# Фейерверк в пробирке

Валерий Борисович Гусев

В школе, где учились братья-сыщики Дима и Алешка, жизнь шла своим чередом. И как-то не верилось, что в этой привычной веселой кутерьме готовится преступление… А началось все с появления в школе нового учителя химии – на прежнего, по прозвищу Кажется-Женя, напали какие-то хулиганы, и он попал в больницу. Новый химик Волчков сразу развил бурную деятельность: устроил в подвале лабораторию, где показывал всякие опыты, организовал секцию борьбы. Мальчишки его сразу зауважали. Все, кроме Димы с Алешкой. Опыты в подвале показались им какими-то подозрительными. Похоже, Волчков появился в школе неспроста. Уж не он ли вывел из игры Кажется-Женю, чтобы занять его место? Вот только зачем?..

## Глава I. Что-то здесь не то…

Новый учебный год начался в нашей школе невесело. Первого сентября наш любимый педагог, учитель химии Евгений Иванович попал в больницу. На него напали в подъезде какие-то хулиганы и здорово поколотили.

Вот только за что?

Добрее и безобиднее человека, я думаю, нет во всем городе. Химию мы, не скрою, не любили, а к Евгению Ивановичу относились бережно. Он был какой-то хрупкий, как тонкий стакан на краю стола. По нашей терминологии – типичный ботаник среднего возраста. Худой, в круглых очках, все время глубоко задумчивый. Все время где-то витающий. Наверное, в розовых облаках химических формул. Без катализатора, говорили о нем наши ребята. Живет, добавляли с усмешкой, замедленными процессами.

Однажды Алешка спросил его на переменке с хитрецой:

– Евгений Иванович, как вас зовут?

Тот вздрогнул, перевел с облаков на Алешку затуманенный мыслями взор, снял очки, протер их, снова нацепил на нос и уши и как-то неуверенно ответил:

– Женя… – И тут же поправился: – Евгений Иванович, кажется.

После этого его и прозвали – Кажется-Женя.

И вот этот совершенно безобидный и беззащитный человек стал жертвой злобных хулиганов. Впрочем, чаще всего именно так и бывает.

В общем, мы остались на время без Евгения Ивановича. Впрочем, в школе имелась еще одна учительница химии, но от нее было мало толку. Она была «приходящая», как ее называли: вела уроки химии сразу в нескольких школах и бегала с урока на урок по всему району.

Каждый урок она начинала, запыхавшись, одними и теми же словами:

– Берем пробирку обеими руками и смотрим ее на свет…

Ее так и прозвали – Пробирка. А вместо Евгения Ивановича стал проводить уроки химии Саша Волчков – он нам так и представился.

И был этот Саша Волчков полной противоположностью Кажется-Жене. «Крутой мэн», – высоко оценили его наши девчонки.

Он и в самом деле был какой-то крутой. Крепкий, угловатый, резкий. Говорил кратко, но очень напористо. Мог и подзатыльник влепить.

Но на него не обижались. Он очень быстро стал в нашей школе уважаемой единицей. И сначала из-за того, как проводил уроки.

– Учимся по принципу блицопроса, – объявил он. – Вопрос – ответ. Садись – «два»! Все ясно? Начали. Как звали Менделеева?

– Дима!

– Как звали его дочь?

– Люба!

– Как звали ее мужа?

– Саша!

– Точнее.

– Александр!

– Еще точнее.

– Пушкин!

– Садись – «два». Кто ответит? Валяй!

– Александр Блок!

– Садись – «пять»!

А потом уроки пошли еще интереснее. Саша писал на доске формулы. Мы должны были отгадать, что они значат. И дело кончалось тем, что он обзывал нас темными людьми.

– Это – сода! Это – спирт! Это – керосин! Это – свечка!

В общем, уроки проходили все веселее и веселее. Мы начинали понимать, что все окружающее можно изобразить довольно простыми символами. Без всякой лирики. Одна химия.

А дальше было так. В школьном подвале, рядом с кабинетом труда, Волчков устроил спецлабораторию (как назвали ее ребята), где проводились всякие химические опыты. Под большим секретом. Который знала вся школа. Усердные химики создавали там какую-то необыкновенную пиротехнику к нашему общему празднику – юбилею родной школы. Эти юные химики даже врезали в дверь замок, а ключи от него Волчков не доверял никому.

– С этой штукой, – объяснил он, – шутить нельзя. Иначе вы еще до юбилея поднимете школу на воздух.

Тут Волчков был прав – желающих долго искать не пришлось бы.

Но еще больше Сашу зауважали (особенно наши старшие пацаны), когда откуда-то стало известно, что у Волчкова прекрасная боевая биография. Он, оказывается, тоже когда-то учился в нашей школе и был отчислен за хулиганство. Оказалось к тому же, что он – бывший оперативный работник, человек героической профессии. Отважный и справедливый. Умеет постоять не только за себя, но и за других. Он и наших ребят начал воспитывать в том же духе.

– Крепче на ногах нужно стоять, парни. Слабым быть стыдно. Слабый – просит, сильному без просьбы дают. За слабым гонятся, от сильного убегают.

Как-то он зашел в спортзал во время урока, постоял в дверях, с усмешкой наблюдая, как мы по очереди пытаемся перепрыгнуть через старого, заплатанного во многих местах коня на растопыренных ногах-деревяшках. Надо сказать, что это было основное наше занятие на уроках физподготовки. И довольно безуспешное. С таким же успехом мы подтягивались на турнике и прыгали со скакалкой, которая назойливо путалась в ногах. Но нам этого хватало. И наша любимая учительница физкультуры (Скакалка) большего от нас не требовала.

– Ерундой вы занимаетесь, – сказал Саша Волчков, когда Скакалка закончила урок и ушла из зала. – Не мужское это дело. Вы не козлы и не обезьяны. Вы – будущие бойцы по жизни. Ну-ка, вот вы трое, задайте мне трепку.

Трое самых здоровых наших пацанов во главе с Серегой Никишовым с удовольствием набросились на Сашу Волчкова. И тут же разлетелись во все стороны. Как стайка воробьев при виде кошки. Во всяком случае, так же стремительно. Будто от одного его взгляда.

– Класс! – сказал Никишов, сидя на полу и почесывая «репу». – Я и с коня так не падал.

– Боевое самбо, – небрежно объяснил Волчков. – Для настоящих мужчин. Могу поделиться опытом.

И с этого дня в нашей школе стал действовать кружок спортивной борьбы под руководством крутого «химика». Я, конечно, тоже стал ходить на эти занятия, но почему-то очень быстро к ним охладел. Наверное, потому, что не люблю я людей ногами по лицу бить. Не в моем характере.

А занятия единоборствами одобрил даже наш директор Семен Михалыч.

– Пусть лучше дерутся в спортзале, – заметил он, когда Скакалка высказала свои ревнивые претензии, – а не во дворах и не в коридорах вверенного мне учреждения.

Но вдруг что-то случилось…


Я задержался после уроков в кабинете химии, дежурил. Алешка пришел мне помочь. Он уселся на место преподавателя, смотрел, как я протираю тряпкой столы, и делился своими впечатлениями за день. А также своими открытиями.

– Дим, как слизняк пишется? Эх ты! СлЕзняк! Потому что это – плакса, из него все время слезы текут.

Потом вдруг зачем-то выдвинул ящик в столе.

– Ой, Дим, кто-то забыл! – и протянул мне хорошо знакомую зеленую тетрадь.

Я взял ее:

– Это нашего Волчкова тетрадь. – Зачем-то пролистнул. Из нее выпал небольшой листок.

Я его поднял: длинная химическая формула. Ага! Здорово! Задание на следующий урок. Есть возможность отличиться. Без запинки ответить – «что сие значит?». Это, например, сложный состав – пирог с грибами.

Быстренько переписав формулу, я сунул листок на место. И очень вовремя – в кабинет буквально влетел Саша Волчков, бросился к столу:

– Дима, я тетрадь здесь не оставил?

– Оставили, – успокоил я его. – Она в столе.

Волчков рывком выдвинул ящик, схватил тетрадь и тоже ее пролистнул. Вздохнул с облегчением.

– Рано радуетесь, – хихикнул ему вслед Алешка. Естественно, когда за Волчковым закрылась дверь.


Сегодня была моя очередь навестить в больнице Евгения Ивановича. И я рассчитывал, показав ему загадочную формулу, получить на нее ответ: блинчики с мясом.

Алешка поехал со мной. Но сначала мы зашли в учительскую и забрали для Кажется-Жени пакет с фруктами.

Евгений Иванович очень нам обрадовался. Видно, ему было скучно – его сосед по палате спал, отвернувшись к стене и натянув на голову край одеяла.

Вид у нашего учителя был уже ничего. Синяки и ссадины на лице локализовались, но рука была еще в гипсе. В другой руке, которая без гипса, он держал толстую книгу.

Отложив ее, Евгений Иванович стал нас расспрашивать о школьных делах и главное – о том, как идут его уроки.

Систему преподавания Саши Волчкова он не осуждал. Даже пробормотал, когда узнал о ней:

– Что ж, возможно, в этом что-то есть. Возбудить интерес к предмету через опосредование его практических основ.

Что это значит, мы, конечно, не поняли. Но нам понравилось. Понравилось, что он не стал (как многие другие на его месте) ругать своего временного заместителя. И доказывать, что тот гораздо хуже и глупее. Он только поинтересовался – откуда пришел к нам этот Саша.

– Он в какой-то лаборатории работал, – сказал я. – Он и в школе такую лабораторию сделал, подпольную.

– Как это – подпольную? – Кажется-Женя снял очки, протер и снова надел на нос.

– Ну, в подвале, – объяснил Алешка. – Они там всякие интересные фокусы химичат. А еще он в уголовном розыске работал…

– Да, – подхватил я. – И в школе организовал для нас занятия всякими единоборствами. Круто вообще-то.

– Что ж, – подумав, отозвался Евгений Иванович, – может быть, это и совместимо. Главное, чтобы такие занятия не стали самоцелью в ущерб основному предмету.

Основной предмет – это, конечно, химия. И поэтому я посчитал момент подходящим. Сделал смущенное лицо и протянул Евгению Ивановичу листок с формулой:

– У нас завтра отгадки, Евгений Иванович. Хочу отличиться.

И, похоже, я отличился!

Если я сделал лицо смущенным, то у Кажется-Жени оно вдруг, когда он прочел формулу, стало… я бы сказал, паническим.

– Что это, Дима? – Он снял очки, протер их краем простыни, снова повесил на уши и снова прочитал формулу. Будто не верил своим глазам даже в очках. – Где ты это нашел?

Пришлось признаться.

– Доктор! Доктор! – вдруг завопил наш Женя.

Я подумал, что ему стало плохо. И тоже сначала заорал: «Доктор!», а потом выскочил в коридор за врачом. Но он уже торопливо шел навстречу в развевающемся халате.

Оттолкнув меня, доктор вошел в палату. Я – за ним.

– Что такое, голубчик? – спросил он Евгения Ивановича и стал нащупывать пульс на его здоровой руке. И положил одновременно ладонь ему на лоб. – Что беспокоит?

– Доктор, – Евгений Иванович в крайнем возбуждении пытался сесть. – Доктор, возьмите в моей тумбочке… Там… визитка. Нашли? Это – следователь, который ведет мое дело. Срочно позвоните ему! Срочно, доктор! Скажите, чтобы он как можно скорее пришел ко мне. Скажите ему, что у меня есть для него сообщение чрезвычайной важности.

– Успокойтесь, голубчик, – врач почти насильно опрокинул его на подушку. – Успокойтесь. Я все сделаю. Вам нельзя волноваться.

– Да как же не волноваться!.. – Голова его металась по подушке. – Скорее, доктор! Ведь это школа! Там же дети!

Мы с Алешкой переглянулись и вышли в коридор.

– Дим, – сказал встревоженно Алешка, – не зря он мне не нравится.

– Кто? – Я все еще не пришел в себя.

– Дядя Саша. Химик ваш.

И в это слово «химик» было столько вложено, что я почувствовал тревогу.


Вообще-то я люблю нашу школу. Неприятностей от нее, конечно, много, но и польза иногда есть. К тому же хочешь не хочешь, а чему-нибудь научишься. И уж, во всяком случае, в ее родных стенах никогда не бывает скучно. Ну, а как вы думаете? Если запереть на несколько часов в одном небольшом здании тысячу пацанов и девчонок, они что, будут сидеть сложа ручки, подобрав ножки и молча постигать всякие премудрости? Щаз-з! – как говорит мой младший брат, третьеклассник Алешка.

При таком количестве энергии в замкнутом пространстве, как говорит наш физик, постоянно вершится агрессивное броуновское движение. И как говорит на бегу наша Пробирка, реакция неосознанного протеста идет непрерывно. И непрерывно происходит, как говорит преподаватель литературы Бонифаций, брожение умов и столкновение характеров. А наш директор, бравый отставной полковник Семен Михалыч, выражается по этому поводу яснее всех, с армейской прямотой:

– Я такого базара даже в казарме для новобранцев не видал!

А когда однажды вдруг все так совпало, что шум, топот, крики, визги внезапно прервались и наступили тридцать секунд небывалой тишины, наш Семен Михалыч выскочил из своего кабинета с крайне встревоженным лицом: что случилось? Но в это мгновение на него снова обрушился наш базар, какого и в казарме не бывает. Полковник с облегчением перевел дыхание и опять вернулся в свой кабинет к своим кроссвордам.

У директора школы, как и у всех великих людей, была своя невинная слабость – он очень любил в свободное время разгадывать кроссворды. Его увлечение дошло до того, что иногда он и с нами разговаривал загадками.

– Вчера седьмой взвод… то есть седьмой класс на уроке физвоспитания совершил хулиганское деяние из девяти букв. Слово начинается на «п», кончается на «к». Жду ответа тридцать секунд.

– Проступок! – радостно гаркал седьмой «взвод».

– Так точно, – кивал довольный полковник. – Так и впишем в соответствующие клеточки. А за сообразительность я освобождаю седьмой… класс от дисциплинарного… на букву «в».

– Взыскания! – следовал дружный ответ.

…В общем-то, я люблю нашу школу. Со всем ее шумом, гамом, со всеми проблемами. Тем более что наша школа – семейная. Родители многих наших учеников тоже кончали эту школу. И, кстати, в вестибюле, напротив раздевалки, висит громадный стенд с фотографиями под названием «Наша гордость». Это бывшие ученики – выпускники нашей семейной школы, которые ее так или иначе прославили (в хорошем смысле). Среди них есть даже один космонавт и два героя-офицера. Есть писатель, которого никто не знает. И есть даже знаменитый бизнесмен, которого знают все. В благодарность за то, чему научила его родная школа, он подарил ей компьютерный класс. Правда, сейчас этот бизнесмен в тюрьме, но класс, конечно, остался.

Есть на нашем стенде среди других гордостей и наша личная с Алешкой гордость: наша мама. На фотографии ее ни за что не узнать. Она сидит за партой, аккуратно сложив ручки, в глазах ее воплотились дисциплина, внимание и ум. Мама одета в форменное платье и белый фартучек (тогда носили такие послушные ученицы), на груди у нее – красный пионерский галстук и две аккуратные косички, переброшенные со спины.

Мама прославила школу отличной учебой и примерным поведением. Нам часто ставят ее в пример. Знания, полученные мамой, до сих пор ею не утрачены. Она даже таблицу умножения помнит лучше нас. Особенно на большие цифры. После «пятью пять».

Папа, когда один раз ходил на родительское собрание (его специально вызвали, чтобы он больше внимания уделял нам с Алешкой), долго вглядывался в эту мамину фотографию, а потом с недоумением тихо проговорил:

– И что она во мне нашла? Такая умная…

А вот папа никаких следов пребывания в родной школе не оставил. Кроме… Впрочем, об этом потом. В своем месте…

…В общем-то, я люблю нашу школу. Особенно сейчас, когда мы все готовимся к нашему общему празднику. Он отмечается каждый год, в середине сентября – это день рождения нашей родной школы. К этому событию наступает временное перемирие между педсоставом и составом учащихся. И мы все дружно занимаемся общим делом. Оформляем актовый зал и коридоры, готовим самодеятельность и дискотеку. Придумываем всякие соревнования на стадионе и в спортзале, всякие викторины и приколы.

Люблю я эту предпраздничную суматоху в школе. Хоть стой в это время на голове, хоть на руках ходи – никто не заметит. А если и заметит, то подумает, что так и надо.


После уроков поманил меня из класса Сережка Никишов, один из самых активных участников подпольного химического кружка и член секции подпольных единоборцев.

– Димон, никому ни слова! – прошептал он так, что, наверное, даже наш директор услышал. – Испытания! В парке! Пошли!

По дороге он мне все объяснил. Тоже шепотом. Таким шепотом, что все прохожие и встречные от нас шарахались.

– Сюрприз, Димон! К празднику! Мы с Волчком, – так ребята прозвали Сашу Волчкова за его способности вертеться на татами, – такие петарды сделали! Отпад! Он сказал – покупать не будем, опасно! Да и денег нет. Сами сделаем! И сделали! Гляди!

Мы уже находились в самой середке парка, где была заброшенная детская площадка. Ее забросили уже давно. Когда во всех сказочных избушках поселились бездомные люди. Со своими бездомными собаками. И ходить туда стало опасно. Собаки были злые. С тех пор, хотя милиция и навела порядок, это местечко в парке не пользовалось популярностью. Там только собирались попить пиво окрестные жители – из тех, кому дома пиво не пьется.

В общем, место было уединенное и безлюдное, вполне подходящее для испытаний всякой пиротехники.

Ребята под руководством Волчка расставили на земле, полукругом, картонные стаканчики и отошли в сторонку. Волчков поджег по очереди фитили и тоже спрятался на всякий случай за дерево.

Испытание прошло успешно. На площадке беззвучно вспыхнули разноцветные фонтаны, разбросали во все стороны красивые огни, подымили и погасли. В общем, сработали ничуть не хуже покупных. Ребята затоптали кое-где тлеющие остатки и пошли в школу, окружив Волчкова, как мухи немытую тарелку.

Мы с Серегой немного отстали.

– А ты, Димон, что не ходишь на борьбу? Так здорово! Мы сейчас такие приемы отрабатываем! Отпад!

Именно из-за этих отпадных приемов я и ушел из секции. Сначала мне там нравилось, интересно было. А потом, когда Волчков выдал свою концепцию боя (он так и говорил), у меня к этим занятиям окончательно оформилась неприязнь. Концепция у него была такая: «Раз уж вы вступили в единоборство с реальным противником, не подчинились его требованиям, значит, вы обязаны довести дело до конца, а противник может быть сильнее и опытнее вас, значит, вы должны воспитывать в себе жесткость и обязательно завершать каждую атаку добивающим ударом…»

Вот этот «добивающий удар» меня и отвратил от занятий. Не люблю я вообще никого бить, а тем более добивать. А ребятам, похоже, нравится. Все из себя Ван-Даммы и Сталлоне в одном флаконе.

И сейчас, когда я слушал Сережку, как он хвалится, мне немножко смешно было и немножко жалко его. Он вообще-то тихий и добрый парень. И все проблемы старался решать головой, а не кулаками. В крайнем случае – ногами. Путем убегания. В смысле разумного бегства.

А теперь его не узнать. Хвастунишка стал и задира: «Вам дам!»

– Ну, Димон, – кипятился Сережка, пока мы шли песчаной дорожкой к выходу из парка. – Давай покажу! Дай мне в ухо!

– За что?

– Ну просто так дай. Я тебе покажу прием. Я ставлю блок, потом полуразворотом тела вокруг вертикальной оси сбиваю тебя с ног ударом в грудь правой пятки. И когда ты окажешься на земле, добиваю тебя завершающим ударом в брюшную полость! Класс? Клево? Давай! Бей в ухо!

– В какое? – разозлился я.

– В любое.

Ну, блин-картошка! – как говорит, когда сердится, наш трудовик. Дал я ему в ухо. Как он просил.

Но добивающего удара в мой адрес не последовало. Я подождал.

Серега поднялся и смущенно сказал:

– Ты не в то ухо дал. Я с этой стороны блок еще не умею ставить. Давай в другое.

Я отказался. Мне его уши было жалко. Да и какая-то молодая мама с коляской стала посматривать в нашу сторону.

– Пойдем лучше к Бонифацию, – сказал я.

– Ну… – протянул Серега, – он разве станет ученика в ухо бить…

Вообще-то у Бонифация, если надо, тоже не задержится, но я совсем другое имел в виду. Я имел в виду репетицию.

– Некогда мне, – вдруг вспомнил Серега. – В аптеку надо сбегать.

За ушными каплями, подумал я, но промолчал.

## Глава II. Куда он делся?

На следующий день, на переменке, ко мне подошел Андрюха Сельянов.

– Дим, – попросил он, – ты к Кажется-Жене вместо меня не съездишь? А то мне очень некогда. В долгу не останусь.

Отчего не съездить? Тем более что я никак не мог забыть свое беспокойство по поводу этой дурацкой формулы. И реакцию на нее Кажется-Жени. Что вдруг так его встревожило? И следователь здесь при чем? Не мог же Кажется-Женя прочесть в этой формуле зашифрованные имена тех, кто избил его в подъезде? Интересно как-то. И странно.

И я после уроков поехал в больницу с очередными апельсинами. Вернее, пошел. Потому что больница недалеко, две остановки на троллейбусе, а пешком – еще ближе, через парк.

В это время он был полон людей и собак. На дорожках – прямо демонстрация. Денек был солнечный, теплый. И поэтому всюду – коляски, велосипеды, скейты, ролики. Но меня это не задержало – я пошел через середку парка, через заброшенную площадку, там даже днем было пусто.

По мере того как я углублялся в парк, становилось все тише, даже птиц стало слышно. И шелест листьев. И далекий шум машин на проспекте. И какой-то тихий говор.

Он доносился со стороны заброшенного бревенчатого теремка. Когда-то у этого теремка был очень красивый и сказочный, такой двухэтажный вид. Первый этаж – вроде четырехугольной терраски, охваченной со всех сторон фигурными столбиками и решетчатым барьерчиком, вдоль которого внутри были прибиты деревянные скамейки. Очень удобное было местечко. Если вдруг начинал моросить дождик, сюда со всего парка сбегались мамаши с детишками. Мамочки гнездились на скамеечках – кто с книгой, кто с вязаньем, кто просто с разговорами. А детишки резвились на просторном дощатом полу.

Терраска эта была высоко над землей и вся огорожена понизу бревнами. Под терраску рабочие парка раньше складывали свой инструмент – лопаты, грабли, метелки. Но потом, когда их стали оттуда воровать предприимчивые дачники, дверцу под терраской наглухо забили.

А второй этаж теремка – вообще красота: башенки, окошки, лесенки, перильца, а с самого верха до самой земли – горка, обитая линолеумом: с нее можно было скатываться не только зимой, но и летом.

Раньше, конечно, этот теремок – хоть в кино снимай – вроде сказочной декорации был, но теперь он выглядел похуже. Доски и бревна посерели от непогоды, краска облупилась и завилась колечками, завитушки всякие узорные обломались, линолеум кто-то содрал и даже скамейки уже начали разбирать. А на полу терраски повсюду валялись банки из-под пива. И ветерок лениво перекатывал их из угла в угол с тоненьким тоскливым звоном…

Как я ни всматривался в глубь парка, как ни прислушивался, все никак не мог понять – откуда доносится этот таинственный разговор. Причем какой-то странный. Говорил вроде один человек – сердито, напористо, даже злобно, а еще два голоса как бы оправдывались короткими фразами. И мне даже послышалось: «Идиоты! Записку хоть нашли? И что я буду с ним делать? Под кровать спрячу?»