Чак Паланик
Фантастичнее вымысла

Факт и вымысел. Введение

Вы, наверное, уже заметили, что все мои книги посвящены одиноким людям, которые ищут, к кому бы им прибиться.

В некотором роде это полная противоположность Американской Мечте, состоящей в том, чтобы разбогатеть и возвыситься над толпой, над всеми, кто катит сейчас куда-то по фривею и, не дай бог, в автобусе. Нет-нет, Американская Мечта – это большой дом где-нибудь на отшибе. Например, пентхаус, как у Говарда Хьюза. Или замок на вершине горы, как у Уильяма Рэндольфа Херста. Этакое гнездышко, упрятанное подальше от посторонних глаз, куда время от времени можно пригласить тех представителей плебса, которые симпатичны лично вам. Чтобы общаться с ними на своей территории, где жизнь течет согласно вашим правилам. Где вы полновластный хозяин.

Будь то ранчо где-нибудь в Монтане или подвальная квартирка, в которой имеется с десяток тысяч DVD и скоростной доступ в Интернет, – особой разницы нет. Главное, что там вы один и никто не мешает. И тогда вам становится одиноко.

После того как мы немного пострадаем – как, например, рассказчик из «Бойцовского клуба» или же рассказчица из «Невидимок», изолированная от мира благодаря собственному прекрасному лицу, – мы разрушаем наше милое гнездышко и заставляем себя вернуться в окружающий мир. В некотором роде именно так и пишутся романы. Вы составляете план и ищете материал. Какое-то время проводите в полном одиночестве, отгородившись от мира, строя собственный прекрасный мирок, в котором вы полновластный, ну совершенно полновластный хозяин. Вы не берете телефонную трубку. В вашем электронном почтовом ящике копятся груды писем. Вы остаетесь в вымышленном мирке, пока не настанет момент его разрушить. После чего вы возвращаетесь к людям.

Если ваша книжка продается, причем неплохо, то вы отправляетесь в рекламное турне по градам и весям. Вы раздаете интервью. Вы по-настоящему общаетесь с людьми. С огромным количеством людей. Вокруг вас люди, люди, люди. Вскоре вам становится муторно. И вас снова подмывает бежать от них куда-нибудь подальше, например, в…

В очередной прекрасный вымышленный мирок.

И так до бесконечности. Один. В толпе. Один. В толпе.

Вполне возможно – коль вы читаете эти строки, – что сей цикл вам хорошо знаком. Чтение – не групповой вид деятельности. Тут вам не кино и не концерт, где собираются сотни людей. Нет, на этом конце спектра царит одиночество.

Каждый рассказ в книге посвящен пребыванию среди людей. Моей персоне среди людей. Или же тому, что собирает людей вместе.

Для любителей возводить замки это рассказ о том, как гордо реет каменный флаг – такой огромный, что под него стекаются все, кто живет той же мечтой, что и вы.

Для любителей крушить комбайны это рассказ о том, как можно найти себе подобных, социальную структуру, в которой для каждого найдутся правила, цели и роли, и тогда несложно обрести собратьев по духу, разнося вдребезги допотопную сельхозтехнику.

Для Мэрилина Мэнсона это рассказ о мальчишке со Среднего Запада, который не умеет плавать и вдруг неожиданно переезжает во Флориду, где общение с себе подобными протекает в водах Атлантики. И тем не менее мальчишка не оставляет попыток найти себе подобных.

В книге собраны зарисовки и эссе, которые я набросал в перерывах между романами.

Мой личный жизненный цикл выглядит так: Факт. Вымысел. Факт. Вымысел.

У писательского ремесла есть один существенный недостаток – одиночество. Сидишь и пишешь. Где-нибудь один, в мансарде. Народ считает, что в этом и заключается разница между писателем и журналистом. Журналист, газетный репортер, вечно куда-то торопится, вынюхивает сенсации, встречается с людьми, его вечно поджимают сроки. Он вечно в толпе и вечно куда-то спешит. Жизнь его полна приключений – всем на зависть.

Журналист пишет, чтобы открыть вам окно в большой мир. Он посредник.

Другое дело писатель. Любой, кто сочиняет повести и рассказы, – одиночка, по крайней мере в глазах других. Наверное, потому, что литература соединяет вас с голосом всего одного человека. Возможно, потому, что чтение – одинокое занятие, вид досуга, который отгораживает нас от других людей.

Журналист, прежде чем взяться за перо, производит расследование. Романист предается игре воображения.

Интересно, сколько времени романист вынужден проводить в обществе других людей, чтобы создать этот самый одинокий голос? Свой обособленный мир?

Мои произведения с трудом подходят под определение «вымысел».

Ведь я пишу в основном благодаря тому, что в прошлом раз в неделю встречался с другими людьми. Это был своего рода мастер-класс, который проводил один писатель, а именно Том Спэнбауэр, за кухонным столом вечером по четвергам. В то время почти все мои друзья так или иначе обитали в непосредственной близости от меня – соседи или коллеги. Таких людей знаешь только потому, что каждый день оказываешься рядом с ними.

Самая забавная из моих знакомых, Ина Геберт, как-то раз назвала коллег «воздушной семьей».

Проблема с такими друзьями состоит в том, что они часто куда-то исчезают. Например, их увольняют или они увольняются сами.

Лишь начав посещать писательский мастер-класс, я сделал для себя открытие, что друзей может объединять общая страсть. Такая, к примеру, как написание книг. Или театр. Или музыка. Или какие-то идеи. Некие общие поиски истины, которые будут удерживать вас рядом с другими людьми, уважающими, как и вы, это непонятное, с трудом поддающееся описанию мастерство. Подобная дружба не зависит от того, уволили вас или, к примеру, выселили из дома. Кухонные посиделки вечером по четвергам стали единственным стимулом, заставившим меня взяться за перо в годы, когда за книгу я не получал и ломаного гроша. Том, Сьюзи, Моника, Стивен, Билл, Кори и Рик. Мы сражались друг с другом и превозносили друг друга. И этого было достаточно.

Моя любимая теория насчет успеха «Бойцовского клуба»: книга понравилась потому, что костяк истории – рассказ о том, что сводит людей вместе. Людям интересно узнать, какие еще существуют способы найти родственные души. Вы только посмотрите на книги типа «Как сделать настоящее американское лоскутное одеяло», или «Божественные секреты женской дружбы», или «Клуб любителей удачи». Все эти книги есть не что иное, как описание структур общения – смастерите лоскутное одеяло или научитесь играть в какую-нибудь экзотическую игру, – то есть все то, что сводит людей вместе и дает возможность поделиться собственным жизненным опытом. Все эти книги по сути своей рассказы, объединенные общим видом деятельности. Да, забыл сказать, это преимущественно женские рассказы. В них нам почти не встретить новых моделей социального взаимодействия мужчин. У мужчин есть спорт. Есть выпивка. Этим список, пожалуй, и исчерпывается.

А еще есть бойцовские клубы. Хорошо это или плохо.

Еще до того как я приступил к работе над книгой с названием «Бойцовский клуб», я работал волонтером в одном хосписе. Моя работа состояла в том, чтобы привозить людей к врачам и на встречи групп взаимной поддержки. Они собирались где-нибудь в церковном подвале, сравнивали симптомы своих болезней и делали упражнения по системе «Нью-Эйдж». Эти встречи постоянно причиняли мне дискомфорт, потому что остальные считали, что я страдаю тем же самым заболеванием, что и они. Я же был лишен возможности тактично объяснить людям, что я не более чем сторонний наблюдатель, этакий турист, который просто ждет, когда все закончится, чтобы отвести подопечного обратно в хоспис. И мне ничего не оставалось, как придумать собственную историю о том, как один человек посещает встречи смертельно больных людей, чтобы только избавиться от гнетущего чувства никчемности своей собственной жизни.

В некотором отношении подобные места вроде групп взаимной поддержки постепенно начали выполнять функции, ранее свойственные организованной религии. Раньше мы ходили в церковь, чтобы признаться в своих самых нелицеприятных секретах, покаяться в наших самых тяжких грехах. Рассказать наши истории. Быть принятыми. Обрести прощение. Заслужить искупление и заново влиться в ряды себе подобных. Это был своеобразный ритуал, призванный помочь нам достучаться до других, снять мучившую нас тревогу, чтобы не удалиться слишком далеко от рода людского, не стать для него окончательно потерянными.

В таких местах я слышал самые правдивые истории. В группах поддержки. В больницах. Там, где людям больше нечего терять, они, как правило, рассказывают самые правдивые истории.

Работая над «Невидимками», я обычно набирал номера «секса по телефону» и просил невидимых собеседников рассказать мне самую грязную историю в их жизни.

– Послушай, мне надо что-нибудь погрязнее, например, как брат и сестра трахали друг друга. Давай расскажи мне что-нибудь в этом роде о себе.

Или:

– Расскажи мне что-нибудь самое грязное из области твоих фантазий, и главное, чтобы с переодеванием.

Уверяю вас, после такого разговора можно записывать часами. А поскольку слышишь только чужой голос, то это как неприличный радиоспектакль. Некоторые люди просто из рук вон плохие актеры, зато другие способны задеть вас за живое.

Помнится, как-то раз один парнишка рассказывал, как его шантажировал полицейский, требуя, чтобы он занимался с ним сексом. Легавый пригрозил мальчишке тем, что донесет на его родителей за то, что те, мол, не занимаются воспитанием сына. Страж правопорядка наградил мальчишку гонореей, а родители, которых тот пытался спасти от позора, узнав о происшедшем, вышвырнули его на улицу. Под конец истории парень даже расплакался. Если он мне лгал, то следует отдать ему должное – он сделал это великолепно. Этакий театр одного актера. И если его рассказ не более чем вымысел, то это потрясающий вымысел.

Потому я и воспользовался им для своей книги.

Весь наш мир состоит из людей, рассказывающих свои истории. Посмотрите на фондовый рынок. Посмотрите на мир моды. И любая длинная история, любой роман – не более чем комбинация коротких рассказов.

Занимаясь поиском материала для своей четвертой книги «Удушье», я на протяжении шести месяцев дважды в неделю, вечером по средам и пятницам, посещал сеансы групповой терапии для страдающих повышенной половой возбудимостью.

Во многих отношениях эти сборища мало чем отличались от наших писательских посиделок по четвергам, которые я посещал примерно тогда же. И там, и здесь собирались люди, которые рассказывали свои истории. С той разницей, что «сексоголики» были менее озабочены тем, чтобы их рассказ получился «красив». Зато они рассказывали про секс с анонимными партнерами в туалетах или о проститутках, и этого было достаточно, чтобы вызвать у аудитории ответную реакцию. Многие из этих людей выступали на подобных собраниях не один год, так что если слушать их регулярно, получался своеобразный монолог. Великолепные актеры или актрисы, играющие самих себя. Монолог, слушая который, можно проследить, как постепенно подается ключевая информация, как создается драматическое напряжение и слушатель постепенно забывает обо всем вокруг.

В период работы над «Удушьем» я как волонтер проводил время в обществе людей с синдромом Альцгеймера. Моя роль заключалась в следующем: у каждого из моих подопечных в шкафу стояла коробка с фотографиями, и я расспрашивал их о том, кто на них изображен, стараясь тем самым заставить работать их память. У медицинского персонала времени на подобные вещи просто не оставалось. И опять-таки в этом случае все сводилось к рассказыванию историй. Одна из побочных сюжетных линий моей книги родилась на свет благодаря пациентам, которые день за днем рассматривали одни и те же фото и каждый раз рассказывали про них разные истории. Например, в один день красивая пышногрудая женщина оказывалась женой. На следующий – незнакомкой, с которой мой рассказчик познакомился в Мексике, когда служил на флоте. На третий – это была коллега по работе. Больше всего поражало меня то, что всякий раз, чтобы объяснить мне, кто изображен на фотографии, моему собеседнику приходилось выдумывать историю. Даже если на самом деле они не помнили, кто на фото, мои подопечные ни за что не желали в этом сознаваться. Плохая, белыми нитками шитая история все же лучше признания в том, что они не могут узнать женщину на фотографии.

Линии секса по телефону, группы взаимной поддержки тяжелобольных и им подобные – это все не что иное, как школа, в которой люди учатся мастерски рассказывать свои истории. Рассказывать вслух. Другим людям. Причем не просто искать и находить какие-то идеи, а по-настоящему перевоплощаться.

Мы все проживаем свою жизнь в соответствии с той или иной историей. Например, историей про то, что значит быть ирландцем или черным. Про то, что значит трудиться до седьмого пота или ширяться героином. Быть мужчиной или женщиной. И всю нашу жизнь мы ищем что-то такое – факты, свидетельства, – что подтверждает нашу историю. Как писатель вы просто признаете эту часть человеческой натуры. Каждый раз, когда создаешь новый персонаж, сначала следует присмотреться к миру этого персонажа, присмотреться к деталям, которые делают его реальность единственно верной.

Подобно адвокату, отстаивающему в зале суда невиновность подзащитного, вы делаете все, чтобы читатель принял взгляд вашего персонажа на мир. Вы словно даете читателю возможность на какое-то время вырваться за пределы его собственного мира. Его собственной истории.

Вот так я создаю своих персонажей. Я обычно даю каждому из них образование и профессию, которые так или иначе ограничивают их взгляд на мир. Так, например, уборщице мир видится как вереница грязных пятен, которые следует удалить. Манекенщица видит его как вереницу соперниц, готовых урвать себе причитающуюся ей долю внимания. Студент-двоечник медицинского факультета видит его как вереницу родинок или тиков, которые могут оказаться ранними симптомами неизлечимого заболевания.

За все то время, что я занимаюсь писательской деятельностью, у нас с друзьями вошло в традицию проводить так называемые «вечера игр». Каждое воскресенье мы собираемся, чтобы во что-нибудь сыграть, например, в шарады. Случается, что мы так ни во что и не играем. Главное, нам нужен повод, чтобы собраться вместе. Бывало, роман продвигался туго, и мне в срочном порядке требовались свежие идеи, чтобы дальше развивать ту или иную тему. Тогда я прибегал к так называемому «проращиванию семян», то есть подбрасывал тему в разговор; иногда это мог быть короткий смешной рассказ, и тогда люди начинали рассказывать свои версии этой истории.

Когда я писал «Уцелевшего», то нарочно заводил разговор о том, как лучше делать уборку, и люди часами снабжали меня подробностями. Для «Удушья» это были зашифрованные объявления службы безопасности. Для «Дневника» я рассказывал истории о том, что мне случалось находить или, наоборот, что я забывал внутри стен домов, которые помогал строить. Слушая мои истории, друзья начинали рассказывать мне свои. Примерно за час я обычно собирал материал на целую книгу.

Вот как даже такое одинокое занятие, как писательский труд, становится поводом побыть среди людей. В свою очередь люди подбрасывают топливо для других рассказов.

Один. В толпе. Факт. Вымысел. Замкнутый круг.

Комедия. Трагедия. Свет. Тьма. Они определяют друг друга.

И это срабатывает – при условии, если не слишком надолго застрять в одном месте.

ВСЕ ЛЮДИ ВМЕСТЕ

Сладкий праздник

Симпатичная блондинка сдвигает ковбойскую шляпу дальше на затылок. Это для того, чтобы, заглатывая еще глубже член какого-то ковбоя, не упираться полями шляпы ему в живот. Дело происходит на сцене в переполненном баре. Оба голые и с ног до головы вымазаны шоколадным пудингом и взбитыми сливками. Это называется «Соревнование по боди-пейнтингу». На сцене раскатан красный ковер. Сама сцена ярко освещена. Публика скандирует: «Да-вай-го-лов-ку! Да-вай-го-лов-ку!»

Ковбой поливает расщелину между ягодицами блондинки взбитыми сливками и с аппетитом съедает их. Блондинка берет в руки член и, намазав его шоколадным пудингом, мастурбирует. На сцену выходит новая пара, и мужчина слизывает пудинг с бритой промежности партнерши. Девушка с каштановыми волосами, забранными в конский хвост, и топике-бюстгальтере, делает минет парню с необрезанным членом.

Все эти действия публика сопровождает хоровым исполнением песни «Ты разлюбила».

Когда девушка сходит со сцены, подружка кричит ей: «Ты отсосала у него, маленькая сучка!»

В баре битком набито, все курят сигары, пьют пиво «Ренье», «Шмидтс» и «Миллер», едят зажаренные бычьи яйца с подливой. Сильно пахнет потом, и когда кто-нибудь выпускает газы, шоколадный пудинг напоминает что-то другое, то есть утрачивает сходство с обычным шоколадным пудингом.

Это всего лишь начало «Фестиваля яиц» в Рок-Крик-Лодж.

Местечко расположено примерно в пятнадцати милях к югу от Миссулы, штат Монтана, где в тот же уик-энд встретятся трансвеститы из десятка штатов, чтобы короновать свою Императрицу. Именно потому в городок съехались сотни христианских фундаменталистов. Они собрались, чтобы, сидя в шезлонгах на перекрестках, указывать друг другу на трансвеститов, разгуливающих в мини-юбках, и на пятнадцать тысяч затянутых в кожу байкеров, с грохотом гоняющих по городу на мотоциклах. Христиане тычут пальцами и кричат: «Демон! Я вижу тебя, демон! Тебе от меня не спрятаться!»

На этот один лишь уик-энд, первый уик-энд сентября, Миссула превращается в центр трахающей/оттраханной вселенной.

В Рок-Крик-Лодж народ поднимается по «Лестнице в небо» на уличную сцену весь уик-энд подряд, чтобы… это… ну, вы поняли зачем.

К востоку, на расстоянии броска камня, по шоссе № 90, пролетают грузовики, отчаянно сигналя при виде того, как девушки на сцене забрасывают ноги и вертят своими бритыми «пилотками». К западу, на расстоянии половины броска камня, грохочущие мимо грузовые поезда замедляют ход, чтобы машинистам получше рассмотреть происходящее, и салютуют гудками.

– Я выстроил сцену, на которую ведут тринадцать ступенек, – рассказывает основатель фестиваля Род Джексон. – Ее всегда можно превратить в эшафот.

Все верно, она действительно выкрашена в красный цвет, но выглядит как настоящий эшафот.

Во время женского соревнования на лучшую мокрую футболку сцену окружают байкеры и студенты колледжей, яппи и шоферы-дальнобойщики, тощие ковбои и красномордые громилы, а блондинка на хрупких шпильках закидывает ногу на перила и низко приседает на второй ноге, чтобы толпа могла дотянуться до нее и ткнуть пальцем сами понимаете куда.

– Пиз-да! Пиз-да! Пиз-да! – горланит толпа.

Коротко стриженная блондинка с колечком-пирсингом в гениталиях выхватывает садовый шланг у организатора конкурса мокрых женских футболок. Она обливает себя, после чего приседает на корточки у края сцены и поливает толпу.

Две брюнетки облизывают друг другу мокрые груди. Затем целуются взасос. Какая-то женщина выводит на сцену восточноевропейскую овчарку, наклоняется назад, вращает бедрами, и вскоре морда собаки оказывается у нее между ног.

На сцену взбирается парочка в костюмах из кожи и сначала устраивает стриптиз, а затем начинает совокупляться в самых разных позах под скандирование толпы:

– Вздрючь! Вздрючь! Вздрючь!

Белокурая студентка колледжа балансирует обеими ногами на перилах, медленно приближая бритую щелку прямо к улыбающемуся лицу организатора конкурса Гари по прозвищу Шланг. Толпа в это время во всю глотку распевает «Падают лондонские мосты».

В сувенирной лавке голый, обожженный солнцем народ стоит в очереди за сувенирными футболками ($11,95). Мужчины с черными ремнями ($5,95) покупают дилдо ручной работы, так называемые «Монтанские дятлы» ($15,00). На уличной сцене, под жарким монтанским солнцем, под нестройный гул автомашин и поездов один такой дятел исчезает в одной из обнаженных женщин.

Очередь любителей подобных сувениров медленно движется к бочонку, заваленному тростями длиной около ярда, оттенка коричневой кожи и липкими на ощупь. Дородная женщина, стоящая в очереди за футболками, сообщает: «Это высушенные бычьи члены». Она поясняет, что можно раздобыть такие пенисы в мясной лавке или на бойне. Их легонько вытягивают и высушивают; можно немного отполировать, как мебель, и покрыть несколькими слоями лака.

Голый мужчина, стоящий за ней в очереди – тело у него такое же коричневое и похожее на задубелую кожу этой прогулочной трости, – интересуется, не занималась ли сама женщина изготовлением таких палок.

Дородная женщина краснеет и говорит:

– Да нет же, черт побери! Я всегда слишком стесняюсь попросить у мясника бычий член…

А кожаный мужчина изрекает:

– Мясник, пожалуй, еще подумает, что тебе он нужен для других целей.

И все стоящие в очереди – включая женщину – заливаются смехом.

Каждый раз, когда очередная красотка опускается на сцене на корточки, в воздух взлетает целый лес рук. В каждой из них – одноразовый фотоаппарат, и щелчки затворов напоминают сухие удары молотком по крикетным шарам.

Одноразовый фотоаппарат стоит здесь $15,95.

Во время конкурса «Лучшая голая мужская грудь» толпа скандирует «Хер-и-яйца! Хер-и-яйца! Хер-и-яйца!», в то время как поддатые байкеры и ковбои и учащиеся колледжей из штата Монтана выстроились в очередь, чтобы один за другим раздеться на сцене и поболтать над головами толпы своим причиндалами. Парень, похожий на Брэда Питта, дергает тазом, и ввысь взмывает эрегированный член. Какая-то женщина за его спиной просовывает руку, хватает парня за член и начинает мастурбировать до тех пор, пока его обладатель не поворачивается на сто восемьдесят градусов и не шлепает ей по лицу возбужденным предметом своей гордости.

Женщина снова хватает заинтересовавшую ее часть тела и стаскивает конкурсанта со сцены.

Старики сидят на бревнах, пьют пиво и швыряются камешками в стенки переносных туалетов, куда женщины заходят, чтобы помочиться. Мужчины мочатся где попало.

Вся автостоянка завалена сплющенными пивными банками.

В самом Рок-Крик-Лодж женщины пролезают под статуей быка в натуральную величину, чтобы на счастье поцеловать его гениталии.

На грязной грунтовой дороге, тянущейся вдоль края участка земли, принадлежащего какому-то частному лицу, байкеры проводят конкурс «Укуси быка». Сидящая за мотоциклистом женщина должна ухватить зубами и откусить как можно больший кусок от подвешенных над дорогой бычьих яиц.

Отделившись от толпы, кучка мужчин возвращается на поле, где устроен лагерь из трейлеров и палаток. Там переодеваются две женщины. Обе называют себя «парочкой обыкновенных девчонок из Уайт-Фиш с постоянной работой и всем прочим».

Одна из них говорит:

– Слышали аплодисменты? Это нам хлопали. Мы победили. Мы точно победили.

Подвыпивший юноша уточняет:

– А вам полагается приз?

Девушка отвечает:

– Да не было никакого приза. Но мы точно выиграли.

Откуда берется мясо

Пройдет часа два, прежде чем замечаешь, что у всех этих людей что-то не так.

Все дело в ушах. Возникает ощущение, будто ты оказался на какой-то планете, где у обитателей уши какие-то покусанные и раздавленные. Расплывшиеся и усохшие. Это далеко не первое, что замечаешь в этих людях, но после того как твое внимание привлекли уши, на остальное уже больше не смотришь.

– У большинства борцов уши похожи на цветную капусту – это нечто вроде клейма, – говорит Джастин Питерсен. – Символ социального статуса. То, на что в их сообществе смотрят с чувством гордости. Значит, ты на ковре не новичок.

– Такое происходит оттого, что борец частенько попадает в разные переделки и его уши постоянно обо что-то трутся, – объясняет Уильям Гроувс. – Это происходит постоянно, раз за разом. Хрящ отделяется от кожи, и возникающее внутри пустое пространство заполняется кровью и лимфой. Чуть позже происходит отток жидкостей. Однако в хряще происходит затвердевание кальция. Для многих борцов это что-то вроде профессиональной отметины, знак того, что человек занимается борьбой.

Шон Харрингтон рассказывает:

– Чем-то это напоминает сталактит. Кровь медленно просачивается внутрь и затвердевает. Потом происходит очередная травма, и отвердевают новые капли крови. Вскоре ухо принимает новую форму. Некоторым борцам кажется, что это свидетельство мужественности, что-то вроде медали за храбрость.

– Я думаю, это действительно медаль за храбрость, – считает Сара Левин. – Вы знаете, что этот человек – борец. Это нечто такое, что делает другого человека равным вам. Связующее звено. Часть повседневной работы. Уши – часть игры. Они суть этого спорта подобно шрамам или боевым ранам.

Питерсен говорит:

– У меня был товарищ по команде, который, прежде чем лечь спать, минут десять трепал себя за ухо – очень уж ему хотелось, чтобы оно у него стало похоже на цветную капусту, как у настоящего профессионала.

– А я себе часто откачивал жидкость, – признается Джо Калавитта. – При помощи шприца. Откачаешь, а оно снова наполняется кровью. Если откачивать жидкость до того момента, как кровь подсохнет, то ухо не распухает. Можно попросить врача, но, поскольку это приходится делать постоянно, лучше иметь собственный шприц и делать все самому.

Питерсен, Гроувс, Харрингтон и Калавитта – все они борцы-любители.

Сара Левин – координатор мужских соревнований Федерации США по борьбе, объединяющей любителей этого вида спорта.

* * *

То, что происходит на этой странице – не борьба, а просто авторское описание. В лучшем случае воспринимайте его как открытку, отправленную в жаркий сухой уик-энд из Ватерлоо, штат Айова. Оттуда, откуда поступает мясо. Оттуда, где проводятся отборочные олимпийские соревнования Северного региона. Это первый этап, и на нем любой желающий за двадцать долларов может попытать счастья на ковре в надежде попасть в Олимпийскую сборную США по классической борьбе.

Сейчас национальные соревнования завершились, региональные тоже. Это последний шанс пройти предварительный турнир для участия в финале. После того как спортивный сезон окончился, многие приезжают сюда, чтобы посостязаться между собой и с молодежью.

Для некоторых из них – а возраст участников колеблется в диапазоне от семнадцати лет до сорока одного года – это последний шанс пробиться в Олимпийскую сборную. Как говорит Сара Левин: «Здесь можно стать свидетелем того, как обрывается карьера многих спортсменов».

* * *

Здесь каждый расскажет вам о любительской борьбе.

Это самый главный вид спорта, скажут вам. Это старейший вид спорта. Это самый чистый вид спорта. Самый крутой вид спорта. Это вид спорта, который критикуют как мужчины, так и женщины.

Это умирающий вид спорта.

Это культ. Это клуб. Это наркотик. Это братство. Это семья.

Для всех этих людей борьба – никем не понимаемый вид спорта.

– В легкой атлетике нужно просто бегать отсюда и дотуда. В баскетболе требуется лишь забрасывать мяч в кольцо, – говорит трехкратный чемпион мира Кевин Джексон. – В борьбе различают два разных стиля – классическую и вольную. Имеются также любительская и профессиональная отрасли, в которых столько всяких правил, что публика в основном не в состоянии в них разобраться.

– В борьбе все по-другому. Здесь нет девушек из групп поддержки, сыплющегося с потолка конфетти, нет Джека Николсона на трибунах среди болельщиков, – говорит бывший участник университетской и армейской сборной по борьбе Бутч Вигнетт. – Чаще всего на наших соревнованиях можно увидеть немолодых седеющих парней, бывших фермеров или работяг с завода.

– Мне думается, что о борьбе у многих сложилось превратное впечатление, – рассказывает Ли Приттс, который, имея вес пятьдесят четыре килограмма, занимается вольной борьбой. – На самом деле это классный вид спорта. Часто его называют варварским. К сожалению, пишут о борьбе чаще всего негативно.

– В наше время просто никто не понимает этот вид спорта, – говорит Джексон. – А если ты чего-то не понимаешь или не знаешь, кто именно соперничает в нем, то и не пойдешь смотреть такие соревнования.

– К борьбе не проявляют должного уважения, а относятся к ней примерно так: «Просто двое пытаются положить один другого на лопатки». Я с таким упрощенным пониманием не согласен, – считает трехкратный чемпион Тайрон Дэвис, занимающийся классической борьбой в категории до 130 килограммов. – Это не просто два человека, желающие положить друг друга на лопатки. По-моему, борьба подобна самой жизни. Надо постоянно принимать важные решения. Мат, положенный на пол в спортивном зале, – это твоя жизнь.

* * *

Когда вы подлетаете к Ватерлоо, штат Айова, город кажется вам точно таким, каким он изображен на веб-страничке в Интернете – плоский и рассеченный линиями автострад. В спортивном зале «Янг арена», расположенном неподалеку от центра города, за день до взвешивания борцы постоянно спрашивают прохожих, где находится ближайшая сауна. А где можно найти весы? Спортзал для молодежи – «Янг арена» – место, куда в выходные дни приходят немолодые люди. Они просто прохаживаются кругами по закрытой арене.

За семь минут поединка борцы теряют до фунта веса в минуту. Истории, которые они рассказывают о тренировках, неизбежно включают в себя рассказы о пробежках в проходе самолета, несмотря на протесты экипажа, во время полетов. О подтягиваниях на кухне самолета. Старый трюк тех борцов, кто еще сидит на школьной скамье, заключается в том, что они на каждом уроке просятся выйти в туалет, где подтягиваются на стенках туалетных кабинок, набивая мозоли на руках об их острые края. Вам расскажут о том, как они бегают по трибунам вверх-вниз мимо разгневанных болельщиков во время баскетбольных матчей. И все для того, чтобы на следующий день иметь требуемый для соревнований вес.

Вигнетт вспоминает, что в 1998 году три борца умерли от обезвоживания организма, пытаясь сбросить лишний вес. Они принимали «креатин».

– Не думаю, что найдется другой такой суровый вид спорта, как борьба, – утверждает Кевин Джексон. – Занятие борьбой приучает к смирению и непритязательности. Вас могут поколотить в тренировочном зале. Можно получить растяжения во время бега по беговой дорожке или лестничным ступенькам стадиона.

Вигнетт рассказывает о продолжительных забегах на расстояние, когда в самый разгар лета трое борцов сменяют друг друга: двое бегут за грузовичком-пикапом, а за рулем, опустив стекла и врубив печку, сидит третий.

– Это быстро становится системой, – говорит Джастин Питерсен, который к семнадцати годам ломал себе нос более пятнадцати раз. – Ты думаешь: «Я могу выпить этот пакет молока, я могу съесть этот рогалик, и я смогу потом согнать лишние килограммы в такое-то время дня и потом сделать этот глоток воды и все-таки пройти весовой контроль». И у тебя получается именно так, как ты задумал.

Ли Приттс и Марк Стрикленд, борец весом в семьдесят шесть килограммов и с татуировкой – словом «Стрик» – на плече, привезли с собой велотренажеры и сейчас сгоняют вес в двести тридцать втором номере отеля «Хартленд инн». Их третий друг, Ник Фельдман, приехал с ними для оказания моральной поддержки и массажа. Массажем он займется после того, как они выгонят из своих тел жидкость, и их мышцы начнут сводить спазмы.

Фельдман бывший борец, он из Митчелла, штат Южная Дакота.

– Борьба это что-то вроде клуба, попав в который, остаешься в нем до конца своих дней, – убежден он.

– Вы встречаетесь с другими спортсменами в школах, с баскетболистами и футболистами, и они говорят: мол, борьба – пустячный вид спорта. Но стоит им неделю походить на наши тренировки, как больше они уже у нас в спортзале не появляются, – говорит Шон Харрингтон, который последние шесть месяцев активно тренировался в Колорадо-Спрингс, чтобы принять участие в соревнованиях по вольной борьбе в категории до 76 килограммов. – Мы всегда гордимся тем, что тренируемся больше остальных спортсменов, – добавляет он. – Но мы не получаем должного признания. То есть, я имею в виду, армии поклонников у нас нет. Главным образом на наши соревнования приходят близкие родственники. Борьба – не слишком популярный вид спорта.

– Когда я был студентом, я часто плакал, потому что тренировки давались очень тяжело, – вспоминает двадцатичетырехлетний Кен Бигли, который увлекся борьбой еще на первом курсе, а теперь работает тренером в университете штата Огайо. – Я много раз спрашивал себя, зачем я этим занимаюсь. Я нашел один аналог: увлечение борьбой – своего рода наркотик. Ты просто подсаживаешься. Иногда приходит понимание: ты знаешь, что это вредно, особенно в эмоциональном плане, я имею в виду суровые тренировки и жестокие поединки. Об этом всегда помнишь, но всегда возвращаешься, снова и снова. Если бы мне это не было нужно, я не работал бы тренером. Денег больших таким ремеслом не заработаешь. Да и славы тоже. По-моему, борьба – нечто более важное, нежели деньги и слава.

Шон Харрингтон говорит:

– Я занимаюсь борьбой уже так долго, что давно забыл, какой казалась мне боль до этого.

Слово Ли Приттсу, двадцатишестилетнему тренеру из университета штата Миссури:

– Все довольно предсказуемо. После соревнований заходишь в душ. Когда вода попадает на лицо, которым ты ударялся об пол весь день, то кажется, будто ощущаешь ожог. Но стоит неделю прожить без тренировок, как начинаешь испытывать тоску. Просто тоскуешь по боли. Проходит неделя без тренировок, и чувствуешь, что готов снова вернуться к ним, потому что тебе недостает боли.

Боль, по всей видимости, и есть одна из причин того, что трибуны почти пусты.

Борьба не слишком привлекательный вид спорта. Иное соревнование может превратиться в жестокий, кровавый поединок.

В последнюю минуту своего первого матча, состоявшегося на прошлое Рождество, Шон Харрингтон сломал запястье.

Кейт Уилсон успел перенести травмы плеча, локтя, колена, правой лодыжки и смещение позвоночного диска. В общей сложности семь травм.

Дома у борца-юниора Майка Энгельмана из Спенсера, штат Айова, в склянке со спиртом хранится полупрозрачный кусочек хряща, который хирурги извлекли из его мениска. Для него это нечто вроде талисмана. Ему девять раз накладывали швы. Про свой нос Кен Бигли говорит так:

– Иногда он у меня смотрит налево, иногда направо.

Врач в оранжевой футболке с надписью «Центр спортивной травматологии» говорит:

– У этих ребят необычайно часто встречается стригущий лишай.

Он рассказывает, что одно из самых старых борцовских правил состоит в том, что они обычно останавливают кровь при помощи баллончика с отбеливателем.

– Его дед и бабка все время твердят: «Это безумие!», – рассказывает инженер-компьютерщик Дэвид Родригес. Он приехал сюда вместе с семнадцатилетним сыном Крисом. В свои семнадцать Крис – четырехкратный чемпион штата Джорджия, занявший в прошлом году пятое место на Московской олимпиаде юниоров. – Да, травмы у него были, – рассказывает отец, перечисляя эти самые травмы. – Разорванные связки колена, разорванные связки локтя, небольшой разрыв мышц спины, сломанная рука, сломанный палец, сломанный большой палец ноги. Но приходилось видеть травмы и покруче. Мы видели, как ребят уносили на носилках. Сломанные ключицы, переломанные руки, переломанные ноги, сломанная шея. Боже упаси нас от такого, но у нас в Джорджии одному пареньку сломали шею. Это такие травмы, о которых молишься Богу, чтобы он тебя от них избавил. Но мы все понимаем, что их трудно избежать, такой уж борьба вид спорта.

– А мой выбитый зуб, – напоминает ему сын Крис.

– Да, точно, – продолжает Дэвид Родригес. – Выбитый зуб торчал у его противника в голове.

О матери Криса Дэвид говорит так:

– Моя жена бывает на соревнованиях лишь пару раз в год. Она ездит на соревнования штата и на национальные соревнования, вот и все. Она редко бывает на остальных соревнованиях, потому что там случается много травм. Ей не хочется стать случайной свидетельницей того, как борцы калечат друг друга.

Теперь у Криса коронки на передних зубах.

Через неделю Крис Родригес сломает челюсть на отборочных соревнованиях, пытаясь попасть в международную юниорскую сборную.

Джастин Питерсон рассказывает:

– У меня сохранился снимок, сделанный после соревнований штата, я тогда был на втором курсе. Мне кто-то заехал коленом в лицо, так что одна его половина жутко распухла, а вторую я ободрал о маты. Вид у меня был жуткий. По лицу сочится лимфа, подсыхает, но стоит пошевелить лицевыми мускулами, как корочки тут же снова лопаются. И нос – я снова сломал его. И опять растянул плечо. На плече у меня пакет со льдом. Только что закончился мой последний поединок, и в этот момент меня кто-то сфотографировал.

Тимоти О’Рурк, который сегодня будет соревноваться впервые после девятнадцатилетнего перерыва, приехал на соревнования без жены.

– Она не хочет видеть, как я получу травму, – говорит он. – Как я буду бороться с другими крепкими парнями… Она боится того мгновения, когда меня у нее на глазах покалечат, и поэтому осталась в отеле.

С борцом в стиле классической борьбы Филом Ланцетеллой случилось так, что именно жена обнаружила его травму и тем спасла ему жизнь.

– Я собирался лететь в Швецию и Норвегию, и жена положила голову мне на грудь и обняла меня, – вспоминает он. – Я только вернулся из Олимпийского тренировочного центра. Она говорит мне: «Как-то странно у тебя стучит сердце. Сходи-ка ты лучше к врачу, пусть он тебя послушает». И я отправился к дежурному врачу.

Оказалось, у него порван сердечный клапан.

Ланцетелла рассказывает:

– Короче говоря, я отправился к врачу в воскресенье вечером, а мне говорят, что уже во вторник мне нужно срочно делать операцию на открытом сердце. Врачи предположили, что все это результат занятий борьбой. Светило мировой хирургии, врач, который делал мне операцию, признался, что за всю свою долгую практику ни разу не сталкивался с такими травмами. Подобный разрыв сердечного клапана может произойти при резком ударе грудью о рулевую колонку автомобиля на скорости шестьдесят миль в час.

Сердечный клапан имел разрывы в трех местах, отчего сердце было вынуждено сокращаться в пять раз быстрее обычного.

Это случилось в феврале 1997 года. Фил Ланцетелла, начиная с 1980 года, каждый год проходил квалификационный отбор для участия в Олимпийских играх, будучи борцом мирового класса. Он встречался с дочерью Уолтера Мондейла и собирался на Олимпиаду в Москву. В тот год мы бойкотировали эти Олимпийские игры. Теперь же Фил стоял перед выбором: либо механический сердечный клапан, либо сердечный клапан, пересаженный от молодой свиньи-донора, либо человеческий клапан. Остановились на последнем варианте, что позволило Филу вернуться в спорт.

После этого он начал работать ассистентом тренера в местных колледжах и средних школах. Фил чувствует себя значительно лучше, у него немного повысился тонус.

– Я ничего не говорил жене. Как-то раз пришел домой: «Послушай, Мэл, что скажешь, если я продолжу заниматься борьбой?» Она ответила: «Если хочешь остаться один, то пожалуйста. Я больше не переживу чего-то подобного». Но потом она постепенно привыкла.

Они женаты вот уже пятнадцать лет.

В конечном итоге Мелоди Ланцетелла заявила:

– Если уж ты и дальше будешь этим заниматься, тогда давай выигрывай.

Пока что Филу выигрывать не удается. На региональных соревнованиях южных штатов ему не повезло.

– Я занял десятое место на национальных соревнованиях, которые проходили в Лас-Вегасе, там отбирали восемь спортсменов. В Тулсе, – добавляет он, – сломался автофургон нашего отеля, и я пропустил взвешивание. Застряли в дорожной пробке, такие вот дела.

Для тридцатисемилетнего Фила Ланцетеллы это последний шанс попасть в состав олимпийской сборной после долгих лет тренировок и соревнований.

Это последний шанс и для Шелдона Кима, двадцатидевятилетнего спортсмена из округа Оранж, штат Калифорния, основная работа которого – анализ состояния товарных запасов. Он приехал вместе с женой Сашей и трехлетней дочуркой Михаэлой. В данный момент Ким лихорадочно пытается сбросить два фунта лишнего веса перед предстоящим взвешиванием.

Это последний шанс для Тревора Льюиса, тридцати девяти лет, ревизора и дипломированного инженера и архитектора, приехавшего сюда вместе с отцом.

Это последний шанс для Кейта Уилсона, тридцати трех лет, у которого через пару недель родится сын и который два-три раза в день тренируется в спортивном клубе армии США.

Это последний шанс для Майкла Джонса, тридцати восьми лет, из Саутфилда, штат Мичиган, который вот-вот приступит к съемкам своего первого фильма «Откровение».

Джонс говорит:

– Еще четыре года соревнований с такими парнями моему телу просто не выдержать. У меня проблема с коленями, да и поясница тоже давно подводит. Я не хочу ждать до того времени, когда мне стукнет пятьдесят и я буду ходить с палочкой, как старик. Это точно моя последняя Олимпиада.

Это последний шанс для бывшего борца Тимоти О’Рурка, сорока одного года, который в последний раз участвовал в соревнованиях в 1980 году. Он говорит:

– Я отыскал кое-что в Интернете и решил: «Черт побери, почему бы мне не попытать счастья?»

Несмотря на то что эти люди поставили на карту все, настроение у них больше соответствует не соревнованиям по борьбе, а семейной встрече после долгой разлуки.

Кейт Уилсон приехал сюда из Олимпийского тренировочного центра в Колорадо-Спрингс, чтобы посостязаться с борцами в классическом стиле в весовой категории до 76 килограммов.

– Я ничего не сдерживаю внутри себя, – признается он. – Я постоянно счастлив. Если мне становится плохо, то у меня имеется хороший способ разрядки. Я прихожу в спортзал и задаю перца какому-нибудь парню. Хандру как рукой снимает. Когда вступаешь в поединок, это схватка не на жизнь, а на смерть. Но как только уходишь с мата, сразу снова становишься другом собственного соперника.

– Это наша семья, – говорит Крис Родригес. – Ты всех прекрасно знаешь. Я, например, знаю тут всех. Здесь можно встретиться со знакомыми. На большие национальные соревнования приезжают ведь одни и те же. Это отличная возможность вновь встретиться со старыми друзьями, обзавестись новыми. Я знаю парней из Москвы и из Болгарии. У меня знакомые практически со всего света.

Его отец Дэвид добавляет:

– Он чувствует себя частью профессионального братства. Крис едет в Мичиган и получает диплом, и может сменить профессию. Он может навсегда бросить спорт, но стоит ему встретить парня, который занимался борьбой и тренировался в то же самое время, что и он, они тотчас почувствуют друг в друге родственную душу.

Шон Харрингтон говорит:

– Когда встречаешься с борцом, которого ты никогда прежде не знал, ну, допустим, во время какой-нибудь поездки, это напоминает случайную встречу двух человек, которые едут на «корветах» и которые обязательно помашут друг другу рукой. В борьбе то же самое. Чувство общности возникает сразу, потому что ты понимаешь, через что пришлось пройти раньше твоему новому знакомому.

– Перед поединком собираешь в кулак энергию, – объясняет Кен Бигли. – Когда становишься на маты перед противником, то хочется просто сразу завалить его, но после того как с них сходишь, возникает понимание того, что ты и твой соперник только что пережили. И пусть перед поединком концентрируешься на мысли о том, что ты непременно должен победить, пусть ты понимаешь, что в эти минуты вы противники, но стоит вам сойти с мата, как вы тотчас перестаете быть жестокими людьми, не забывая тем не менее, что борьба – жестокий вид спорта.

Ник Фельдман называет борьбу «элегантным насилием».

Во время соревнований борцы ложатся на край матов и наблюдают за поединками. Они одеты в мешковатые футболки. Они часто стоят в обнимку или держа друг друга профессиональным захватом, и эта их спокойная близость сродни той, которую теперь можно увидеть лишь в журналах мужской моды. На рекламных разворотах «Аберкромби» или «Томми Хилфигера». Похоже, никому тут не нужно это самое «личное пространство». Никто здесь не позирует нарочно.

– Нам кажется, будто мы братья, – рассказывает Джастин Питерсен, у которого в его семнадцать лет есть в Интернете собственный коммерческий сайт. – Мы едим вместе. За едой мы чаще всего разговариваем о том, как проголодались, и о том, как бы потом побыстрее согнать лишний вес. О том, сколько нужно сбрасывать за день.

Ник Фельдман говорит:

– В целом борцы гораздо уютнее чувствуют себя в кругу таких же, как они, борцов. Борцы – ребята простые и скромные, они не любят выпячивать свои заслуги и титулы. Это полная противоположность НБА.

– У них жизнь – сущий ад, – говорит Сара Левин. – Им приходится проходить через ад. Вы знаете, что какой-нибудь парень в России так же, как и вы, усиленно тренируется и пытается сбросить лишний вес. Борцы во всем мире делают то же самое, чтобы иметь возможность поучаствовать в соревнованиях. Между ними есть какая-то незримая связь, что делает борьбу непохожей на все другие виды спорта. Да и денег она особых не приносит. Борцы знают, что смотрятся не слишком привлекательно.

Они действительно похожи, как братья. У многих сломанные носы. Похожие на цветную капусту уши. Одинаковое выражение лица, вызванное тем, что лицевые мышцы привыкают к частому потоотделению и ударам о шершавые маты. Накачанные мышцы, напоминающие страницы анатомического атласа. У многих тяжелые надбровные дуги.

– У нас в спортивных залах обычно очень жарко, – говорит Майк Энгельман, чьи длинные ресницы удивительно контрастируют с его бровями. – Происходит обильное потоотделение. Хочется пить. Пьешь много и тут же снова потеешь. Пот заливает глаза. Пот выступает на щеках и лбу. Мне вообще-то нравится такое выражение лица, потому что оно говорит о том, что ты много и упорно тренируешься.

Но ощущение братства заканчивается сразу после свистка судьи.

В субботу, несмотря на все годы подготовки, соревнование по вольной борьбе заканчивается, причем довольно быстро.

Джо Калавитта проигрывает и на Олимпиаду не попадает.

В соревновании юниоров побеждает Джастин Питерсен. Он уходит из зала, и его рвет.

Немногочисленные зрители на трибунах подбадривают спортсменов. Саша, жена Шелдона Кима, негромко повторяет раз за разом: «Давай, Шел! Давай, Шел!..»

– Когда ты сходишься с противником, – рассказывает Тимоти О’Рурк, – то уже не слышишь, что творится на трибунах.

О’Рурк оказывается на лопатках уже через пять секунд.

Шелдон Ким проигрывает.

Тревор Льюис побеждает в своем первом поединке, но проигрывает во втором.

Крис Родригес побеждает в первом поединке.

Шон Ким, младший брат Шелдона, проигрывает Родригесу.

Марк Стрикленд выступает против Шона Харрингтона. Ли Приттс, его тренер, дает из угла советы. Ближе к концу поединка Стрикленд просит устроить тайм-аут и кричит Приттсу: «Я сломаю ему ребра!» Его лицо искажено обиженной гримасой, как будто он вот-вот расплачется.

– Я знаю, что после поединков плачут даже самые крутые парни, потому что они выкладываются на ковре до последней капли, – говорит Джо Калавитта.

Ли Приттс говорит:

– Ты сближаешься с противником настолько, что кажется, будто он твой кровный брат, и проигрыш означает для тебя огромную потерю, как будто у тебя сердце вырвали из груди.

Стрикленд проигрывает Харрингтону.

– Терпеть не могу, когда он проигрывает, – признается Приттс. – Я так часто был свидетелем его побед, что проигрыш мне – как нож острый.

Приттс выигрывает этот поединок.

Крис Родригес побеждает во втором поединке.

Кен Бигли выигрывает первый и второй поединки, но проигрывает третий.

Родригес проигрывает третий поединок и выбывает из соревнований по вольной борьбе.

Шон Харрингтон и Ли Приттс собираются в Даллас на отборочные соревнования в Олимпийскую сборную.

Врач отказывается уточнить, сколько было растяжений мышц, переломов и вывихнутых суставов. Он говорит лишь, что это «информация исключительно для своих».

Следующие соревнования по вольной борьбе состоятся лишь через четыре года.

* * *

В тот вечер один борец, проигравший в этих соревнованиях, рассказывает мне в таверне о том, как его засудили, отдав победу местному спортсмену. По его мнению, Национальная федерация борьбы должна приглашать на соревнования независимых судей из других городов. Он делится своими планами о поездке в Японию, чтобы заработать приз в 20 000 долларов в соревнованиях по «главной борьбе», а заработанные деньги хочет пустить на создание совместного маркетингового предприятия, соединяя потенциал стрип-клубов с соревнованиями по борьбе.

– Многие ребята решаются на такие соревнования, потому что это дает шанс выиграть неплохие деньги, – объясняет Сара Левин. – Даже многие наши олимпийцы так поступают. Например, Кевин Джексон. Половина спортсменов нашей Олимпийской сборной по классической борьбе 96-го года занимается этим. Не думаю, что это самое достойное занятие для наших парней, но что им еще остается.

Борец в таверне рассказывает о том, как провезет деньги из Страны восходящего солнца и не заплатит здесь налогов. Он намерен также обойти и законы штата и будет платить борцам черным налом. Он дает автографы мальчишкам. У него кряжистая массивная фигура. Никто не выражает несогласия с тем, что он говорит. И он говорит и говорит дальше.

* * *

На следующее утро, в воскресенье, возле здания «Янг арена» останавливается вербовочный «хамми» морской пехоты США. Из него вылезают два морпеха в форме. Из огромных динамиков грохочет музыка в стиле хэви метал.

Внутри спортивного зала маты уложены на пол в два слоя. Идет подготовка к соревнованиям по классической борьбе.

– Многие люди с опаской относятся к классической борьбе, – говорит Майкл Джонс. – Мне лично потребовалось несколько лет, чтобы я решил заняться ею, так сильно я боялся. Главным образом из-за бросков. Тебя могут сильно приложить о мат.

Фил Ланцетелла уже пришел в форму и может участвовать в соревнованиях. На груди у него виден шрам от хирургической операции. Он объясняет, как получилось, что у него разорвался сердечный клапан. Это произошло во время тренировки в Олимпийском центре в 1997 году. Он работал тогда на пару с Джеффом Грином.

– Я тогда весил примерно два семьдесят, а Грин – около двух шестидесяти. А в сумме мы весили пять тридцать. Броски были стремительные, я уж и не знаю, какой скорости, сколько там миль в час это было. Короче, барахтались как надо. И мы тренировались с парнями, которые были значительно легче нас. Свободного пространства было очень мало, – вспоминает Фил. – Мы вышли из разворота и оба взлетели в воздух, и я приземлился этому парню прямо на ногу. Я это сразу почувствовал, – добавляет Ланцетелла. – Я понял, что случилось, но отнесся к этому спокойно. Бывало и похуже.

Сегодня много говорят о закулисной стороне борьбы, о том, что несколько лет назад кто-то тайно установил видеокамеру в помещении для взвешивания спортсменов, и в конечном итоге снимки с голыми борцами, лучшими в мире, попали в Интернет. Немало говорят о том, что многих спортсменов преследуют безумные болельщики. Как глубокой ночью звонят им домой. Как издеваются над ними. Даже убивают.

– Я знаю о таких разговорах, – признается Бутч Вигнетт. – Дюпон долго доставал Дейва Шульца, например.

Бывший спортсмен Джо Валенте рассказывает:

– К борьбе все чаще относятся без должного уважения. Люди порой считают, что в борьбу приходит много гомиков, которым только и надо пообжиматься.

Когда начитаются соревнования по классической борьбе, на трибунах совсем пусто.

Кейт Уилсон побеждает в первом поединке, проигрывает во втором, но все равно попадает на отборочные соревнования для участия в Олимпиаде, потому что уже прошел квалификационный отбор на национальных соревнованиях.

Крис Родригес побеждает в одном поединке и попадает на отборочные соревнования по классической борьбе с перспективой участия в Олимпиаде. Он единственный в своей возрастной категории, кто удостоился такой возможности.

Встретившись после соревнований с отцом, он говорит:

– Это было классно. А я ведь еще не окончил школу. Вернусь домой, расскажу всем друзьям, что скоро поеду в Даллас на отборочные соревнования.

Фил Ланцетелла побеждает в первом поединке со счетом 3:5.

Во втором поединке у Фила счет 0:0 в первом раунде. Во втором раунде он теряет одно очко и в конечном итоге проигрывает сопернику.

Толпа борцов уже значительно поредела. Люди торопятся в аэропорт, чтобы успеть на самолет. Завтра понедельник – всем нужно на работу. Шон Харрингтон – подрядчик по малярным работам. Тайрон Дэвис – механик из Хемпстеда, штат Нью-Йорк. Фил Ланцетелла – официальный представитель компании, установившей ему сердечный клапан, и одновременно сотрудник отдела рекламы в корпорации «Тайм Уорнер».

– Я не удивляюсь, что проиграл, – говорит он. – Я недостаточно тренировался. Но у меня другие приоритеты. Жена. Детишки. Работа. Может быть, я теперь займусь гольфом или еще чем-нибудь.

Шелдон Ким признается:

– У меня приоритеты другие. У меня есть моя малышка. После нее для меня самое главное – борьба. Я сам в спорте достаточно давно и хорошо знаю, на что способен и чего достиг.

Борцы оставляют «семью», чтобы отдать все внимание и заботу своей настоящей семье.

В этот час в спортивном зале уже почти никого не осталось.

– У спортивной борьбы тоже есть свои поклонники и почитатели, – говорит Уильям Гровс, которому предстоит возвратиться в университет штата Огайо. – На соревнования приходят друзья. Приходят родственники. Однако основной массе людей борьба представляется скучным видом спорта.

Джастин Питерсен говорит о борьбе так:

– Это умирающий, обреченный вид спорта. Я слышал много разговоров про то, что и у бокса не блестящее будущее, но с борьбой вообще дела обстоят плохо. Многие колледжи отказались вести работу по финансированию спортивной борьбы. Популярность борьбы в средних школах также падает. Многие считают, что этот вид спорта очень скоро прекратит свое существование.

– Самая удручающая картина наблюдается на университетском уровне, – полагает Шон Харрингтон. – Хотя я слышал, что среди школьников борьба становится даже популярней, чем прежде. Очень много школьников начинают заниматься борьбой, потому что их родители понимают, что этот вид спорта значит для их детей.

За двадцать пять лет после принятия федерального закона о предоставлении в колледжах равных возможностей для мужчин и женщин свободно выбирать себе любой вид спорта не менее 462 колледжей исключили из своих программ спортивную борьбу.

– Раздел IX свода законов США – это, пожалуй, самый главный фактор, – говорит Майк Энгельман. – У колледжей отбирают программы по спортивной борьбе под тем предлогом, что мы должны обеспечить равные возможности для занятия спортом мужчинам и женщинам. Только не подумайте, будто я сексист или что-то в этом роде, но я действительно не верю, что так должно быть.

Даже олимпийский чемпион Кевин Джексон признается:

– У меня есть сын, и он понемногу начинает увлекаться борьбой, однако он занимается также тхэквондо, футболом и баскетболом. И я действительно не хочу подталкивать его к тому, чтобы он сделал выбор в пользу борьбы, потому что борьба требует огромной самоотдачи, но мало что дает взамен.

О своих детях рассказывает Фил Ланцетелла:

– Лично я посоветовал бы им заняться теннисом или гольфом. Чем-то бесконтактным. Тем, что приносит много денег.

Джексон говорит:

– У нас по всей стране есть много людей, которые занимались борьбой или имели к ней какое-то отношение. Нам нужно больше делать для поддержки борцов, чтобы людям хотелось смотреть по телевизору соревнования по спортивной борьбе.

– Я уверен, что нынешняя молодежь все равно будет заниматься борьбой, – полагает Энгельман. – Именно поэтому борьба и не умрет никогда. Я хочу иметь детей, но ничего не хочу им навязывать. Надеюсь, они сами предпочтут борьбу другим видам спорта.

– Пожалуй, всю эту энергию можно направить в финансовое русло, чтобы неплохо на ней подзаработать, – заявляет Фил Ланцетелла. Он собрался писать книгу о своем любимом виде спорта. – Сейчас у меня появилось время для размышлений и изложения на бумаге интересных историй. С 1979 года и по наши дни. Я многое повидал за это время. Выставлял свою кандидатуру на пост члена законодательного органа штата… Ухаживал за дочерью Мондейла в 1980 году, когда мы бойкотировали Олимпийские игры в Москве… Участие в пяти Олимпийских сборных… Да, мне многое пришлось пережить.

– Возникают новые восхитительные ощущения, когда уходишь из спорта, – признается тренер средней школы Стив Книпп. – Занимаясь борьбой, ты вынужден соблюдать ряд очень строгих правил в том, что касается еды, поддержания требуемого веса и прочего. Когда перестаешь есть только то, что нужно, то открываешь для себя бездну неведомых ранее ощущений. Если ты никогда раньше не знал, что значит сидеть на стуле, а потом стал пользоваться им, ты понимаешь, как это здорово. Или даже если пьешь простую воду. Раньше ты пил ее из необходимости, чтобы потом пропотеть и сбросить вес, а теперь начинаешь ценить ее вкус и просто получаешь удовольствие.

И вот теперь Ланцетелла, Харрингтон, Льюис, Ким, Родригес, Джексон, Питерсен и все эти их уши, Дэвис, Уилсон, Бигли, все эти похожие на цветную капусту уши рассеяны по всему огромному миру, где они перемешаются со всем на свете. С работой. С семьями.

Где их заметят только такие, как они сами.

Кейт Уилсон говорит:

– Семья у нас маленькая, но в ней все друг друга хорошо знают.

Любительская борьба, может быть, действительно умирает, а может, и нет.

На отборочных соревнованиях в Далласе на трибунах собрались 50 170 зрителей, заплативших за входные билеты, чтобы понаблюдать за поединками борцов. Спонсорами соревнований были богатые корпорации, такие как «Бэнк оф Америка», «Эй-ти энд Ти», «Шевроле» и «Будвайзер».

В Далласе один борец попросил разрешения провести ритуал прощания со спортом. Согласно традиции, борец ставит свои «борцовки» посередине мата и накрывает их носовым платком. Под гробовое молчание публики он целует мат и оставляет свою спортивную обувь.

Шон Харрингтон говорит:

– У меня есть друг, который обычно заявляет мне: «Если бы я занимался борьбой, то был бы лучшим. Точно, был бы лучшим. Я знаю, что мне бы это удалось». Но он так и не стал лучшим. Он просто думает, что мог бы стать лучшим, но он таки никогда не надел «борцовки» и не вышел на арену.

– Один только факт, что ты чего-то добился, – добавляет Шон, – поставил себе цель и достиг ее – очень много значит. Вот настоящая жизнь без всяких там «смог бы, сделал бы, добился бы».

Никто из тех, кто упомянут в этом очерке, так и не попал в Олимпийскую сборную.

Ты здесь

В банкетном зале отеля «Шератон» рядом с аэропортом группа мужчин и женщин расположилась в отдельных кабинках, разделенных шторками. Каждый сидит за небольшим столиком, а шторка выкраивает пространство, которого хватает лишь для стола и пары стульев. И они слушают. Весь день сидят и слушают. За пределами банкетного зала, в вестибюле, ждет своей очереди толпа людей – писателей. Все как один сжимают в руках рукописи книг или киносценариев. Вход в зал стережет женщина-распорядитель. Проверяет имена претендентов по списку, прикрепленному зажимом к дощечке-планшету. Она выкликает ваше имя, вы встаете, и женщина провожает вас в зал. Она сдвигает шторку. Вы садитесь на стул перед небольшим столиком. И начинаете говорить.

Если вы автор, то вам дается семь минут. В некоторых кабинках вам могут уделить восемь или даже десять минут, однако после этого распорядитель возвращается и заменяет вас очередным писателем. Вы платите от двадцати до пятидесяти долларов за то, что ваше произведение услышит литагент, или издатель, или кинопродюсер.

Весь день в банкетном зале отеля «Шератон» стоит нескончаемый гул голосов. Большинство собравшихся здесь писателей – старые люди, пугающе старые люди, давно ушедшие на пенсию, непременно желающие осчастливить свет своими хорошими историями. Потрясая листкам бумаги, зажатыми в руках, покрытыми пигментными пятнами, они восклицают: «Вот вы только послушайте! Прочитайте мой рассказ на тему инцеста!»

Огромная часть рассказов повествует о перенесенных авторами страданиях. Над ними витает душок катарсиса. Или мелодрамы и мемуаров. Знакомая автора этих строк называет подобную писанину литературой типа «солнышко светит, птички поют, а мой папаша снова меня трахает».

В вестибюле, по другую сторону входа в банкетный зал отеля, писатели ждут, делятся друг с другом своим великими историями, репетируют предстоящее собеседование. Бой подводных лодок в годы войны или историю о том, как автора лупила, подвыпив, его благоверная. Истории о том, как они страдали, но нашли в себе силы эти страдания преодолеть. Вызов и триумф. Они засекают время на наручных часах. Через считанные минуты им предстоит изложить свой сюжет и доказать, что он подойдет Джулии Робертс для будущей роли. Или Харрисону Форду. Или если не Форду, то Мелу Гибсону. Если не Джулии, то хотя бы кому-то еще.

Затем, извините, ваши семь минут истекли.

Организатор собеседования всегда прерывает говорящего на самом интересном месте, например, когда вы с головой погрузились в описание вашей былой наркотической зависимости. Вашего группового изнасилования. Вашего прыжка в сильном подпитии в воды Якима-ривер. Или вашей страстной речи о том, какой замечательный фильм можно снять по вашему сценарию. Если не художественный полнометражный, то замечательный сериал для кабельного телевидения. Или классный телевизионный фильм.

Затем, извините, ваши семь минут истекли.

Толпа людей в вестибюле, толпа писателей, прижимающих к груди рукописи, немного напоминает толпу, собиравшуюся здесь на прошлой неделе, толпу претендентов на участие в передаче «Дорожное ретро-шоу». У каждого из претендентов было что предъявить. Позолоченные часы или шрам – следы домашнего пожара, историю о женитьбе на мормоне-гомосексуалисте. Нечто такое, что вы таскаете за собой всю жизнь. Теперь эти люди пытаются понять, удастся ли «толкнуть» эту ношу на открытом рынке. Чего она стоит, эта ноша? Будь то фарфоровый чайник или тяжелая болезнь позвоночника. Будь то сокровище или бесполезный хлам.

Затем, извините, ваши семь минут истекли.

В банкетном зале отеля, в кабинках, отделенных друг от друга шторками, один человек сидит с бесстрастным лицом, в то время как другой до полного изнеможения изливает перед ним душу. В каком-то смысле все это сильно напоминает бордель. Пассивному слушателю платят за то, что он на семь минут отдает себя гостю. Активный рассказчик платит за то, чтобы его выслушали. Он желает оставить свой след, воспоминание о себе, неизменно надеясь на то, что этого следа окажется достаточно, чтобы тот укоренился и пророс чем-то значительным. Превратился в книгу. В ребенка. В наследника твоего сюжета, который унесет твое имя в будущее. Однако тот, кто слушает, наслушался подобных историй в избытке. Он сыт ими по горло. Он вежлив, но ему явно скучно. Его трудно чем-либо поразить. Тебе даются целых семь минут, чтобы воспарить, так сказать, орлом, однако предложенная тебе девочка поглядывает на часы, думая о том, чем бы перекусить в обеденный перерыв или как потратить заработанные денежки. А затем…

Затем, извините, ваши семь минут истекли.

Вот история вашей жизни, уложившаяся всего в два часа. То, как вы родились, как ваша мать стала зарабатывать на жизнь на заднем сиденье такси, – это всего лишь что-то вроде увертюры. Потеря девственности – кульминация первого акта. Зависимость от болеутоляющих таблеток – основа второго акта. Результаты вашей биопсии – откровение третьего акта. Лорен Бэколл прекрасно смотрелась бы в роли вашей бабушки, а Уильям Мейси – вашего отца. Режиссером мог бы быть Питер Джексон или Роман Полански.

Это – ваша жизнь, правда, слегка переработанная. Втиснутая в прокрустово ложе хорошего сценария. Истолкованная в соответствии с моделью успешного кассового кинохита. Поэтому неудивительно, что вы начинаете каждый следующий день своей жизни рассматривать с точки зрения нового сюжета. Музыка превращается для вас исключительно в звуковую дорожку. Процесс одевания становится выбором маскарадного костюма. Обычные разговоры становятся диалогами. Технология пересказа историй обретает роль языка, который помогает запомнить события жизни. Для понимания самих себя.

Мы рассматриваем нашу жизнь в понятиях повествовательных условностей. Наши женитьбы становятся сиквелами. Наше детство – своего рода приквелом. Наши дети – побочными продуктами.

Задумайтесь о том, как быстро люди каждый день начинают произносить фразы типа «забыл напрочь» или «совсем из головы вылетело». Или их воспоминания перескакивают как ускоренная перемотка магнитофонной ленты… Ускоренно, рывком возвращаются обратно… Мечты – как киноэпизоды… Список участников…

Затем, извините, ваши семь минут истекли.

Следующие семь минут стоят двадцать, тридцать или пятьдесят долларов. Вы платите за следующую попытку подсоединиться к огромному окружающему миру. За продажу своей истории. За то, чтобы несчастье обратить в большие деньги. Аванс за книгу или гонорар за право экранизации.

Несколько лет назад крайне редко бывало, чтобы профессиональных слушателей привозили из Нью-Йорка или Лос-Анджелеса, селили их в отеле и платили деньги за то, чтобы они сидели и слушали других людей. Сейчас такие мероприятия устраиваются так часто, что их организаторам приходится усиленно скрести по всем своим сусекам, дабы найти помощника продюсера или заместителя редактора, который может выкроить уик-энд и слетать в Канзас-Сити, Беллингем или Нэшвилл.

Вот это, например, конференция писателей Среднего Запада США. Или конференция писателей южной Калифорнии. Или конференция писателей штата Джорджия. Будучи перспективным писателем, вы платите за право доступа на нее, за бедж с вашим именем и за участие в главном банкете. На конференции проводятся семинары, лекции по литературному творчеству и маркетингу. Со стороны других писателей ощущаешь одновременно и соперничество, и товарищескую поддержку. Так сказать, коллеги по перу. Многие из них почти постоянно ходят с рукописями под мышкой. Ты дополнительно платишь деньги, деньги за пресловутые семь минут, чтобы на семь минут купить ухо профессионального слушателя. Покупаешь шанс продать свою историю и уйти с некоторой суммой денег и признанием интереса к тому, что ты сочинил. Билет экспериментальной лотереи. Возможность превратить кислые лимоны (выкидыш, пьяного водителя, медведя гризли) в лимонад.

Солома, но солома, скрученная в золотую нить. Здесь, в огромном казино рассказчиков.

Затем, извините, ваши семь минут истекли.

Есть и другой способ, описанный выше. Банкетный зал отеля, полный людей, взахлеб повествующих о своих жутких прегрешениях. С тошнотворными подробностями живописующих, как они делали аборт. Как контрабандой провозили из Пакистана наркотики, запрятав пакетик в заднем проходе. Истории о том, как люди совершали бесчестные поступки, – прямая противоположность описанию героических подвигов. Истории о том, как они могут продавать даже самые постыдные поступки своей жизни – чтобы те помогли другим людям, которые учились бы на чужих ошибках. Чтобы не допустить повторения подобных кошмаров. Все они оказались здесь, дабы обрести искупление. Для них каждая завешенная шторкой кабинка становится исповедальней. Каждый кинопродюсер становится исповедником.

Вот только ждут не Божьего суда. Ждут суждения рынка.

Сегодня контракт на издание книги, пожалуй, стал заменой нимбу над головой. Нашим новым воздаянием за умение выжить, за мужество, за силу духа. Вместо благословения небес мы получаем деньги и внимание средств массовой информации.

Кто знает, быть может, фильм с Джулией Робертс в главной роли поважнее, чем сама жизнь, и прекраснее, чем ангел и единственная жизнь вечная, которой мы удостаиваемся.

Но подобное возможно при одном условии: если твоя жизнь, твоя история – нечто такое, что можно красиво упаковать, выставить на продажу и продать.

С другой стороны, все это очень похоже на толпу, собравшуюся здесь месяц назад, когда выбирали участников телевизионного игрового шоу. Нужно было ответить на сложные вопросы. Или два месяца назад, когда здесь толкались продюсеры популярного дневного ток-шоу и искали тех, кто не прочь заняться стиркой грязного белья на национальном телевидении. Отцов и сыновей, у которых были одни и те же сексуальные партнерши. Матерей, подающих на своих детей иски в суд на выплату алиментов. Тех, кто собирается сделать операцию по перемене пола.

Затем, извините, ваши семь минут истекли.

Философ Мартин Хайдеггер заметил, что есть человеческие существа, имеющие обыкновение смотреть на мир как на постоянный источник и запас материалов, которые якобы ждут, не дождутся, когда же люди наконец их используют. Как сырье, которое ждет, когда его переработают в нечто более ценное. Деревья – в древесину. Животных – в мясо. Хайдеггер называл этот мир сырья, необработанных природных ресурсов, немецким словом Bestand – запас. По-видимому, неизбежно, что люди, не имеющие доступа к природному Bestand’у – такому как нефтяные скважины или алмазные копи, обратятся к единственному, чем они обладают – к собственным жизням.

Все больше и больше Bestand’ом нашей эпохи становится наша интеллектуальная собственность. Наши идеи. Истории наших жизней. Наш жизненный опыт. Трудности, которые нам приходилось преодолевать, или то, от чего мы получали удовольствие, – все эти сюжетные события вроде малоинтересной учебы, медового месяца или рака легких теперь могут быть оформлены самым привлекательным образом и проданы.

Фокус, нацеленный на то, чтобы на тебя обратили внимание. Приняли к сведению.

Хайдеггер сказал, что если вы рассматриваете мир как Bestand, это приводит к тому, что вы пользуетесь вещами, порабощаете вещи и людей, эксплуатируете их ради вашей собственной выгоды. Если помнить об этом, то разве возможно поработить самого себя?

Мартин Хайдеггер также утверждает, что любое событие оформляется присутствием наблюдателя. Падающее в лесу дерево являет собой нечто совсем иное, если при этом присутствует человек. Он обращает внимание на детали, делает на них основной упор, чтобы затем превратить все это в материал роли для Джулии Робертс.

Разве можно, пусть даже простым искажением событий для создания пущего эффекта, простым преувеличением их до той степени, что забывается истинная суть рассказа – вы забываете, кто вы такой, – эксплуатировать свою собственную жизнь ради создания истории, которая может стать достойным продажи товаром?

Затем, извините, ваши семь минут истекли.

Может быть, нам следовало ожидать этого, потому что все к тому шло?

В 1960-е и 1970-е годы телевизионные кулинарные передачи побуждали представителей среднего класса тратить больше свободного времени и денег на еду и вино. От процесса поглощения пищи люди перешли к ее приготовлению. Ведомые такими экспертами, как Джулия Чайлд и Грэм Керр, мы все лихорадочно принялись скупать всевозможную кухонную утварь. В восьмидесятые, когда доступными стали видеомагнитофоны и проигрыватели компакт-дисков, мы были одержимы новым увлечением – им стала индустрия развлечений.

Кино стало тем полем, где люди могли знакомиться и обсуждать самые разные темы, как в предыдущее десятилетие они обсуждали достоинства всяческих суфле и марочных вин. На смену Джулии Чайлд на телевизионном экране появились Джин Сискел и Роджер Эберт, которые принялись поучать нас новым премудростям. Индустрия развлечений стала следующим местом вложения излишков времени и денег.

Вместо винтажа, купажа и букета мы начали обсуждать эффективность использования голоса за кадром, предыстории сюжета и развитие характеров персонажей.

В 1990-е годы мы обратились к книгам. На смену Роджеру Эберту пришла Опра Уинфри.

И все же по-настоящему огромная разница заключается в том, что пищу можно готовить дома. Снять фильм в домашних условиях невозможно. Но можно дома написать книгу. Или сценарий. А книга или сценарий могут превратиться в фильм.

Сценарист Эндрю Кевин Уокер однажды сказал, что в Лос-Анджелесе любого человека от киносценария отделяет расстояние не более пятидесяти футов. Киносценарии стопками валяются в кузове автомобиля. На письменных столах на работе. На жестких дисках портативных компьютеров. Они находятся в постоянной готовности. Счастливый билет лотереи, гарантирующий джекпот. Не обналиченный чек.

Впервые в истории возникли пять факторов, объясняющих столь оглушительный взрыв страсти к писательству. Строгого порядка таких факторов нет, и эти факторы следующие:

• Свободное время

• Технология

• Материал

• Образование

• И отвращение

Первый фактор представляется самым простым. У все большего числа людей появляется все больше свободного времени. Люди уходят на пенсию, да и живут теперь дольше. Наш образ жизни и отлаженная система социального обеспечения позволяют людям работать меньше, чем раньше. Кроме того, все большее число людей осознает значимость писательского ремесла – правда, исключительно в виде создания книг или сценариев, – все большее число людей пришло к пониманию того, что сочинительство, чтение и исследовательская работа или сбор материала перестали быть исключительно уделом и развлечением высоколобых интеллектуалов. Писательство уже не скромное симпатичное хобби. Оно становится добросовестным финансовым усилием, достойным затраченного времени и энергии. Если вы говорите кому-то, что пишете, то вам, как правило, задают вопрос: «Какие книги вы опубликовали?» Наше ожидание таково: сочинительство равняется деньгам. Во всяком случае, такое равенство применимо к хорошемусочинительству. Тем не менее практически невозможно пробудить к себе внимание без учета второго фактора:

Технология. На первых порах можно выложить свой текст в Интернет, сделать доступным для миллионов читателей во всем мире. Принтер и мини-типографии позволяют отпечатать любое необходимое количество экземпляров любой книги. Это доступно любому, кто желает потратить деньги на то, чтобы опубликовать себя. Любой, у кого под рукой найдется ксерокс и степлер, может опубликовать книгу. Никогда еще это не было так просто. Еще никогда в истории человечества на книжном рынке не появлялось за один год такого количества книг, как теперь. Все они полны третьим фактором:

Материал. Чем больше взрослеет людей, которым есть что вспомнить о своей прошлой жизни, тем больше они боятся утратить хотя бы крупицу воспоминаний. Все эти воспоминания. Их лучшие формулировки, истории, события, байки, способные вызвать безудержный смех у собравшихся за обеденным столом. Их наследие. Их жизнь. Достаточно первого прикосновения болезни Альцгеймера, и все это может кануть навсегда. Кроме того, если о наших лучших приключениях не написать, о них никто так и не узнает. Так что представляется правильным излить их окружающим, доверить бумаге. Оформление и приведение в порядок этих обломков кораблекрушения имеет смысл. Упаковать их в красивую, нарядную обертку и обмотать красивой ленточкой, завязав ее сверху изящным узлом. Первый том трехтомного комплекта в подарочной коробке станет вашей жизнью. Видеокассетой с самыми яркими избранными эпизодами вашего прошлого. Все собрано в одном месте, в том числе и объяснения того, зачем вы это сделали. Объяснения на тот случай, если кто-нибудь вас об этом спросит.

Поблагодарим Господа Бога за фактор номер четыре:

Образование. Потому что все мы знаем, как обращаться с клавиатурой компьютера. Знаем, как расставлять запятые… типа того. Пожалуй. У нас есть программа автоматической проверки орфографии. Мы не боимся сесть за письменный стол и взяться за сочинительство. Стивен Кинг довольно легко с этим справляется. Все эти книги. Вот, например, Ирвин Уэлш, он пишет такие забавные книжки. За письменным столом можно употреблять наркотики, и совершать преступления, и оставаться на свободе, и не растолстеть, и не заболеть. Потому что мы всю жизнь читаем книги. Мы просмотрели миллион фильмов. Фактически это часть нашей мотивации, этот фактор номер пять:

Отвращение. В любой видеотеке найдется лишь пять-шесть приличных фильмов, остальные полное дерьмо. Да и большинство книг – Дерьмо с Большой Буквы. Мы-то можем написать лучше. Мы знаем все главные сюжеты. Все это уже было проанализировано Джозефом Кэмпбеллом, Джоном Гарднером, Э.Б. Уайтом. Вместо того чтобы тратить время и деньги на очередной дрянной фильм или книгу, не попытаться ли самому сделать нечто приличное? То есть, я хочу сказать, почему бы нет?

Затем, извините, ваши семь минут истекли.

Ну хорошо, хорошо, мы, может быть, зашагали по дороге в направлении бездумных, зацикленных на самих себе жизней, где каждое событие ограничено словом и ракурсом кинокамеры. Каждый миг предстает в воображении через объектив той же кинокамеры. Каждая смешная или скорбная фраза занесена на бумагу для того, что быть проданной при первой же представившейся возможности.

Это мир, о котором Сократ никогда не смог бы даже помыслить, мир, в котором экзаменатору предъявляют свою жизнь, но только средствами потенциального книжного и киноязыка.

Где история не выступает в роли результата жизненного опыта.

Теперь опыт необходим для того, чтобы вызвать к жизни историю.

Вроде того, когда мы говорим: «Давайте скажем, что так оно и было».

История – предназначенный для продажи продукт – становится важнее фактического, реального события.

Существует одна опасность: мы можем всю жизнь торопиться, переживая событие за событием, чтобы максимально увеличить список жизненного опыта. Наш запас историй. И наша жажда новых историй может умалить осознание нами реального жизненного опыта. Точно так же, как мы забываем просмотренные нами многочисленные боевики и приключенческие фильмы. Человеческая химия не выносит стимулирования. Или же мы неосознанно защищаем себя, притворяясь, будто нас тут нет, выступая в роли стороннего «очевидца» или хроникера собственной жизни. Таким образом, мы никогда не испытываем никаких эмоций и реально не участвуем в событиях нашей жизни. Зато всегда рационально взвешиваем на весах, вычисляя, на сколько потянет такая история в звонкой монете.

Еще одна опасность состоит в том, что такая поспешная цепочка событий может дать нам мнимое объяснение собственных возможностей. Если события происходят лишь затем, чтобы бросить нам вызов, чтобы испытать нас, и если мы переживаем их лишь для того, чтобы зафиксировать письменно и продать, то разве это значит, что мы действительно живем? Что обретаем зрелость? Или что мы умрем, испытывая смутное ощущение обмана, вызванного нашим писательским отпуском?

Хорошо известны случаи, когда люди прикрываются «исследовательским опытом» лишь для того, чтобы оправдать совершенные ими проступки. Вайнона Райдер, пойманная на краже в магазине, заявила, что желала войти в образ воровки в будущем фильме. Пит Таунсенд объяснил свои заходы на педофилические порносайты тем, что якобы хочет написать книгу о собственном тяжелом детстве.

Дарованная нам свобода слова уже начинает входить в противоречие с законом. Как можно реалистично описать персонажа с наклонностями насильника-садиста, если вы сами никого не изнасиловали? Как можно создавать увлекательные, остросюжетные книги и фильмы, если живешь скучной, размеренной жизнью?

Законы, запрещающие ездить по тротуарам, чувствовать столкновение с человеческими телами, сбиваемыми капотом вашего автомобиля и вдребезги разбивающими ваше ветровое стекло, эти законы являются экономически репрессивными. Стоит всерьез задуматься над ними, и понимаешь, что ограничение доступа к фильмам о потребителях героина и прочих наркотиков есть не что иное, как ограничение свободы вашего ремесла. Невозможно писать достоверные книги о рабстве, если работорговля запрещена правительством.

Все, что основано на «реальной истории», продается гораздо успешнее, чем продукт чистого вымысла.

Но затем, извините, ваши семь минут истекли.

Вообще-то это не такая уж и скверная новость.

Писательские семинары отличает аспект, присущий речевой терапии: они дают возможность выговориться.

Существует мысль о том, что литература – нечто вроде хорошо защищенной лаборатории, позволяющей исследовать самого себя и окружающий мир. В ней можно экспериментировать с персонажами, характерами и общественными структурами, примерять костюмы и социальные роли, чтобы попытаться понять, что из этого может получиться.

Все нужное там уже имеется.

Один позитивный аспект в этом есть. Наверное, это самое осознание и фиксирование реальности даст нам возможность прожить жизнь более интересно. Может быть, мы не повторим былых ошибок. Не будем жениться на алкоголичке. Избежим нежелательной беременности. Потому что теперь-то мы знаем, каким нудным и несимпатичным станет описываемый нами персонаж. Или женский образ, который никогда не будет воплощен на экране Джулией Робертс. Вместо того чтобы следовать в жизни образцам умных и храбрых, но нереальных, вымышленных героев, мы, может быть, станем жить умно и храбро, чтобы наши вымышленные герои брали пример с нас самих.

Подчинить себе историю своего прошлого – зафиксировать ее, исчерпать до самого конца, – это умение может позволить нам войти в будущее и написать правильную историю. Вместо того чтобы позволить жизни просто идти своим чередом, мы сумели набросать сюжет своей собственный жизни. Мы обретем сноровку, которая понадобится нам, чтобы принять такую ответственность. Разовьем в себе способность воображать все более и более точные детали. Сможем более четко фокусировать внимание на том, что следует улучшить, усовершенствовать, отшлифовать.

Вы хотите счастья? Хотите покоя? Хотите быть здоровым?

Любой хороший писатель скажет вам так: «Хочешь быть счастливым, будь им». На что же это похоже? Как можно показать счастье – смутное, абстрактное понятие – при помощи написанного на бумаге слова? Не говорите, а покажите. Покажите мне «счастье».

Таким образом, обретение писательского мастерства означает, что вы учитесь смотреть на себя и окружающий мир как на самый крупный план киноэкрана. Если не что-то другое, так хотя бы умение писать, быть может, заставит вас пристальнее присмотреться к окружающему миру, по-настоящему увидеть его, хотя бы для того, чтобы воспроизвести его на странице текста.

Кто знает, вдруг, приложив еще немного усилий и рефлексии, вы сможете прожить тот вид истории жизни, которую захочет прочитать литературный агент.

Или, может быть… может быть, весь этот процесс – всего лишь наша подготовка к чему-то большему? Если мы способны размышлять и знаем собственные жизни, то, возможно, сумеем не проспать будущее и сможем сами творить его. Кто знает, вдруг весь наш поток книг и фильмов – это путь человечества к осознанию собственной истории. Вариантов выбора. Всех прошлых попыток улучшить мир.

Для этого у нас есть все: время, технология, жизненный опыт, образование и отвращение.

Что было бы, если бы был снят фильм о войне и никто не пришел его смотреть?

Если мы слишком ленивы, чтобы учиться истории нашей истории, то, может быть, нас научат сюжеты. Может быть, это наше «был там-то, делал то-то» убережет нас от провозглашения очередной войны? Если война не предусмотрена сюжетом, то стоит ли тогда беспокоиться? Если война «не сможет найти себе зрителей». Если мы поймем, что война намеренно проиграна на следующий же день после ее начала, то вряд ли кому-то взбредет в голову затеять новую. Войны не будет очень, очень долго.

А после этого что будет, если автор предложит совершенно новую историю? Новый образ жизни, перед которым невозможно устоять и…

Извините, но ваши семь минут истекли.

Битва титанов

Они прибывают сюда из-за гор, чтобы здесь умереть. Сегодня пятница, тринадцатое июня. Сегодняшней ночью будет полнолуние.

Они прибывают сюда, раскрашенные и разукрашенные в пух и прах. Выкрашенные в поросячий цвет, щеголяя огромными свиными рылами – их мягкие розовые уши резко выделяются на фоне голубого неба. Они прибывают сюда, украшенные огромными желтыми бантами, сделанными из крашеной фанеры. Они прибывают сюда, выкрашенные в лазурный цвет, приняв обличье гигантских акул с огромными спинными плавниками. Или же выкрашенные в ядовито-зеленый цвет, в окружении крошечных раскосых инопланетян, столпившихся под серебряным блюдцем радара, и испуская цветные стробоскопические лучи.

Они прибывают сюда, перекрашенные в черный цвет, со слепящими мигалками «скорой помощи». Или же выкрашенные в пятнистый коричневый камуфляж пустыни и разрисованные самодельными карикатурами, на которых боевые снаряды с ревом гоняются за восседающими на верблюдах арабами. Они прибывают сюда, и за ними тянется шлейф дыма для спецэффектов. Настоящие пушки, сваренные из труб и стреляющие черным порохом.

Они прибывают сюда, щеголяя названиями вроде «Зеленый гангстер», или «Викинг», или «Бобровый патруль», из засушливых пшеничных городков, таких как Меса, или Чини, или Спраг. Числом всего восемнадцать, они прибывают сюда, чтобы здесь умереть. Умереть и родиться заново. Быть уничтоженными и спасенными, чтобы вновь вернуться сюда на следующий год.

Сегодня они будут таранить и крушить друг друга, чтобы потом быть собранными по частям заново. То есть власть сегодня принадлежит жизни и смерти.

Они прибывают сюда, чтобы принять участие в Великой Битве Комбайнов.

Сюда – значит в Линд, штат Вашингтон. Население городка Линд составляет 426 человек, а сам он затерялся среди засушливых холмов восточной части штата Вашингтон. Город словно жмется к зерновым элеваторам компании «Юнион грэйн», которые выстроились вдоль железнодорожных путей Северной Берлингтонской ветки. Улицы пронумерованы – Первая, Вторая, Третья – и также тянутся вдоль железной дороги. Улицы, которые пересекают железнодорожное полотно, начинаются с улицы Н, если вы въезжаете в городок с запада. После нее идет улица И, затем Л. А вместе взятые они составляют слово НИЛЬСОН – это фамилия братьев Джеймса и Дугала, которые основали этот городок в 1888 году.

Главный перекресток – пересечение улиц Второй и И – застроен двухэтажными конторами и магазинами. Самое внушительное сооружение центральной части городка – выцветший, в стиле арт-деко, розовый фасад Филипс-билдинг, здесь расположился кинотеатр «Эмпайр», который вот уже несколько десятилетий закрыт. Самое симпатичное здание – отделение банка Уитман, кирпичное, а его название золотыми буквами выведено на окнах. Здание по соседству – парикмахерский салон.

На протяжении сотни миль во все стороны пейзаж одинаково уныл – ковыль и перекати-поле за исключением тех мест, где земля распахана под пшеницу. Там дьяволы вертят пыльные вихри. Железнодорожная ветка соединяет зерновые элеваторы сельских городков вроде Линд и Одесса, Калотус, Ритцвилль и Уилбур. На северном краю Линда высятся бетонные развалины железнодорожной эстакады, которые впечатляют не меньше, чем римский акведук.

Откуда пошло название Линд – неизвестно.

На южной окраине городка раскинулось поле для проведения родео – ряды скамеек под тентом окружили с трех сторон пыльную арену. На гравийном паркинге вокруг помятых и изъеденных ржавчиной остовов участников минувших комбайновых битв лакомятся травой кролики.

Комбайны – это огромные, нерасторопные машины, которые используются при жатве пшеницы. Каждый комбайн имеет по четыре колеса: два огромных, вровень с грудью, передних и два небольших, высотой по колено, задних. Передние колеса тянут машину, ведут ее вперед. Задние колеса – направляющие. Короче говоря, если кто-то сорвет вам задние колеса – можно полагаться на передние. Эти два передних колеса снабжены тормозами – каждое своим. Поэтому, если вам надо, скажем, повернуть вправо, вы блокируете правое колесо и катите только на левом. Чтобы повернуть влево, вы поступаете с точностью до наоборот.

Впереди каждого комбайна есть широкий низкий ковш, так называемая жатка. Он чем-то напоминает ковш бульдозера, только шире, ниже и сделан из листового металла. Он загребает пшеницу. Поступая из жатки, пшеница просеивается, обмолачивается и высыпается в грузовик. Водитель сидит наверху, на высоте шести футов над землей, рядом с двигателем. На вид, если учесть формы и размеры машины, это примерно то же самое, что восседать на стальном слоне.

Здесь же самое главное – поддеть своей жаткой шины другого парня. Или сорвать его жатку. Или искромсать его ремни передачи. Вот почему в прошлые годы участники начали заполнять свои ковши бетоном, или наваривали на них по нескольку слоев боевой брони, или же, наоборот, срезали жатку, чтобы другим было труднее их подцепить.

Теперь эти уловки запрещены правилами. Огромное количество правил поменялось после того, как Фрэнк Брен переехал в 1999 году собственного отца, сломав ему ногу и придавив огромным передним колесом. После этого случая Майк Брен ходит прихрамывая.

В этом году Фрэнк восседает в кабине номера 16, размалеванного в ядовито-желтый цвет и украшенного американским флагом и огромным, вырезанным из фанеры желтым бантом. Имя его боевого слона «Американский дух» или «Желтая лента».

– Стоит сесть за руль, как ощущаешь прилив адреналина, – говорит Фрэнк. – Это, конечно, не то что секс, но очень похоже. Просто упиваешься звуком покореженного металла.

Остальное время года Фрэнк крутит баранку грузовика-зерновоза. Выращивание пшеницы в засушливых краях означает, что здесь нет ирригации, а значит, с деньгами тоже не густо. В восьмидесятые годы отцы города пытались найти способы, чтобы привлечь капитал для празднования столетия Линда. По словам Марка Шестера, водителя под номером 11, которой сидит за рулем «Масси-Супер» 1965 года выпуска, выкрашенного в зеленый цвет и нареченного «Черепахой»: «Все это дело затеял Билл Лумис, владелец машинного парка. Он раздал ребятам старые комбайны. Продал за гроши. Обменял их. Продал, обменял – не в этом дело, главное – он им помог. И парни постарались на славу, так что потом уже не могли остановиться».

И вот теперь в пятнадцатый раз сюда приедут около трех тысяч человек и заплатят по десять баксов с носа, чтобы поглазеть, как Шестер в течение четырех часов будет вновь и вновь таранить своим комбайном семнадцать других, пока кто-то один не выйдет победителем из этого побоища.

Правила таковы: ваша жатка должна быть поднята над землей по крайней мере на шестнадцать дюймов. Разрешается иметь лишь пять галлонов топлива, и ваш топливный бак должен быть надежно защищен и находиться внутри бункера для пшеницы в самом центре вашего комбайна. Можно использовать до десяти штук углового проката для усиления конструкции. С кабины необходимо убрать стекло. Запрещается также для устойчивости наполнять шины гипсом или цементом. Сам участник должен быть не моложе восемнадцати лет, он обязан пользоваться шлемом и ремнем безопасности. А вашему комбайну должно быть никак не меньше четверти века. А еще за участие надо внести взнос в размере пятидесяти долларов.

Судьи дают каждому участнику красный флажок – его надо сохранить до конца сражения.

– Стоит уронить флажок – и все, ваша песенка спета, – говорит восемнадцатилетний Джаред Дэвис, водитель под номером 15, восседающий за рулем модели «Маккормик-151». – Если ваш комбайн ломается и у него из строя выходит мотор, так что вы не в состоянии сдвинуться с места, они дают вам какое-то время на то, чтобы сбросить флаг, и тогда вы выходите из игры.

На заднем конце его комбайна нарисована карикатура – мышь, пытающаяся поймать птичку. Номер 15 носит имя «Микки-Маус».

– Только не подумайте, что мы чокнутые. Мы все здесь совершенно нормальные люди, – говорит Дэвис, – просто нам хочется немного оттянуться. Мы простые рабочие парни. И надо когда-то выпустить пар, вот мы и тараним этот металлолом.

Несмотря на строгие правила, выпить не возбраняется.

Вот что говорит по этому поводу Дэвис, пропустив банку «корса»:

– Раз стоишь на ногах, значит, можешь сесть и за руль.

* * *

На поросшей травой площадке позади арены – Майк Хардунг, уже третий год подряд, управляя своим железным конем по имени «Зеленый гангстер» – комбайном «Джон Дир 7700» 1973 года выпуска.

– Жена в таких случаях ужасно за меня волнуется, но я и без того любитель отмочить что-нибудь сумасшедшее, – говорит Хардунг. – Например, я люблю принимать участие в гонках на газонокосилках, когда сидишь на ней верхом. И это вам не пустяк какой-нибудь. Это соревнования, которые проводит Северо-Восточная ассоциация гонок на газонокосилках. Мы там развиваем скорость до сорока миль в час – сидя верхом на газонокосилках.

Что касается побоища на комбайнах, когда вы, сидя высоко над землей, пытаетесь протаранить железным мамонтом своего собрата, то дело, по словам Хардунга, обстоит примерно так:

– На поле царит полная неразбериха. Никогда не знаешь толком, на кого прешь. Главное, высмотреть слабое место, например, корму комбайна или шины. И тогда полдела сделано, главное – идти напролом вперед и добить противника. Это в моем духе.

Указывая на ремни передачи, которые соединяют мотор и переднюю ось, Хардунг говорит:

– Главное – защищать передачу, чтобы никто не смог подобраться к ней. Стоит порваться ремню, и вам хана. Некоторые комбайны снабжены гидростатическим приводом, у них нет коробки передач, – добавляет Хардунг, – поэтому чем сильнее жмешь на рычаг, тем быстрее машина прет вперед. У других комбайнов ручная передача. Водители таких машин дают клятвы, сжимая в руках рычаг скоростей. Другие клянутся тем, что перед соревнованием не брали в рот ни капли. То есть у каждого своя стратегия. Я просто выезжаю вперед, – говорит Хардунг, – и стараюсь оценить обстановку. Атакую самых деловых. Мелюзгу оставляю в покое – если только, конечно, они первыми не попрут на меня. Сам увидишь, как летят шины. Порой мы сталкиваемся с такой силой, что отваливаются жатки или задние щитки. Пару лет назад, помнится, одного парня завалили набок.

Чтобы устранять поломки во время передышек, Хардунг и его ремонтная бригада привезли для «Зеленого гангстера» несколько ящиков запчастей и всякой всячины, что может понадобиться в такой ситуации. Задние щитки для комбайна. Оси. Шины. Колеса. Сварочный аппарат. Краны. Точильные станки. А еще пиво.

– Если дела на ферме пойдут туго, – говорит Хардунг, – я приведу сюда мои собственные комбайны.

Когда его спрашиваешь, кого из соперников он больше всего опасается, Хардунг указывает на огромный комбайн, выкрашенный в голубой цвет, со спинным плавником, вырастающим из крыши кабины. У этого монстра огромные белые зубы и тряпичный, словно наполовину съеденный манекен, который свешивается из нарисованной на жатке пасти. Впереди огромными черными буквами выведено «Джош».

– Мне главное – остерегаться «Челюстей», – говорит Хардунг. – Это настоящий великан, потому что предназначен для холмистой местности, и у него внутри будет побольше железа. И еще литые колеса. Такого просто так не пробьешь.

Джо Кнодел – водитель-новичок, ему всего восемнадцать. Начиная с четырнадцати лет, он и его приятель Мэтт Миллер привозили и ремонтировали «Челюсти», комбайн марки «Джон Дир 6602», но за руль во время сражений садились их отцы. Первые два года они возвращались домой победителями. В прошлом году им крупно не повезло – их великан замер на месте с разорванной передней шиной, и это когда им оставалось добить всего троих соперников.

– В принципе, как ни старайся, защитить себя практически невозможно, – говорит Кнодел. – Главное – быть осмотрительным и не дать другим зажать тебя, чтобы никто не пристроился тебе в хвост, потому что потом ему ничего не стоит раскромсать твои шины. Я всегда стараюсь держаться чуть поодаль и побольше двигаться, потому что в противном случае мне крышка.

Первым делом я пытаюсь посадить их в грязь. Пру на них сзади тараном, пытаясь сбить задние колеса. Стоит сесть в грязь, и ни о какой скорости говорить уже не приходится. Можно сказать, половина возможностей упущена. Если же вообще потерять шину, то задница вашей машины будет пахать по земле. Иногда случается потерять обода, и тогда корма будет просто тащиться волоком.

Эх, не терпится мне ввязаться в это дело, – сообщает Кнодел. – Я, можно сказать, всю жизнь спал и видел этот день. И вот он, черт возьми, настал! И я места себе не нахожу от волнения. Прошлой ночью я даже не мог уснуть, так и проворочался до самого утра. Не помню, чтобы я пропустил хотя бы одно сражение, – добавляет он. – У нас дома подготовка обычно идет полным ходом. Мы всегда приезжаем сюда на родео и на комбайновые бои. Сегодня моя мечта станет явью – ведь я наконец смогу сам сесть за баранку. А если повезет выиграть раунд, то еще и получу триста баксов. За второе место дают двести, за третье – сто. Если же выиграть все бои, увезешь с собою тысячу. А это уже приличные деньги.

Страховка здесь не предусмотрена, – добавляет Кнодел. – Мы ничего не подписываем, что у многих просто в голове не укладывается. Люди полагают, что нас наверняка заставляют подписывать какую-нибудь бумагу, в которой говорится, что если кто-то пострадает, то устроители не несут ответственности, но на самом деле мы ничего такого не подписываем. Мы собираемся здесь – все до одного! – чтобы оторваться по полной. И потому понимаем, чем при этом рискуем.

* * *

Трибуны постепенно заполняются народом. К паркингу тянется вереница автомобилей и грузовиков. Поливальная машина орошает арену родео водой.

В самом начале соревнований комбайны выезжают на поле и выстраиваются двумя рядами. Пока они ждут, зрители на трибунах встают. Бетани Томпсон, королева родео последних трех лет, выезжает верхом в наряде, украшенном красно-бело-голубыми блестками, и с американским флагом в руках. Она пускается в галоп вокруг комбайнов, с каждым кругом набирая скорость. Бетани Томпсон несется все быстрей и быстрей, флаг в ее руках гордо реет на ветру. Водители встают и, положа правую руку на сердце, вместе с тремя тысячами зрителей приносят присягу верности флагу. Те, кто приехал сюда из больших городов, обычно получают пинок под зад за то, что забывают при этом снять шляпу.

Сражение состоит из четырех раундов. Первый, отборочный, для водителей, которые уже раньше принимали участие в поединках, второй – для новичков, третий – вновь для опытных водителей; четвертый начинается с утешительных боев для тех проигравших, чьи машины еще на ходу; после них выходят победители предыдущих трех и все те, кто еще способен передвигаться, и тогда начинается побоище не на жизнь, а на смерть.

После присяги судья зачитывает посвящение, написанное водителем Кейси Нилсоном и командой комбайна под номером 9, модели «Маккормик-503» 1972 года выпуска, над кабиной которого красно-синими лучами бьет в глаза вращающаяся мигалка от машины «скорой помощи». У Нилсона на голове курчавый парик в стиле «афро». Это его талисман, без него он никогда не садится за руль. Отсюда его прозвище – Африканец. Свою машину он окрестил «Громовержец».

Из громкоговорителей доносится:

– Команда комбайна Торговой компании города Одесса хочет поблагодарить представителей местной пожарной команды за их преданность делу и самоотверженный труд. Если бы не вы, многие из нас не смогли бы принять участие в сегодняшнем соревновании.

Все комбайны, за исключением шести, покидают арену, и первый раунд начинается.

– Господи, помоги нам, чтобы сегодняшнее сражение удалось на славу и чтобы никто не пострадал! – доносится из громкоговорителя голос судьи.

Буквально в первые мгновения «Черепаха» Марка Шестера теряет заднюю шину, «Зеленый гангстер» и «Фабрика монстров» – задние жатки. «Боевая машина», «Серебряная пуля» и «Бобровый патруль» гоняются друг за другом, только грязь летит во все стороны. Моторы ревут вовсю, и все дышат выхлопными газами. У «Зеленого гангстера» лопается передняя шина. У «Фабрики монстров» – задняя, и водитель, Джастин Миллер, похоже, оказался в нелегкой ситуации – он замер на месте и нырнул в машинное отделение комбайна. «Серебряная пуля» застряла посреди арены как вкопанная – судья объявляет, что она выходит из состязаний, и водитель Майк Лонгмайер роняет свой красный флажок.

У «Бобрового патруля» начисто сорвано заднее колесо, затем задняя ось, но он упорно отказывается сдаваться и тащится вперед на одних передних колесах. Неожиданно его таранит в зад «Красная молния». У «Зеленого гангстера» лопается кожух двигателя, и оттуда начинает клубами валить дым. У «Красной молнии» загорается двигатель. «Фабрика монстров» неожиданно оживает, и Миллер вновь занимает свое место за баранкой. «Бобровый патруль» продолжает ползти по полю. «Фабрика монстров» срывает заднюю часть «Черепахи». Откуда-то с крыши «Зеленого гангстера» падает баклажка пива. У «Черепахи» отваливается задняя ось. Миллер тем временем вновь застрял на одном месте. Судьи удаляют «Черепаху» с арены, и Шестер роняет свой красный флажок. «Фабрика монстров» не в состоянии сражаться дальше, и таким образом победителем становится «Зеленый гангстер».

На ремонтной площадке команда механиков окружает «Фабрику». Слышно, как стучат молотки, как трещит покореженный металл. Во все стороны летят искры от сварки.

– Мне все равно, кто выйдет победителем, главное – чтобы продержаться как можно дольше и биться, покуда хватает сил, – говорит Миллер, которому еще остается утешительный раунд. Рассказывая о том, как лучше наносить удары, он замечает: – Я использую тормоза. На этих комбайнах с каждой стороны имеется отдельный тормоз, поэтому если их заблокировать, то можно вертеться на одном месте и таким образом задействовать для удара один из концов жатки. Он будет вращаться раз в пять-шесть быстрее самого комбайна, и поэтому – если кого-то задеть, удар получается такой мощный, что из строя выходит практически вся машина. То есть размахиваешь своей жаткой, как ветряной мельницей. Так запросто можно вспороть шину. Или вообще сорвать колесо. Жатка делает этак двадцать – двадцать пять миль в час. И тогда комбайн чуть ли не взлетает! То есть его задница прямо-таки взмывает над землей фута на два, не меньше, ей-богу!

В перерывах между сражениями на арену выкатывают погрузчик и грузовик, чтобы убрать с поля боя останки поверженных гигантов – сорванные железные уголки и покореженные жатки. Королева родео Бетани Томпсон бросает в толпу зрителей футболки. Пиво течет рекой.

А на другом конце арены начинающие водители вроде Дэвиса и Кнодела – почти все как один только-только со школьной скамьи, кроме Гэрри Биттика, сидящего за рулем «Танка», – выстраиваются в ряд для предстоящего раунда.

В течение минуты Джефф Йербич и его «Джек-Потрошитель» выходят из игры – лопнули обе задние шины. «Маленькие зеленые человечки» таранят «Танк» – последний накренился так сильно, что кажется, вот-вот перевернется. «Челюсти» теряют заднее колесо. У «Микки-Мауса» жатка сплющена в лепешку, словно она сделана из фольги. «Танк» замирает на месте и роняет красный флажок. «Челюсти» по кругу гоняются за «Маленькими зелеными человечками». Кноделу удалось вогнать свою жатку в передние шины «Микки-Мауса» и вспороть их. «Микки-Маус» замирает на месте, но «Челюсти» продолжают крушить его до тех пор, пока судьи не велят проигравшему бросить красный флажок. «Челюсти» теряют одну заднюю шину, но продолжают с завидным упорством ползти вперед. «Викинг» уже испустил дух. «Танк» потерял в бою жатку. Время на исходе, и на арене в боеспособном состоянии остаются только «Челюсти» и «Маленькие зеленые человечки».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.