что это он. А вы, извините, нет?

– Я не графолог, и вы тоже. И я не хочу скандала.

– Вы в самом деле не узнаете этого почерка?

– Я уже сказал вам, что я не графолог. Кроме того, это мог сделать кто угодно, ведь бумаги лежали на столе. Если б они были в сейфе – дело другое. Голиан дал мне ключ что-то после двух, следовательно, времени у него было достаточно. Так же, собственно, как и у всякого другого, кого интересуют эти формулы.

– Это сделал Голиан. – Бауманн поднялся с кресла.

– Сидите, вы же плохо себя чувствуете, – сказал директор.

– Это сделал он, – упрямо твердил Бауманн. – Хотя бы из зависти. Мне удалось то, что когда-то у него не получилось. Он об этом знает и потому меня…

– Он вас не обокрал, – убеждал его Сага. – Не отрицаю, возможно, завидует и, допустим даже, проявляет излишнее любопытство, такое бывает, но… Между прочим, а ваша работа окончена?

– Почти. – Бауманн сел.

– Как давно он знает о ваших опытах?

– Давно.

– Пожалуйста, точнее, – настаивал Сага.

– С самого начала. Следовательно, уже несколько лет.

– Знал еще кто-нибудь на заводе, что вы ставите какие-то опыты?

– Раньше мне помогал инженер Стеглик. Иногда и Сикора. Даже в рабочее время, когда у них находилась свободная минутка.

– У нас на заводе?

– Да.

– А еще кто?

– Токарова, лаборантка. Правда, она выполняла лишь техническую работу.

– А Стеглик и Сикора, они что?

– Я не понимаю вашего вопроса, – сказал Бауманн.

Директор отложил бумаги.

– Я хочу знать, было ли им известно, для чего проводятся эти опыты?

– Нет.

– А Голиану?

– У него был ключ от сейфа, он мог посмотреть мои расчеты. Те двое – нет. На основании опытов, которые они проводили, невозможно сделать общих выводов, самое большее они могли предположить, что это…

Бауманн умолк, протянул руку и взял со стола ключ. Шума трактора или бульдозера уже не было слышно.

– …что это важное открытие? – Губы директора скривились. – Так?

– Возможно. Но я в этом не уверен.

– А Голиан?

Инженер ничего не ответил, и Сага продолжал:

– Вы говорили, что у Голиана когда-то возникла смелая гипотеза и что теперь он вам завидует, потому что у него ничего из этого не получилось? Как все это было?

– Так. – Бауманн достал старенький металлический портсигар и зажигалку кустарной работы, но тут же спрятал обратно и лишь облизал губы. – Это был не более чем импульс, – начал он. – Голиан, правда, занимался этим довольно долго, однажды он показал мне свои заметки, расчеты, их было много, страниц пятьдесят-шестьдесят. Я их проштудировал и ответил «нет». Тогда же я намекнул ему, Что, возможно, когда-нибудь этим займусь, силиконы меня заинтересовали. Но прошло не меньше года, и только тогда я… Естественно, уже не по его расчетам, вечерами и ночами. В кино я не хожу, романов не читаю, сплю мало… Человек в моем возрасте иногда оглянется на прошлое, вспомнит и, увидев, что еще ничего не сделал… Мне хотелось, чтоб после меня осталось нечто большее, чем могильная плита. Прошу вас, – вдруг оборвал он рассказ, – вы с Голианом в хороших отношениях, живете в одном доме, он вас послушается…

– Ну и что? Заставить исповедаться?

– Прошу вас. Со мной он говорить не станет. Да и я уже не в состоянии, не могу и не хочу.

– А что, если он откажется? Мы не такие уж близкие друзья.

Бауманн пожал плечами, потом выпрямился и посмотрел Саге в глаза.

На улице поднялся ветер, пыль вихрилась в узком дворе.

– Тогда расследуйте это официально. Как директор. Произошла кража, украдена моя работа – не какой-нибудь пустяк. А Голиан – бывший эмигрант. За такими нужен глаз да глаз.

Он поклонился и вышел. Пораженный Сага долго сидел неподвижно – это был новый, совершенно незнакомый Бауманн. «Я знаю его столько лет…» Директор покачал головой. Бумаги он спрятал в сейф.

Совещание началось без него. Он рассеянно извинился и сел. Когда предложили проголосовать, он тоже поднял руку, хотя так и не понял, о чем шла речь.

* * *

Инженер Голиан видел, как ушел из кабинета директора Бауманн, а немного погодя и сам Сага. Он подождал немного, потом быстро зашагал к заводским гаражам. Лицо его было бледным и осунувшимся.

Поднялся ветер, на юге небо стало темным. «Будет гроза, – подумал он, – уже надвигается… Пускай, пусть все летит к чертям!» Он сел в свою машину и включил мотор. «Бауманн и директор наверняка говорили обо мне… Интересно, знает ли этот мошенник, что я отдал Саге ключ? Ключ… Захлопнется дверца сейфа. Что-то уже захлопнулось, и назад нет возврата. Сестра поплачет, будет вся в черном ходить на кладбище…»

Он закурил и поехал. Навстречу шли парни и девушки, они возвращались с купанья, ели мороженое. Близился вечер, а там – кино, поцелуи в воротах…

Голиан стиснул зубы и затормозил, машину оставил на другой улице, он всегда оставлял ее здесь, многие считали это чудачеством, сестра тоже. Со временем все привыкли, привыкла и Анна.

Сестра, заслышав его шаги, ждала, стоя в дверях кухни. На приветствие не ответила.

– Что с тобой? – спросил Голиан.

– Тебе открытка от жены.

– Да… – равнодушно протянул Голиан.

– И тебя это не удивляет?

– Ах, оставь, – ответил он недовольно. – Пива у нас нету?

– Нету. Открытка на столе.

– Потом прочту. – Он прошел в кухню.

– На столе в твоей комнате, – настаивала Анна.

Он махнул рукой и позвал:

– Анна, поди сюда.

Сестра была маленькая, с измученным лицом.

– Иду, – откликнулась она послушно и медленно, словно к святыне, двинулась к нему.

– Ты боишься?

Она кивнула.

– Не бойся. – Инженер смотрел на стену за ее спиной. Стена была белая с голубым узором. Тонкие линии соединялись в звезды и крестики. Он прикрыл глаза, ему не нравился этот узор.

– Я пришла, – шепнула Анна. – Она пишет, что хочет вернуться.

– Когда? Да ты успокойся! Когда – не пишет?

– Нет, Дежо, только… что хочет как можно скорее.

Он улыбнулся – улыбка больше походила на горькую гримасу, – похлопал сестру по плечу.

– Еще много воды утечет!

– Дежо! – воскликнула Анна. – Не будь таким бессердечным, ты же знаешь, каково мне!

Кухня блестела чистотой. На столе лежала сетка с покупками: молоко и кольраби, черешня, банка сметаны, рис. Над диваном в клетке купалась в своей мисочке канарейка. В подсвечнике стояли две не обгоревшие свечи.

– Меня никто не спрашивал?

– Не знаю, я только что вошла.

Он снова похлопал ее по плечу.

– Если будут звонить, – предупредил Голиан, – трубку не снимай, а если кто явится, скажешь – меня нет.

– А ты правда уедешь?

– Да, мне надо отправить телеграмму.

– Ведь можно из дому.

– Нет, никаких телефонных разговоров. И ты никому не звони, ладно?

Сестра кивнула, ожидая объяснения, но он уже ушел. Слышно было, как хлопнула дверь: он остановился на пороге своей комнаты. Потом вышел, запер дверь, дважды повернув ключ.

Почта была неподалеку. Но Голиан тем не менее поехал в машине. Он остановился под самой вывеской «Телеграф – телефон» и вошел в небольшое помещение. Девушка за перегородкой вызывала Попрад и Превидзу. Инженер писал адрес: «Йозеф Донат, Братислава…» Он стоял спиной к дверям и не видел, как появился человек лет тридцати пяти с плащом, переброшенным через левое плечо. Голиан подал телеграмму и расплатился. Обернулся – и выражение облегчения застыло на его лице.

– Добрый день. – У незнакомца был приятный, очень молодой голос.

У инженера бессильно повисли руки. Незнакомец приблизился и сказал, улыбаясь:

– Сюда, это единственный выход. – На улице возле «трабанта» он заметил: – Неплохая машинка, съездим куда-нибудь?

Голиан вздохнул и согласился. Они сели. Голиан спросил:

– Куда?

Человек с плащом сунул руку в карман, достал книжечку и сказал:

– Спокойно! Я из госбезопасности, пожалуйста, без фокусов.

4

Вечером громыхал гром, но гроза прошла мимо, обогнув город широкой дугой. Утро было прозрачным и ветреным. Директор Сага брился и думал о вчерашнем дне: разговор с Бауманном, бесконечное сидение на заседании, потом председатель пригласил распить бутылочку вина, он отказался – хотел поговорить с Голианом – и ушел… Ждал долго, сестра инженера рассказывала про шампиньоны и цветы, был уже десятый час, когда он попрощался и вернулся домой, подождал еще, но напрасно.

Перед самым сном вспомнил Шимчика. Знал его лет одиннадцать, когда-то дружили, капитан любил поговорить о рыбной ловле, постоянно расспрашивал о людях с завода и о Голиане тоже. Давно ли все это было? Поинтересовался, кто помог Голиану получить квартиру, предполагал, что директор, когда же Сага ответил отрицательно, в сомнении покачал головой. Тогда на его погонах было всего три звездочки. А вскоре Сага увидел его уже с четырьмя и подумал: «Пожалуй, на пенсию выйдешь майором».

Сейчас директор прикидывал: может, стоит обратиться к капитану Шимчику? Голиана едва ли убедишь, у Бауманна знакомства, он не угомонится, кому-нибудь пожалуется…

Инженера, вернувшегося из эмиграции, поддержали органы госбезопасности. Когда поступило его заявление с просьбой принять на работу, кадровик ездил по делам в Прагу и взял его бумаги с собой, зашел в министерство, и ему решительно сказали: «Пусть работает у вас».

Директор не знал, что делать. А впрочем, как ни крути, а ясности нет: кто же списал эту злосчастную формулу – Голиан или кто-нибудь из молодых, которым Бауманн поручал проводить опыты… Необходимо узнать, известно им что-либо об общем объеме работы, которую они проделали? И в чем суть этого открытия. Эх, следовало бы утром пролистать документацию и, зная хотя бы приблизительно, о чем речь, вызвать обоих – одного, кажется, зовут Сикора, второго Бауманн называл чаще инженер Стеглик, насколько я наслышан, способный и сообразительный парень…

Он спрятал бритву, умылся и, завязывая галстук, принял решение: «Пусть над этим ломает голову Шимчик».

* * *

Анна Голианова вошла в комнату брата.

– Ты когда пришел? – спросила она.

– Поздно, – ответил тот, – а в чем дело?

Анна сказала, что до самой ночи его ждал директор Сага.

– Ну и пусть его…

– Похоже, тебя ничего не интересует.

Он ухмыльнулся и буркнул:

– Да.

На столе лежала открытка со швейцарской маркой. Анна взяла ее в руки: лицо ее осунулось, под глазами залегли темные круги. Нетрудно представить, как сестра провела ночь. Невестку она ненавидела – сначала за то, то брат женился на ней, потом за то, что она его бросила. Это была чисто женская ненависть.

– Не волнуйся, она не приедет, – продолжал Голиан, – просто в голову что-то взбрело, может, затосковала, может, какая-нибудь неприятность. Хотя я верю, что, когда писала, намерения у нее были серьезные. Но все равно она не вернется, испугается, и тогда она тоже испугалась. А ведь могла бы ехать со мной, говорила, что ей предлагают…

– Кто предлагал, люди из Мюнхена?

У инженера задрожали губы. Он кивнул:

– Да, Баранок, лично. Негодяй он, вот кто. Пристанет – не отдерешь.

– И к ней приставал?

– Ко мне. Возможно, к ней тоже, черт его знает, мы с ней тогда уже разошлись, порвали, я был без работы. Вера строила из себя гранд-даму… Половину пособия, что нам давали, выбрасывала на косметику. Однажды я не выдержал – сидел голодный, – в полном отчаянии хлопнул дверьми, потом пожалел… Но было уже поздно: когда вернулся, она исчезла. – Голиан прижал ладонь ко лбу. – Мне ее и сейчас недостает, – прошептал он, – иногда я хочу, чтоб она вернулась. Но нет, не вернется.

– А если вдруг вернется?

Голиан допил молоко.

– Нет, – покачал он головой и, отказавшись от бутерброда с сыром, сказал, что поест с похмелья в столовой селедочки. – Мы сегодня ночью с Эдитой выпили, – объяснил он. – Когда вернулся, хотел и с тобой чокнуться, но ты уже спала.

– Нет, – вздохнула Анна, – не спала.

– Света в окне не было, – сказал Голиан и вдруг заметил, что сестра внимательно рассматривает его рубашку. – Новая, вчера купил, перед самым закрытием, представь, оказался последним покупателем, только ушел – и магазин заперли. Мотор забарахлил, пришлось менять свечи, второпях весь извозился в масле… Думаю, нет, ее уже не отстираешь, взял и выбросил… Все равно была плохонькая… Убери, пожалуйста, эти булки!

Голиан дождался, когда сестра выйдет, и беспомощно огляделся вокруг: стол, старый диван, полочка с книгами, шкафчик… Картины, олеография – Христос, сидящий на скале. Стиснув зубы, он схватил свой портфель. Уже в дверях услышал из кухни голос сестры: «Вернись сегодня пораньше!» – но сделал вид, что не слышит.

В почтовом ящике у ворот газет не было – значит, Сага уже ушел.

Инженер Голиан сидел в своем кабинете и думал: «Здесь работа, а там, за окном, тополя, палатка, скамейки и зелень…»

Кто-то постучал в дверь.

– Лазинский, – представился тучный мужчина в желтой рубашке с воротом нараспашку и сандалиях на босу ногу. – Надеюсь, я не заставил вас долго ждать, мы сейчас быстренько все закруглим.

Сотрудник органов госбезопасности, принесший фотографии, явно спешил закончить работу поскорее и не задавал лишних вопросов. «Может быть, он ничего не заметил, – подумал после его ухода Голиан, – но я просто не знаю, куда девать руки, все время верчусь на стуле, мнусь… Удивительно, но фотографии я разглядел яснее, чем толстое лицо Лазинского».

Зазвонил телефон: Голиан вздрогнул, услыхав голос инженера Бауманна.

– У меня нет времени. – Свой собственный голос он слышал словно издалека. – Если хочешь, часа в два пополудни или что-нибудь около этого.

– Очень прошу тебя, в два часа уже может быть поздно! – настаивал старческий голос.

В окно было видно солнце, спрятавшееся за облаком, тополя, автобус у забора, за рулем курил шофер. Вахтер учтиво склонился перед Лазинским. И все это, словно далекое ночное море, омывает шум завода.

Фосфаты на экспорт, их повезут поезда и пароходы. Ливан, Алжир, Куба…

– Сейчас я очень занят, – повторял он упорно и, повесив трубку, потащился в столовую. Селедки не было, Голиан взял булку с ветчиной. Он дожевывал свой бутерброд на телефонной станции и, поглядывая на телефонистку, ждал междугородную.

– Никто не отвечает, – сказала она.

В дверях вдруг показалась лысина. Это был инженер Бауманн.

* * *

– Это все? – спросил разочарованно директор. – У вас.

– Все, – подтвердил молоденький инженер с наивным мальчишеским лицом.

– А вы что скажете?

Стеглик тоже ничего не мог сказать.

– Ну, а лаборанты? Знал кто-нибудь из них, что за опыты проводятся у вас в лаборатории?

– Вероятно, нет, – после короткой паузы ответил Стеглик.

А Сикора сказал:

– Не знаю, я с ними и знаком-то мало. Может, кое-кто и понимал.

– Следовательно, вы полагаете, что им известна лишь самая малость?

– Похоже, что так, – согласился Стеглик и засмеялся. – Парни думают только о футболе, а девушки – о парнях. Малишка Токарова, та, пожалуй, интересуется. Наверное, потому, что обожает Бауманна. Она вообще обожает пожилых холостяков.

– Бауманн вдовец.

– Все равно она его боготворит.

Дальнейший разговор – бесполезная трата времени. Сага отпустил инженеров и рассеянно уставился в пустоту. Потом достал папку Голиана и стал просматривать ее: отчеты, копии заключений об анализах полученного сырья и другие не представляющие интереса бумаги. Негласное соглашение руководства о том, что бывший эмигрант не должен иметь доступа к чему-либо серьезному, недоверие к его прошлому – все это Голиан безропотно принял и, кажется, понял, потому и не просил другой должности, смирился… И вдруг Сага насторожился – последним в папке лежал черновик заявления. «Прошу освободить меня от занимаемой должности, так как выполняемая мною работа меня не удовлетворяет, полагаю найти для себя…»

Директор отложил бумагу. Он подумал: «А мне ведь постоянно твердил обратное. И не только здесь, дома тоже. В коттедже со старыми почерневшими стенами, обвитыми диким виноградом». И тут на память пришли слова майора Швика: «Немедленно сообщите мне, если он вдруг решит уволиться…» Это было давно, с тех пор многое изменилось. Швика сняли. Но эта история с Бауманном… Нет ли тут какой связи?

Черновик заявления написан от руки, похоже, что авторучкой.

Сага достал из докладной Бауманна несколько страниц и сравнил. «Да, старик не обманул меня. И почерк тот же, и перо. Стеглик слышал, как Голиан вчера сокрушался о том, что это изобретение потянет на Государственную премию».

Директор закурил сигарету и, отыскав в записной книжке нужный номер, снял трубку.

* * *

Капитан Шимчик приехал в голубой «победе» и сразу же из проходной позвонил Саге.

– Не знаю, что ты скажешь, – уже в коридоре начал Сага. – Может быть, все это чепуха. Но заявить я должен.

Свое сообщение он закончил вопросом: «Ну, как?» Они уже стали посреди кабинета с тяжелой канцелярской мебелью. Несмотря на то что директор был явно взволнован – он н не пытался скрывать этого, – вид у него, как обычно, был строго официальный: добротный темный костюм из магазина готового платья, ботинки на толстой подошве, и лишь только пиджак, так же как и стол, густо обсыпанный пеплом, снижал респектабельность и подчеркнул его волнение.

– Да ты лучше сядь, – вместо ответа сказал капитан. И когда директор послушно опустился на стул, спросил: – Где документация открытия?

– Здесь, в сейфе.

– Ты ее инженерам показывал?

– Я им об этом ничего не говорил.

– Что они знают об открытии?

– Я их не спрашивал, – солгал директор. – Стеглик говорил, что старик давал ему задания на маленьких листках. А иногда просто устные указания. Он и Сикора работали над этим больше всех, конечно, лаборанты тоже делали кое-что, но думаю, что о существе открытия они не имеют представления.

– Когда ты с ними говорил?

– Только что. Они ушли от меня – еще одиннадцати не было. А сейчас семь минут двенадцатого.

– Бауманн у тебя был вчера около четырех?

– Без малого четыре. Ровно в четыре я собирался на совещание. Оно началось чуть позже, но я задержался с Бауманном и опоздал.

– А Голиан был у тебя около двух?

– Да.

– С тех пор ты его не видел?

– Так я же тебе говорю, – Сага покачал головой, – хотел с ним потолковать, торчал до полдесятого у них, еще дома до полуночи ждал, он все не возвращался. Я от окна не отходил.

– Он и всегда так поздно возвращается?

– Довольно часто, у него роман с зубной врачихой. Он мне сам об этом как-то сказал.

– Вчера, когда Голиан к тебе заходил, он был взволнован?

– Не сказал бы. Волновался, пожалуй, больше Бауманн. Выглядел совсем больным. Если б не это, я бы с ним не стал задерживаться. Не люблю опаздывать. Несколько человек явятся позже – и приходится сидеть до бесконечности, а мне этого сидения, – он обвел рукой кабинет, – и тут хватает! С планом и сроками горим, с поставками опаздывают… Поставщики подчинены другому начальству, а министерство стружку снимает с нас.

«Постарел, сдал, – думал Шимчик, беря предложенную директором сигарету. – Когда-то бушевал, даже дома говорил, как с трибуны, а сейчас сипит, слова глотает, глаза щурит. Устал, должно быть. Или, может быть, это страх?»

Капитан не сдержался, спросил.

– Оставь, пожалуйста. – Директор пододвинул к нему пепельницу. – Какой еще страх, просто я нервничаю, ты должен понять. Голиана я взял на завод по распоряжению твоей милости, хотя у нас многие протестовали. Особенно те, которым я поперек горла стал, я им неугоден, они меня шпыняют, где только могут. Кто-то пустил утку, будто я Голиану чем-то обязан еще со времен Восстания и потому протежирую и охраняю. Ерунда какая-то! – вспылил он. – Это я-то охраняю Голиана! Я!..

Он умолк, рассеянно глядя перед собой и не замечая, как пепел сыплется на пол.

– Ну, а Бауманн? – спокойно спросил капитан Шимчик. – Как он относится к этим сплетням? Может быть, сам распространяет их?

– Сомневаюсь, хочу думать, что нет. – Похоже было, что Сага старался убедить себя в этом.

– Продолжай. – Внимание Шимчика привлекли руки Саги.

– На чем я остановился, Феро?

– Что тебе известно об открытии Бауманна? Только попроще толкуй, я в химии абсолютный невежда.

– Речь идет о силиконах, – начал директор. – Может, ты читал – недавно в нашей словацкой «Правде» был репортаж. Это вещества с высокой химической и физической устойчивостью – одни из них практически огнеупоры, другие предохраняют от влаги и низких температур… предохраняют всё: мягкие сплавы и кожу, ценные картины, бумагу… Наши ученые занимаются ими, если не ошибаюсь, еще с войны, они уже многого добились, тем не менее мы отстаем. Кроме того, очень важно сократить затраты капиталовложений и тому подобное… Бауманн занялся непосредственно удешевлением производства.

– Силиконов?

– Силиконов много.

– Ну и чего-нибудь добился?

– Мне кажется, да. – Сага указательным пальцем растер пепел на столе. – Здесь в конверте почти вся документация открытия, не хватает некоторых страниц, но вводная часть там есть. Не слишком подробная, но достаточно основательная с многообещающими выводами. Бауманн вообще-то любит держаться в тени… Тем более что такие обобщения пишутся обычно в конце, когда результаты уже налицо.

– Проверены опытным путем?

– Да.

– Сколько опытов провели Стеглик и Сикора?

– В общей сложности свыше трехсот. Кроме того, огромное количество провел сам Бауманн.

– Они ассистировали?

– Не всегда, – ответил директор. – Но большинство опытов – вероятно, самых ответственных – наверняка делал точно сам. Такой характер.

– Скрытный?

– Ты не забывай, что тут пахнет большими деньгами. Голиан говорил, что тянет даже на Государственную премию, да и к тому же государство откупит патент. Если, конечно, выйдет в серийное производство. А пойти – наверняка, – подчеркнул он.

– А что, Бауманн любит денежки? – Шимчик медленно выпустил дым и распрямился.

Кожаное кресло приятно холодило. Они посмотрели друг на друга, и Сага сказал:

– Да. Я его знаю, годы вместе проработали. Готов снять перед ним шляпу – большой специалист и отличный руководитель: сдержанный, объективный, людей не торопит, но следит, чтоб дело не стояло… Но что касается грошей…

– Ну ладно, вернемся к открытию. Ты и вправду уверен, что формулы списал Голиан?

Сага колебался. Он встал, прошелся к окну и обратно, положил сигарету в пепельницу, потом достал и снова закурил.

– Ну?

– По-моему, почерк его и самописка тоже. У Голиана был ключ от сейфа, он имел возможность познакомиться с расчетами основательно. Для непосвященного эта единственная списанная формула ценности не представляет, и для Стеглика и для того, второго, но… – Он затянулся и погасил сигарету. – Но вместе с тем Голиан – человек прямой. Он – и вдруг кража или какое бы то ни было мошенничество… Голиан обвинил Бауманна в воровстве, сказал это прямо ему в лицо у него в кабинете, так прямо и бросил в лицо. Не могу себе представить, чтобы потом он вдруг спохватился, поднялся наверх, переписал формулу, и… Нет, не могу, ты уж извини.

– И что же ты считаешь?

Сага пожал плечами, потом решился: здесь какое-то жульничество.

– Жульничество? – не понял капитан.

– Более того – провокация или шантаж, – мрачно подчеркнул Сага.

– Со стороны Бауманна?

– Да. Но только Голиан вовремя это понял и хотел предвосхитить события, потому и явился ко мне и отдал ключ – ты пойми – мне, директору, хотя ведь не я ему этот ключ вручал. Он хотел остаться чистым, гарантировать себя…

– От шантажа?

– Как знать. Бауманн зубаст.

– Зачем ему топить Голиана?

– Нужно, – подчеркнул Сага. – Именно потому Бауманн настаивал на том, чтобы я поговорил с Голианом, я отказался. – Тогда он сослался на вас! Сказал, чтоб я обратился к вам! Очевидно, для того, чтобы я предупредил Голиана и тот испугался…

– А зачем ему это?

– Он хочет, чтоб Голиан с работы ушел. Исчез с нашего завода. Наверное, знал, что Голиан об этом уже подумывает, прочел в его папке черновик заявления, понял, что бумажка так и осталась черновиком, ведь Голиан об увольнении не просил, видимо раздумал… Бауманн хотел его снова на это натолкнуть, ускорить, чтобы тот исчез во что бы то ни стало. А испугавшись, что я Голиана не отпущу, разыграл всю эту историю с кражей, понадеявшись, что я на Голиана здорово обозлюсь…

– И его заявление подпишешь.

– Да.

– Но зачем ему это?

– Ведь он и сам сказал, что идея принадлежит Голиану. И что существовала работа, которую он когда-то читал. Если она у Голиана сохранилась и тот представит ее и докажет, ну, скажем, некую зависимость или зависимость принципиальную? Такую, за которую надо платить?

– Имеешь в виду деньги?

– Естественно. Старик за деньги удавится.

– Не понимаю. – Шимчик устроился поудобнее. – Ведь если б Голиан даже ушел, все равно материальные претензии он мог бы предъявить, работая и в любом другом месте, не так ли?

– Возможно, что и не так. Человек с его репутацией! Сбежал, вернулся – в нем это сидит, он боится… Знает, что на него косятся, что друзей у него нет. А что касается доверия – похоже, что он уже и сам себе не верит. Ну а старик опасается собственной доброты – если человек на глазах, ему нет-нет да что-нибудь и сунешь. С глаз долой – и угрызения совести утихнут. Вот что мне пришло в голову. Но, возможно, все это чепуха.

– Я Бауманна не знаю… – медленно произнес Шимчик. – Ты можешь его сюда пригласить?

– Старика? Хочешь с ним познакомиться?

– Угу.

– Пожалуйста. – Сага пододвинул к себе телефон и набрал номер. – Никто не отвечает, – сказал он.

– Тогда пусть его найдут. У вас ведь есть радиоузел.

Директор соединился с рубкой, и вскоре над их головами загремело:

«Товарищ Бауманн, вас просит зайти директор. Товарищ Бауманн…»

– Выключи! – Шимчик встал и потянулся. Ох уж это ожидание… Директор разбирал почту.

– Нету, – сказал он наконец, – не отвечает. Обычно после такого вызова является сразу.

Зазвонил телефон. Сага снял трубку. Выслушал и, повесив, сообщил:

– Ничего не понимаю. Говорят, поехал с Голианом в город. Вахтер говорит, что на «трабанте» Голиана, что тот его взял с собой.

– Может, сами договорятся? – Капитан смотрел на Сагу внимательными серыми глазами. – Хорошо, что ты меня позвал. Будь добр, дай-ка мне эти бумаги.

– Документацию открытия и папку Голиана?

– Если эти двое найдут общий язык, то непременно сообщат об этом тебе. В таком случае позвони, я все тебе немедленно верну.

– А если нет?

– Тоже позвони. Примем необходимые меры.

– Какие?

Шимчик, убирая бумаги в портфель, ответил, что он не пророк.

– Ты считаешь, что дело серьезное?

Сага не притворялся, он в самом деле был обеспокоен.

И Шимчик подумал: «Что его так тревожит, только ли то, что он с Голианом был в хороших отношениях, или, может быть, что-то другое? Боится, что это провокация? Недоброжелателей боится или место потерять? И это возможно, здесь он пригрелся: пятнадцать лет на одном предприятии и все на посту директора, корнями уже врос в свой завод».

Капитан пожал плечами, однако высказал предположение, что ничего серьезного тут нет, и они распрощались.

* * *

Перед Лазинским лежали фотографии. Его нисколько не удивило, что капитан Шимчик, его непосредственный начальник, не поленился прийти к нему, хотя такое случалось нечасто. Лазинский доложил:

– Только что говорил с Прагой. Полковник Вондра доволен. Человек на фото, судя по всему, Шнирке. Голиан сразу нашел его в целой группе и заверил, что это Баранок. Сдается мне, что фамилия «Шнирке» ему пока неизвестна.

– Как он вел себя? – поинтересовался Шимчик.

– Когда я показал фотографии?

– Нет, когда увидел нас.

– Да никак, он меня ждал. Вчера днем я ему звякнул, сказал, что приду.

– А зачем придете, тоже сказали?

– Ну что-о вы! – Лазинский достал из пакета леденец.

– Вы встретились с ним на заводе?

– Да.

– В котором часу?

– Около девяти, хотя договорились на восемь. Я на автобус опоздал.

– Это Голиан предложил в восемь?

– Да. В восемь. Или пораньше. Сказал, что позже у него обычно много работы.

– Он сказал «обычно» или именно сегодня?

– Кажется, «обычно». – Леденец – и опять красная малина – исчез у него во рту. – А почему вы спрашиваете, случилось что-нибудь?

– Когда вы от него ушли?

– Минут через десять. Мы недолго сидели.

– Как он выглядел? Не был ли взволнован?

– Поначалу да, – подтвердил Лазинский. – Как обычно, ведь все волнуются, когда к ним являются из нашей конторы… Потом вроде успокоился, но все теребил в руках какую-то коробочку, маленькую такую, от ленты для пишущей машинки. Когда я уходил, сунул ее в карман. Говорил спокойно. Сказал, что на фото – Баранок, ошибаться он не может. В Мюнхене неоднократно встречался с ним на одной вилле. Сказал еще, что он совсем не изменился, что это тип мужчины, который до самой смерти считается моложавым. Фотография лишний раз это подтверждает.

Лазинский смотрел на Шимчика, а капитан Шимчик – на фотографии. На одной из них было юношеское лицо с узкими темными глазами, на другой – за длинным столом, уставленным пивными кружками, веселая компания, вероятно, встреча подвыпивших буршей.

Капитан, рассмотрев фотографии, рассказал о своем разговоре с Сагой. Лазинский слушал, малина снова исчезла за его щекой. Когда Шимчик закончил, он заметил:

– Чудно. А вдруг формулы выкрал и впрямь Голиан.

– А если нет?

Раздался телефонный звонок. Лазинский поднял трубку и, сказав: «Да, он здесь», передал ее капитану. Шимчик внимательно выслушал и решительно заявил:

– Разумеется, жду. Да, внизу, у ворот. Пока никому ни слова, шофера не бери. Не бери шофера, понял? Поторопись, жду тебя.

Положив трубку, он молча уставился в пустоту. Потом пробормотал:

– Сейчас приедет Сага и отвезет меня на лоно природы. Полагаю, что вам тоже следует поехать. Голиан погиб. – Шимчик вздохнул и, взглянув на Лазинского, добавил: – Автомобильная катастрофа.

Лазинский схватил портфель и молча, словно нехотя, встал.

– Автомобильная катастрофа? Где?

– Недалеко от Михалян.

– По направлению на Братиславу или сюда?

– На Братиславу, – ответил Шимчик.

– Бауманн тоже пострадал или его в машине не было?

– Черт его знает. Я при сем не присутствовал.

Через пять минут они уже сидели в «волге». Директор Сага молчал, Лазинский чему-то загадочно улыбался, Шимчик сидел, подперев рукой щеку, и смотрел вперед на дорогу, которая бешено мчалась им навстречу. И вдруг попросил Сагу:

– Сбавь скорость, прошу тебя.

5

«Трабант» на полном ходу врезался в старую черешню, содрал с нее кору и превратился в груду бесформенных обломков. Перед машины был безобразно сплюснут, стекла выбиты, сиденья слетели со своих мест. Из дыры, зиявшей вместо двери, свешивались голова и плечи инженера. Мертвый лежал на спине, губы застыли в страшном оскале. Из правого уха медленно капала кровь.

Полуденное небо отливало медью.

Сага взглянул на часы – четверть первого. Он достал носовой платок и прижал к глазам. Лазинский сказал с укором:

– Ну-ну, товарищ директор, перестаньте!

– Я понимаю, – прошептал Сага, – я все понимаю, – и шагнул в сторону. Перед ним раскинулось поле.

Шимчик закурил, погасил спичку, сунул ее обратно в коробку, глубоко затянулся, выпустил дым и только тогда спросил:

– Значит, минут сорок пять назад, так?

Молоденький лейтенант, уже находившийся на месте происшествия, подтвердил.

– Вы в котором часу сюда приехали?

– Получили сообщение где-то после полдвенадцатого и через десять минут были на месте. – Это «на месте» прозвучало невыносимо официально.

Июньский полдник был насыщен запахом бензина. Над головой погибшего жужжа кружили мухи. Неподалеку от черешни у дороги возвышалось распятие.

– Кто вам сообщил?

– Некий Дворецкий, мы тут же проверили его документы. Главбух из ремонтных мастерских. Ехал мимо, увидел разбитую машину, до этого видел в Михалянах нас, мы там стояли больше получаса, развернулся и все нам доложил. Сказал, что лично знал покойного.

– Откуда вам известно, что авария произошла около сорока пяти минут назад?

– Приблизительно в четверть двенадцатого «трабант» промчался мимо. Доехать сюда можно за…

Лейтенант был мокрым от пота, он снял фуражку.

– Превышал скорость?

– В городке нет. На шоссе наверняка прибавил газку. Дорога проглядывается. Судя по удару, ехал со скоростью девяносто.

– Сколько километров от Михалян сюда?

– Тринадцать с небольшим…

– А это кто?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

К делу. Буквально: списать, сактировать, закрыть (лат.).

Вернуться