# Похищение «Черного квадрата»

Валерий Гусев

Случилось ужасное – Алешкиного одноклассника, юного хулигана, похитили «неустановленные лица с неизвестной целью». И, тем не менее, это событие трагическим не стало. В школе вздохнули с облегчением, а бабушка похищенного Ростика, узнав о происшествии, сказала: «Так им и надо!», имея в виду похитителей. Однако Дима и Алеша были другого мнения и не могли оставить друга в беде. Розыски Ростика обернулись настоящим расследованием, которое, конечно же, не обошлось без приключений и недоразумений! Но коварным замыслам похитителей не суждено было сбыться, ведь на их преступном пути встали отважные и сообразительные «дети Шерлока Холмса»…

# Похищение черного квадрата

## Глава I. ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА

Тринадцатое число, – вздохнула мама и достала мясорубку. – Да еще и пятница. Что-то непременно должно случиться.

Папа зарплату получит? – наивно предположил я.

Как же! Получит… В такой-то день. Приверни мясорубку. А чего Алешки так долго нет?

У них классный час сегодня. Презентация.

Какая еще презентация? – удивилась мама. – Прокрутишь мясо, потом хлеб, луковицу и чеснок. Сделаем любимые папины котлеты. Что он еще придумал?

Кто, папа?

Алешка. – И она снова взглянула на календарь со зловещей цифрой. – Какая еще презентация?

Это не он придумал. – Я, пыхтя, завертел тугую мясорубку. – Презентация нового педагога. Любаша от них уходит в детский сад.

Вот как? Логично.

Воспитателем, мам, – уточнил я.

Тем более логично.

Еще бы не логично. Эта Любаша, Алешкина учительница, такая миниатюрная и крохотная, что ее даже первоклашки не называют по имени и отчеству. А когда ее окружают на перемене любимые ученики, она исчезает среди них, как Белоснежка среди гномов. Ну а в детском саду совсем другое дело. Там, среди малышей, она как-никак будет выделяться. Не очень, но все-таки. Там, среди них, ее можно, если надо, найти. И даже родители будут иногда ошибаться: «Какая крупная девочка. Это чья же?»

У Алешки теперь будет другая учителка. – Я смахнул со щеки слезу от лука. – Татьяна Львовна. Красавица с локонами. Вроде Мальвины.

В голубом парике, что ли? – Мама попробовала фарш, добавила соли.

Тоже с бзиками.

А ты откуда знаешь?

Ее из сто второй школы поперли.

Выбирай выражения, когда говоришь о старших. – Мама налепила котлеты, обваляла в сухарях и разложила на сковороде. – Где ж Алешка-то?

А вот и он. Мрачный и не один. Следом за ним в квартиру вошла заплаканная Любаша.

Ну вот, – вздохнула мама. – Я же говорила – черная пятница. Здравствуйте, Любовь Сергеевна. Проходите, пожалуйста, в комнату. Что он опять натворил?

Любовь Сергеевна всхлипнула и села, ее ноги не держали от горя.

– Вы не волнуйтесь… Он не взорвал школу… Он не сжег журналы и дневники… У насдля этого другие есть…

Еще немного – и Любаша заплачет навзрыд.

– Вы знаете, я уважаю вашего Алешу. Он принципиальный мальчик. Хорошо учится…иногда. Бывает вежливым… – Два раза в месяц, подумал я. – Он очень отзывчивый. И главное – честный. Но не до такой же степени!

Тут я пошел на кухню за водой, перевернул на шипящей сковороде котлеты и заодно захватил из аптечки пузырек с валерьянкой: Любаша, когда приходит к нам поговорить об Алешкиных «успехах», никогда не пьет с мамой чай, а всегда – валерьянку. Они пьют ее по очереди.

– …Вы знаете, что ваш Алеша наделал?

Мама прямо вся целиком подалась к Любаше, прижав руки к груди. Лешка, наоборот, переместился в дальний угол, за тумбочку. Я подмигнул ему, он чуть заметно улыбнулся. И тут же сделал виноватое лицо.

– Ваш Алеша… – Любаша выпила воды, перевела дыхание. – Ваш Алеша назвал педагога… дурой!

Честный какой…

Мама ахнула, но тут же взяла себя в руки:

Надеюсь, не вас, Любовь Сергеевна?

Нового учителя. Татьяну Львовну… Уж лучше бы меня… – И она опять прерывисто всхлипнула.

Ну что вы… – мама изо всех сил ее успокоила, польстила: – Вас не за что.

Алешка усмехнулся. Мама это увидела и еще больше нахмурилась. А Любаша выпила рюмку валерьянки, размазала по щекам краску с ресниц и добавила:

Самое ужасное: Алешу исключили из школы. На целую неделю.

Лучшего подарка ему не могли сделать, – серьезно сказала мама.

Но Любаша ее не услышала:

Ну и вы, со своей стороны, примите меры.

Вот сейчас придет отец, – сухо пообещала мама, – и примет меры. Мало не покажется. Алексей! Подойди ко мне!

Зачем? – невинно и наивно спросил Алешка, не трогаясь с места.

Сейчас узнаешь.

Кажется, у вас пожар начинается, – вдруг принюхалась Любаша. – Что-то горит.

Котлеты, – сказал я. – Папины любимые.

Что ж, мама оказалась права. Насчет черной пятницы. Котлеты… Алешка… Но сразу скажу: если Алешка назвал новую учителку дурой, значит, иначе он поступить не мог. Значит, у него были для этого основания.

Надеюсь, папа разберется. Справедливо разберется. И не будет слишком строг.

Они с Алешкой уважают друг друга. Наш им на – милиционер. В молодости он был оперативным работником, а сейчас служит в Интерполе. Ловит всяких международных жуликов и бандитов. Работа у него очень трудная и опасная. Он очень устает (один раз прямо за ужином уснул), и у него даже ранение есть. И наград полно. Алешка его очень уважает. И папа его тоже – за честность. (Но не до такой же степени, вспомнил я возмущение Любаши. Вот уж не думал, что можно быть честным отчасти. Наполовину, например.

Надеюсь, папа разберется…

Но черная пятница еще не кончилась. И напомнила о себе еще одной фишкой. И определила нашу жизнь – мою и Алешкину – на целую неделю вперед. И вовлекла нас в такие события, которые нормальные люди обходят стороной. Но мы этого сделать не могли… Да, трудно быть честными наполовину.

Как только Любаша, все еще всхлипывая, ушла, позвонила бабушка Ростика и спросила у Алешки, когда ее внук собирается домой.

А я откуда знаю? – вежливо удивился Алешка.

А разве он не у вас? – удивилась бабушка. – Сказал, что к тебе пошел.

Нет. Он уехал.

Куда уехал? На чем?

На экскаваторе.

И где он его взял?

На стройке, там их полно.

Ну будет ему! – пригрозила бабушка. – Мало не покажется!

Вот, еще и Ростику «мало не покажется». Впрочем, ему не привыкать к неприятностям. Это, как сказала бы наша ботаничка, естественная среда его обитания. Лишите Ростика неприятностей, и он завянет без них, как оконный цветок без поливки. А так – цветет и улыбается…

Между тем близился вечер. И вместе с ним – папа. Мама заметно волновалась и даже позвонила ему на работу – дежурный ответил, что полковник Оболенский «отбыл по месту жительства».

Тогда мама на всякий случай, пока полковник не прибыл на место жительства, отправила Алешку в ванную.

– Заодно и помоюсь, – безмятежно пошутил он.

…Папа пришел озабоченный своими Интерпол овскими делами, усталый и голодный. Такой голодный, что не заметил сгоревшие котлеты. Он съел три штуки – они хрустели у него на зубах, как речной песок под колесами телеги, – и сразу же спросил:

Что натворили?

Котлеты сожгли. – Я постарался этой новостью оттянуть неизбежную разборку.

Жаль, – вздохнул папа. – Я бы котлетке обрадовался.

А что, три штуки подряд тебя не порадовали? – спросила мама.

Это были котлеты? – удивился папа.

– А ты что думал? – удивилась мама. Она, похоже, тоже тянула время.

Но папа на этот вопрос не ответил. То ли не знал, что ответить, то ли не хотел огорчать маму.

Так, – сказал он, – с котлетами разобрались. Что еще?

Алешка учительнице нагрубил. Его из школы исключили.

А из дома не выгнали? Где он? Алексей!

Иду, – послышался недовольный Алешкин голос. – Помыться не дают.

Он пришел на кухню с мокрой головой и в мамином халате, подол которого, чтобы на него не наступить, придерживал обеими руками.

– Докладывай, – сказал папа. – Только не ври.

Этого он мог и не говорить. Алешка никогда не врет. Даже для собственной пользы. За исключением тех случаев, когда надо кого-то выручить из беды.

И он «доложил».

После большой перемены в Алешкин класс пошли трое: наш директор – бравый отставной полковник, заплаканная Любаша и молодая женщина, вся в волнистых локонах. Похожая па Мальвину. У нее были светлые пустые глаза, в которых ничего не отражалось – никаких чувств. Ни плохих, ни хороших.

– Здравия желаю! – сказал Семен Михалыч, когда ребята встали и затихли. – Слушать приказ: решением вышестоящей организации Татьяна Львовна, – жест в сторону Мальвины, – назначается в ваше подразделение на должность учителя. Вопросы есть?

Так точно! – вскочил Алешка. Он всегда шутливо подыгрывал директору.

Фамилия?

Рядовой Оболенский! – Алешка вытянулся, как стойкий оловянный солдатик. – Товарищ полковник, а если мы против?

И тут все ребята зашумели. Как на митинге избирателей. В поддержку своей кандидатуры.

– Приказы не обсуждаются, – прервал их возмущение директор. – Приказы выполняются. Любовь Сергеевна направлена в нижестоящее подразделение – детский сад «Солнышко» – воспитателем старшей группы.

Тут шум немного поубавился. Через «Солнышко» прошли почти все наши ученики. И сохранили о нем самые теплые воспоминания.

Любаша попрощалась со своими учениками, пожелала им успехов в учебе и счастья в личной жизни и пошла к дверям. Ребята сорвались со своих мест, окружили ее, и она исчезла среди них, как ромашка среди васильков.

Приступайте к своим обязанностям, – обратился директор к новому педагогу и как-то странно взглянул на нее.

Есть! – браво ответила Татьяна Львовна и рявкнула: – Стоп ит! Тэйк ё плэйс!

Ребята прибалдели. Английский у них только начался, но многие уже знали, что последняя фраза звучит, как собачья команда: «Место!» И, послушно оставив рыдающую Любашу, разбрелись по своим местам.

Ну, давайте знакомиться, – сказала Татьяна Львовна и села за стол. Раскрыла журнал л, а рядом с ним положила блокнот и все время делала в нем какие-то записи.

Она стала называть фамилии и расспрашивать каждого ученика: кто родители, где работают, какую пользу могут принести школе в целом и классу в частности. И все это записывала в блокнот.

Дошла очередь до Алешки. А он ей почему-то сразу не понравился.

Но когда Алешка сказал, что наша мама экономист, в глазах Татьяны Львовны затеплился огонек.

В банке? – спросила она с интересом.

В какой банке? – обиделся Алешка. – В институте.

Огонек в глазах тут же потух и подернулся пеплом.

А папа?

Милиционер.

Татьяна Львовна вскинула голову, тускло сверкнули ее глаза, и она сказала презрительно:

Понятно. Садись. Огурцова.

Я!

И так дальше, по всему алфавиту. А потом Татьяна Львовна стала ходить по классу, между рядами, и задавать неформальные вопросы.

Алешка как раз в это время укладывал в ранец свои эскизы декораций для нашего школьного театра.

Татьяна Львовна мельком глянула на них, равнодушно похвалила и пошла дальше, бросив на ходу Алешке:

Ты, наверное, художником будешь?

Нет, – доверчиво сказал Алешка ей вслед, – милиционером.

Татьяна Львовна почему-то обиделась. И вполголоса пробормотала на ходу:

Да, если дурачок, то это надолго.

А если дурочка, то навсегда, – буркнул под нос Алешка, не сдержавшись.

Но Татьяна Львовна услыхала и упала в обморок.

Куда упала? – уточнил папа, когда Алешка закончил свой «доклад».

Я же сказал – в обморок.

А точнее? На пол? За окно?

На стул грохнулась. И застонала. И ей валерьянку принесли. А потом – педсовет.

Что-то тут не то, – задумчиво сказал папа. И пообещал: – Ладно, я разберусь. Надеру тебе уши и разберусь. Как фамилия потерпевшей?

Семенова вроде. Или Степанова.

Может, Смирнова?

Нет, точно помню – на букву «М».

Ну-ну, – папа налил себе кофе и взялся за газету. Потом вспомнил: – Да, надеюсь, ты понял, Алексей, что взрослых дураками называть не стоит. Особенно – женщин.

– Понял. Надо было ей сказать: умная какая!

Папа отвернулся, а потом сказал из-за газеты:

– Отдай маме халат и иди спать, досрочно.

Но досрочно не получилось – снова позвонила Калерия Андреевна, бабушка Ростика.

Не приходил? – спросила она.

Нет, – сказал Алешка.

И на экскаваторе не приезжал?

Не приезжал. Да вы не волнуйтесь, Ростик не потеряется.

Но, положив трубку, Алешка задумался. Он уселся в мамином халате в папино кресло и был похож на юного Шерлока Холмса.

Я, правда, не сразу понял, чем он озабочен, и сказал ему:

Леха, ты не огорчайся. Ну, отдохнешь недельку. Ничего страшного. Она тебя просто невзлюбила.

Что ты, Дим! Я про нее уже забыл. Что, у нас дур, что ли, в школе мало? Я за Ростика волнуюсь.

Ростик в нашей школе занимал первое место по озорству. Алешка с ним дружил. Помогал ему в его затеях. И выручал его, когда было нужно. Но Ростик и сам был не промах. Такой пацан нигде не пропадет. Я так и сказал Алешке в утешенье.

Он покачал головой и повторил папину фразу:

– Что-то тут не то, Дим. Что-то подозрительное. Мне кажется, он попал в беду.

Господи! Да Ростик каждые пять минут в беду попадает. Вывернется и на этот раз.

Когда мы легли спать, я долго слышал, что Алешка ворочается, сопит, что-то бормочет, взбивает и переворачивает подушку.

И мне почему-то передалась его тревога. Да к тому же я вспомнил, как мама бросала озабоченные взгляды на календарь.

Черная пятница…

А утром Алешка, босиком и в одной пижаме, бросился к телефону и набрал номер Рости-ка. И даже мне было слышно, как кипятится в трубке Калерия Андреевна:

– Не явился, шалопут! И не явится! Вот родители приедут, я им все расскажу!

Алешка извинился и положил трубку. Повернулся ко мне:

– Дим, я знаю, что с Ростиком. Его похитили…

## Глава II. ГДЕ РОСТИК?

Пап, если ребенок пропал, что надо делать? – спросил Алешка.

В милицию заявить. – Папа был уже в дверях. – А кто пропал?

Ростик.

Ростик? – Папа на секунду задумался. И сказал, подумав: – Если Ростик, то это серьезно. Пусть родители напишут заявление. И фотографию приготовят.


А у него нет родителей. Они в Америке на гастролях. Он с бабушкой живет.

Вот как? – Папа почему-то очень озаботился. – Ладно, я пораньше освобожусь, и мы вместе в отделение сходим. Мне все равно туда нужно.

Когда папа ушел, а мама запустила стиральную машину, Алешка мне кое-что рассказал. Во весь голос. Потому что мамина машина очень старая и шумит так, будто где-то рядом, прямо над нами, идет на посадку реактивный лайнер.

– Мы, Дим, как раз хотели с Ростиком придумать, что бы ему такое натворить, чтобыего тоже на неделю исключили.

Не слабо.

А если бы перестарались? Если бы Ростика вообще из школы выгнали? – припугнул я его,

Еще лучше! – «испугался» Алешка. – Он все равно хотел в Америку сбежать.

– К родителям? Алешка очень удивился.

К индейцам. В резервацию. На бизонов охотиться. Но, Дим, как-то не получилось.

Что не получилось? Ты толком говори. – Я уже терял терпение. И в школу опаздывал. Лешке-то хорошо…

А ты толком слушай. – Алешка понизил голос, потому что в это время остановилась мамина машина. – Я уже кое-что придумал…

Я примерно догадался: звонок в милицию о заложенном в подвале школы взрывном устройстве в виде банки из-под «пепси» с воткнутой в нее авторучкой. Одно время наша школа занимала первое место в районе по числу таких звонков в неделю. Благодаря Ростику в том числе.

– Ну? – спросил я Алешку.

Но в это время снова заревела стиральная машина, и что ответил Алешка, я не услышал.

…на большой переменке к Ростику пришел Игоряха Петелин…

А это кто такой? – постарался я припомнить.

Его брат. Двоюрный. Он на стройке работает.

Двоюродный, – поправил я.

А я что говорю? – рассердился Алешка. И продолжил: – И они о чем-то пошептались, а Ростик мне сказал: все отменяется.

Ну и хорошо. – Я уже топтался в прихожей.

Чего хорошего, если его украли?

С чего ты взял?

Алешка аж запыхтел, то ли от своего возмущения, то ли от моей тупости.

– А зачем тогда за ним экскаватор приезжал?

Ни фига себе! Я-то думал, что Алешка соврал про экскаватор бабушке Калерии, чтобы она не очень волновалась. Первый раз слышу, чтобы ребенка похищали экскаватором. Хотя смотря какой ребенок. Иного без ковша не утащишь.

И Алешка рассказал, что после уроков к школе подъехал экскаватор с соседней стройки, в котором сидел «двоюрный» Игоряшка. Что этот «двоюрный» поманил Ростика, тот взобрался к нему в кабину и уехал в неизвестном направлении.

А Ростик высунулся из кабины и все-все мне рассказал.

Что именно? – Я уже взялся за ручку двери.

Все-все! Только я ничего не услышал, потому что этот экскаватор во всю глотку ревел.

Как наша стиральная машина. А по-моему, все это – ерунда. Я так и сказал Алешке.

Ну поехал твой Ростик со своим «двоюрным» покататься…

И все катается? – ехидно спросил Алешка. – По Америке.

Ладно, – сказал я. – После школы разберемся. Сиди дома и не высовывайся.

Я выскочил из подъезда. Возле него уже прогуливались ранние мамаши со своими малыми детишками. И время от времени поглядывали в небо – не садится ли этот надоедный лайнер прямо в песочницу? Или это запоздалый осенний гром гремит?

Школа у нас рядом, но я, чтобы не опоздать, дунул бегом. Завернув за угол соседнего дома, услышал сначала хлопанье парадной двери, а потом дробный стук каблуков и пыхтение за моей спиной.

Это был наш учитель литературы Игорь Зи-шжьевич, по прозванию Бонифаций. Он тоже опаздывал. И на бегу всовывал руки в рукава пиджака, одновременно что-то дожевывая и глотая.

– Успеем, Дим? – спросил он, вытаскивая из кармана галстук и набрасывая его на шею.

– Здравствуйте, Игорь Зиновьевич.

Дробный стук сзади сменился какой-то странной прискочкой. Я опять обернулся. Бонифаций, прыгая на одной ноге, шнуровал на другой ботинок.

– Я успею, Игорь Зиновьевич, а вам еще за журналом надо забежать.

Тогда он ахнул, сделал рывок, обогнал меня и сказал, исчезая в дверях школы:

– После уроков зайди в учительскую. Есть важное дело.

У нашего Бонифация много достоинств. Но есть и недостатки. Он неожиданно появляется там, где его не ждут. Вызывает к доске, когда не знаешь ответа. Звонит по телефону очень не вовремя. С каким-нибудь важным делом.

Бонифацием его прозвали по имени льва из старого мультика – за доброту и сильно курчавую голову. В школе его не только любят, но и уважают. Потому что он никогда не жалуется: ни родителям провинившихся учеников, ни директору, ни завучу. Сам разбирается, иногда довольно круто.

Стоят, например, кучкой амбалы-старшеклассники. Пролетает мимо всегда озабоченный важными делами, всегда опаздывающий Бонифаций. Вдруг резко тормозит, останавливается, что-то припоминает и – хрясь! – кого-нибудь по затылку:

Понял, за что?

Понял, Игорь Зиновьевич. Больше не буду.

И точно – не будет. Кому охота по затылку у всех на виду схлопотать?

Еще взаимно любят Бонифация за то, что он фанат. У нас в школе все фанаты. Разные: футбольные, компьютерные, всякой музыки. А так как наша школа – с гуманитарным уклоном, то есть у нас и фанаты-математики, и физики, и технари-рокеры.

У нас даже педагогический состав – сплошь фанаты. Директор, например, фанат воинской дисциплины («Я из вверенного мне подразделения образцовое сделаю!»). Преподаватель физкультуры Валентина Ивановна – фанат бега па дальние дистанции («Я из вас марафонцев сделаю!»), хотя сама, конечно, никуда не бегает. Химчистка (преподаватель химии) фанат-гобачник. Своих собак у нее, правда, нет, но: што она всем дает советы по их воспитанию.

А Бонифаций – фанат литературы и театрального искусства, Лиры и Мельпомены, как он говорит. Он даже организовал в школе настоящий театр. И поставил в нем всю программную драматургию – от «Недоросля» до «Гамлета». А потом стал привлекать одаренных авторов из нашего литературного кружка. 11 мы стали ставить пьесы собственного сочинения на злободневные школьные темы. Особенно нам удавалась сатира из жизни учительской. И теперь наша школа занимает первое место не как террорист районного масштаба, а постоянный победитель конкурсов школьной самодеятельности.

По Бонифацию и этого мало. Он еще заставил нас взять шефство над домом-музеем одного малоизвестного художника. И поэтому я не удивился, когда он сказал мне после уроков:

– Дима, мы с тобой в субботу едем в Малеевку, в музей.

Отказать Бонифацию невозможно. Как можно отказать фанату?

Я молча кивнул, выслушал его советы и наставления и спросил:

Игорь Зиновьевич, а Игорь Петелин у вас учился?

Петелин? – стал припоминать Бонифаций. – Петелин… Игоряшка! Был такой. Не личность. – Он всех своих учеников различал именно так: личность и не личность. – А почему ты спрашиваешь?

Просто так. Встретил недавно.

Ну и чем он занимается?

«Детей крадет», – чуть было не сказал я.

– Экскаватор водит. По стройке.

– Надо же. Никогда бы не подумал. – Почему?

– Потому что Петелин, насколько я помню, никогда не шел к цели прямым и естественным путем. Как же он экскаватор водит? По синусоиде? Он, например, вместо того, чтобы самому выполнить домашнее задание, обычно списывал его у кого-нибудь из одноклассников.

Чего же тут странного? И какой тут кривой путь? Вполне естественно. Но вслух я этого не сказал.

– А еще он, – вспомнил Бонифаций, – всегда сваливал свою вину на товарищей. И слож ную работу тоже. Всегда старался, чтобы за него кто-нибудь ее сделал.

Да, в этом что-то есть, отметил я про себя.

– И жаден был, – добавил Бонифаций. – Все? Еще вопросы?

Много вопросов еще будет, подумал я и покачал головой.

– До завтра, – сказал Бонифаций. – Не проспи.

Лешка, конечно, дома не усидел. На разведку ходил. О чем и доложил, едва я переступил порог родного дома.

Дим, я все узнал!

Ну? – Я присел на корточки, разуваясь.

Я по следам прошел. За экскаватором, до самой стройки. И нашел!

Что нашел? Кого? Ростика?

Экскаватор!

Да, находка еще та – иголка в стоге сена!

Он стоит рядом с дорогой, у парка. И никого в нем нет. Ни Игоряшки, ни Ростика! А рядом с экскаватором, Дим, следы машины. На которой Ростика увезли. В неизвестном направлении.

С чего ты взял? – Я выпрямился и уставился на него, взволнованного и возбужденного.

Алешка оглянулся, будто он не дома находился, а на улице, где полно врагов и злоумышленников. И прошептал:

– Он мне письмо оставил. Я его нашел под сиденьем. Вот! – и Алешка протянул мне сложенный вдвое листок из тетрадки.

На одной его половине было написано: «Лешь-ке Абаленскаму в лишние руки». Что за лишние руки у моего брата?

– Ты читай, читай, – пыхтел Алешка. Я прочел вслух:

– «Лешька, помаги мне, предумай и зделай чтоб бабуля миня не изкала, нето будут у миня балшие ниприятности. Никаму ни гавари. Твой друг Ростистав».

У меня даже в груди похолодело за этого Ростислава. Он хоть парнишка и боевой, но маленький. И представить его в руках злобных похитителей было по-настоящему страшно.

Надо папе сказать, – первое, что пришло мне в голову.

А большие неприятности? – напомнил Алешка.

Зачем он им понадобился? – вслух задумался я.

За выкупом, – сразу выпалил Алешка. – Родители-то в Америке. Богатые люди.

Ну какие они богатые? – отмахнулся я от этого предположения. – Артисты цирка.

Так жулики этого не знают! Думают, раз в Америке – значит, миллионеры.

Игоряшка-то знает.

Вообще-то – странно. Брат похищает брата. Впрочем, в наше время всякое небывалое бывает.

Что делать-то, Дим? – с надеждой спросил меня Алешка.

Главное – бабушку его успокоить. Чтоб с ума не сходила.

Думаешь, сходит? – с сомнением спросил Алешка. – Я ей сейчас позвоню. – И схватил телефонную трубку.

Здрасьте, Калерия Андреевна. Ростика можно к телефону?

Можно, – своим великим басом отозвалась бабушка Ростика. Алешка чуть на пол не сел. – Только попозже. Он еще не объявился.

Но вы не бойтесь, его не похитили, – вырвалось у Алешки – так он волновался.

Успокоил старушку. Но старушка была не из нервных.

Если б его похитили, – прогремел бабушкин голос, – я бы им еще и премию дала. Чтоб подольше не отпускали.

Да вы не беспокойтесь, – продолжил Алексей, – никто его не хитил. Он сам… похитился.

И куда это?

Алешка на секунду растерялся. Но не таков он был, чтобы долго размышлять перед трудностями.

Он это… к родителям уехал. В Америку.

На экскаваторе? – ахнула бабушка. С носовитым смешком.


На пароходе. На лайнере, океанском.

А деньги где взял? Банк ограбил?

– Нет. Он вас не успел предупредить. Один наш мальчик, Павлик, вчера уезжал с родителями в Америку. На постоянное местожительство. Но заболел свинкой. Ну, чтоб билет не пропал, они Ростика взяли вместо Павлика. Он мне не успел предупредить.

А вещи? – опять басовитый смешок.

У этого Павлика полно вещей. Такого же размера. И штаны, и куртка, и зубная щетка.

Ну ладно, – с угрозой сказала Калерия Андреевна, – вот позвонят родители – я им все расскажу.

Не надо! – взмолился Алешка. – Он им сюрприз хочет сделать. То его нет и нет, а тут вдруг – вот он я! Представляете, как они обрадуются!

Сомневаюсь. А сколько ему плыть?

Целую неделю.

Ладно, неделю потерплю. А потом как выдам! Но сначала выдам тебе, корнет Оболенский! Врать ты здоров, я даже позавидовала. Но я все знаю. А тебе не скажу! Если вас с Рос-тиком разделить пополам, от вас вреда будет вдвое меньше. Понял? Тогда – седлай коня! – И она положила трубку.

Вот, Дим, – вздохнул Алешка. – Какая-то мрачная тайна. Но неделя у нас есть, чтобы Ростика разыскать. И освободить. Седлай коня, поручик. Понял?

Как не понять!

Папа пришел поздно, усталый и рассеянный. Задумчивый такой.

И сел ужинать. А мы все, кругом него, сочувствовали.

Устал? – заботливо спросила мама.

В отделение ходил? – требовательно спросил Алешка.

Не успел, – виновато оправдался папа. – Я своего сотрудника туда направил.

Вот и хорошо, – сказал Алешка.

Что? Нашелся Ростик?

Еще не совсем.

И где же он?

В Америке. Вернее, на полпути. Он где-то там, в океане.

А… Ну и хорошо.

Отец, – спросила мама с подозрением, – а ты зачем в наше отделение собирался? Опять кто-нибудь что-нибудь натворил? – И она по очереди оглядела нас с Алешкой, будто прикидывала, что мы могли натворить. – Я весь день стирала.

Надо так понимать эти слова: я весь день Пыла занята и, чем они опять отличились, могла проглядеть.

Да это не они, – успокоил маму папа, принимая от нее чашку с кофе. – Деятель один, но фамилии Симаков. Он в нашем районе турфирму организовал, фальшивую. Собрал с людей деньги и отправил за рубеж.

Деньги? – спросил Алешка.

Людей. Но без денег и путевок. Они сейчас там на вокзале сидят. Голодные. И вернуться им не на что.

А Симаков? – опять Алешка.

Он тоже сидит. В милиции.

Тоже голодный?


Не совсем. Но его должны выпустить. На время.

Отец, а почему вы этим занимаетесь? – спросила мама. – Вы же Интерпол.

– А у него сообщники в Германии. Тоже мошенники.

Алешка призадумался. А потом спросил:

Пап, а он какой – Симаков? Фамилия очень знакомая. Я ее где-то видел.

Не думаю, что ты его знаешь. А вот почему ваша Татьяна Львовна на тебя обиделась, кажется, догадываюсь.

Я тоже, – сказал Алешка. – Она милицию не любит.

Папа посмотрел на него, но ничего не сказал.

## Глава III. ДРУЖНАЯ ТЕТКА

В субботу папа улетел куда-то в Европу. На какой-то международный аукцион. А я стал собираться в Малеевку.

– Я с тобой, – сказал Алешка, вскакивая с тахты. – Зря, что ль, меня исключили? Чтобы я дома, что ли, сидел?

Я вздохнул и позвонил Бонифацию. Он, конечно, не возражал. Алешка – его слабость. Алешка у Бонифация – главный художник-декоратор. Для всех спектаклей он рисует эскизы декораций. Это у него классно получается. Бонифаций говорит, что Алешкины рисунки придают спектаклям особый аромат романтизма и вместе с тем достоверности.

В Малеевку мы ездим часто. Там сохранился дом, в котором когда-то жил и творил не очень известный художник Малеев. Он творил семьдесят с лишним лет. Одну и ту же картину. Всю жизнь. Вернее – семь картин. Он ездил в соседний с Малеевкой городок и рисовал там всегда одно и то же место. Раз в десять пет. И так он написал семь картин. Но все равно был непризнанным талантом. А теперь оказалось, что он стал, во-первых, великим, а во-вторых, что запечатлел на своих картинах те (тоже великие) изменения, которые произошли за эти годы.

К сожалению почитателей его таланта, из семи картин сохранилась только одна – последняя, не оконченная его великой кистью.

А в доме, где он жил и творил, теперь сделали музей. И наша школа с гуманитарным уклоном зачем-то взяла над этим музеем шефство. Мы все время туда ездим и что-нибудь там детом. Ну, очищаем сад от палых листьев и сухих сучьев. Чиним заборчик. Подметаем дорожки, что-нибудь ремонтируем. Убираемся в доме. И разглядываем экспонаты.

Это в основном всякие эскизы на стенах и скромная домашняя обстановка. Ну, там, го-пые лавки, дырявая печка, на которой стоят подшитые кожаными заплатками валенки художника, здоровенный пустой кованый сун-. А самый ценный экспонат – это мольберт I рой самой неоконченной седьмой картиной из великой серии – всемирно известной, но неизвестно куда пропавшей. Да и еще в кувшинчике – засохшие кисти, которыми не была закончена картина.

В этот раз мы должны были отвезти в Малеевский музей скворечники, которые сколотила в школьной мастерской наша первоклассная мелюзга на уроках труда. Наш Бонифаций говорил дорогой, что художник Малеев очень любил всяких диких птиц, особенно скворцов и синичек. И у него в саду было полно скворечников. И надо сделать так, как было в саду при его жизни и творчестве. Чтобы звенели птичьи голоса.

Мы спустились в школьный подвал, где размещались наши мастерские. Еще на ступенях услышали печальные звуки флейты. Наш трудовик Иван Ильич – тоже фанат. Все свободное время он музицирует в своем подвале. И мы уже привыкли, что во время уроков до нас иногда доносятся грустные мелодии. Оно и понятно: невеселое это занятие – приучать нас к полезному труду.

Иван Ильич отложил флейту и выдал нам по кривому скворечнику.

Я б в таком жить не стал, – сказал Алешка. – Впрочем, наш родной дом не лучше.

Какие есть, – печально согласился Иван Ильич и снова взялся за флейту.

На платформе Бонифаций купил пакет орехов – на дорожку. Когда мы уселись в вагоне, Алешка положил свой скворечник на колени и из озорства, распечатав пакет, высыпал в круглую дырочку-леток все наши орехи. И всю дорогу запускал туда свою узкую ладошку.

Бонифаций всю дорогу говорил о том, что в последние годы к творчеству художника Малеева появился большой интерес. Особенно за рубежом, в Европе. И если при жизни его творения не очень ценили, то теперь поняли, как были к ним несправедливы. Такое часто бывает в мире литературы и искусства, говорил Бонифаций, безуспешно пытаясь время от времени запустить руку в Алешкин скворечник за орешком – рука не пролезала. И моя – тоже.

Только время указывает достойное место творцу в истории, говорил Бонифаций. И вот теперь творческое наследие художника возвращается к людям. И мы тоже должны в этом процессе участвовать. Должны помочь исправить эту историческую несправедливость и развесить в саду скворечники.

– И подмести пол в его доме, – лукаво добавил Алешка с набитым ртом.

Вскоре мы сошли на дальней пустынной станции.

Был хороший осенний день. Солнечный, теплый, веселый. И когда мы шли лесной тропой к Малеевке, то все вокруг нас было в золотых и синих тонах. Золотая листва и синее небо. И прекрасная загородная тишина. Только сухо шуршали под ногами листья. И щебетали всякие птахи.

Мы подошли к музею.

Это была самая обычная деревенская изба. Не отмеченная печатью гения. А отмеченная беспощадным временем и невниманием народа к своему историческому достоянию. Так Бонифаций говорил, когда мы остановились у запертой калитки.

Дом и правда был отмечен беспощадной старостью. Краска на железной крыше облупилась. Наличники, резные и разноцветные, осыпались трухой. Изо всех щелей между шершавыми бревнами торчала и неряшливо свисала лохматыми прядями пакля.

Это птицы, – сказал Бонифаций, – они выщипывают ее для своих гнезд.

А теперь они будут ее выщипывать, – сказал Алешка, – для своих скворечников.

Единственно, что радовало глаз, это чисто вымытые окна, которые так и сияли от яркого солнца. И еще радовало то, что местная администрация установила в музее охрану и сигнализацию. Изыскала средства.

Бонифаций нажал кнопку звонка, и из дома вышел парень в форме охранника. У него было все путем: здоровенный рост, дубинка, газовый баллончик, наручники. И рация в нагрудном кармане. И вышел он не один, а в сопровождении лица кавказской внешности. Лохматого, с громадным пышным хвостом и белоснежными клыками – каждый величиной с палец.

Охранника звали Васей, а кавказца Абрек. Они нас хорошо знали и беспрепятственно впустили на территорию музея.

Мы с ними поздоровались, прошли в сад и сложили скворечники под яблонями, на замшелый столик, покрытый листвой, как красивой скатертью в желтых, багровых и алых тонах. За этим столиком художник, наверное, пил чай теплыми летними вечерами. После дневных трудов.

Вася, – сказал Бонифаций, – нам нужна стремянка. Молоток мы привезли с собой.

Мне нельзя отлучаться с объекта, – скапал Вася, – поэтому стремянку возьмите сами. Она в сарае. – И он с кавказцем (и с достоинством) пошел в дом. Отдыхать, наверное, после бессонной сторожевой ночи.

Мы пошли через весь осенний сад к сараю. Здесь было еще тише, чем на дороге. Листья не только шуршали под ногами, они даже на землю опускались с шорохом. И казалось, что мы не в саду, а у моря – будто легонько шумит ласковый прибой своими маленькими волнами по золотистому песку.

И запах стоял такой грустный, горьковатый и печальный, что даже кружилась голова.

Но такая мирная осенняя тишина продолжалась недолго. Едва мы вытащили из сарая лестницу и три длинных шеста, как она взорвалась сначала воем сирены, а потом визгом тормозов и грозным окриком:

– Стоять! Руки за голову!

Мы задрали руки и обернулись. За заборчиком стояла милицейская машина. Она вовсю ныла и крутила на своей крыше разноцветную мигалку, а два милиционера направили на нас свои автоматы.

– В чем дело? – возмутился Бонифаций. Тут на крыльце появился наш Вася. И все

объяснилось. Оказывается, сарай с дровами тоже поставили на сигнализацию, и она сработала, как только мы открыли его дверь. Вася забыл ее отключить. А милиция примчалась мгновенно, потому что была совсем рядом, на другом конце поселка.

Милиционеры отругали Васю и уехали. А мы занялись своим делом.

Вытряхивай орехи из скворечника, – сказал Бонифаций Алешке с надеждой в голосе.

А чего там вытряхивать? – честно признался Алешка. – Нет там ничего.

Мы приколотили шесты к скворечникам и выбрали три самых высоких дерева. Бонифаций придерживал лестницу, Алешка подавал мне птичьи домики, а я крепил их к стволам.

– Отлично! – похвалил нас Бонифаций, отойдя в сторонку и любуясь делами рук наших. – Со вкусом. Я бы сам не отказался пожить в таком домике весной.

Алешка с удивлением глянул на него, но ничего не сказал. Из уважения.

Потом мы зашли в дом, поглядели экспонаты. Все было в порядке – валенки на печке, сундук на полу и картина на мольберте. Завешенная от мух и пыли кусочком старого холста.

Алешка его откинул и долго рассматривал картину, а потом сказал:

– Мне нравится. Я бы смог ее окончить. Не сомневаюсь. На картине был нарисован какой-то перекресток из серых современных домов, светофор с зеленым глазом, а в глубине – силуэт старинной церкви с голубыми куполами.

Типичный городской пейзаж. А Лешке они как раз лучше всего удаются. Его за это Бонифаций называл урбанистом. Ну, это тот, кто любит город и отражает его в своем творчестве. У Лешки это лихо получалось. Только он обязательно среди каменных джунглей сажал какое-нибудь яркое пятнышко. Зеленое деревце или красный цветок. И все сразу оживало. И вызывало сначала чувства, а потом и мысли.

Мы уже собрались уходить, а Лешка все сидел на кованом сундуке и смотрел на картину.

– Все, – сказал ему Бонифаций. И опустил холст на место. – Сеанс созерцания и общения с прекрасным окончен. Пошли пить чай. К наследнице.

Мы попрощались с Абреком и Васей, напомнили им о сигнализации и пошли вдоль улицы на другой конец поселка. Поселок был небольшой, но хороший, типа деревни. Весь в садах и палисадниках с поздними осенними цветами. Он состоял из одноэтажных деревянных домов. Возле каждого дома, у калитки, стояла ветхая скамейка под старым развесистым дуплистым деревом. На дереве тусовались горластые галки, а под деревом, на скамейке, сидели ветхие старушки. Пряли свою пряжу и внимательно смотрели нам вслед.

У нас тоже такие есть – они все видят, все знают, все скажут…

По краям улицы то и дело попадались колонки для воды. Из них, закручиваясь и брызгая, лились тонкие струйки, собирались в ручейки, а ручейки разбегались в большие мутные лужи посреди дороги, где плескались и чем-то кормились разноцветные косолапые утки.

На самом краю поселка, на пригорке, стояла высокая водокачка с черным железным баком на макушке. А на баке стоял на одной ноге настоящий аист и. время от времени задирал вверх свой длинный клюв и трещал, пощелкивал им в тихом осеннем воздухе.

Аист, – лирически вздохнул Бонифаций, – символ домашнего очага…

Детей в капусте прячет, – со знанием дела добавил Алешка, – от родителей. – И споткнулся на ровном месте.

У Алешки, в его светлой голове, иногда такая крутая каша бывает, что… ложка торчком стоит и не падает. Такое обычно случается, когда он над чем-то очень серьезно задумывается. Или очень устает. А сейчас, по-моему, и то, и другое разом.

Далеко еще? – спросил Алешка Бонифация. – До вашей наследницы? Это старушка такая?

Во-первых, Алексей, – начал терпеливо, как в классе, объяснять Бонифаций, – она не моя наследница. Она внучка художника Малеева. У него, кроме нее, никакой родни не осталось. Во-вторых, ее зовут Олечка. Славное создание. Одинокое существо. Будущая балерина. Она тут с теткой живет, со старушкой. Вообще-то тетка ей не родная. Но добрая. Они дружно живут, не думайте.

А мы и не думали. Мы очень устали, двигали ногами, как типичные осенние мухи. Алешка все время спотыкался и бормотал на ходу:

Будущая старушка… Одинокая балерина… Дружная тетка…

И еще, ребята, запомните, – Бонифаций даже остановился. – Никаких вопросов об Олечкиных родителях. Ясно?

Нет, – признался Алешка. Как бы спросонок.

Это больное место. Они исчезли. Потерялись.

Как?! – Алешка даже перестал спотыкаться, проснулся на ходу. – Где потерялись?

Я потом вам расскажу, – пообещал Бонифаций. – Мы уже пришли. Помните, о чем я вас попросил.

## Глава IV. НАСЛЕДНИЦА. БЕЗ НАСЛЕДСТВА

Бонифаций отворил калитку с табличкой «Осторожно! Злая собака!». За калиткой начиналась и исчезала в глубине густого сада кирпичная дорожка, как бы покрытая ковром из листьев. По бокам ее теснились стриженые кусты в багровых тонах.

Где-то стукнула дверь, что-то звякнуло, весело залаяла «злая» собачонка. Выкатилась нам под ноги пушистым шариком, поплясала на задних лапках – доверчиво выразила свою радость незнакомым людям – и опять умчалась в дом.

Он стоял в глубине сада под двумя старыми березами, похожий на крепкий осенний гриб.

Этот дом мне сразу понравился – маленький такой, сказочный, уютный. В таком доме тебя сразу, ни о чем не спрашивая, посадят за стол, чтобы покормить, а потом уложат на теплую мягкую перину, чтобы отдохнуть. И не станут будить, пока не выспишься; будут в это время говорить шепотом, ходить на цыпочках и не звенеть чашками. А потом еще раз покормят и спросят, как тебе спалось и чем тебе помочь. Такой дом всегда нужно иметь в запасе. Мне кажется, и наш родной дом чем-то такой же. Дом, в котором хочется отдохнуть. А иногда и спрятаться.

Распахнулась дверь терраски, спустилась по крыльцу девочка в брюках, вся в сказочных тонах, и красиво пошла нам навстречу. Вот она! – будущая балерина. Она идет нам навстречу, как танцует, легко, пружинисто, гибко – пятки вместе, носки врозь. Ну то есть понятно.

– Тетя Света! – звонко крикнула девочка на ходу. – Дядя Игорь приехал!

Дядя Игорь красиво, с поклоном поцеловал протянутую девочкой руку и щелкнул каблуками драных резиновых сапог, как старый лохматый гусар. Девочка засмеялась и посмотрела на нас.

– Мои юные друзья, – представил нас Бонифаций. – Братья по крови и разуму. А это Олечка. Очаровательное существо.

Тут он явно не преувеличивал. Олечка посмотрела на нас таким теплым и весенним взглядом, такими большими голубыми глазами, что мы с Алешкой разом шагнули вперед и тоже склонили по-гусарски свои головы. Светло улыбнувшись нам, будто только того и ждала, чтобы мы заявились на чаепитие, девочка Оля снова звонко позвала:

– Тетя Света! У нас гости!

На крыльце появилась приятной наружности старушка, вся в розовых тонах, похожая на румяный колобок в переднике.

Ой! – сказала она с удовольствием. – Бонихваций! – И здесь это прозвище вынырнуло. – И пошто вы к нам пожаловали? – приветливо, шутливо пропела молодым голосом.

Чай пить, с баранками, – в тон ей пропел Бонифаций.

Ой! А у нас и баранок-то нет, – старушка сошла со ступенек. – Третьего дня кончились.

А у нас – полно. – И Бонифаций потряс свою сумку.

Ой! Самовар, поди, надо ставить.

Как я заметил позже, бабушка Света всю свою будничную жизнь начинала с этого праздничного «Ой!». Будто все ее удивляло и радовало:

– Ой! Молоко убежало! Ой! Куры в огород забрались! Ой! Кошелку с покупками в магазине оставила!

И под это жизнерадостное «Ой!» все началось и закрутилось. Сам собой появился самовар, откуда ни возьмись возникла корзинка со стружками, шишками и березовыми чурочками.

– Чай во дворе пить будем, под яблоней, – говорила бабушка Света, накрывая столик разноцветной скатертью. – Нынче тепло на дворе. Лешка, заливай водичку. Димка, коли чурбачки. Олька, чашки неси.

Садовый столик стоял под старой-старой яблоней. Ее толстые громадные ветки разметались прямо над землей. Они были все шершавые и мохнатые. И очень теплые, когда касаешься их рукой.

– Антоновка! – сказала бабушка Света. – Настоящая. Ей сто лет скоро будет. Через два дня. Ой, Лешк, ну-ка, сходи за яблочком.

Лешка сразу ее понял. Шагнул прямо с земли на нижнюю ветку, толщиной с бегемота, и пошел по ней вверх, к яблокам. Набрал их в карманы и так же легко и непринужденно спустился к столу.

А на столе уже дымил старый медный самовар с выбитыми медалями на груди. Если издалека на них поглядеть (на стол и самовар), вроде бы как старинный пароход получался. С дымовой трубой.

Бабушка Света нарезала яблок, вырезала из них сердцевинки и разложила эти сочные кусочки по стаканам и чашкам. А потом залила заваркой и кипятком из самовара.

Так-то у нас в Курским по осени пьют, с яблочком. Вкусно? – Еще бы! Да с баранками. Хорошо, что Бонифаций не проговорился о них в электричке. – Я-то сама с Курска. Да вот здеся прижилась. Ой, Ленька, еще налить? Пил так-то когда?

Такто не пил, – сказал Алешка. – Никогда.

Несколько позже я выяснил, что Алешка долгое время был уверен, что чай с яблоками называется на курской земле загадочным словом «так то».

Вскоре разговор за столом под яблоней вернулся в свое русло – Бонифаций заговорил о музее. О том, что будущая балерина Олечка, когда ей исполнится шестнадцать лет, станет полновластной хозяйкой этого дома. И вся наша школа будет ходить к ней в гости и любоваться единственной сохранившейся картиной ее дедушки.

А где остальные-то? – спросил Алешка.

Кто ж знает? Рассеяны по свету. Скорее всего, в частных коллекциях.

А я все время молчал. Пил чай и не сводил глаз с будущей балерины. Она это заметила и, улыбнувшись, покачала головой. Видно, давно привыкла к таким взглядам. А Лешка с хитрой усмешкой поглядывал на меня. Но почему-то время от времени хмурился, будто неожиданно вспоминал что-то нехорошее. Наверное, пропавшего Ростика. Вообще – странно. Что-то часто люди стали пропадать в нашем отечестве. Ростик, Олины родители… И я тоже нахмурился. Тем более что беседа в розовых тонах сменилась разговором в тонах мрачных.

Оказалось, что Олечка заканчивает балетную школу и должна поступать в балетное училище, чтобы продолжить свое балетное образование и выйти на балетную сцену Большого, к примеру, театра. Но чтобы попасть в училище, нужны большие деньги. А где их взять?

Бонифаций, оказывается, добрый человек не только в нашей школе, а в самом широком смысле. Он, оказывается, уже занимался этой проблемой. И уже договорился с каким-то настоящим музеем, что единственную картину художника Малеева возьмут в этот музей как бы в залог. За деньги. Но только тогда, когда Олечка достигнет совершеннолетия. И будет иметь право распоряжаться наследством.

– Пустяки, – сказал Алешка под Карлсона. – Дело житейское.

Бонифаций с надеждой взглянул на него поверх своего стакана. Он знал, какой светлой бывает иногда Алешкина голова.

Но сейчас… Сейчас в ней только ложка в каше торчала.

– Ерунда, – продолжил Алешка. – Я рисую копию этой картины – раз! Мы ее вешаем на мольберт – два! А оригинал продаем за миллион баксов – три с плюсом! На эти деньги Олька будет учиться до глубокой старости.

Оля засмеялась, а Бонифаций нахмурился.

Ты считаешь, это честно?

А честно, что ребенок без денег не может учиться? – воскликнул Алешка.

Ты меня в политику не втягивай, – сказал Бонифаций.

Ну, тогда я что-нибудь другое придумаю, – легко пообещал Алешка.

И ведь придумал! Но об этом – в свое время, в своем месте…

За нашими разговорами незаметно нагрянул ранний вечер. Сильно посвежело. Небо над садом из голубого стало синим, и кое-где на нем уже просвечивали сквозь эту синеву первые звездочки.

Но было так хорошо и уютно, что не хотелось уходить. Самовар еще попыхивал, в нем, в его глубине, потрескивали затухающие угольки и робко светились в дырочках над коротенькими разлапистыми ножками.

А листва все падала и падала. Шуршала даже в полете. И, не знаю почему, мне вдруг в этом шуршании почудилось что-то тревожное. Будто эти падающие листья знали что-то очень важное и хотели нас предупредить.

Эх, – сказал Бонифаций, – хорошо-то как. Однако пора.

Ой! Да вы б заночевали. Места хватит. А то в сарайке, где коза, постелю, нынче еще тепло.

Спасибо, – отказался Бонифаций и кивнул на нас: – Родители будут беспокоиться. – При этих его словах грустная тень мелькнула в глазах Оли. Мне стало жалко ее изо всех сил. – Да, а завтра опять в школу, – протянул Бонифаций и повернулся к Алешке: – Тебе-то хорошо, – вздохнул он с какой-то детской завистью.

Что ж, подумалось мне в грустных тонах, у всех свои проблемы. У кого поменьше, у кого побольше.

Мы поблагодарили добрых хозяек за гостеприимство и стали прощаться. Пообещали приехать в следующие выходные.