Владимир Печенкин
«Мустанг» против «Коломбины», или Провинциальная мафийка

1

Просыпаться не хотелось. Но и опять уснуть тоже не удавалось, хоть он и старался, угадывая в тяжком, болезненном полусне, что окончательное пробуждение не сулит ничего хорошего. А и без того тошнехонько, во всем теле разбитость, каждая жилка ноет, к горлу подступает тошнота. Где же это вчера перебрал? Какой сегодня день? Идти на работу или выходной? Хоть бы выходной, никаких сил нет. Утро сейчас или вечер? Может, вечер, тогда еще ничего, до завтра полегчает. Кто это кашляет, хрипит рядом? Странно…

Владимир Павлович приоткрыл глаза. Голая лампочка под серым низким потолком. Унылые стены, кровати какие-то… В больницу, что ли, попал? На соседней койке сидит незнакомый субъект, надрывно кашляет, тряся встрепанными волосами, сплевывает на пол. Господи, куда же это занесло? Владимир Павлович зажмурился. Стал вспоминать, что же было вчера…

Седьмое число было, вот что. Получка. Выдали ему на руки… Так, минус алименты, минус кредит, подоходный, за профсоюз… Девяносто пять на руки, не жирно. Ах да, еще за халтурку выплатили, с напарником вышло по сто двадцать на нос. Собственно, с халтурной деньги и началось, обмыть же надо. Тем более у напарника подруга работает в винном отделе, так что для него бутылка не проблема. Сперва посидели в сквере. Но там холодно, ветер. Не лето лее, хотя и с бутылкой. Напарник сбегал за второй. Ее пили в городском туалете. Больше ничего не помнит Владимир Павлович… Опять будет Клава стонать: да когда это кончится, да чтоб ты сгорел от своей водки, да уйду к маме, ну и прочее.

– Ты! Закурить есть?

Почему этот кашлюн сразу на «ты»? С ним, что ли, вчера пили? У-у, морда, такие в белой горячке мерещатся. Майка грязная, трусы тоже, сам трясется весь. За ним, на другой койке, еще ворочается кто-то и кряхтит. Угораздило в такую компанию…

Изморщившись от множества болей во всем теле, Владимир Павлович приподнялся, огляделся…

– Где это мы?

– Ха, не узнал! – оскалился сосед. – Слышь, Толик, он не узнал! В вытрезвиловке мы, понял? Курить есть?

Владимир Павлович чуть не застонал… В вытрезвителе… Надо же так вляпаться! Обмыли, называется, халтурку, теперь сам не отмоешься. Из милиции на завод пришлют «телегу»: «…Механик ремонтно-строительного цеха Ничков В. П. доставлен в состоянии опьянения…» Надо было после первой бутылки идти сразу домой, а то без закуски, наскоро…

Боль клонила голову на тощую, десятой свежести, подушку. Владимир Павлович съежился, закрылся скверно пахнущим одеялом, дабы в горьком одиночестве переживать душевные и телесные страдания, не слышать матерного бормотания соседа.

Но и это призрачное одиночество было нарушено. Взвизгнула, хлопнула дверь, кто-то вошел. Голос громкий, начальственный:

– Ну что, ханурики? Как вы тут? Продрыхлись или косые еще? Сможете домой уехать или до утра погостите?

Ага, значит, еще вечер. Владимир Павлович высунул голову из-под одеяла. Молодой милицейский сержант стоял у двери.

– В порядке мы, начальник, – лениво прохрипел патлатый. – Выпускай, пока трамваи ходят.

«Значит, нет еще двух часов ночи, – обрадовался Владимир Павлович. – До работы можно отоспаться. Ах, опохмелиться бы, чтоб голова прошла и не тошнило».

– А третий как? – Сержант подошел к койке Ничкова, отдернул одеяло. – А? Очухался?

– Да-да, я хорошо себя чувствую, – виновато, заискивающе улыбнулся Владимир Павлович.

– Тогда по-одымайсь! На выход шагом марш!

Солдафон… Владимир Павлович, пожалуй, остался бы здесь до утра – отлежаться малость, перетерпеть ломоту в теле, отдалить разговор с женой. Тем более если в палате – или как называется здешний вертеп? – останется он один: вон, оба соседа уже пошлепали босиком по бетонному полу к двери.

– Эй, ты идешь или нет? – окликнул сержант.

– Да-да, сейчас, – засуетился Ничков.

«Нужно вести себя вежливо, тогда, может быть, не сообщат в цех. С кем бы поговорить, чтобы не сообщали? Объяснить, что я механик, то есть итээр, неудобно перед подчиненными… Но тольхо не с этим сержантом…»

В коридоре сержант велел двоим «приставить ногу», а патлатого кашлюна увел в дежурку. Второй парень, белобрысый, с бледным одутловатым лицом и водянистыми равнодушными глазами, почесывался, зевал, шмыгал носом. Его позвали вторым, когда патлатый вышел из дежурки, одетый в мятую болонь-евую куртку и еще более мятые штаны, полосатые, как матрац, в короткие сапоги из кожзаменителя. Он сразу закурил, уже свысока оглядывая Ничкова, дрожащего в майке и трусах, босиком.

– Ты чо, и верно в первый раз подзалетел?

Отвечать этой обезьяне Ничков не посчитал нужным.

Сержант высунулся, кивнул ему: заходи. В дежурке осмотрела пожилая фельдшерица, спросила о чем-то, он угодливо ответил, соображая лихорадочно, как бы попросить ее, чтобы не сообщали… Но и фельдшерица, и дежурный офицер говорили и глядели так официально, что отповедь можно было предвидеть заранее. Ну надо же, надо же!

Ему велели расписаться в журнале, и он послушно расписался, за что – не обратил внимания. Сержант выложил на скамью одежду, перевязанную ремнем. Пока Владимир Павлович одевался, дежурный казенным голосом проводил с ним профилактическую беседу о вреде пьянства и алкоголизма. Из-за головной боли Владимир Павлович мало что понимал, однако лепетал «да-да» и «не повторится».

Наконец лейтенант перешел к практическим делам:

– У вас, Ничков, при задержании изъято на хранение: часы наручные марки «Ракета», так? – получите ваши часы; пропуск на завод – получите; денег при вас было сто девяносто два рубля тридцать две копейки, так? Двадцать пять рублей удерживаю за услуги, вот квитанция. Остальные получите. Сто шестьдесят семь, так? Ничков, что же вы этак небрежно суете по карманам, деньги ведь, не бумажки. Потеряете, потом скажете, что в милиции захамили.

– Да-да… То есть нет-нет, я потом дома сосчитаю, спасибо.

– На здоровье, Ничков. Сейчас без десяти час ночи, садитесь на трамвай, езжайте прямо домой, понятно?

– Да-да, конечно. Товарищ лейтенант, позвольте, э-э… попросить…

Тут из коридора крикнули:

– Дежурный! Еще одного привезли, лыка не вяжет. К вам или сразу на койку?

Сержант заторопил:

– Давай, Ничков, давай по-быстрому. Шагай да больше не напивайся.

Пришлось уйти, не высказав заветную просьбу.

Две уныло согбенные тени стояли во дворе, курили молча. Была мартовская оттепель. Но Владимира Павловича и в демисезонном пальто, в ондатровой шапке-боярке била мелкая похмельная дрожь. Поеживаясь, он двинулся на трамвай. Ехать семь пролетов, выходить на восьмой остановке, там пройти два квартала, и будет он дома, где ожидает скандал…

– Чо, мужик, мандраж, берет? Кто это? А, тот, патлатый.

– Да-да, знаете, холодновато.

– Не-е, это оно с похмелюги. Счас бы пузырь на троих, и порядок. Скажи, Толик?

Второй парень что-то утвердительно буркнул. Владимир Павлович представил, как берет в руку стакан, как глотает… К горлу снова подступила тошнота… и отступила. Да-да, вот что нужно сейчас! Отпустила бы боль в висках, ломота в теле. Увереннее говорил бы с Клавой. Пошел бы утром в цех при нормальном самочувствии. Но, к сожалению…

– К сожалению, нечем это… подлечиться. Нету в городе ночных баров-ресторанов, хм.

– Были бы деньги, выпить найдем.

– Как, ночью?

– А ты думал! Четвертак, и пузырь счас будет. У тебя ж есть, чо жмешься. Двадцать пять рублей давай, сообразим на троих и разбежимся.

Владимир Павлович выпить любил… Но был не алкашнее других, на работе всегда в норме, прогулов нет… Однако именно сегодня объяснить все это жене окажется весьма затруднительно, потому что не в форме, самочувствие паршивое. И если человек берется где-то достать… Правда, человек-то грязный, несимпатичный. Господи, да кто может показаться симпатичным с такого похмелья!

– Собственно, двадцать пять рублей я мог бы…

– Ну и порядок. Счас сообразим. Во, трамвай идет.

– Мне не в эту сторону.

– В эту, друг, в эту. До вокзала доедем, чердак подремонтируем, там видно будет, кому куда. Аида садимся.

И покатился Владимир Павлович Ничков в обратную от дома сторону, терзаемый, с одной стороны, похмельем, с другой – угрызениями совести.

К счастью, и в кромешной тьме бывают удачи. Как приехали на вокзал, патлатый парень взял у Ничкова две десятки и пятерку, побежал рысцой к стоянке автотранспорта. И тут же вернулся с бутылкой под полою.

– Во, видал? На хрена сдался ночной ресторан, когда есть бомбежники круглые сутки. Какие-какие! Которые бомбят. Водкой, значит, торгуют, балда ты бестолковая. Пора бы знать, не в детсадике, в вытрезвиловке бываешь. Не боись, счас подлечимся:

Зашли в зал ожидания. Тепло, малолюдно. Все сидят, дремлют. Милиции не видать. Устроились за киоском Союзпечати. Патлатый ловко сковырнул пробку, взболтнул бутылку, протянул Владимиру Павловичу.

– Тяни первый.

– Э-э, я из горлышка не привык.

– Хы! Тоже мне, интеллигенция. Слышь, Толик, он не привык. Ладно, счас сделаем.

Сорвался с места, мелким бесом подкатился к молодой женщине, дремавшей с девочкой на коленях. Поулыбался, пошептал. Женщина осторожно, чтобы не разбудить дочурку, расстегнула хозяйственную сумку, вынула и подала эмалированную кружечку с картинкой: зайка с морковкой под елочкой.

Выпили. Поправились. Загрызли по очереди черствым пряником, сохранившимся от прошлых подобных пиршеств в кармане у Толика. Владимир Павлович старался укусить с краю, где не тронуто зубами собутыльников, которые хотя и славные ребята, но несколько грязноваты. Черт возьми, какие контрасты подбрасывает человеку жизнь! Всего полчаса назад было все так скверно, и вот стало гораздо лучше. Серая тоска вытрезвителя отодвинулась в прошлое, домашний скандал – в будущее, а «телега» из милиции в цех – ерунда, переживем! Патлатого, как выяснилось, зовут интеллигентно – Макс. Он не такой уж отвратительный тип, как показалось там, в дурацком заведении. С ним приятно беседовать, он умеет слушать. И второй, Толик, тоже ничего. И ночной вокзал по-своему уютен, романтичен даже. Будто и сам ждешь поезда, и прошлое отошло, оставив грустноватые воспоминания о цехе, жене… да-да, и о вытрезвителе, будь он проклят, потому что, как говорится, быль молодцу не укор…

– Ну чо, мужики, резину-то тянуть, допьем? – Макс наклонил бутылку над кружкой, прищурил глаз, как снайпер на мишень. Но Толик вдруг шепнул:

– Атас! Мент!

По проходу меж эмпээсовских жестких сидений в их сторону направлялся милиционер.

Владимир Павлович, будучи не всегда умеренным в выпивке, относился к милиции с опаской. Сегодня же, напуганный вытрезвителем, просто взмок от страха, хотя и не видел за собой никакой особенной вины. Опытный Макс с ловкостью иллюзиониста мгновенно спрятал бутылку под курткой, кружку сунул в карман и встретил милиционера невинным взором. Однако и вокзальные службы не лыком шиты: бутылку милиционер, может, и не заметил, но подозрительную компанию сразу отличил от потенциальных пассажиров. Подошел, ладонь к шапке:

– Куда едем? Или приехали?

– Приехали, начальник. Друга вот встретил, вместе работали на комсомольской стройке. – Макс обнял Владимира Павловича, потряс за плечи.

– Да-да, – растерянно промямлил Ничков.

– И до утра тут обниматься намерены, друзья-комсомольцы? – явно не поверил постовой.

– А чо, уже поздно? Вовка, сколь на твоем хренометре? О, третий час! Айда, мужики, по домам, кабы на работу не проспать. Берем тачку и… Спасибо, начальник, что подсказал.

Милиционер следовал за ними до самого выхода из вокзала.

На улице похолодало. После тепла опять заколотила дрожь. Собутыльники прытко пошагали через площадь. Кругом ни души. Трамваи не ходят. Спит город. Никому нет печали до Владимира Павловича Ничкова, заблудшего механика ремонтно-строительного цеха. В отдалении, на автостоянке, коротают ночь с десяток машин, на некоторых по-кошачьи светятся зеленые огоньки. Можно взять такси и уехать домой, к жене… Однако Владимир Павлович, как многие слабовольные люди, понимая неизбежность объяснения, желал хотя бы отдалить его, сколь возможно. И поспешил вслед за Максом и Толиком в подъезд дома у площади. Здесь голо, тускло, но более-менее тепло.

– Эх, допьем, чтоб не гребтелось, – сказал Макс, садясь на ступеньку в пролете между первым и вторым этажами. Поставил рядом бутылку и кружку. – Где закусь? Вовка, ты пряник сожрал? Нет? Толик, ты? Гад ты, понял? Вовка у нас ин-тел-ли-гент, без закуси не пьет, понимаешь. Черт с ним, нам больше достанется. Ладно, шутю я. – Разглядел на кружке зайца с морковкой. – Ну, заяц, погоди!

– Кружку надо будет отдать той женщине, у нее ребенок, —

сказал Ничков вяло.

– Ага, там мент попутает. Ничо, перебьется баба.

– Нехорошо получится, – слабо проявил честность Ничков.

– Да пошел ты знаешь куда… На, глотай. Нехорошо ему. Водяра кончилась, вот это нехорошо. ГУ, дай бог, не последняя. – Он вылил в себя остатки водки не глотая.

Вот и все. Финита ля комедиа. Надо идти домой. Через пять часов механик Ничков должен быть как штык у себя в цехе. Лица собутыльников в блеклом свете подъездной лампочки казались постаревшими, измятыми, далеко не такими дружескими, как на вокзале. Макс лениво ругался, Толик слушал, сопел. И выдал:

– Еще бутылку, и нормально будет.

– Точно! – будто того и ждал Макс. – Вовка, гони еще четвертак, не жмись. Счас сбегаю.

Это бы отсрочило Клавин скандальный крик. Однако после «лечения» и прогулки по холодку голова у Ничкова уж не так тупо болела, появилось в ней кое-какое здравомыслие.

– Довольно, товарищи, – поднялся он со ступеньки. – Так и до прогула долечиться можно. Вы как хотите, а я домой.

– Да брось, Вовка, успеешь к бабе под бок, куды она денется. Еще одну раздавим и разбежимся, а?

Макс опять разонравился Ничкову. Наглый тип. Вот и кружку у женщины захамил, и малознакомого человека называет Вовкой. Еще поить их за свои кровные. Владимир Павлович помотал головой, надвинул глубже шапку-боярку и решительно потопал вниз.

– Эй, ты! Не хошь пить, не надо. Ты нам дай четвертак, слышишь? Взаймы. Я отдам, сука буду. Скажи адрес, завтра принесу, не боись. Чо, не веришь? Да чтоб я из-за четвертной марался, совесть терял!

Про совесть Максову услыша, Владимир Павлович приостановился, оглядел его мятую куртку, сальные сосульки волос, детскую кружечку в руке – заяц с морковкой. Еще раз мотнул головой. Оставалось пяток ступенек, когда сверху по лестнице застучали поспешные шаги. Не успел испугаться, как в голове зазвенело от тупого удара. Владимир Павлович упал, его ударили еще – в лицо кулаком, в бок ботинком.

– Жлоб, мать твою…

Он не кричал, инстинктивно понимая, что будет хуже. Наглая рука залезла в карман – не протестовал: жизнь дороже. Ткнули еще раз в бок, сорвали с руки часы – лежал, притворяясь потерявшим сознание. Хлопнула дверь. Владимир Павлович еще полежал для верности. Ни звука. Тогда он со стоном сел на бетонную ступеньку. Тело ныло еще надсаднее, чем там, в вытрезвителе. Из подъездной двери тянуло сквозняком. Поискал шапку – нету, утащили. Полез в карман – и застонал от боли, обиды, от жалости к себе: Макс выгреб деньги, сколько ухватила его грязная пятерня, от получки и халтурки осталось – сколько? Четыре десятки, пятерка, рубли… Алкоголики, мерзавцы, подонки!

Вечером другого дня, все перетерпев и как следует осердившись, Владимир Павлович поехал в милицию. Трехэтажное здание райотдела пробудило нехорошие воспоминания. Вон они, ступеньки вниз, в подвальное помещение… Но было жалко денег, шапки-боярки из ондатры. Ничков все-таки спустился в дежурку нытрезвителя.

На месте вчерашнего лейтенанта сидел пожилой старшина. Владимир Павлович, заикаясь и путаясь, рассказал ему, что вчера по нелепой случайности его забрали, водворили…

– Сегодня-то зачем пришел? Понравилось у нас?

Тоже, юморист казарменный… Но Ничков униженно хохотнул, сразу на себя за это озлившись. И продолжил уже несколько грубовато: мол, милиции лучше бы грабителей отлавливать, чем хватать почти трезвых…

– Да в чем, собственно, дело? – насупился старшина.

Ничков рассказал, опустив подробности о распитии бутылки, но подчеркнув циничность грабежа. И попросил адреса тех двоих отбросов общества, с кем пришлось вчера делить казенный кров.

– Тут тебе не адресное бюро, – отрезал старшина. – И ни каких справок частным лицам мы не даем. Ограбили, так пиши заявление, как положено.

– Да-да, конечно. Я напишу и принесу.

Владимир Павлович нахлобучил старую ушанку, носимую теперь взамен утраченной ондатровой боярки, и торопливб удалился. Писать заявление он не собирался: все равно, судя по аппетитам Макса на выпивку, денег не вернуть, только затаскают повестками в милицию. Надо же! Какая невезучая жизнь!

2

В кабинет заглянул Костя Калитин.

– Здравствуй, Миша. Говорят, ты меня искал?

– Ага. Заходи, садись, – поднялся ему навстречу Мельников.

Калитин сел, поправил очки, обратил к товарищу продолговатое высоколобое лицо:

– Что вам угодно, коллега, как сказал продавец продмага продавцу промтоварного магазина.

– Ну, ты изъясняешься прямо в стиле Ильфа и Петрова. Вот что значит работать в ОБХСС, общаться с интеллигентным жульем. А мы, чернорабочие угрозыска, от грабителей да путан слышим один мат.

– Завидуешь? Так и быть, пиши заявление о переводе к нам, замолвлю словечко по знакомству. Только ведь скоро обратно запросишься. Посидишь месяц над липовыми счетами, бестоварными накладными, в которых сам черт с высшим экономическим образованием не разберется, да и возопишь: где мои простые и понятные грабители да путаны! Лучше говори, зачем искал.

– Скажу. Мы тоже умеем изъясняться красиво, в стиле римских ораторов. Например: доколе, Калитин, будут злоупотреблять нашим терпением барыги-бомбежники?

Калитин сразу поскучнел.

– Вон ты о чем. Доколе? А дотоле, пока им бомбежка выгодна. Или покуда не примет правительство действенный против них закон.

– Костик, насчет действенных законов и я не прочь поплакать тебе в жилетку, да что толку? Ныне существующие законы и те бездействуют во имя гуманности, а ты жаждешь новых – зачем?

– Никак не могу привыкнуть к упрекам в бездействии.

– И не привыкай. Без нас с тобой многие держат шаткость законов за ширму для собственного ленивого житья. И вообще, не надо заводиться, Костя, эмоции для нас излишняя роскошь.

У капитана Калитина выдержки хватало и на затяжные беседы с матерыми аферистами, и на оголтелое вранье дешевых ловчил. Но изредка он позволял себе излить скопившуюся на душе горечь другу Мише Мельникову.

– Эти водочные дельцы – как комары, всюду вьются, а к задержанию не даются. Но когда и задержим, так меры принимаются символические. Они же наглеют безнаказанно, потому что штраф в сотню рублей им что слону дробинка, за одну ночь наверстают. Но и этот штраф судьи назначают редко. Помнишь, рассказывал тебе про бомбежника матерого Яликова Дениса? Кличка у него пикантная – Денька Уксус. Было дело, всучил алкашу на опохмелку вместо водки бутылку уксуса, двадцать рублей содрал. Так вот, в феврале мы его взяли с поличным. Полмесяца выслеживали. Нашли и того клиента, что уксуса хлебнул за двадцатку. Передали дело в суд. Один потерпевший, который за уксус осердился, подтвердил спекуляцию и обман, остальные двое от собственных первоначальных показаний отреклись на суде, наши фотоснимки судья посчитал нечеткими и недоказательными. В результате за одноразовую попытку обмана – десятка штрафа. Деня Уксус хохотал над обэхээсниками…

– А если подтверждается свидетелями систематическая спекуляция?

– Хрен редьки не слаще. Есть такой Садриддинов, водитель райпищеторговского «газика», так мы, наученные опытом, вменили ему в вину шесть эпизодов. Тот же, между прочим, судья разбирал дело. И виноватыми у него получились мы, обэхээсники: знали-де, а не пресекли своевременно, тем самым способствовали спекуляции. А сколько времени и сил тратим, гоняясь за их «Волгами» и «Жигулями»! Честное слово, лучше раскапывать хищения в особо крупных размерах, с ними тоже много мороки, зато возвращаем в казну нахапанное и сам хапун несет заслуженное наказание, что для нестойких наших сограждан тоже профилактика.

– Однако ловить водочных барыг надо, от них много уголовщины заводится. В прошлом месяце четыре ночные драки, одно тяжкое телесное повреждение, не считая легких, два грабежа.

– А если ближе к делу? – Калитин снял очки, протер их носовым платком, близоруко моргая карими глазами.

– А дело такое. – Мельников вкратце пересказал ему историю незадачливого механика Ничкова.

– Ничего, полезно для перевоспитания пьяниц, – невесело улыбнулся Калитин. – Будет знать, что глупость – дорогое удовольствие… Бомбежник кто: таксист, частник? Номер машины ограбленный не запомнил? Конечно, ему не до этого было.

– Водку покупал один из грабителей. Ничков бомбежника и не видел. У потерпевшего отобрали деньги, часы, шапку. Не исключено, что отнятое продали бомбежнику за водку же.

– Личность грабителей установлена, разумеется?

– Слушай дальше. В регистрационном журнале значится, что вместе с Ничковым очухивались в богоугодном нашем заведении рабочий холодильника Макс Ленцов и временно не работающий Анатолий Зуйков.

– Тогда все просто.

– Да не сказал бы. Ленцов с холодильника уволен за прогулы, по месту прописки не проживает, хозяйка квартиры намерена выписать его как неплательщика. Зуйков живет в селе Шайтанке, запрос о нем направили в Пригородный райотдел.

– Миша, что-то я не улавливаю, какую роль в этом детективном сюжетике ты отводишь ОБХСС. Если ты забыл, то напоминаю, что служба наша называется «отдел борьбы с хищениями социалистической собственности». Искать без вести пропавшего Макса Ленцова не по нашей части.

– Его и искать не надо, вчера опять доставлен в вытрезвитель. Дежурный утром позвонил мне, я Ленцова допросил. Он активно пропивал отнятые у Ничкова деньги и что-то очень прытко их растранжирил. Шапку и часы отдал за две бутылки тому же бомбежнику, у которого отоваривался всегда. Макс говорит, что это честный бомбежник, воду или уксус клиенту не всучит. Номер и марку его машины Макс, естественно, не помнит, самого бомбежника знает только по кличке – Носарь, так его зовут клиенты из «пятой бригады»[1]. Вопрос: что известно твоей службе о бомбежнике по кличке Носарь?

– В наших святцах таковой не фигурирует. Что, у него фамилия звучит похоже? Или длинный нос?

– Макс с похмелья обмолвился, что нос у того честного барыги на семерых рос. На повторном допросе заявил: я, дескать, нос ему не мерил, мне лишь бы градусы были.

– Макса опять выпустили на все четыре стороны?

– На сей раз есть основания задержать его как подозреваемого в грабеже.

– Очень хорошо! Зло в лице грабителя Макса будет наказано, добродетель в лице пьяницы Ничкова восторжествует. Осталось пожалеть, что никто не запомнил номер машины, где водка лежит.

– Макс говорит, что может показать машину Носаря. Вот тут, Костик, и начинается твоя роль в этом, как ты говоришь, детективчике. У меня есть Макс, у тебя транспорт – «Коломбина»…

– Все понятно! «Суум квикве» – как говорили в Древнем Риме, то есть каждому свое: мне бомбежник, тебе скупщик шапки и часов, добытых преступным путем. Но нас двое, а тут надо скинуться на троих, – зови сюда Сашу Хромова.

– Почему именно Хромова?

– А как думаешь, кому из следователей подкинет начальство твоих алкоголиков?

– Кому? Да, пожалуй, Хромову.

– Вот и зови его. Сработаем изящно, на опережение.

Через минуту в кабинет явился следователь Хромов, невысокий крепыш в несколько мешковатом сером костюме.

– Садись, Саша, в ногах правды нет, – обратился к нему Калитин. – Садись и вникай в очередное дело. Пока начальство на совещании.

– Ребята, я и так загружен – во!

– Но еще не перегружен, как все остальные. Ничего, вон ты какой румяный, сразу видно, что рос на парном молоке и деревенском чистом кислороде.

– Молоко на село с гормолзавода возят. А кислород пока свой, не привозной, это верно. С навозным запахом. Если хочешь им дышать, переводись в Пригородный РОВД на мое место, оно еще вакантное.

– Ага, сам оттуда удрал, других агитируешь.

– Я бы ни за что не удрал сам, но раз закончил юридический, велят расти…

– Ну и правильно! Садись и расти. Кстати, Саша, ты, бывший шайтанский участковый, знал такого Зуйкова Анатолия?

– Зуйков? Толик? Его вся Шайтанка знает.

– И что он за фрукт?

– Не фрукт, а трава, навроде лебеды. Нет, лебеду в военные годы в хлеб примешивали, а Толик вроде осота. Работать ему здоровье не позволяет, пьянствовать здоров.

– Такой диагноз врачи поставили?

– Можно сказать и так, поскольку его мамаша – врач-ветеринар. Толик туповат, но физически здоровее нас с вами, а мама чуть чего – базлает на всю Шайтанку: сыночек хворает, не смейте его в поле наряжать!

– Сыночек, между прочим, участник грабежа.

– Кто, Толик? Да у него и на грабеж трудолюбия не хватит.

– Наставник был хороший у него. В общем, я думаю, надо возбуждать уголовное дело.

Мельников второй раз изложил историю с Ничковым. Хромов совсем по-крестьянски почесал в затылке.

– Сколько раз говорил я нашей ветеринарке: пристраивай обормота к какому-нибудь делу, иначе суд рано или поздно пристроит. Дослонялся Толик… Но с каких это пор, Калитин, ограблением алкаша занимается ОБХСС?

– Ограбили ради выпивки, водку покупали у матерого спекулянта, который снабжается в каком-то винном отделе. Борьба со спекуляцией, со злоупотреблениями в торговле – обязанность ОБХСС. Кроме того, элементарная справедливость требует разобраться в данном преступлении. Ничков не ангел, но деньги, шапка, часы им заработаны, бомж Лендов отнял результат чужого труда. Наконец, если Макса сейчас отпустить с миром, it следующий раз придется уголовному розыску расследовать более крупный грабеж с его, Макса, участием. Понятно объясняю?

– Так что, Саша, будем возбуждать уголовное дело? – спросил Мельников.

– Так что, Миша, ты пойдешь к потерпевшему за письменным заявлением? – засмеялся Хромов.

– Наше поручение принято, товарищ следователь, – кивнул Мельников. – Любопытно получается: подозреваемый есть, а потерпевшего ищи-свищи.

3

Теплый мартовский вечер. Суббота. В кинотеатре «Россия» крутят вторую неделю американский боевик, с огромной афиши мордастым гангстер целится из кольта прямо в заинтригованного зрителя, на втором плане завлекательно улыбается красотка и купальпичке, под ними кричат багровые буквы: «Схватки! Убийства!! Секс!!!» Внизу мелко: «Дети до 16 не допускаются». Упомянутые дети и молодежь заполняют маленькую площадь-пятачок между ступенями в фойе и автостоянкой.

Возле афиши скучает с сигаретой в зубах Макс Ленцов. Перед «выпуском в свет» его умыли, побрили. Но бомжеская помятость все равно бросается в глаза, болоньевую куртку словно коза жевала да и выплюнула за несъедобностью, из-под облезлой кроличьей шапки сосульками виснут сальные волосы. В соседстве с заморским гангстером отечественный Макс проигрывает по всем пунктам.

Возле металлической ограды, отделяющей автостоянку от пятачка ожидания, прохаживается Мельников в штатском костюме и куртке. Смотрит лениво на автомашины, их тут с десяток разного цвета и типа, на молодежную толпу любителей острых фильмов. На Макса не глядит, но преотлично его видит. Мельникову и такой Макс хорош, лишь бы скользкий бомж не сдрейфил, не словчил, указал бы бомбежника по кличке Носарь. Сам вызвался помочь, но вот стоит, курит, условного знака не подает. Ладно, подождет Мельников, оперативник должен уметь ждать.

Сегодня у «России» на стоянке одна «Волга», три «Москвича», четыре «Жигуля». Кого привезли, кого ждут? Под чьим сиденьем или в каком багажнике таится дефицитная водка? Вчера вот так же слонялись здесь весь вечер, но Макс не углядел знакомой ему серой машины. В сумерках поехали к вокзалу, где, по его словам, тоже бомбит Носарь. Задержали там двоих предприимчивых «гостей города»: привезли с юга фрукты, распродали выгодно, показалось вырученных денег маловато, сунули взятку – кому? – закупили водки, пристроили в автоматической камере хранения, брали по бутылке, продавали за двадцатку. При задержании с поличным было изъято из камеры хранения четырнадцать бутылок. Сколько продано, какие деньги у южан «фруктовые», какие «водочные», в том Кали-тину предстоит разобраться.

А Носарь не появился. Или Макс не пожелал его указать? И сегодня стоит, глядит, затягивается дымком… Между прочим, курит сигареты Мельникова. Сам Мельников некурящий, но пачку всегда имеет в кармане: что поделаешь, у разных таких вот максов давняя традиция – стрелять сигаретку у оперативника, а не дашь – и разговаривать не пожелают.

Солнце опускалось за крыши пятиэтажек. Неподалеку от афиши рослый парень в джинсовой амуниции, ловя вечерний свет, в который уж раз фотографировал «Зенитом» трех смеющихся подружек, они принимали картинные позы на фоне «Волг» и «Жигулей», и очень им это нравилось. Если бы сейчас подъехал Носарь, то Макс подошел бы к его машине, купил бутылку. Между прочим, на личные Мельникова двадцать рублей. Пока еще «Зенит» может запечатлеть и номер машины, и лицо водителя, но через полчаса вряд ли что получится.

В «России» кончился сеанс. На площадке перед входом толпа загустела, забурлила. Мельников протолкался к афише: за Лен-цовым глаз да глаз.

– Начальник, сигареты кончились, – сообщил ему Макс. – Давай еще пачку.

– Много курить вредно, об этом и Минздрав предупреждает.

– Раз вредно, ну и айда обратно в камеру. Без курева тут вам сексотничать дураков нет.

– Не торопись в камеру, еще насидишься. Дыши свежим воздухом без никотина, покуда есть такая возможность. Что, так и не видно твоего снабженца?

– Может, он и не приедет. Я чо, нанимался тут мерзнуть?

– Содействие следствию зачтется…

– Да брось, начальник. Вторая судимость мне зачтется, это точно.

– Так и старайся заиметь смягчающие обстоятельства. Хватит ворчать, гляди в оба. Вон серый «Жигуль», не он?

– Не-е.

Толпа рассосалась, разбрелась, кто по домам, кто в фойе на сеанс. Мельников перешел на другую сторону улицы. Ему не улыбалось ехать сегодня еще и к вокзалу, терять впустую второй вечер подряд, отрывать сотрудников от законного отдыха. Что-то Макс темнит. Уверял, что Носарь у «России» каждый вечер бомбит, у вокзала каждую ночь, а где он? Или кто-то предупредил Носаря? Обэхээсники считают, что существует утечка информации из райотдела, кто-то из своих проговаривается то ли нечаянно, то ли с целью. Или Носарь просто заметил слежку?.. Ого!

К Максу подошли две молодые женщины. Одна без головного убора, высоко вздыбленные волосы окрашены в сизо-седой цвет, короткое пальто широко в плечах, узко в коленках, хлястик на заду. Вторая в дубленке с расшитым подолом, в красной вязаной шапочке, в сапожках на высоком. Макс перед ними, что воробей перед попугаями. Кто такие? Что общего? О чем говорят? Что он им такое сказал, что заоглядывались? Посредницы в водочном бизнесе? Ага, уже уходят. Ну-ка, к какой машине направляются? Ни к какой, на перекрестке свернули по Мичуринской. Понаблюдать бы, оставив Макса под надзором оперативника…

А где Макс? Нет у афиши, как растаял! Оперативник с «Зенитом» тоже оставил удивленных подружек, рыщет среди поредевших группок кинозрителей. Мельников перебежал улицу Дзержинского, завернул за угол «России», за лестницу к кинобудке… и отлегло: навстречу ему шел элегантный Костя Кали-тин под руку с еще более помятым Максом.

– Эх, Макс! Тебе нужны смягчающие обстоятельства для суда, а ты набираешь отягчающих.

Молчит, сопит, в глаза не смотрит.

– Что за девицы к тебе подходили?

– Я чо, всех телок должен знать?

– Что они тебе сказали?

– Чо? Ну, дай сигарету, да кого жду.

– А ты им?

– А я чо? Они вон какие, а у меня в кармане всего два червонца, и те не мои.

– Свои-то, не ворованные, у тебя когда были в последний раз?

Калитин похлопал Макса по плечу:

– К всеобщему сожалению, наш подопечный не оправдал высокого доверия. Пора ему домой, в камеру, здесь его неизвестные красавицы подбивают на побег.

Во дворе квартала ожидал их старенький бежевый «Моск-вич-412», или «Коломбина», собственность капитана Калитина. На «Коломбине» хозяин ездил чаще по служебным надобностям, чем по личным. Рослый паренек с «Зенитом» проводил машину взглядом и побежал к трамвайной остановке.

В райотделе приунывшего Ленцова водворили в ИВС (изолятор временного содержания). И, несмотря на поздний час, долго еще сидели в кабинете Мельникова. Беседовали, советовались. От Ленцова, ясно, толку не будет, его готовность помочь объясняется желанием удрать. Толик Зуйков с превеликими заминками, с долгим обдумыванием каждого вопроса кое-как набормотал Мельникову свои показания: видел, как Макс покупал водку у бомбежника в машине серого цвета, номер не запомнил, самого спекулянта не видел, пьянствовал на отнятые у Ничкова деньги, кому Макс загнал шапку и часы, не интересовался. Вот и все.

У Калитина и его сотрудников давно имелось подозрение, что в городе кроме мелких водочных спекулянтов-бомбежников орудует кто-то очень осторожный, законспирированный, имеющий связи в торговле. Но только подозрение, ничего конкретного.

Зазвонил телефон. Мельников взял трубку:

– Зина, извини, мы тут с Костей засиделись. Нет, нет, ничего особенного, сейчас еду домой, разогревай ужин.

Калитин поднялся:

– В самом деле, пора, мой друг, пора, покоя сердце просит. Твоя Зинаида вообразила уже, что мы ведем бой с мафией. Женщин беречь надо, пойдем подброшу тебя к супруге на моей «Коломбине».

– Тебе же не по пути. И так ты, Костя, будто не от мира сего: большинство начотделов используют служебный транспорт в личных целях, а ты – наоборот.

– На милицейском служебном далеко не уедешь, так что…

4

Кавказский человек – порох с перцем. Кавказский человек горяч, темперамент взрывной. Но сидевший перед Мельниковым азербайджанец вел себя сдержанно, хотя по тому, как вздрагивали губы под черной щеточкой усов, как комкали шапку большие руки, угадывалось, что выдержка дается ему нелегко. Демисезонное пальто, застегнутое на все пуговицы, сидело на его плотной фигуре словно форменная шинель военнослужащего. Такая выдержанность и выправка остались у Асхата Мамедова, видимо, еще от армии, закрепились милицейской службой: работал Асхат участковым в большом горном селении. Да не повезло младшему лейтенанту милиции Асхату Мамедову: судили, посадили, потом увезли от родных гор в чужой город «на химию», то есть на стройку народного хозяйства – взамен отсидки искупать вину трудом.

А вины его не было. Не было! И поэтому, когда кончился срок «химии», домой не вернулся, остался на Урале, где тоже горы, где рабочие руки нарасхват. Поступил на металлургический завод электросварщиком, заработок приличный, а главное, честный заработок, не надо ловчить, взятки совать, должность по знакомству выпрашивать. Асхат и «сел» как раз из-за того, что словчил. Как словчил? А вот как, не своей волей.

Из армии в запас ушел в звании старшего сержанта. Хотел работать механизатором в своем селе. Но в районном центре служил в милиции родственник со стороны матери, он сказал: «Слушай, что хочешь в совхозе делать? Зачем тебе сеялки-веялки, иди работать участковым, я помогу устроиться». Наверно, хотел родич иметь в том селе своего человека. Вся родня говорила: «Правильно, иди служить в милицию, форму дадут, пистолет дадут, первым человеком на селе будешь!» Сначала все хорошо сложилось. Но чем дольше служил Асхат участковым, тем меньше нравился он тому родственнику со стороны матери. Асхат старается – тот сердится: почему Алекпера оштрафовал, он хороший человек, почему директор совхоза на тебя обижается, надо старших уважать. Хотел Мамедов из милиции уволиться, раз такое дело. Не успел…

Случилась кража со взломом в поселковом магазине. Взяли два ящика коньяка, две куртки, еще разную хурду-бурду, всего рублей на триста. Наверно, чужие «гастролеры» мимоходом напакостили, свои селяне такими делами не занимаются, в поселке дома без замков: хозяин ушел – дверь палочкой припер. И все знают, что его дома нету, никто не зайдет.

Кража обнаружилась – участковый Мамедов первый прибежал. Все делал как надо: осмотр места происшествия, протокол, ревизия, подсчет ущерба, показания завмага. И рапорт в райотдел. Рапорт начальству не понравился. Родственник приехал, ругал: «Кто украл, ты знаешь? Воры на твоем участке завелись? Цх, плохо профилактикой занимаешься!» Асхат говорил: «На моем участке воров нет, проезжие это были». Родственник-начальник головой качал: «Проезжих как искать будешь? Хурду-бурду украли на триста рублей – слушай, какие деньги?! Тьфу! Хороший завмаг за неделю погасит триста рублей. Мы боремся за снижение преступности, за раскрываемость хвалят нас в приказе министра республики, а ты хочешь дохлое дело на родной райотдел повесить, да? Зачем такое придумал?! Порви свои бумажки, Асхат, сынок, не нужно протокол. Не было кражи, понимаешь?»

Начальник говорит, родственник советует – что будешь делать? Сжег участковый Мамедов протокол о краже, сжег акты ревизии. Хорошо. Месяц прошел, два месяца, три месяца. В другом районе взяли преступную группу, много воровства, грабежей вскрылось, из Баку следователь приехал. Дознался про кражу на участке Асхата. Запросили их райотдел, начальник ответил: не было у нас кражи. Прокурор приехал, Асхата спросил: была кража? Не смог Асхат солгать прокурору. Начальник райотдела кричал: «Почему ты, Мамедов, скрыл преступление, почему покрывал воров, вводил в заблуждение начальника? Ты с ворами заодно? Или карьеру себе делал? Может, сам пил краденый коньяк?» Асхат слушал, терпел. Потом брал со стола чернильницу, в начальника бросал. Начальник остался на своей должности, Асхата за сокрытие преступления выгнали из милиции, за хулиганские действия против должностного лица осудили на два года «химии», спровадили отбывать подальше, на Урал, в город Шиханск. Срок кончился, Асхат вольный человек, домой ехать не хочет, там родич предал, а Урал всех принимает. Жалко вот, что не только работящих, много здесь всякой погани, нормально жить мешают людям…

Вчера, седьмого апреля, Асхат не пил ни грамма, честно! Он вообще на это дело не падкий. Ну, в праздник немножко, если в хорошей компании. Вчера он у кинотеатра «Россия» ждал Ольгу. Кто такая? Ну, женщина. Она тут ни при чем. Хорошая женщина. Асхат одинокий, Ольга тоже, Асхат живет в общежитии, Ольга тоже. Асхат азербайджанец, Ольга русская – слушай, почему нельзя?

– Понимаешь, старший лейтенант, противно говорить про это, мужчина не должен жаловаться, должен сам отомстить, так у нас старики учат. Но я же в милиции служил, всем говорил: нельзя самосудом мстить, пусть закон разбирается. Других так учил, разве могу сам нарушать, подонков бить?!

– Понимаю, Асхат. Давай рассказывай дальше.

Накануне они с Ольгой договорились встретиться около «России», вечером, в половине седьмого, пойти смотреть американских бандитов. Почему Ольга, хорошая женщина, любит смотреть чужие драки? Асхату интереснее кино, где наша милиция ловит наших подонков… Но если женщина хочет про гангстеров, пусть будет так. Асхат пришел – Ольги нет. Купил билеты – нет ее. Скоро начало – нету. Тут эти две шалавы подошли. Не то что знакомые, а у «России» постоянно ошиваются. Как звать, Асхат не знает, зачем ему. Раньше… Ну, если честно, имел с ними год назад… Нет, не то, что думает старший лейтенант Мельников, совсем не то. Тогда еще «химию» отбывал. И пришло письмо из дому. Писали, что родственник тот, Асхата предавший, выслужился, в начальники выбился, хочет со временем в Баку переехать. Обидно стало Асхату: почему плохие люди преуспевают, хорошие от них терпят?! И тогда он тоже хотел в кино пойти, наш фильм в «России» крутили про милицию. И вот так же эти двое подошли… Говорят: водки хочешь? Вообще-то он про водку и не думал, но такой день выдался: и письмо из дому, и получки меньше, чем ожидал, из-за этого с мастером поругался… Купил у них бутылку за двадцать рублей. Выпил половину, еще горше стало. Водка не лекарство от обид…

Но то было год назад. А вчера эти девицы опять тут: «Эй, иностранец, водяры надо?» У Асхата и без них нервы натянуты: Ольги не видно, сеанс вот-вот начнется… И почему «иностранец»? Асхат советский человек, рабочий человек! Сказал им: «Уходите отсюда, а то позвоню куда следует, посадят за спекуляцию». Но они же нахалюги! Говорят: «У тебя, чурка, давно морда не битая…» – и матом.

– Слушай, старлей, почему русские женщины себя не уважают, плохие слова говорят? У нас на Кавказе за это муж или отец нагайкой бил бы и правильно бы делал.

– Сам же ты земляков убеждал, что самосуд нельзя применять. Рассказывай дальше.

Дальше получилось так. Асхат не мог больше ждать. Из фойе уже слышался звонок. Ольга хорошая женщина, но ему все же вообразилось пакостное… Он побежал звонить из телефонной будки в женское общежитие. Дежурная ответила, что у них тут сотня разных Ольг, за всеми бегать к телефону звать лакеев нету. И трубку бросила. Асхат совсем расстроился, билеты порвал, пошел на стоянку такси ловить, в женское общежитие ехать.

Когда очень надо, такси не найти. Но вдруг «Жигуль» подрулил, водитель Асхату рукой махнул: подойди, мол.

– Чего тебе? – спросил Асхат.

– Привет.

– Ну, привет. Дальше что?

– Садись, дело есть.

– Какое дело?

– Поговорить надо. Садись, не бойся.

– Я не боюсь. На Пихтовую улицу подбросишь? Тут недалеко.

– Можно и на Пихтовую.

Водителя этого Асхат никогда не видел. Лет под тридцать на вид, крепкий, спортивный такой, и лицо крепкое, без особых примет, как говорится в протоколах. Разве что нос как будто длинноват.

– Нос длинный? А кличку не слышал? «Жигуль» какого цвета? Номер не помнишь? – закидал вопросами Мельников.

– Цвет серый. Номер – сперва ни к чему было, потом не до того было. Одет в куртку коричневую, перчатки кожаные… Ты, старлей, его знаешь?

– Нет, но хотел бы познакомиться. Продолжай, Асхат.

От «России» выехали на улицу Дзержинского, свернули на Ударную.

– Зачем сюда поехал, направо надо, – сказал Асхат.

– Там «кирпич», проезд закрыт.

Водитель лихой: на оживленной улице скорость держит за восемьдесят.

– Чего сказать хотел, говори.

– Успеется.

– Слушай, куда едем? Вон там Пихтовая, направо надо.

– Успеется. Не дергайся!

Стало ясно: лихач что-то задумал. Но Асхат не испугался. Еще с армии знал кое-какие приемы, реакция неплохая, чего бояться? И какие могут быть недоразумения у миролюбивого Асхата с мужиком, которого в первый раз видит? Если у него просто так кулаки чешутся, то и у Асхата настроение подходящее. Или… или как раз из-за этого носатика и не пришла Ольга к «России»? Ладно, поглядим, что дальше будет. Больше Асхат ничего спрашивать не станет.

Миновали последние пятиэтажки довоенной постройки, девятиэтажные новейшие коробки, блоки гаражей. Кончилась улица, впереди тракт меж березовых стволов. Почти стемнело, водитель включил фары.

– Ты можешь сказать, куда едем, зачем едем? – не утерпел Асхат.

Водитель покосился на него с ухмылкой. Круто вывернул руль влево, свет фар скользнул по голому придорожному подросту, запрыгал, закачался по ухабистой лесной колее. Минуты три машину валяло с боку на бок, пока не выбрались на лесную поляну. Скрипнули тормоза.

– Приехали, – сказал водитель. – Что, струхнул, сексот? Выходи.

Асхат был уверен, что, если предстоит драка – а иначе зачем было сюда мчаться, – он справится с этим типом, хоть тот и спортивный, коренастый. Только объяснил бы для начала, с какого угару драться.

– Так ты куда звонил?

– Куда надо, туда и звонил. Твое какое дело?

– Мое дело. В легавку ты звонил, сука. На кого ментам капал? Колись, гад, покуда с тобой еще говорю, а то отсюда не уйдешь, понял?

– Не уйду, так уеду, на твоем «Жигуле» тебя в больницу доставлю.

– Но-о? Рисковый ты фраер. Гляди не ошибись, тут не скоро тебя найдут.

Асхат хотел ответить, что, мол, если драться, так начинай. Но от тракта послышался звук двигателя, приблизился, свет фар полоснул по веткам кустов, и на поляну, скрипя и фыркая, выполз «Москвич», тормознул метрах в шести. Фары погасли. Вылезли двое. Молча медленно пошли к Асхату. Возле «Москвича» смутно маячили еще две фигуры, вроде женские. Ага, вот в чем причина! Ольга ни при чем! Несмотря на угрожающую обстановку, стало на сердце веселее: Ольга ни при чем!

– Слушай, погоди, давай разберемся, – поднял Асхат ладони, пятясь.

– Эй, вы, стопори, – сказал водитель. Один остановился, но второй, мелкий, плюгавый, как подросток, подскочил и ударил в лицо. Асхат отпрянул, в спину уперлись ветки кустарника. Когда против тебя трое, надо успеть ударить… Плюгавый от летел в сторону…

Свалили, пинали, матерясь и грозя убить. Водитель «Жигуля» наблюдал. Только когда Асхат изловчился подняться и двинуть в скулу плюгавого, так что тот взвизгнул по-собачьи, водитель дал подножку, и те двое еще азартнее принялись месить лежачего.

– Все, кончайте.

Облило жутью: меня кончать?!

– Хватит, сказано вам!

Еще пинок, матерок – и шаги прочь. Голос водителя:

– Ну, ты понял? Еще сексотничать будешь, пришьем, суку! Полежи, подумай.

Включились фары, завелись двигатели, рванулся с места «Жигуль», заскрипел следом «Москвич». Дверца его приоткрылась, женский голос выкрикнул глумливо:

– Иностранец, ты зас…

Уехали. В тот вечер Асхат был одет в теплую куртку, в шерстяной свитер, думал после кино постоять у дверей женского общежития. В таких случаях он набрасывал куртку на плечи Ольге, ей это очень, кажется, нравилось. Через толстую одежду удары не причинили переломов, сильных ушибов, синяками отделался Асхат да разбитым носом. Утерся снегом, похромал на тракт. Запоздалый мотоциклист довез его до города. В вестибюле общежития рядом с бабкой-вахтершей сидела Ольга, его ждала, тревожилась. Оказывается, не вышла на работу ее сменщица в цехе, оттого и к «России» не пришла Ольга. Все просто. А последствия сложные.

Вахтерша в порядке исключения позволила Ольге пройти в комнату, и от ее забот, от ее рук, гладивших синяки медным пятаком, стало легче. Даже решил было Асхат послушаться Ольги, не заявлять, не связываться в подонками. Но…

– Слушай, я не свяжусь, ты не свяжешься, все не станут связываться – что будет? Страшно жить будет! Тогда и в лес не повезут, при людях буду убивать, грабить, мучить! Найди их, пожалуйста, старший лейтенант! Серые «Жигули», модель шестерка. Номер смотреть не догадался, ишак я глупый, на силу свою надеялся, не думал, что их четверо будет. Почему говорю – четверо? В «Москвичонке» с девками вроде еще кто-то сидел. Нет, не видел. Но кто-то «Москвича» вел! Двое, которые били, от них сильно водкой пахло, девки вряд ли права имеют. Которые били, тех узнать могу, девок тоже. И водителя, у которого нос… Старлей, давай поедем вечером к «России», девки там часто вертятся, там настоящая мафия водкой торгует, почему милиция их не пресекает? С рабочего человека дерут три кожи… нет, шкуры, да?

Когда Мамедов ушел, Мельников еще раз перечитал показания. Поморщился, повздыхал. И за телефон:

– Костя, привет. Ты как распланировал вечер?

– Иными словами, нужна моя «Коломбина».

– И ты, и «Коломбина». Извини, но…

– Извиняю. Мы в твоем распоряжении. Дружба ОБХСС с угрозыском нерушима.

Подержанный «Москвич-412» капитан Калитин приобрел через комиссионный отдел автомагазина два года назад, когда внутренний рынок страны был если не насыщен, то хотя бы до некоторой степени удовлетворен новыми машинами, и с Калитина запросили по-божески. Но за эти два года денег на запчасти и ремонт ухлопано не меньше, пожалуй, чем уплачено за машину. Начальник отдела БХСС Кировского РОВД города Шиханска капитан Калитин в свои «чуть за тридцать» не удосужился обзавестись семьей, жил один в однокомнатной квартире, и если прежде оставалось у него от службы немного свободного времени для чтения, телевизора, кино, то с покупкой «Москвича», ласково окрещенного «Коломбиной», весь досуг занимала возня в гараже или поездки опять-таки по служебным целям. «Коломбина», будто чувствуя доброе к себе отношение, ломалась не чаще служебного, тоже не молоденького «газика». Впрочем, иногда капризничала, показывала свой машинный норов. Она довольно исправно возила оперативников ОБХСС и угрозыска. Но как-то раз инструктор политотдела, временно прикомандированный к Кировскому РОВД, старший лейтенант Репеев, торопясь на семинар, попросил Калитина подвезти его к Дому политпросвещения. Безотказный Калитин тотчас согласился, но «Коломбина» подвела: двигатель заглох в весьма неподходящем месте, посреди лужи, и исполнительный Репеев вынужден был под дождем поспешать рысцой, но все равно опоздал на семинар, чем вызвал неудовольствие вышестоящих. Больше он не просился в пассажиры.

– Мы сломались? – спросил Мельников, когда «Коломбина» замедлила ход и причалила к обочине.

– Мы в исправности, – успокоил Калитин. – Но хороший бомбежник знает «Коломбину» в лицо. Поэтому советую вам с Мамедовым дальше идти пешком.

– А ты?

– У коммерсантов теневой экономики я тоже знаменит. Посижу тут, газетку почитаю. Жду вас с искомыми дамами.

Пока было достаточно светло, чтобы через очки разбирать газетный текст, Калитин успел дочитать «Литературную Россию», подремать. В десятом часу его разбудили Мельников и Мамедов. Вернулись они без дам, серого «Жигуля» не видели. Вообще у кинотеатра тишь да гладь, не считая обычной для Шиханска пьяноватой расхлябанности и матерщины, что давно перестало считаться правонарушением.

– Поехали, Костя, по домам. Завтра…

– Завтра я дежурю. Придется вам на свидание с хулиганками ехать трамваем.

– Не нужно, слушай, – покачал головой Мамедов. – Не хочу тебя, старлей, каждый вечер от жены уводить. Я один их найду, тебе позвоню, скажу: помоги, пожалуйста! Меня за что били? За телефонный разговор. Так чтоб не напрасно кровь из носу проливал.

Возле мужского общежития высадили Мамедова. Мельников сказал:

– Били Асхата, а уголовному розыску по самолюбию пнули. Обнаглела бомбежная мафийка.

5

Дмитрий Максимович Жуков с некоторых пор перестал понимать, что творится вокруг и почему все это творится, казалось бы, вопреки всякой логике, здравому смыслу. Вопреки гуманистическому курсу нашего государства, наконец. Ему никогда не приходило в голову, что человек может иметь не только право на труд, но и право на тунеядство.

Жизнь текла по восходящей: после койки в общежитии – комната в квартире на трех хозяев, в цехе повышение разряда, вступление в партию, далее вузовский диплом, бригадирство на участке. Подошла очередь на трехкомнатную квартиру, пригласили на работу в заводоуправление, затем повысили до заведования отделом. Жизнь текла логично, жизнь была понятна. Труд каждого вливался в богатство страны.

К своим способностям Дмитрий Максимович всегда относился самокритично, не преувеличивая. Но и не преуменьшая. Работая слесарем, был уверен, что сможет и большее исполнять, оттого и рвался к вузовским знаниям, не жалея на это свободного времени. Учеба и общественные нагрузки уводили от семейных дел. Предполагалось – временно, пока не закончит институт. Училась в вузе и жена Екатерина Матвеевна. Никому никакого ущерба от этого не предвиделось, потому что хозяйством и воспитанием дочери Светланы занималась бабушка Аксинья Тимофеевна, старушка еще бодрая и энергичная.

Дойдя до руководства отделом, Дмитрий Максимович определил для себя, что это потолок, на более высокой должности он не потянет. Оказалось, что и в этом ранге возможны лестные и престижные перемены: Жукову предложили контракт на два года в одну из стран народной демократии. Интересно, ново, выгодно, наконец. Жена к тому времени закончила свой вуз, работала в заводской лаборатории. Ничто не мешало отъезду супругов, тем более что Аксинья Тимофеевна все равно занималась всеми делами семьи.

Контракт был подписан, но незадолго до отъезда дочка Света, только что окончившая десятилетку, внезапно объявила, что выходит замуж.

– Господи милостивый! – всплеснула руками бабушка. – Да какая из тебя жена! Рано тебе…

– А когда не рано будет? Когда начнутся твои немощи да хворобы? – Внучка с бабушкой не церемонилась.

Екатерина Матвеевна, опомнившись от неожиданной вести, спросила:

– Кто же он, твой избранник?

– Валерка, ты его как-то видела, такие вот волосы, вьются красиво, еще крест вот такой на золотой цепочке.

– Кроме креста что у него есть? Профессия, образование?

– На заводе работает, забыла кем, спрошу сегодня же. Зарабатывает? Нормально. Джинсы, куртка – все фирма! Ну мама, ну ты его видела, красивый такой! Завтра он к нам придет, ладно?

Красоты в Валерке родители не усмотрели, ума тоже не заметили. На семейном совете под всхлипы бабушки все же произнесены были расхожие слова: «Им жить-то».

Юная семья поселилась у Жуковых. Старшие приняли зятя с интеллигентной терпимостью, старались не вмешиваться в дела молодых. Очень скоро Света забеременела, все озаботились, чтобы ее не волновать, исполнять желания. Впрочем, муж Валерка время от времени убегал в компанийки один, возвращался поздно и навеселе. Света взрывалась скандалом, родителям приходилось до утра слушать брань из комнаты молодых, причем дочка выкрикивала такие выражения, что Екатерина Матвеевна в ужасе закрывалась одеялом с головой, а Дмитрий Максимович еле сдерживался, чтобы не нарушить политику невмешательства. Утром обычно проходили собеседования: матери с дочерью, отца с зятям. На некоторое время восстанавливался мир, как солнечная погода после вихря с градом.

Родился у Жуковых внук. Бури утихли, воцарилась в семье умилительная благодать. Тут как раз и подоспело предложение о загранкомандировке на два года. Зять Валерка взирал на тестя с почтением, просил привезти японский видеомагнитофон. Светлана млела от перспективы поехать с родителями «за бугор». Бабушка растерянно всплескивала руками.

Уехали. Туда и оттуда шли хорошие письма. Оттуда – просьбы вести себя хорошо. Туда – просьбы не забыть японский «видик», дубленку, кассеты, сапожки.

Вдруг – телеграмма о тяжелой болезни бабушки. Жуковы срочно прилетели в Шиханск. Аксинью Тимофеевку в живых не застали. Молодую семью нашли в стадии полураспада. На девятый день после бабушкиной смерти, на поминках, зять Валерка сильно перепил. Светлана тоже была на взводе, учинился такой ночной скандалище, перешедший в драку, что Дмитрий Максимович запоздало уразумел: терпимость не самое лучшее средство против пьянства и глупости. Взбешенный, без стука распахнул он дверь в комнату молодых. Валерка бил наотмашь дико визжащую супругу. Дмитрий Максимович схватил зятя за руку, тот ударил и его, Светка с бранью вцепилась мужу в длинные полосы… В дверях плакала и причитала Екатерина Матвеевна. Зятя изгнали общими усилиями. Распад семьи состоялся.

С тяжелым сердцем уехали Жуковы снова за рубеж: начальство дало понять Дмитрию Максимовичу, что расторгать контракт было бы нежелательно. Екатерина Матвеевна, не связанная контрактом, одна оформила отъезд на родину. За те недели, что ее не было дома, Света успела бросить работу в заводской лаборатории, завести охламона-любовника и еще с полдюжины «друзей». Пришлось матери в одиночку воевать с этим наглым, нетрезвым, вороватым сбродом, вдобавок и с дочерью. Да еще ходить на работу в лабораторию, в детский комбинат за внуком, в магазинные очереди, очень обременительные после заграницы, в детскую поликлинику – внук здоровьем слаб и с пеленок нервен. И еще писать мужу благополучные письма, чтобы не расстраивать. Но Екатерина Матвеевна надеялась, как многие слабохарактерные родители, что все само образуется, без помощи со стороны, без крутых мер.

Дочь пропадала где-то по нескольку дней, частенько заявлялась домой пьяная, с очередным «другом» или с компанией «друзей», протест матери вызывал у нее ярость. Обзывала площадно, бросалась с кулаками при ухмылистом нейтралитете «друзей».

Дмитрия Максимовича сдержанные вести из дому не очень-то обнадеживали, и продлить контракт с фирмой он не согласился. Когда же вернулся в Шиханск, Света окончательно сбилась с пути: быстро спиваются женщины, падают еще ниже и грязнее, чем мужчины. По многолетней привычке от отца пытались скрыть истинное положение, мать отделывалась полунамеками, изолгавшаяся дочь воздерживалась от «показательных выступлений». Еще месяца три Дмитрий Максимович, встречаясь с приятелями, вникая в проблемы своего прежнего отдела, все только намеревался поговорить с дочерью, устроить ее на работу, потребовать большего внимания к ребенку. Но Света, освоившись с присутствием в доме отца, перестала осторожничать.

Однажды воскресным вечером она закатила скандал: не стесняясь, выкрикивала грязные слова вперемешку со злобным визгом. Отец в тот вечер узнал от нее, что именно он виноват в неудачах дочери, потому что позволил рано выйти замуж, потому что плохо воспитал, и вообще – кто же в ответе за несчастья детей, как не родители… и так чуть не до утра.

Возразить было нечего. Совестливый человек всегда берет на себя и тень вины, не говоря уже о самой вине. Порядочный человек всегда безоружен перед наглостью. Молча слушал Дмитрий Максимович вопли из соседней комнаты, плакала в подушку Екатерина Матвеевна.

Утром Жуков рано ушел на работу. А Света, наевшись впрок родительского харча, исчезла на целую неделю. И пришла, почти приползла, крепко избитая, вся больная, разнесчастная, повинная, так что не время было ее перевоспитывать – жалеть впору.

Екатерина Матвеевна упросила мужа: пусть доченька отдохнет, оправится, авось после такой трепки образумится. Смазывала доченькины кровоподтеки, поила травяными отварами, как маленькую гладила по головке, внушала… Через два дня Светлане стало лучше. Но заболел ребенок. Зачатый во хмелю, прокуренный в материнской утробе, рос он слабеньким, подверженным всякой хвори. Из-за этого Екатерина Матвеевна месяца два назад оставила работу, посвятила себя воспитанию внука, и жила теперь семья только на зарплату Дмитрия Максимовича и нерегулярные алименты от бывшего зятя Валерки, которые Екатерина Матвеевна ухитрилась перевести на себя.

Температура у мальчика подскочила до тридцати девяти и шести. Вызванный участковый врач не смог без анализов поставить диагноз, но выписал лекарства, посоветовал завтра с утра, если температура снизится, прийти на прием в поликлинику. Екатерина Матвеевна поручила ребенка Свете, сама побежала в аптеку. Вернувшись, увидела внука дремлющим в жару у телевизора. Одного.

– А где мама?

– Пришли два дяди и тетя, мама велела мне смотреть телевизор и ушла с ними. У них было пиво.

Бросить тяжелобольного сына и уйти с мужиками пить!.. Екатерина Матвеевна сама заболела от негодования. Когда с работы вернулся муж, излила ему все накопившееся против дочери, о чем долгое время умалчивала, опасаясь, что Дмитрий Максимович примет какие-нибудь суровые меры. Рассказала, что пьяная Света пыталась ее душить, что требовала денег на модные брюки, как у подруги Наташки, что из домашней библиотеки исчезают книги.

– Что же я, по-твоему, должен делать? – раздраженно спросил Дмитрий Максимович, понимая, однако, что именно он, глава семьи, обязан принимать решение.

– Делай что хочешь! Мы терпим за какую-то нашу вину, а в чем виноват ребенок? Что хочешь, но делай что-нибудь!

Прежде, до заграничного контракта, Дмитрий Максимович председательствовал в заводской антиалкогольной комиссии. По возвращении хотели было сотрудники вновь навесить на него хлопотное председательство, но он отвел свою кандидатуру под разными предлогами, умолчав, конечно, о том, что не считает себя вправе бороться с пьяницами на работе, не совладав с алкоголичкой у себя в семье.

Вот теперь пришла нужда вспомнить прежние связи, порыться в старых записных книжках. Самый подходящий теперь телефон – наркологического стационара, в котором лечат заводских выпивох. Кажется, главврач там тот же, что и три года назад, мужиковатый, неуклюжий, лысый толстяк, всегда хмурый, чем-то недовольный. Дмитрий Максимович позвонил ему, излишне веселым голосом напомнил о былом сотрудничестве. И попросил аудиенции.

Врач слушал хорошо, внимательно, не перебивая. Дмитрий Максимович забыл, как его зовут, и от этого чувствовал себя еще стесненнее. Он заторопился, скомкал конец своей истории, потупился.

– М-да, – вздохнул врач. – Обычная карусель: склонность к пьянству приводит в сомнительные компании, общение с пьющей компанией усугубляет алкогольную запрограммированность. И так по возрастающей… Сколько вашей дочери лет? Двадцать три? Будем надеяться, что еще не поздно. Как она, согласна на стационарное лечение? Или попробуем амбулаторно?

– В том-то и трагедия, доктор, что она и слышать не желает о лечении, сразу крик, скандал: я не алкоголичка, я лучше удавлюсь! Надо в принудительном порядке, иначе не получится.

Большие карие глаза врача выразили разочарование, морщины на лбу поднялись к самой лысине.

– Как же принудительно? У нас не лечебно-трудовой профилакторий, куда направляют по суду. Наши пациенты ходят свободно на работу и домой, если надо. Конечно, кроме тех, кто доставлен в состоянии острого алкогольного отравления или психоза.

– Да если они больны, обращают свободу во вред себе и окружающим, разве не логичнее, не человечнее, наконец, изолировать их на время лечения ради их же пользы?!

– Кто даст такие санкции?

Доктор все говорил правильно. И все было в корне неправильно, потому что не решало вопроса. Дмитрий Максимович провел ладонями по горящим щекам.

Он сел в трамвай, идущий к заводоуправлению. За окнами проходила уральская, прокопченная заводскими дымами, пропыленная колесами машин, но все же веема – утро года. На теневой стороне улиц еще сереет лед, на проезжей части уже пылевой вихрь. По нежно-голубому апрельскому небу от заводских труб протянулся грязный шлейф… Возле магазина, у винного отдела, топталась толпа, ждали с нетерпением открытия… Дмитрия Максимовича толкнули:

– Ну, выходите или нет?

Жуков посторонился, пропуская женщину к дверям. Трамвай стоял перед светофором. На перекрестке у обочины гаишник в черной кожаной куртке с белой портупеей и в белом шлеме, молодой и очень важный, что-то внушал водителю «Жигулей». И тут у Жукова снова появилась надежда: милиция – вот кто может принудить, если без этого не получается. Надо пересесть на встречный трамвай, проехать две остановки, как раз будет Кировский РОВД.

– Так в чем заключается ваше дело?

Крупноголовый круглолицый крепыш в ладно пригнанном милицейском кителе смотрел на Жукова доброжелательно, обращался как со старым знакомым. Не так уж трудно было во второй раз говорить о дочери. Но где-то с середины рассказа приметил Жуков, что полковник, совсем как врач-нарколог давеча, поскучнел, по углам рта обозначились складки. Рука, вертевшая на столе карандаш, замедлила движение и вовсе замерла, как бы ожидая, скоро ли посетитель отхнычется.

– В общем, товарищ полковник, мы с женой согласны на любое меры, на любые, – заспешил Дмитрий Максимович. – Чтобы только спасти дочь от компании пьяниц, пока она не скатилась до преступления.

На круглом лице полковника вскинулись брови, поджались губы.

– Что тут советовать… Извините, забыл ваше имя-отчество. Да, так вот, уважаемый Дмитрий Максимович, вы, как активист антиалкогольного движения…

– Бывший. Бывший активист.

– Почему? А, ну да, не считаете для себя возможным при данных обстоятельствах? Понимаю. И сочувствую. Но вы знаете, что принудительное лечение все равно лечение, и без медицины тут не обойтись. Вам следует обратиться сначала к наркологу.

– Сначала я к наркологу и обратился.

– Правильно. И что же?

– Сказал, что сначала мне следует обратиться в милицию.

– Гм. Значит, где медицина бессильна, там уповают на милицию? Что же я, по-вашему, могу предпринят!?

Дмитрий Максимович потерянно молчал. Полковник продолжил:

– Арестовать вашу дочь? Как говорится, посадить? На каких основаниях? Что незамужняя женщина иногда не ночует дома, за это наказания законом не предусмотрено, ибо тут нет состава преступления. Грубит родителям? Ну, если у вас есть свидетели, можно применить административные меры: официальное предупреждение, штраф в размере до десяти рублей. Но вы ведь не этого хотите?

– Но позвольте, позвольте! Эта их шайка тунеядцев, на что-то они существуют, пьянствуют! Ее видели в ресторанах – на какие средства?!

– Минуточку. – Полковник снял трубку, нажал клавишу, набрал номер. – Виктор Петрович, посмотри-ка в своих анналах, не числится ли, э-э… Дмитрий Максимович, как фамилия вашей дочери?

– После развода вернула себе девичью фамилию, нашу, к сожалению: Жукова Светлана.

– Виктор! Жукова ее фамилия. Светлана Жукова. Не числится? А ты вспомни, вспомни. Проходила по делу Хомяка? Свидетельницей? Ясненько. Нет, просто интересуюсь, спасибо.

Полковник положил трубку и посмотрел на Жукова так, словно разрешил по крайней мере половину проблемы.

– Среди девиц группы повышенного риска она не числится. Имеются в виду замеченные в проституции. Но приятели у нее действительно с уголовными наклонностями. Некий вор по кличке Хомяк судим за грабеж. Жукова Светлана проходила по делу свидетельницей. Ее личной вины следствием не установлено. Сажать не за что, как видите, – развел руками полковник.

– Значит, ждать, пока будет за что? Не гуманнее ли принять профилактические меры заранее? Хотя бы обязать устроиться на работу, ведь есть, кажется, статья…

– Есть, – поморщился полковник. – Статья двести девятая. Никто ее пока не отменял. Но в связи с гуманизацией общества она практически не применяется…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

На предприятиях с непрерывным производственным циклом (металлургия, шахты) имеются четыре сменные бригады. Тунеядцев в народе презрительно именуют «пятой бригадой».

Вернуться