Андрей Стерхов
Быть драконом

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

Все началось за пять дней до Ночи Полета. Именно тогда, шестнадцатого августа, я вдруг почувствовал всем своим драконьим естеством: что-то сдвинулось в этом мире, стоящем на десяти заповедях, семи грехах и наивных поисках смысла жизни. Сдвинулось на чуть-чуть, совсем на немного, но сдвинулось.

Кольнуло меня ранним утром, в ту минуту, когда с нечеловеческим усердием втирал в подбородок лосьон после бритья. Поначалу особого значения не придал, отмахнулся, мало ли. Но тут вдруг сердце взвыло так, будто кто-то схватил его когтистой лапой и со всей дури сдавил. Я охнул, скривился и – что за дела? – осторожно понюхал ладони. Никакого чернокнижия не нашел (пахло правильно – сырым мхом и лимоном), тогда глянул в зеркало, глянул и сразу напрягся: по запотевшей глади бежала рябь.

Если бы серебристые волны расходились от центра к краю, тревожиться бы не имело смысла. Ну да, случился очередной всплеск Мировой Тоски, размазанной по всем пластам и лоскутам Пределов, – что с того? Противно, больно, но не смертельно. Однако волны бежали от края к центру, что означало не «понемногу на всех», а «персонально и по полной программе».

Быстро протерев полотенцем взволнованную амальгаму, я нырнул Взглядом в ее глубину и обнаружил на самом дне омута смутную, похожую на медузу тень. Никаких сомнений не осталось – кто-то замыслил вспороть мне брюхо. Нужно было срочно определиться, кто именно, и, прежде чем я успел об этом подумать, с губ само собой слетело заклинание:

Обгоняя дни, года,
Тенью крыльев «никогда»
На земле и на воде
Превращается в «нигде».

Через секунду-другую мне открылась суть магической весточки из Запредельного, а как только открылась, я облегченно вздохнул. Оказалось, ничего особенного. Обычные дела. По мою душу зарядили очередного Охотника.

Что ж, сдержанно, как и подобает дракону, подумал я – не в первый раз. Только за последнюю сотню лет в девятый. Пусть дерзает.

И впервые за долгие годы, выходя из дому, нахлобучил – береженого Сила бережет – Шляпу Птицелова. Плавали – знаем: всякий Охотник пускает впереди себя ворона-шпиона, потому без заговоренной шляпы из фетра, трижды вываренного лунной ночью в крутом отваре из листьев дуба и семян полыни, теперь ни шагу. Ни-ни. И еще: у любого из них обязательно на подхвате пять или семь крыс-следопытов. Вспомнив злобных отвратных зверушек, я мысленно обратился к колдуну Лао Шаню: «Жди меня, чертяка старый, явлюсь сегодня за набойками».

И дальше утро в тот день не заладилось.

Стоило мне выйти из подъезда, зарядил дождь, болид завелся только с третьего тычка, а на съезде с Нового моста – одно к одному – попал в пробку: опять какая-то резвая милашка оцарапала, подрезая маршрутку, крыло своей навороченной трехлетки. Цена вопроса – грош ломаный, но полгорода встало. И ни туда. И ни сюда. Фа-фа, фа-фа, сплошное фа-фа – а что толку?

Чем больше живу на белом свете, тем больше убеждаюсь, что люди из любого пустяка способны устроить армагеддон. И чем пустяшнее пустяк, тем армагеддоннее армагеддон.

Уяснив, что трафик сдох окончательно, я сбавил на семь единиц громкость магнитолы и позвонил в офис. Лера, моя славная помощница («помощница» – принципиально, никаких «секретарш»), была уже на боевом посту.

– Доброе утро, шеф, – как всегда бодро откликнулась она.

Я чмокнул в трубку и предупредил:

– Задерживаюсь.

– Ага. Только…

– Что?

– У нас клиент.

– Это радует. Предложи ему кофе, я вот-вот.

– Сделаю, шеф.

– Умница. Целую. Конец связи.

«Целую» – это я так. Никогда не целовал и никогда не буду этого делать. Знаю, что неровно дышит, что запала на меня с первого дня, но…

Вот именно – «но».

Я все же как-никак дракон. Рожденный летать, но вынужденный мыкаться среди людей дракон-драконище. А даже простаку известно: любая женщина, которую вспашет наш брат, становится ведьмой. Оно мне надо? А главное – оно ей надо? Не знаю. Быть может, она и не была бы против, но тогда (как минимум) я должен предупредить ее. Должен рассказать о том, кто я такой и чем все это для нее в итоге может обернуться. Иначе как? Иначе подло. Но первое правило дракона гласит: «Непосвященный не должен знать, кто ты есть на самом деле». Поэтому это даже не тема.

К офису я подрулил без пяти десять.

Мой офис – моя гордость: фэн-шуйный дворик в старой части Города, отдельный вход под древним вязом, высокое крыльцо, цветочные вазоны и медная табличка с надписью «Сыскное бюро «Золотой дракон», а внутри – интерьер, добросовестно слизанный из ленты «Агентство «Лунный свет». Одним словом – лепота. Двумя – нецензурно, потому как сумма, которую я выложил за эти без малого сорок шесть квадратных метров, выходит далеко за грань добра и зла. Но тут уж ничего не попишешь – центр города. Пафос и удобство требуют вложений.

Взявшись за отполированную ручку входной двери, я вдруг подумал: а не Охотник ли это пожаловал ко мне под видом клиента? Но тут же отогнал от себя эту мысль – нет, не может быть. Слишком рано. Пусть даже и выследил (что вряд ли), затаится и будет дожидаться в засаде ночи трансформации. Он, конечно, убийца наемный (это обязательно, обычай – деспот меж людей), но все-таки Охотник на драконов, а не дешевый киллер из ближнего зарубежья. Ему нужен дракон в облике бравого крылатого чудища, а не в облике потертого частного детектива в защитных очках а-ля Джон Леннон. Так что – отбой тревоги. Все случится не здесь и не сейчас.

Потенциальный клиент терпеливо дожидался меня в приемной. Оказался стильно постриженным брюнетом, чуть за тридцать, с внешностью боксера полутяжелого веса. Увидев его, я так и подумал: боксер. Поначалу. Но затем проблеск интеллекта во взгляде, деловой костюм в полоску и удачно, в тон рубашке, подобранный галстук навели меня на мысль, что, скорее всего, этот модный паренек с тяжелым подбородком не имеет никакого отношения к кровавым видам спорта, а просто регулярно и не напрасно посещает тренажерный зал.

Эта моя мысль тут же нашла косвенное подтверждение – на визитке, которую он мне зачем-то протянул, значилось: «Закрытое акционерное общество Спецдормонтажстрой». Домбровский Леонид Петрович. Вице-президент». Стало ясно – жизнь человеку удалась. Во всяком случае, элитная качалка ему была точно по карману.

Отправив по ходу пьесы воздушный поцелуй Лере (она, исполняя на клавиатуре сложные гаммы, успевала не только подслушивать, но и подглядывать), я поторопился пригласить господина вице-президента в свой кабинет.

Держался Леонид Петрович несколько заторможенно, а опустившись в указанное кресло, и вовсе застыл в неудобной позе замерзающего посреди степи ямщика. Я же – не в пример ему – вольготно откинулся на спинку и по дурной привычке, которую приобрел за время, когда с 1901-го по 1908-й служил помощником следственного пристава Сыскного управления при губернском обер-полицеймейстере, вытянул ноги меж тумб дубового стола. После чего насадил шляпу на колпак настольной лампы и, привычным движением поправив на переносице очки, спросил о том, о чем обязан был спросить:

– Леонид Петрович, скажите, вы в курсе, что я берусь не за всякие дела?

За какие берусь, уточнять, разумеется, не стал.

Ответил он не сразу. Словно пытаясь прочистить горло (на самом деле преодолевая непонятное смущение), покашлял в кулак, только после этого сказал:

– Да-да, конечно. Мне говорили о вашей специализации. Поэтому… – Он еще раз кашлянул. – Поэтому, собственно, и пришел именно к вам.

– Прекрасно. А кто, если не секрет, подсказал?

Мне никогда не приходило в голову заниматься саморекламой. Зачем? Мир людей полнится слухами, и моя клиентура размножается сама. Делением. Иногда – почкованием. Я не вмешиваюсь. Но во избежание недоразумений держу процесс под контролем.

Он долго вспоминал имя, не вспомнил и полез за органайзером. Движения его при этом были суетливы, а руки так подрагивали, что стало очевидно – парень издерган и чего-то боится. Такая вот несуразица: смотрится брутально, кулаки – кувалды, весь из себя такой хозяин жизни, но тем не менее чего-то здорово боится.

– Ерошкин, – нашел он наконец запись. – Ерошкин Михаил Леонидович.

Я кивнул – да, было дело. Приходил ко мне где-то с полгода назад господин Ерошкин М.Л., арт-директор ночного клуба «Шпроты», широко известного в узких кругах любителей сибирского драм-н-бейса. Просил найти источник сглаза, по наивности полагая, что именно в этом причина резкого ухудшения здоровья-самочувствия. На поверку оказалось – ничего подобного.

Там другое.

Высыхал на корню из-за недетской проблемы с второсортной нежитью: присосалась к нему под видом засидевшейся в девках аспирантки лярва вульгарная, пыталась со свету сжить, почти уже сжила.

Таким вот был настоящий диагноз у массовика-затейника.

Угомонил я ту лярву оборзевшую, между прочим, с трудом. С превеликим трудом. Но конкретно. Презрел тендерные заморочки и, применив боевую магию самого грубого пошиба, закатал стерву в асфальт в точке схождения линий Силы. А именно – на углу Горького и 5-й Армии. Постанывает теперь там в ночь полнолуния, пугает запоздавших прохожих. Жалобно так постанывает. Но мне ее, паскудницу, не жаль. Ни капли. Ни капелюшечки. Потому как считаю: лярвы ничем не лучше обычных вампиров. Пусть не кровь из людей тянут, а энергию сексуальной природы – какая разница? Все одно на выходе хладный труп.

Нет, ничем лярвы не лучше кровососов. Даже, пожалуй, дряннее будут. С обычными вампирами, иной раз бывает, и сговориться выходит, а лярвы, те нормальных слов и слышать не хотят. Лярвы – они и есть лярвы. И самое подлое, что эти гнуснейшие из порождений Запредельного своим жертвам вечную любовь сулят, на что, собственно, их, доверчивых, и ловят. Люди же на любовь, как мотыли на свет, – сломя голову. Ловить их на обещание любви – последнее дело. Вот почему лично для меня, изрядно пожившего, но не уставшего жить дракона, хорошая лярва – это лярва, закатанная в асфальт. Ей-ей.

– Итак, Леонид Петрович, – продолжил я тормошить клиента, – чем могу быть полезен?

Господин Домбровский замялся, не зная, с чего начать.

– Начните сначала, – участливо посоветовал я. – С самого начала.

Он посмотрел на меня с признательностью, кивнул и приступил:

– Вы, Егор… Простите, как ваше отчество?

– Владимирович по батюшке.

– Вы, Егор Владимирович, что-нибудь слышали о… о так называемом проклятии фараонов?

Я от удивления дернул головой – ничего себе «с начала»! И подумал: что-то уж больно с низкого старта парнишка рванул. Но вслух сказал:

– Конечно, слышал.

– И верите?

– Во что именно?

– Ну, в то, что все, кто участвовал в исследовании гробницы Тутанхамона, были за это впоследствии наказаны?

Вот такой вопросик он задал мне одеревеневшим голосом. Поди ответь называется.

Нет, я не верил.

Разумеется, не верил. Я знал. Наверняка. Верить, не верить – удел людей, а я не человек, я дракон. Поэтому знаю и знаю точно (мне-то да не знать), что ту славную гробницу в Долине Царей охранял поющий демон по имени Аспер Черный. Или – что смысла не меняет – Черный Аспер. Вменяемый такой демон-хранитель. И мало того что вменяемый, так еще и по-своему честный. Обставил все загодя предупредительными и запретительными знаками, печати всюду понатыкал, табличку подкинул глиняную, где глубью по глади: «Вилы смерти пронзят того, кто нарушит покой фараона». Как говорится, кто не спрятался, я, созревших лет перебродивший дух, не виноват.

А то, что Говард Картер ее, табличку эту, от других участников экспедиции заныкал, так с него и спрос.

Впрочем, там же еще среди прочих драгоценных цацек и особая нагрудная бляха лежала для находчивых. На тыльной ее стороне дотошный демон честно отписал: «Здесь тот, кто зовом пустыни обращает в бегство осквернителей могил. Здесь тот, кто стоит на страже гробницы Тутанхамона». Читай – не хочу. Какие еще такие дополнительные предупреждения нужны? На мой непредвзятый взгляд, достаточно и этих.

Доктор Картер, между прочим, в отличие от всех остальных, сразу все прекрасно понял, высочайшую степень угрозы осознал и, немного в магии кумекая (хотя, может, и не кумекая, а по чужой подсказке), тут же соловья себе хитрого завел. Таскал повсюду в клетке, дабы тот своим беспрерывным пением зов Черного Аспера заглушал. Помогало. До поры до времени. До тридцать девятого, если ничего не путаю, года. А когда в тот грустный год счавкала волшебного соловушку змея Гимель, специально вызванная Черным Ас-пером из Запредельного, тогда и присутствию Говарда Картера в физическом плане бытия конец пришел. Прохрипел доктор напоследок, как до этого и все его помощники: «Я слышу зов, он влечет меня», – да и отлетел себе благополучно куда положено. В Запредельное. В обнимку с озверевшим от неприкаянности духом.

Такие дела.

Но не стал я господину Домбровскому объяснять, как оно там все на самом деле было. Расскажи я про это, пришлось бы рассказать, откуда знаю. О том, что не человек. О том, что дракон. О том, что в силу этого маг от природы и маг неслабый. Что имею доступ к сакральным знаниям и владею информацией о мистических происшествиях прошлого, настоящего и даже – немного, совсем чуть-чуть – будущего. У господина Домбровского, того гляди, от всех этих дел и шок мировоззренческий мог бы приключиться. Я этого допустить не имел права, да и опять же правило первое никто не отменял. Поэтому не стал лезть в дебри, сказал просто:

– Конечно, верю.

У него будто тяжесть с плеч упала.

– Слава те господи, хоть кто-то, – облегченно выдохнул он и, нервно пощелкав браслетом почти настоящих швейцарских часов, наконец-то перешел к сути того, зачем явился. Стал делиться наболевшим: – В общем, Егор Владимирович, тут у меня такое дело. Каждый год я с друзьями… Нас четверо. Я, Паша Тарасов, Лешка Пущин и Эдька Нигматулин. С Пашкой со школы дружу. А с Лешкой и Эдькой в одной группе в политехе… Ну, неважно. Так вот. Каждое лето мы берем… брали отпуск и отправлялись…

– …в Египет, – предположил я.

– Почему в Египет? – не понял он. Потом сообразил: – А-а! Нет-нет, не в Египет. Мы с парнями рафтингом занимаемся… Занимались.

Теперь уже я не понял:

– Простите, чем?

– Рафтингом. Ну это… это когда по рекам горным сплавляются. Экстрим-спуск на рафте. На специальном таком надувном судне.

Легко представив у него на голове защитный шлем, а в руках весло, я кивнул:

– Вот теперь понял.

– Так вот, – продолжил он. – За последние шесть лет где мы только не побывали. Начали с Шуи. Потом Сунна была, Чирка-Кемь, дважды Охта. Это все в Карелии. В прошлом году в Адыгею смотались, реку Белую прошли по участку Хаджохской теснины. А в этом сезоне решили какой-нибудь местный маршрут одолеть. Выбрали Хара-Шуган. Есть тут у нас на севере такая горная речка.

– Знаю. В Доваларии.

– Во-во.

– Глушь, – констатировал я.

Господин Домбровский спорить не стал, но заметил:

– Как раз в этом и кайф. Природа там нехоженая, не затоптанная. И маршрут душевный – через раз участки четвертой-пятой категории сложности. Сплошные сливы, валы и «бочки». Реальный маршрут. Один Вражий порог чего стоит. Тот еще порожек. Там, знаете, такой проход между скалами в полтора весла, не больше, при выходе из каньона резкий поворот на девяносто, тут же перепад и сразу камни. Мы там чуть, ё-мое, не кувыркнулись.

При воспоминаниях о дыбом встающей на перекатах реке Хара-Шуган господин Домбровский заметно приосанился. А я глядел на эту разительную перемену в его облике и размышлял. Собственно, о том, что все-таки люди не очень нормальные на голову существа. Больные они на голову. Особенно вот эти вот из них – экстремалы. Эти вообще на всю голову больны. Все им на месте не сидится, все их куда-то несет: то с башни телевизионной вниз головой сигануть, то голым задом по камням скатиться, то на какую-нибудь гору дурацкую взобраться и проорать с нее что-нибудь непотребное. Сигают, скатываются, взбираются. И гибнут, гибнут, гибнут. Глупо гибнут. Пачками.

И какого, спрашивается, дьявола? Чего ради? Говорят, что испытывают себя. Характер, дескать, проверяют. Бред. Чего его проверять? Если ты крут, то ты и без всякого экстрима знаешь, что крут. Просто знаешь это про себя – и все. Лежишь на диване и знаешь. И не надо тебе никого в своей крутизне убеждать. Ни себя, ни тем более других. Зачем тебе это, если ты крут? Незачем. А если ты рохля по жизни, что толку в гору лезть? Не поможет. Пустое. Крутыми не становятся, крутыми рождаются. Что бы там кто-то себе ни думал и как бы себя при этом ни обманывал.

И если откинуть замусоленную словесную шелуху, то все их подвиги есть фанаберия плюс неизжитая романтика, оплаченная горькими слезами.

Слезы – это обязательно, ибо вытяжные фалы имеют печальное свойство перехлестываться, кораллы – цепляться за трусы, а лавины – сходить. Кто скажет, что нет? Да. Без всякого сомнения. Рано или поздно.

Правда, заикнись при них об этом, с ходу врежут (они всегда так отвечают): «Так лучше так, чем от водки или простуд». Это разумеется. Это конечно. Это верно. Но от чего умер тот, кто это так талантливо спел? И кто помнит тех, кто на это повелся? Вот именно – кто? Отцы да матери. Гораздо реже вспоминают вдовы. Да и то недобрым словом.

А тем временем Домбровский расписывал:

– Попотели мы, конечно, здорово, но до низовья добрались без проблем. Благополучно добрались. Это уже седьмое число было. Выбрались на берег в районе Червянского плато и поднялись вдоль Шумного лога на ту точку, откуда нас «вертушка» в тот же день должна была снять. У нас это дело было схвачено-проплачено. Эдькин тесть в филиале «Сибирь Авиа» заместителем директора, поэтому само собой: аренда вне очереди, скидки, все такое… Короче, все без проблем и все под контролем. Во-о-от… Ну, значит, на точку вышли по графику, седьмого к полудню. Стали ждать. А тут вдруг в одночасье ветруган поднялся, небо тучами затянуло и резко гроза рубанула. Засандалило так, что к бабушке не ходи, без нее ясно – борта нам нынче не видать. Делать нечего, развернули палатку, худо-бедно быт наладили и стали греться. Водовкой. У нас же с собой, естественно, было. Неприкосновенный запас, по три «бомбы» на брата.

Господин Домбровский в этом месте своего увлекательного отчета прервался и глянул на меня. Я постарался всем своим видом показать, что слушаю его внимательнейшим образом и на ерунду не заморачиваюсь. Тогда он вновь нервно подергал браслет часов, перевел взгляд сначала на бронзовую пепельницу – раззявившего рот пеликана, потом на книжный шкаф и вернулся к рассказу:

– Во-о-от… Значит, лило всю ночь. И потом восьмого весь день. Только девятого отпустило. С утра еще туман был, ни туда ни сюда, но к обеду совсем распогодилось. Ожидали, что борт прибудет с минуту на минуту, но ни фига подобного. Отсос Иваныч. Потом оказалось, метеорологи небо над городом «закрыли». Тут, в городе, с погодой хрен знает что в это время творилось. Мы, конечно, ни сном ни духом, но психовать не стали. Продолжали ждать. Тупо. Да и куда нам было деться с подводной лодки? Во-о-от. Ну а когда прискучило, стали по тайге от нечего делать рыскать. Вот тут-то Пашка как раз и наткнулся…

Господин Домбровский в очередной раз замер и теперь уставился невидящим взглядом на кондиционер.

ГЛАВА 2

Я вежливо подождал, но, когда пауза затянулась до неприличия, взбодрил клиента вопросом:

– Так на что же такое наткнулся ваш товарищ по имени Павел?

– Ну да, – очнулся мой собеседник. – На захоронение Пашка наткнулся. На могилу. Там, значит, километрах в трех от палатки поляна в тайге нарисовалась. Идеальный такой круг. Будто кто циркулем… Странное, доложу я вам, место. Тихо там. До жути. Трава пожухлая какая-то, и все вокруг костями и черепами звериными усыпано. Посреди холм. Небольшой. А на нем, значит, вот так вот, – он показал руками как, – рядком четыре здоровенных плоских камня. И понятно, что не селем занесло, что люди пристроили. Больно уж аккуратно уложены. Правда, мхом уже заросли, но все одно понятно – что-то вроде могильных плит. Во-о-от… Пашка, как увидел, ноги в руки и за нами. Ребя, орет, я захоронение древнее нашел. Айда глянем, что да как.

– Он что, друг этот ваш, археолог? – поинтересовался я.

– Пашка-то? Да нет, почему. – Домбровский пожал плечами. – Экономист вообще-то, по образованию. Финансово-экономический нархоза заканчивал. Просто ему любопытно стало. Да и нам всем, откровенно говоря, тоже. К тому же все равно делать нечего было. И это еще… – Он ткнул себя указательным пальцем в кадык. – Датые мы все были. Не так чтоб сильно, но еще не отошли.

Я даже глазом не моргнул (датые, недатые – мне-то что?), спросил о существенном:

– Разрыли?

– Ну да, – вздохнул он. – Камни в сторону и начали. Там неглубоко оказалось. Яма метра полтора, не больше. В яме сруб из лиственницы. Бревна откинули, а там короб из коры, что-то вроде саркофага. Внутри – скелет. Женщины.

– Как определили, что женщины?

– Волосы длинные.

– И что? У меня вот они тоже длинные.

– Там еще украшения были. Явно бабские. Безделушки-висюльки всякие. Зеркало еще, гребешок… И все такое.

– Понятно. И что дальше?

– Да ничего. Посмотрели-посмотрели и вернули все в исходное. От греха подальше. Засыпали и камни на место положили. Чтоб было как было.

– Взяли что-нибудь из могилы? – как бы между прочим и не акцентируя спросил я.

– Нет!

Он ответил так поспешно и надрывно, что я без напряга понял – врет. И врет безбожно.

Прорывать его сознание Взглядом с целью напрямую покопаться в потаенных мыслях я не стал. С крайней Ночи Полета прошел почти год, Силы во мне осталось с гулькин нос, тратить ее по пустякам не хотелось. Можно было бы, конечно, разрядить один из оставшихся амулетов, но пока не видел смысла. Амулеты – это на крайняк. До очередной трансформации при моей профессии могло случиться всякое.

– Нет, ничего мы не взяли, – повторил Домбровский и кинул на меня быстрый взгляд. Пытался понять, разгадал ли я его вранье или нет. Но на моем лице не дрогнул ни один мускул. Не человеку читать лицо дракона.

– И что потом случилось? – поинтересовался я.

– Потом? Потом ничего. Вечером прилетел вертолет.

– Долетели как?

– Нормально.

– Так в чем проблема?

Помотав головой, будто не веря в то, что сейчас скажет, он тихо произнес:

– Четырнадцатого умер Паша Тарасов.

– Та-а-ак, – протянул я и, заметив, как помрачнело лицо клиента, полез в заветный шкафчик. Выудил оттуда початую бутыль вискаря, а следом два стакана и плеснул в оба на три пальца.

Клиент без слов схватил протянутую дозу и выпил залпом. Я же, смакуя, разделил свою порцию на несколько глотков, дождался, когда вырастет в груди жирный теплый осьминог, только после этого спросил:

– Как он умер?

– В первый день после отпуска нашли мертвым в офисе, – с неподдельной печалью в голосе ответил Домбровский и, пристроив опустевший стакан на столе между канделябром и шпагой, добавил: – Как сидел за компьютером, так и умер. Врачи сказали, обширный инфаркт.

– Бывает, – сочувственно сказал я.

И тут он заорал:

– Нет, не бывает! – Врезал кулаком по столу и, вскочив, возбужденно затараторил: – Мужику тридцать два… было. Здоровый был. Как бык. Морда – кровь с молоком. И никогда на сердце не жаловался. Никогда. И вдруг такое!

– Леонид Петрович, и все же… – попытался вставить я.

Но он не дал договорить, рубанул:

– А вчера не стало Лешки Пущина.

И плюхнулся в кресло.

Мать моя Змея, подумал я. А дело, кажется, не пустышка. Разлил по второму разу и, передав через стол стакан, задал вопрос, который напрашивался сам собой:

– Тоже инфаркт?

Он выпил, занюхал тыльной стороной ладони и на выхлопе ответил:

– Нет, погиб. Разбился на одиннадцатом километре Озерного тракта. Возвращался вечером в город, слетел, какого-то дьявола, с дороги, перемахнул через кювет – и в дерево. Говорят, на спидометре сто двадцать было. Без шансов, в общем.

– Уголовное дело возбуждали?

– Менты сказали, оснований нет. Сам, дескать, виноват. Не справился с управлением и все такое:– Домбровский горько усмехнулся. – Это Лешка-то не справился?! Водила от бога.

– Свидетели есть? – продолжил я расспрос.

Домбровский пожал плечами:

– Может, и есть. Только никто не искал.

– А экспертизу тачки проводили?

– Зачем?

– Мало ли. Может, неисправность какая.

– Это у Лешки-то неисправность?! Да вы что! Знаете, как он за своей машиной следил? Не всякая мамаша за своим ребенком так следит.

– Кто-нибудь и подстроить мог. Чик по шлангу тормозному, и вся недолга.

– Люди, что ли? – уточнил Домбровский, посмотрев на меня дикими глазами. И тут у него вырвалось то, что так его мучило: – Нет, это не люди устроили.

Не видя смысла ходить вокруг да около, я спросил напрямую:

– Леонид Петрович, я так понимаю, вы связываете эти две смерти с разрытой могилой?

– А вы, Егор Владимирович, разве не связываете? – вопросом на вопрос ответил он.

– Не знаю. Все может быть. Так с ходу сказать не могу. Надо смотреть.

– Надо. За тем и пришел. Не в милицию же мне со всем этим. Знаю, что скажут. То же самое, что и Эдька говорит. Что все это паранойя. – Домбровский взъерошил волосы, порушив модную прическу. – Черт бы ее побрал, ту могилу! И надо нам было!.. Боюсь я. Понимаете? Боюсь. Никогда так не боялся. Умом понимаю, что бред сивой кобылы, а все равно боюсь. Верите, Егор Владимирович, как прилетели, ни одной ведь ночи толком не спал. Кошмары в голову лезут. Кошмары кошмарные. Каждую ночь. И как чувствовал – что-то случится. Чувствовал я! И точно: сначала Пашка, потом вот Леха. Блин! Не знаю, что делать. – Он обреченно помотал головой и повторил по слогам: – Не зна-ю.

– Первым делом успокоиться, – посоветовал я.

Он хмыкнул:

– Легко сказать. – Потом посмотрел на меня с надеждой и спросил: – Беретесь или как?

– А чего вы от меня конкретно хотите? – уточнил я.

На это он ответил так:

– Я не знаю, кто вы там на самом деле: экстрасенс – не экстрасенс, медиум – не медиум. Мне, откровенно говоря, по барабану. Я одного хочу – чтобы вы спасли меня от… от хрен знает чего. Вы, думаю, лучше знаете, от чего именно. Я жить хочу. Жить! Понимаете?!

– Чего ж тут не понять.

– Беретесь?

Мне стало его жалко чисто не по-человечески. А потом, уже две недели у меня не было ни одного клиента – лето, затишье. И я решился:

– Хорошо. Берусь. Если, конечно, согласитесь на мои условия.

– На какие?

Прежде всего я предупредил:

– Никаких лишних вопросов. Даже если усмотрите в моих действиях нечто, скажем так, не совсем обычное, все равно никаких вопросов. Ради вашей личной безопасности.

– Согласен, – кивнул он.

– Это во-первых.

Перед тем как перейти к шкурному вопросу, я тактично выдержал паузу.

– А что «во-вторых»? – не вынес Домбровский моего молчания. – Выкладывайте, не томите.

– Искренне сочувствую вашему горю, – медленно проговаривая каждое слово, произнес я, – но вынужден напомнить, что решение подобных вопросов для меня бизнес. Я этим на хлеб зарабатываю.

Он сообразил быстро:

– Сколько?

Я вновь ответил не сразу. В этом непростом месте разговора с клиентом всегда для придания словам дополнительного веса достаю пушку. И на этот раз достал. «Кольт 1911» сорок пятого калибра. Вынул обойму, деловито проверил патроны (все семь заговоренных были в наличии), вернул обойму на место (до щелчка) и только тогда предъявил:

– Я беру три тысячи в час. Это уже с НДС. Мой обычный рабочий день – десять часов. Буду работать только по вашему делу. Займет, полагаю, дня три. Считайте.

– Чего там считать. Согласен.

– Плюс накладные расходы. Это пятнадцать процентов от общей суммы. И все предоплатой.

– Не вопрос.

– Договор подписывать будем?

– А надо?

– На усмотрение клиента.

– К черту договор!

Я отложил в сторону пистолет, вытащил записную книжку и, освободив перо стальной ручки от колпачка, сказал:

– А теперь мне нужны все фамилии, имена, адреса и телефоны.

Он кивнул и выложил все, что помнил сам, а потом и то, что хранилось в памяти его органайзера.

Затем он рассчитался. Наличными. Вытащил пачку из портфеля и еще несколько банкнот из портмоне. Я, не пересчитывая, сгреб деньги в ящик стола и достал из тайника перстень с серебряной подковкой.

Дальнейшие манипуляции особой оригинальностью не отличались. Я тщательно омыл руки аршаном, после чего провел самую обычную авторизацию: вырвал из головы господина Домбровского волос, поджег и обкурил перстень. При этом произнес соответствующее заклинание:

Прими его перст, а с ним его душу,
Храни ее в зной, храни ее в стужу.
Храни от лиха, храни от мести,
Всегда и всюду, с подковою перстень.

Клиент натянул кольцо без лишних слов. Это мне понравилось. И хотя он ничего не спрашивал, я, видя его естественную растерянность от непонятных магических процедур, счел нужным пояснить:

– Пока буду разбираться, вам нужна защита. Это кольцо – оберег. Не очень сильный, общего действия. Но, поскольку не знаю, что конкретно является источником угрозы, другого, к сожалению, дать не могу. Пока так. Потом – будем смотреть.

Господин Домбровский понимающе кивнул, и я, пообещав держать в курсе дел, проводил его до дверей. Он задержался у порога, хотел что-то сказать, но передумал, пожал на прощание руку и вышел.

Оставшись в одиночестве, я вернулся в кресло, закинул ноги на стол, раскурил сигарету и стал думать.

Имею такое обыкновение.

За всю свою многолетнюю практику напрямую дел с духами-хранителями мне иметь не доводилось. Так уж судьба сложилась. Слышать про их повадки, конечно, слышал, но слышать – это одно, испытать их дикий нрав на себе – совсем другое. Тут я, честно говоря, вступал на незнакомое поле. Но тушеваться не собирался, верил в свой богатый опыт. И в удачу, конечно. Плохо было только то, что Сила моя с каждым часом-минутой-секундой сходила на нет. Это вот действительно было не в кассу.

В случае прямой схватки придется туго, не стал я врать себе.

Но тут же подумал, что у бывалого мага всегда найдется способ-другой избежать открытого столкновения.

На что и решил уповать.

Но все это, конечно, только в том случае, если господин Домбровский, будучи натурой впечатлительной, не надумал себе чего лишнего. Вполне могло оказаться, что ничего запредельного в его истории нет, а есть лишь череда трагических случайностей. Я легко допускал такую возможность: жизнь – тетка с фантазией, любит над людьми изощренно поизмываться. И если это так, если гостями из Запредельного в данном случае не пахнет, то после проверки всех обстоятельств мне предстояло поступить стандартным образом – объявить клиенту, что он вне опасности, и скрепя сердце вернуть деньги. За вычетом, разумеется, накладных расходов. Затраты на бензин, телефон и представительские дела – вычесть, остальное – вернуть. Чужого нам не надо.

Было бы гораздо проще определиться с исходной точкой расследования, если бы клиент сказал, что именно они взяли из потревоженной могилы. Но господин Домбровский, хотя и обуревал его панический страх, предпочел играть в партизана. Это вообще-то странно – бояться за свою жизнь и при этом так таиться. Все равно что требовать от доктора помощи, но из последних сил скрывать резкую боль в районе воспаленного аппендикса. Дурдом.

Интересно, желание обладать какой вещью может пересилить страх смерти, подумал я. Вопрос. Очень интересный вопрос.

Отправив к потолку очередную вереницу сизых колец, я попытался представить, что же это они такое умыкнули. На ум приходили только два варианта. Это могла быть какая-нибудь археологическая ерунда – к примеру, увесистые золотые бирюльки, которыми мой клиент не хочет делиться с родимым государством, а поэтому держит язык за зубами. Тогда это одно дело. И не мое. Но это могли быть и сакральные вещи, из-за своей древности обладающие немереной Силой. Это уже совсем другое дело. Тут душа мертвого владельца или дух-хранитель вполне могли конденсироваться в реальности Пределов и потребовать родное «взад». Тогда моя помощь господину Домбровскому действительно может остро понадобиться.

Клиент, конечно, всегда прав. Даже когда не прав. Это истина. Но я вдруг пожалел, что сразу не копнул его сознание, что на Силу поскупился. Имело смысл порыться. Известно же: выигрываешь в Силе, проигрываешь…

В чем-то другом да проигрываешь.

И этот проигрыш все равно когда-нибудь выльется в потерю Силы.

Впрочем, подытожил я, если тут что-то нешуточное, клиент рано или поздно раскроется. Мохнатая лапа ужаса за горло схватит, сам приползет на полусогнутых и все выложит. Никуда не денется, влюбится и женится. Просто нужно немного подождать.

Сигарета догорела, время думать вышло, пришло время действовать.

Первым делом я решил с присущей мне въедливостью проверить обстоятельства смерти Павла Николаевича Тарасова, тридцатидвухлетнего начальника отдела кредитования физических лиц Городского филиала Траст Инвест Банка. Приняв решение, скормил окурок пеликану, оторвал зад от кресла и направился к двери.

И тут в нее постучали.

Это Лера принесла платежки на подпись.

– За что платим? – спросил я и одновременно сделал комплимент: – Отлично выглядишь.

– Спасибо, шеф, – поблагодарила она и не забыла ответить: – За свет-воду. И еще за межгород.

Она на самом деле выглядела обалденно, эта небольшого роста, миниатюрная блондинка с огромными голубыми глазищами. В этот день на ней был элегантный брючный костюм черного цвета и красная блузка. И все это ей чрезвычайно шло. А меня – впечатляло. Красное на черном – мать моя Змея! – до чего же это все заводит. Скользнув предательским взглядом по ее задорной попке, я невольно раскатал губу. Но тут же включил мозги и приказал себе: уймись, зверюга! И унялся. Но при этом в очередной раз отметил, что с каждым днем выполнение этого приказа дается мне все труднее и труднее.

Для порядка недовольно вздохнув, дескать, «счетов ворох, межгород», я быстро подмахнул все принесенные бумажки и вернул Лере.

– Что с клиентом, шеф? – спросила она.

– С клиентом все срослось, – доложил я. – Берем его дело в производство.

– Указания будут?

– Всенепременно. Подготовь к вечеру справку по древним культам народов Доваларии.

– Сделаю, шеф.

– Не сомневаюсь.

– А вот это вы, шеф, зря. Как-никак я блондинка.

Слово «блондинка» она произнесла с карикатурной жеманностью, после чего сделала глуповатое лицо, сложила губы бантиком и быстро-быстро похлопала ресницами.

Я понимающе хохотнул, после чего вкрадчивым голосом змея-искусителя произнес:

– А знаешь, подруга, у меня есть предложение.

– Руки и сердца?

– Мимо.

– Жаль. Тогда какое?

– Давай как-нибудь поужинаем вместе.

– Устроим корпоративную вечеринку с танцами? – уточнила она, не сумев при этом скрыть своей радости.

Я пожал плечами.

– Можно и с танцами.

– Я – за. Если вы, конечно, не шутите.

– Что, я похож на клоуна?

– Вы ни на кого, шеф, не похожи.

– Это хорошо или плохо?

– Это интригующе.

Разговор явно пошел куда-то не туда, и я решительно прервал опасную тему:

– Итак, решено. Дело закончим и закатим в ресторан.

– А дело трудное? – поинтересовалась Лера.

– Ерунда. Никакой стрельбы и обмороков. В доме клиента пропала старинная вещица, и он подозревает, что утянул ее кто-то из дружков дочери. Наша задача: потрясти детишек и вернуть пропажу.

– А при чем тут Довалария?

– Догадайся сама.

– Я попробую.

Лера, конечно, не представляет, чем я занимаюсь на самом деле. И по известным причинам никогда не узнает. А если вдруг узнает, мне придется ее убить. Или сделать любовницей тире младшим партнером. После чего переименовать свою контору и назвать ее как-нибудь так: «Сыскное бюро «Красавица и чудовище».

Упаси меня, Сила, и от того, и от другого.

ГЛАВА 3

Прежде чем наведаться в банк, я сделал крюк и заехал в «Автоград» прикупить новую оплетку для руля. Старая совсем износилась и уже прокручивалась. Ездить с такой мочалкой стало просто опасно. Да и противно.

Бродил я по рынку недолго, по соотношению цена-качество быстро выбрал нечто, имитирующее кожу змеи. И уже тогда со спокойной душой отправился по адресу.

Но с ходу доехать не получилось, по дороге влип в историю.

Случилось вот что.

Выруливая на перекрестке с Рабочего штаба на Декабрьских событий, я глянул на свеженький рекламный билдборд. Обычно скользнешь взглядом – и все, а тут не смог оторваться: с подрагивающего на ветру мокрого полотна смотрела на меня молодая красавица-вампирша. Ее обнаженные в хищной полуулыбке клыки даже днем выглядели жутковато. Слоган гласил: «Не доверяй людям».

С ума сойти, подумал я. До чего дожили – вампиры о своих жизненных принципах в открытую заявляют.

И завидки меня, признаться, взяли. Может, думаю, тоже нечто подобное учудить? Заказать, к примеру, такую вот картинку: навстречу городской толпе, рассекая ее, словно ледоход торосы, бредет отрешенного вида золотой дракон. А внизу готическим кеглем: «Мы давно среди вас». Было бы потешно. Но, правда, лишь для посвященных.

Вот тут-то я, размечтавшись о несбыточном, и проскочил на красный.

Подобное со мной бывает крайне редко, точнее – совсем не бывает. Я очень дисциплинированный водитель с девяностодевятилетним, между прочим, стажем. Но, видимо, старею. Четыреста пятьдесят восемь – это уже возраст. К тому же человеческая жизнь очень изнашивает драконов.

Истошная трель невесть откуда появившегося гаишника прижала мой болид к бордюру.

– Старший сержант Панюшкин, – козырнул человек в форме, и полосатая палочка-шмалочка закачалась возле его головы как сошедший с ума Маятник Судьбы.

– Водитель Тугарин, – приподняв шляпу, включился я в игру.

– Нарушаем, гражданин Тугарин?

– Нарушаем, товарищ старший сержант.

– Ай-ай-ай, а с виду приличный человек, – зачем-то начал меня «лечить» краснолицый страж порядка.

Я хохотнул:

– Да какой я, к черту, человек. – И признался: – Дракон я.

– Шутим? Ну-ну. Документики, пожалуйста.

– Ради бога.

Я откинул защитный козырек и выдал ему положенный комплект. Когда протягивал, он заметил у меня под мышкой кобуру и моментально отреагировал:

– Ствол?

– Ствол, – подтвердил я и вытащил пушку.

– Ни хрена себе дура! – удивился старший сержант, невольно подавшись назад. – А разрешение есть?

– Имеется.

Я без лишних слов сунул ему мятую лицензию, в которой черным по белому значились вполне стандартные вещи: «Гражданину Тугарину Егору Владимировичу предоставлено право на частную детективную деятельность. Владелец лицензии имеет право на хранение и ношение газового пистолета, спецсредства «Черемуха-10» или его аналога, а также боеприпасов к газовому пистолету. Лицензия зарегистрирована 12 мая 2000 года под № 2405 и действительна до 12 мая 2003 года». Внизу и справа стояла печать, настоящая, фиолетовая, слева – подпись бывшего, со скандалом ушедшего на пенсию начальника ГУВД.

Лицензия была давно просрочена (все недосуг освежить), а хромированный кольт никак не тянул на газовый пугач. Но на бумажке по-прежнему висело еще три года назад наложенное заклинание, поэтому старший сержант по фамилии Панюшкин прочитал то, чего там отродясь не было и быть не могло: что мне, такому умному, красивому и законопослушному, разрешено ношение всех видов боевого оружия вплоть до ручного пулемета Дегтярева образца сорок четвертого года, а лицензия действительна вплоть до Страшного суда.

Веря официальному бланку, как маме родной, старший сержант никаких претензий по этим делам не предъявил. А вот за проезд на красный сигнал светофора зацепился, как энцефалитный клещ за ляжку пионерки. Начал оформлять протокол, чисто на автомате, просто как робокоп какой-то. И пока рисовал на бланке каракули, учуял – во нос у мужика! – запах виски. Тут уже дело приняло совсем скверный оборот.

– Может, так договоримся? – в лихорадочной попытке спасти свое реноме, пощупал я его добродетель.

Зерно упало в унавоженную почву. Старший сержант воровато зыркнул влево, потом вправо. Убедился, что те, кто мог бы заменить совесть, отсутствуют, и не стал корчить из себя недотрогу. Тихо процедил сквозь зубы:

– Может, и договоримся.

Зло банально, подумал я и с ходу предложил:

– Пятьсот?

– Штука, – поправив меня, назвал он верное число.

– Ну штука так штука, – не стал спорить я и, наводя на старшего сержанта легкий морок, прочитал заунывным голосом заклинание Полярных деяний:

Меняю ночь на белый день,
А тень меняю на плетень.
Едва сейчас закрою рот,
Ты сделай все наоборот.

Заклинание сработало идеально: старший сержант громко икнул и, сомнамбулически таращась в пустоту, полез в нагрудный карман форменной тужурки. Вытянул две хрустящие «пятихатки» и протянул их мне в окошко мучительно-неуверенным движением.

– Благодарствую, – вежливо сказал я, принимая взятку.

Брать взятку оказалось делом нехитрым. Это чтобы скворечник смастерить, необходимы пила, молоток, гвозди, высушенная «сороковка» и откуда надо растущие руки. А чтобы взятку брать, ничего этого не нужно. Бери себе и бери.

Расставшийся с кровными гаишник окончательно впал в ступор и угрюмо молчал. Я подождал, но, когда понял, что он совсем никакой, напомнил о себе:

– Ну а теперь-то, когда все так мило устроилось, я могу быть свободен?

– Можете, – кривясь, как от зубной боли, с трудом выдавил из себя старший сержант Панюшкин и вернул документы. Вяло козырнул и, неудачно отступив прямо в лужу, попрощался: – В следующий раз, Егор Владимирович, будьте внимательней. И выпивши за руль не садитесь… пожалуйста.

– Постараюсь, – вполне искренне пообещал я и, прежде чем ударить по газам, еще раз взглянул на вампирский баннер.

Теперь я увидел, что никакой он не вампирский. Раньше его правый угол закрывала от меня верхушка тополя, а как раз там было крупным шрифтом выведено: «Сейфы». И ниже – телефон фирмы. Дурацкая реклама. Вредная. Есть социальная реклама, а есть, получается, асоциальная.

Эх, люди, люди, подумалось мне. Не ведаете порой, что творите.

Я отъехал подальше, спрятался, перестроившись во второй ряд, за огромный, похожий возрастом и размерами на динозавра желтый муниципальный автобус, только после этого снял с гаишника – а ты взяток не бери, да не наказан будешь – наложенное колдовство. Снял, не мудрствуя лукаво, протяжным сигналом. Будто свадебный кортеж поприветствовал.

Снять заклинание можно по-всякому, а вот наложить – только словами. Потому-то у мага (помимо железной воли и богатой фантазии) обязательно должен быть хорошо подвешенный язык.

Вообще-то чародейство – это по большей части и есть умение придавать Силе форму посредством вербального описания образов. Образы устанавливают форму, а слова помогают накопленной Силе раскрыться. Этим – расстановкой слов в нужном порядке – в основном и занимаются маги. И маги-люди, и маги-драконы. Только слова они используют разные.

Маги-люди стараются в целях собственной безопасности сплетать заклинание из необычных выражений. Если бы они сплетали заклинание из слов языка, на котором думают, то их разум попросту не выдерживал бы: ничем не защищенное сознание человека (будь тот даже магом невероятного уровня) сгорает от сокрушающей энергии заклинания. Непривычные же уху звуки отделяют слово от смысла и выстраивают, таким образом, защитный барьер. Вот почему мертвые языки и древние диалекты в таком ходу у магов-людей. Иные из них так и вообще произносят при обряде сущую галиматью. В принципе, разницы нет – заклятие все равно действует, тут главное знать, чего хочешь, и верить в себя.

Нам же, драконам, в этом плане проще. Гораздо. Потому как сознание у нас устроено по-другому, оно не лучше и не хуже, оно у нас другое: мы, когда это нам нужно, умеем мыслить не только словами, но и сияющими переливами. Наш разум идет и от света, а не только от звука. Люди говорят: «В начале было Слово», мы говорим: «В начале было Сияющее Слово». Поэтому на языке у нас может быть слово, а в голове – свет. Благодаря этому мы свободно можем обходиться без мудреной абракадабры. Мне, к примеру, нравится вить заклинания из самых обычных русских слов. Живу в России, думаю на русском и колдую на нем же. По-моему, это естественно. Тем более что в русской речи полным-полно магической энергии, только зацепи, попрет – не остановишь.

Впрочем, легко могу чудесить и на своем родном языке, на древнем языке драконов – дарсе. Тоже красивый и мощный язык. Не так велик и не столь могуч, как русский, но гоже не фуфло какое. Жаль, что по известным причинам люди в массе своей его не знают. Хотя единичные случаи знакомства порой и случаются. К примеру, скандально известный футурист Крученых откуда-то знал наш язык и даже пытался писать на нем стихи. Как известно, современники его зауми не поняли, да и потомки, честно говоря, не так чтобы очень врубились. Ну действительно, что нормальный человек может понять в таких вот, к примеру, виршах:

Дыр бул щил
убещур
скум вы со бу
р л эз

Сомнений нет, для обычного человека такие стихи – ахинея полнейшая, хотя в вольном переводе это означает приблизительно вот что: «Бог нас покинул. Брошены души. Дальше куда? В пустоту вопрос. Черная дырка. Шестая часть суши. SOS».

На дарсе вся выраженная в этом стихе боль-тревога звучит для уха дракона натуральнее и пронзительнее. А как для уха человека – не знаю. Трудно сказать. Сам я не человек, а спросить не у кого. Ни один мой знакомец из посвященных не знает нашего языка и помочь мне не может.

Пока размышлял об особенностях ворожбы на разных языках, добрался до места – к зданию филармонии. Городской филиал столичного Траст Инвест Банка располагается как раз напротив этого славного очага культуры, в стенах которого, между прочим, в двадцатом году зажигал не кто-нибудь, а сам товарищ Сухэ-Батор. Ну, если быть точным, банк находится не строго напротив филармонии (строго – гостинца «Горняк»), а чуть наискосок – в той безобразной серой девятиэтажной башне, которую раньше полностью занимал НИИ Чего-То-Там-Тяж-Маш-Проект. Теперь институт ютится на верхних этажах, а все нижние сданы в аренду. Банк – на первом, втором и третьем, судя по стеклопакетам на окнах.

Из фойе я, что тот богатырь с распутья, подался сначала влево и нашел там (нет, не смерть свою, смерть моя лежит в другом месте) зал систем электронных переводов. В тесном помещении толпились работяги из ближнего зарубежья, в основном из Средней Азии. Все как один, высунув от напряжения языки, старательно выводили на разноцветных бланках коварную латиницу и в порядке живой очереди отправляли на родину честно, в поте лица заработанные денежки.

Глядя на эту суетную картину, я невольно усмехнулся: раньше, во времена Союза, те же самые деньги им отправляли просто так, за красивые глаза и лояльность. Теперь деньги приходится отрабатывать. Ну и какой смысл был ломиться из империи? Знаю-знаю: надеялись, что в благодатных условиях суверенности хурма будет плодоносить двенадцать раз в году. Ага-ага.

Впрочем, тяга к труду достойна всяческой похвалы, а я – язва старая. Хотя чего с меня взять? Дракон.

Позабавившись всласть, я направился через фойе в другой зал, в тот, который называется операционным. Минуты три бродил, пялился на ухоженных девочек в окошках, знакомился с информацией на стендах, сравнивал проценты по разным видам депозитов, затем подобрал на одном из столиков юбилейный календарик «10 лет на рынке банковских услуг» и тремя несложными пассами наложил на него «обманку». После чего нахально предъявил эту нехитрую ксиву охраннику на входе.

Суровый человек в черной униформе долго вчитывался в глянцевую картонку" (видимо, искал знакомые буквы), а потом с такой же невероятной дотошностью сверял мою личину с несуществующей фотографией. Его что-то смущало. Тогда я сделал лицо попроще – и все уладилось.

Вернув календарик, охранник участливо спросил:

– Требуется помощь, товарищ капитан?

Я приосанился, отреагировав на «капитана», и подтвердил:

– Так точно, коллега. Мне бы с вашим начальником службы охраны с глазу на глаз потолковать.

– У нас не служба охраны, у нас служба безопасности.

– Это мне без разницы – безопасности так безопасности.

– Двести шестнадцатый кабинет.

– Это где?

– Это туда. – Он показал в сторону служебной лестницы, ведущей на второй этаж. – Идите. Я предупрежу, вас пропустят.

И, закончив со мной, что-то пробурчал в микрофон висящей на плече рации.

Фотография с черной лентой – это первое, что я увидел на втором этаже. С траурного снимка на всех входящих смотрел приятный молодой мужчина с лицом менеджера среднего звена: в глазах ответственность и напускная строгость, на устах – полуулыбка человека, для которого что-то еще значат семейные ценности. Под фотографией стояла тумба, на тумбе лежали алые розы. Все было как положено.

Дверь в офис номер двести шестнадцать, предварительно изучив табличку, я открыл без стука. Хозяин кабинета, по виду отставной военный (выправку под гражданский пиджачок не спрячешь), вздрогнул от неожиданности и посмотрел на меня с укором. Я бы тоже так посмотрел на того, кто отвлек бы меня от важного занятия. А что может быть важнее приготовления к приему пищи через рот? Не знаю. Разве только сам прием.

– Какого черта?! – возмутился бывший вояка, но продолжил пристраивать в микроволновую печь (кудряво живут!) одноразовую тарелку с пельменями.

– До обеда еще целых пятнадцать минут, Михаил Семенович, – сняв шляпу, заметил я. И, упреждая очевидные вопросы, сунул ему под нос все тот же календарик.

Он пробежался цепким взглядом по предъявленной филькиной грамоте, после чего, повысив меня в звании на одну ступень, задумался вслух:

– Майор Филимонов?.. Хм… Что-то не припомню. А я в Кировском вроде всех…

И уставился на мои патлы.

– Недавно перевелся из Североозерска, – быстро отбрехался я. И, проведя пятерней по волосам, пояснил нужду в неуставной прическе: – Работаю под прикрытием в составе сводной группы. Только, Михаил Семенович, вы об этом… – Я прижал палец к губам. – Сугубо между нами.

Начальник службы безопасности все сразу понял, проникся и сунул мне пять. А после того как мы обменялись по-мужски крепким рукопожатием, деловитым тоном поинтересовался:

– И что убойному отделу нужно в нашей богадельне? С кредитом помочь или по делу?

– По делу, – сказал я.

– Да у нас тут вроде все спокойно.

– Во-во, спокойно. И пристойно. Как на кладбище.

– Это ты, майор, про Тарасова?

– В точку.

– Царствие ему небесное, вечный покой.

Иконостас в кабинете, разумеется, отсутствовал, поэтому Михаил Семенович нашел взглядом стоящую на несгораемом шкафу модель танка Т-34 и широко перекрестился. После чего тяжко, но в то же время как-то очень просветленно вздохнул, дескать, все там будем, и напомнил:

– Сам же помер. Никакого криминала. Сердце.

– Это мы в курсе, – кивнул я.

– Ну и чего тогда?

– Имитируем кипучую деятельность, Михаил Семенович. Мама покойного в инфаркт не верит, папу теребит, а у папы… – Я ткнул пальцем в потолок. – У папы друзья в Сером доме. Короче говоря, нас попросили еще раз все проверить, а потом перепроверить. Так попросили, что мы отказаться не смогли.

– Идиотизм, – посочувствовал Михаил Семенович.

– Идиотизм, – согласился я. – А что поделать? Приказ.

– И чего от меня-то надо?

– Да ничего. Задам пару вопросов без протокола. Если что, подтвердите, приходил, мол, пытал. Ну и я перед начальством фактами с «земли» порисуюсь. Лады?

– Валяй.

Я развернул один из стульев спинкой к себе, оседлал и начал расспрашивать:

– Как долго Тарасов в Траст Инцесте работал?

– В Инвесте, – машинально поправил меня Михаил Семенович.

– Что?

– Банк называется «Транс Инвест».

– А я как сказал?

– В Инцесте.

Я хохотнул:

– По Фрейду, видать, случилась оговорочка.

– Уж точно не по Юнгу, – согласился Михаил Семенович, неожиданно явив себя тонким знатоком основ психоанализа, а по делу сказал: – Когда я в банк пришел, Тарасов уже служил. А я, считай, здесь пятый год парюсь. Точнее в кадрах можно узнать.

– Узнаю, – кивнул я. – А скажите, Михаил Семенович, воины беспредела на него, случайно, не наезжали?

– А вот это отставить, майор. Начальник отдела кредитования не та должность, чтобы к таким вопросам отношение иметь. Эти темы не по его окладу. Да и потом – времена уже не те. Все уже давно терто-перетерто, поделено и переделено.

Советским людям со страшной силой хочется верить, что этап «кризисного управления» ушел раз и навсегда, а когда был, то был не с ними и понарошку, прокомментировал я про себя его отповедь, вслух же сказал:

– Понял, Михаил Семенович. Не дурак. Ну а с клиентами какими-нибудь непоняток у него не могло возникнуть?

– Запросто. Но только, скажи на милость, зачем какому-то должнику его убивать? Смысл? Человека не стало, пришел на его место другой, и все дела. Отряд, как говорится, не заметил… Тут главное что? Тут главное – документы. А документы в сейфе. А сейф…

– На дубе.

– Вот именно – на дубе том. И цепями…

Тут звякнула микроволновка, и Михаил Семенович отвлекся на то, чтобы принять созревшее блюдо. Я же продолжал перебирать версии:

– А с коллегами как у покойного отношения складывались? Никто не подсиживал? Или, может, он кого?

– Да вроде нет, – ответил Михаил Семенович, включив электрочайник. – Не слышал ничего такого. Никаких страстей-мордастей. Послушай, майор, ты не парься. Пустые это все хлопоты. Когда девка прибежала, я первым в его кабинете оказался. Сам видел труп вот этими вот самыми глазами. И когда врачи его вертели, лично присутствовал. Могу засвидетельствовать: никаких ран. Ни колотых, ни стреляных, ни огнестрельных. И гематом тоже никаких. По вскрытии, сам знаешь, токсинов не нашли. Не травил его никто. Все чисто.

– Сейчас такие яды синтезируют, что без узкоспециализированной экспертизы и не выявишь, – заметил я и сразу, чтоб не забыть, спросил: – А что за девка-то?

Он не понял:

– Какая девка?

– Ну вы сейчас сказали, что какая-то девка к вам тогда прибежала.

– А-а, ну да. Прибежала, орет. Дура долговязая. Есть тут у нас одна, прости господи, операционисточка. Зоей зовут, фамилия – Крылова. Липла она к Тарасову как банный лист. Она-то его в тот день первой и обнаружила, когда он уже… того самого.

Михаил Семенович вновь перекрестился, а я, похмыкав на разные лады, отметил:

– Невеста, значит, у покойного была.

– Да какая там невеста! – Михаил Семенович поморщился. – Без слез не взглянешь. Игрался он с ней, как кот с мышью. Сам подумай, майор, кто она и кто он. Никаких у нее там шансов не было. Поверь, майор, никаких.

Из этих его жизненных наблюдений я сделал следующий вывод:

– Тогда, получается, имеет место неразделенная любовь и, возможно, оскорбленные чувства.

– Получается, – рассеянно согласился Михаил Семенович, опуская в белую кружку с красной надписью «БОСС» пакетик с чаем. Но тут же включился, быстро просчитал ход моих мыслей и замахал руками: – Да нет, майор, ты даже не думай. Не могла она его. Дура дурой. И чокнутая к тому же. Знаешь, что она тогда орала?

– Что?

– Что его змея укусила.

– Змея? – не поверил я.

Михаил Семенович кивнул:

– Так точно. Ворвалась и орет, что, дескать, Пашеньку моего любимого-дорогого змея укусила. Представляешь, майор? Центр города, блочное здание, второй этаж, а она – «змея». Видать, с головой от горя совсем плохо стало.

– А кроме нее змею кто-нибудь не видел?

– Издеваешься, майор?

Я махнул рукой – забудьте, а сам подумал: Зоя Крылова – вот кто мне нужен.

Вообще-то я уже подошел к тому, чтобы плотно покопаться в памяти самого начальника службы безопасности, но теперь решил: раз эта девушка очутилась на месте происшествия раньше, то надо работать с ней. На прорыв сознания обоих фигурантов Силы у меня не хватило бы. Жаль, но что поделать.

– Мне бы с этой самой Зоей вашей Крыловой переговорить, – попросил я. – Можно устроить?

– Не вопрос, – охотно пошел мне навстречу Михаил Семенович. – Сейчас организую в лучшем виде.

И потянулся к телефону.

Левой.

Правой он в это время наливал кипяток в кружку.

ГЛАВА 4

Девушка действительно оказалась, что говорится, на любителя. Худая, непропорционально высокая, с невыразительными чертами лица и красными, заплаканными глазами.

Зато ее каштановым волосам позавидовала бы иная модель. И еще: в ее груди перепуганной пичугой колотилось доброе, отзывчивое сердце. А это в мире людей само по себе уже немало, потому как сказал же один неглупый поэт: красота не есть сосуд, красота – огонь, пылающий в сосуде.

Планетный же тип, к которому она принадлежала, представлял ту дикую смесь Сатурна и Венеры, которая формирует натуры требовательные к себе и другим, но при этом любвеобильные и преданные. Иной раз до фанатизма. И это, честно говоря, меня сразу напрягло.

Разговаривать с ней в присутствии жующего Михаила Семеновича мне не хотелось. Я предложил куда-нибудь проехать.

– В отделение? – испуганно спросила она таким надсадным голосом, что я понял – сейчас разрыдается.

– Нет, что вы, Зоя, – поторопился успокоить я. – В кафе какое-нибудь. Посидим, поговорим о том о сем, выпьем кофейку. Не против?

Она плохо понимала, чего от нее хотят, точнее – совсем не понимала, но тем не менее мотнула темно-рыжей копной – нет, не против.

Попрощавшись с бывшим танкистом, как с братом родным, и пожелав ему всяческих успехов в боевой и политической, я быстрей, пока не передумала, потянул девушку на выход.

На улице обнаружилось, что дождь прекратился, тучи ослабили строй и сквозь многочисленные бреши хлынул на промокший город могучий солнечный поток.

Дышалось после дождя как никогда легко, и я вдруг, позабыв на миг про все на свете, почувствовал острое желание взлететь. Причем не просто взлететь, а, яростно работая крылами, добраться до такого высоко-высоко-высоко, где обязательно найдется воздушный поток, который унесет меня от этого серого унылого асфальта в то чудесное далеко, где дни состоят из меда, молока и неба, а ночи – из звезд, сеновалов и девственниц.

Только крыльев у меня в ту минуту не было. А был долг, груз которого вбил меня в этот самый асфальт по самые плечи. И еще было много всяких левых дел-делишек, на которые я сдуру подписался из-за неизбывного стремления везде, всюду и во всем утверждать Справедливость.

Да, тяжело быть драконом в мире людей.

В особенности золотым.

Когда добрались до машины, Зоя заявила, что предпочитает ездить на заднем сиденье. Мне было все равно – на заднем так на заднем. Я галантно распахнул перед ней дверку, и девушка, сложившись чуть ли не пополам, полезла в салон. Но устроиться не успела, дико завизжала и, словно пробка из взболтанного шампанского, выскочила наружу.

– Там змея! – схватив меня за рукав, закричала она. – Змея там!

Я отстранил девушку, заглянул внутрь и никакой змеи, конечно, не обнаружил. На сиденье валялась новенькая оплетка для руля. Абсолютно безвредная штуковина.

Слова начальника службы безопасности подтвердились. Зоя Крылова на самом деле оказалась дамой нервической, в любую секунду готовой упасть в обморок. И я пожалел, что не имею привычки носить с собой флакончик с нюхательной солью.

Впрочем, обошлось.

Оплетка была немедленно спрятана в бардачок, но девушка ехать на заднем сиденье передумала. Плюхнулась рядом со мной на переднее и всю дорогу не могла успокоиться, ерзала как на иголках. Отпустило ее только тогда, когда в кафе Дома Кузнеца выпила кофе с коньяком, а потом еще немного коньяка без кофе.

– Можно я задам вам несколько вопросов приватного характера? – спросил я, когда понял, что Зоя уже способна воспринимать слова. Она обреченно кивнула, и я начал: – Это правда, что вы и Павел Тарасов…

Девушка не дала мне закончить вопрос.

– Я очень его любила, – сказала она и промокнула платком сначала левый глаз, а потом правый.

– А он вас?

– И он меня. – Она нервно потеребила платок и, убеждая больше саму себя, чем меня, повторила: – Очень он меня любил.

– Жаль, что все вот так вот вышло, – сказал я. – Мне правда жаль.

Она шмыгнула, глаза ее наполнились слезами, и я поторопился успокоить:

– Ну-ну, Зоя. Не надо плакать. Все будет хорошо.

– Я не знаю, как теперь жить, – сдавленно, сквозь слезы сказала она. – И не знаю, зачем.

– Вы еще такая молодая, у вас, милая моя Зоя, еще все впереди, – с трудом подбирал я слова утешения. Потом, сообразив, что слова тут не столь важны, как интонация, стал поглаживать ее руку и задушевным голосом нести первое, что приходило на ум: – А жить надо просто, Зоя. Чем проще, тем лучше. Варите летом варенье, зимой лепите пельмени, цепляйтесь осмысленным бытом за жизнь. И мой вам совет: шейте, Зоя, промозглыми осенними вечерами нарядные сарафаны. Шейте их, а потом носите. Потом, когда наступит весна. Обязательно, обязательно, Зоя, носите в конце мая нарядные сарафаны. А там, глядишь, все и наладится. Жизнь, она же, как штрих-код, полосатая. Черную полосу обязательно когда-нибудь сменит белая. Ну если и не белая, то не такая жирная.

Грузил я девушку таким вот вздором, а сам настойчиво пытался проникнуть в тот участок ее памяти, где хранились сведения об обстоятельствах смерти Павла Тарасова. Только ничего у меня не выходило. Все воспоминания о страшных минутах были забиты в подсознание и надежно заблокированы защитной реакцией мозга. Все, что я нащупывал Взглядом, походило на черный квадрат Малевича: ноль эмоций и ноль информации. Без каких-либо просветов. Ни за что на свете и никогда больше не хотела она вспоминать, как вошла в кабинет, как обнаружила бездыханное тело любимого человека, как поняла, что он мертв. Не хотела вновь переживать весь этот лютый кошмар. Выключатель сломала, провода перерезала, лампочку разбила.

Но – шалишь! – я точно знал, что ничего из ее памяти не стерто, что все она прекрасно помнит. Все, до самых мельчайших деталей. Просто нужно пробить блокировку. Пробьешь – и все всплывет.

Я выбрал момент и, не меня разговорной интонации, сплел заклинание вывода из забвения:

Холодок щекочет темя,
Мы с тобой срезаем время,
Понемногу тает звук,
Видишь дверь? Входи. Тук-тук.

Не помогло. То ли заклинание мое оказалось слабым, то ли вытеснение оказалось слишком глубоким. А скорее всего – и то и другое вместе.

Тогда я решил раскачать подсознание Зои без применения магии. Двумя ударами десертной ложки по краю чашки отменил заклинание и стал пошлым образом девушку забалтывать. Пытаясь провести горемычную в тайники памяти окольными путями, я что-то говорил и говорил ей без умолку. Говорил и говорил. Говорил и говорил. Говорил и…

Но и нейролингвистические экзерсисы не достигли цели. Она слушала меня плохо. Почти совсем не слушала. Ее зациклило на своем:

– Я любила его. Очень любила. Очень-очень. И он меня очень любил.

Меня все это – и ее упрямство, и собственная немочь – начинало злить. Еще немного – и я, пожалуй, стал бы играть в «плохого полицейского». Но тут произошло то, на что я так надеялся, но не чаял дождаться. Не прекращая перепевать на все лады это свое «любил-любила», девушка вдруг взяла висящий на груди золотой кулон, вытянула в мою сторону на длину цепочки и похвалилась:

– Эта Паша мне подарил. Правда, прелесть?

Фу-у-у, мать моя Змея, наконец-то! – облегченно вздохнул я.

Присматривался к этому кулону я давно, с той самой секунды, как вошла Зоя в кабинет начальника службы безопасности. Штучка была основательной. Другого слова для этой золотой лодочки с человечком внутри и не подберешь. Лет триста ей было, а то и все четыреста. И сочилась она Силой, как перезревшая олива маслом.

Присматриваться-то я присматривался, но первым заговорить об этой древней лодочке не мог. Никак не мог. Седьмое правило дракона гласит: «Ни при каких обстоятельствах не подталкивай непосвященного к омуту сакральных знаний». Но теперь мои руки были развязаны.

– Да, красивая штучка, – делано восхитился я, не спуская глаз с этого украденного из старой могилы амулета. – И как давно Павел подарил вам этот кулон?

– Недавно, – ответила Зоя. – Из отпуска привез. В подарок.

– А когда он из отпуска вернулся?

– Когда вернулся?..

Она задумалась.

Ну-ну, девочка моя, вспоминай, как оно все в тот день было, мысленно упрашивал я ее. Помоги мне.

Но она даже не пыталась.

Больше того – сопротивлялась.

Такой крепкой блокировки я никогда раньше не встречал. Хотя, может, и встречал, но был во всеоружии и не заметил. А сейчас выходило вон как – нашла коса на камень. Тупая – на алмазный.

Это испытание являлось для меня новым опытом. Но, как говорится, век живи – век учись. Два века живешь – два века учись. Три века… И так далее. Учиться, учиться и еще раз учиться. Как рекомендовал товарищ Ленин на Третьем съезде комсомола, делегатом которого я чуть когда-то не стал.

В конце концов я решился на ход конем. А что? Ничего больше не оставалось, как только использовать висящий у Зои на груди амулет. Своих, к сожалению, не захватил – не предполагал, что все пойдет так тяжко.

Какими именно словами можно извлечь Силу, накопленную в этом чужом, а главное – совершенно незнакомом амулете, я, естественно, не знал. Конечно, мог попробовать наугад, но маг, он, как сапер, ошибается только раз. Алгоритмы-то у всех чудодеев схожи, со временем они не меняются, но наполнение всякий раз разное, поэтому, если где-то грубо накосячу, могу нанести себе непоправимый вред. А если – не допусти Сила! – подберу обратный по смыслу эквивалент управляющего заклятия, то и того хуже – вообще сгину. Мало ли какая там магическая Хиросима таится? Трах-тарарах, и станет на белом свете на одного золотого дракона меньше. Но я-то еще ладно, как говорится, сам нарвался, а вот люди вокруг – они-то при чем? По отношению к ним это было бы несправедливо.

Нет, не собирался я распаковывать амулет вслепую (вслепую хороши только свидания, да и то не всегда), а решил собрать только ту Силу, которая из амулета просачивалась, и ту рыхлую, неструктурированную, бросовую Силу, которая липла к нему со всех сторон, как пыль к экрану работающего телевизора. Коктейль этот, конечно, чудовищен. Именно к нему как нельзя лучше подходит совет: не пей, Иванушка, козленочком станешь. Последнее дело такие коктейли использовать. Но других вариантов не было. Нет, конечно, имелся один – все бросить, встать и уйти. Но это вариант не для дракона. Тем более дракона, родившегося в России и крепко подсевшего на русское «авось».

Отбросив последние сомнения, я – была не была! – потянулся к Зое через стол, взял кулон в ладонь и стал делать вид, что внимательно рассматриваю, а сам в это время полностью раскрылся, лег на волны бытия, отдался вихрям пространства-времени и всем своим существом стал впитывать Силу.

В мое сознание тут же хлынула неудержимая лавина ослепительно красочных образов, а в ушах зазвучала дичайшая какофония. Бесчисленные ощущения, обострившись до предела, стали атаковать рассудок. Секунды тянулись как годы, минуты – как века. Напряжение постепенно нарастало. Через какое-то время показалось, что еще немного – и мой разум перестанет существовать сам по себе, сольется с чем-то, что гораздо больше его, что невообразимо, чему нет названия и что условно именуем мы Запредельным.

Но это только так казалось.

На самом деле я с помощью того, что продвинутые люди называют «последним наблюдателем», уверенно держал ситуацию под контролем и в миг наивысшего напряжения выпустил амулет из ладони. После чего закрылся, сосредоточился, собрал Пределы в «точке сборки» и, почувствовав, что теперь способен на многое, посмотрел на Зою.

Мой Взгляд легко разрезал привычную реальность и проник в подсознание девушки через черный ход.

И вот я уже входил в кабинет двести двадцать четыре.

Тарасов сидел в кресле, неестественно запрокинув голову. Я сразу понял: уже мертв. Рот перекошен последним хрипом, глазные яблоки закатились, лицо – не лицо, посмертная маска. Мертв. Мертвее не бывает.

Но гораздо больше, чем сам покойный, которому я ничем помочь не мог, интересовала меня в тот миг змея, которая сползала с его плеча через поручень кресла на пол. Ее зигзагообразный рисунок вдоль всего тела, так называемый «Каинов знак», подсказал мне, что это гадюка. Обыкновенная гадюка. Только вот размеры этого темно-бурого гада меня смущали. В природе не встречается таких огромных, за два метра, особей. Хотя натуралист из меня так себе. Мог что-то и напутать.

Я напряг все чувства и попытался определить, реальная ли это змея или конденсация проникшего в Пределы элементера. Ни малейшего следа морозящей энергии, которая, как правило, сопутствует созданиям Запредельного, я не ощутил и сделал вывод: змея реальная. Либо так, либо превратившийся в гадюку дух не слабее меня по Силе, что для текущего моего состояния было бы совсем и не удивительно.

Змея тем временем соскользнула на пол и поползла к стоящему в углу фикусу. Не переставая краем глаза следить за шустрой тварью, я осмотрелся.

Кабинет как кабинет: в меру пыльная офисная мебель, монотонно работающий кондиционер, компьютер, на огромном жидкокристаллическом мониторе которого зависло оконце с тревожно мигающей пророческой надписью: «GAME OVER». Возле клавиатуры стоит тарелка с надкуншенным пирожком, а рядом с мышкой, на зеленом коврике с неестественно красными лотосами, блестит маленький металлический кружок. Присмотревшись, я определил: монета в две советские копейки. Тут попахивало сюрреализмом в худшем его изводе, и я, не задумываясь, списал это дело на помутнения девичьей памяти. А вот пирожок был подлинным. Свежеиспеченным. И от него за версту несло черной магией. Неумелой приворотной магией.

Зоя, сразу догадался я. Ее работа.

И тут до меня дошло, почему блокировка ее памяти оказалась настолько мощной. Не только и не столько испытанный девушкой ужас был тому причиной. Чувство вины – вот чем там все цементировалось. Она, глупышка, посчитала, что Тарасов умер, откушав пирожок, состряпанный по рецепту ведьмы.

Ерунда. Не мог он от приворотного зелья преставиться. От таких слабых воздействий не умирают. Это не энвольтование на смерть.

Но и не от змеиного укуса помер. Укус гадюки не смертелен. Хотя у такой огромной, быть может, и смертелен. Не исключено. Но дело в том, что она его не кусала. Возможно, и собиралась, но не успела. Если бы цапнула, эксперты обязательно нашли бы следы, их трудно не найти: глубокие колотые раны, оставляемые ядовитыми зубами, отечность и синяки в месте укуса – все это не заметить нельзя.

Нет, не змея была причиной смерти Тарасова. И уж тем более не дурацкий приворотный пирожок. По отдельности они никакого вреда ему не могли причинить. А вот вместе – да. Его убило трагическое сочетание этих двух разрозненных факторов. Так действует бинарное оружие: сами по себе его компоненты не страшны, но вместе – смертельны.

Скорее всего, все вышло так: едва Тарасов надкусил засланную сдобу, сразу начал действовать заговор возбуждения любви, парня, как водится, стало морозить, потом бросило в жар, дыхание и пульс участились, нагрузка на сердце возросла раза в полтора – и в этот самый миг на него внезапно напала змея. Атакующая гадюка – зрелище то еще. Как результат: испуг, шок – и точка. Перегруженный мотор не выдержал столь мощного экзистенциального переживания, пошел вразнос, и крякнул. Вот так вот все, на мой взгляд, произошло. Вот так.

Со сдобой я уже определился – Зоя принесла. На девяносто девять процентов я был в этом уверен. Но вот откуда в офисе появилась змея? Это хороший вопрос. Сама приползла, сбежав из зверинца? Или кто-то подкинул? А куда потом делась? Почему не обнаружили? Или все-таки дух-мститель?

Пока крутились в моей голове эти вопросы, сама гадюка куда-то запропастилась. Исчезла из виду. Вот только что была – и вот ее уже нет.

Если настоящая, то уползла под диван, если нет – развоплотилась, прикинул я.

Заглянуть под диван я не мог (Зоя же не заглядывала) и решил, что делать мне в кабинете номер двести двадцать четыре больше нечего. И тут же вернулся разумом туда, где находилось мое тело. В Пределы.

Почувствовав жуткую опустошенность, с ходу закинул рюмку коньяка, посмотрел с сочувствием на девушку, подсознание которой разворошил, словно медведь пчелиный улей, и, резко перейдя на «ты», спросил:

– А хочешь, Зоя, я расскажу тебе одну забавную историю?

Девушка ничего не хотела. Она, похоже, находилась в полуобморочном состоянии. Но сюсюкаться я с ней не собирался. Хлопнул еще одну рюмаху и – хирург во спасение режет по живому – начал рассказывать:

– Эта история, детка, приключилась в Баварии. В Средние века. Одна девушка-крестьянка горячо полюбила молодого человека. И все бы ничего, да только был он ей не чета – из богатой семьи и знатного рода. Но девушка, обезумевшая от любви, решила не сдаваться. Упрямая, надо сказать, была девушка. – Тут я задумался, налить себе еще или нет. Решил, что «или нет», и продолжил на сухую: – Ну так вот. Желая завладеть сердцем возлюбленного, поступила фрейлейн так: в глухую темную ночь убила черную кошку, вырвала из ее груди сердце, покрошила его на мелкие кусочки, зажарила, смешала с луком и таким вот чудным фаршем наполнила пирог. А потом этим пирогом угостила любимого. Тот, ничего такого не подозревая, умял и даже похвалил. Вкусно, дескать. Данке шон. Но только вышла жуткая накладка: пирог-то по всем колдовским правилам нужно было кушать натощак, а молодой человек как назло до этого сытно поужинал. Поэтому все вышло, как вышло: и минуты не прошло, как он упал замертво.

Едва я произнес последние слова, плотина прорвалась и Зоя, спрятав лицо в ладонях, разрыдалась в голос.

Пока она ревела, я успел выкурить сигарету и пофилософствовать.

Все проходит, размышлял я, вторя Екклезиасту. Слезы – не исключение. Рано или поздно закончатся.

Екклезиаст и я оказались правы: Зоя мало-помалу угомонилась, стала всхлипывать реже, а вскоре успокоилась до такой степени, что сумела спросить нечто осмысленное:

– А что случилось с той девушкой?

– Сожгли на костре, – индифферентным голосом телевизионного диктора проинформировал я.

– Как сожгли?! – ахнула Зоя.

Я объяснил:

– В те глухие времена ведьм сжигали. И эту сожгли. Хотя, по правде говоря, ведьмой она, конечно, не была и к смерти парня никакого отношения не имела.

– Как так – не имела?!

– А так – не имела. На самом деле паренька старший брат сгубил. Позарился на часть наследства и подсыпал яда в бокал с вином. А свалил все на эту дурочку деревенскую. Вот такой вот мерзавец.

– Откуда вы это знаете? – потрясенно глядя на меня, спросила Зоя. И тут же повторила свой вопрос, вложив в него особый смысл: – Откуда вы все знаете?

– Откуда знаю, это как раз неважно, – ответил я. – Важно, что я это знаю. А еще я знаю, что ты, Зоя, зря себя коришь. Не виновата ты в смерти Павла.

– Вы думаете? – не могла поверить она.

Если одно-два слова могут сделать человека счастливым, надо быть негодяем, чтобы отказать ему в этом.

– Точно говорю, – уверенным голосом соврал я. – Не виновата.

– А кто виноват?

Я еще раз слукавил:

– Змея.

– Вот! – всплеснула Зоя руками. – Я же им говорила! А они… Они сказали, что никакой змеи не было и быть не могло. Я сначала им не поверила, но потом…

– Но потом поверила?

– Да, потом поверила. Ну действительно, откуда могла взяться там змея?

– И, поверив, что никакой змеи не было, решила, что Павел отравился пирожком. Так?

– Так.

– Дура ты, вот что я скажу.

Какое-то время мы молчали, она – ошеломленно, я – многозначительно. Первым нарушил тишину я. Спросил:

– Кто тебя обучил ритуалу? Ириада Викторовна с Пятой Советской?

Она замотала головой.

– Нет-нет. Ту… ту даму Альбиной Сергеевной зовут. Она на бульваре Гагарина живет, недалеко от «Интуриста». Мне одна наша девочка из банка ее адрес дала.

Мир тесен, подумал я. Выходит, Зоя – клиентка Альбины.

Дама…

А ведь точно дама.

Пиковая.

Альбину Ставискую я знал – и знал хорошо, даже слишком: с этой старой и очень сильной ведьмой у нас уже лет, пожалуй, сто тянется взаимная любовь-ненависть.

– Пентакль, что она дала, у тебя с собой? – спросил я.

Доподлинно знал, что ведьма всучила ей эту штуку. Всегда так делают. Ведь для ведьмы в этом деле не деньги главное, а возможность с помощью пентакля сторицей отбить энергию, затраченную на создание приворота. В этом вся фишка. Пока пентакль находится у заказчика, ведьма тянет из него жизненную силу. Понемногу, но непрерывно. И если остановиться не сможет, вытянет всю.

– Это такой медальон металлический со странными рисунками? – уточнила девушка.

– Именно, детка. Такой вот металлический медальон со странными рисунками.

Девушка ничего не ответила, покопалась в сумочке и вытащила из нее пентакль любовных чар.

– Гони сюда, – грубовато сказал я, выхватил ритуальный знак из ее рук и сунул в нагрудный карман рубашки. На этом не остановился. Не давая ей прийти в себя, потребовал: – А теперь снимай кулон.

– Вот этот вот? – спросила Зоя, коснувшись рукой лодочки.

– Этот самый, – подтвердил я.

– Но…

Она не совсем понимала, почему должна расстаться с памятью о милом дружке. Тогда я, не обращая внимания на ее душевное состояние, надавил:

– Его умыкнули у мертвой женщины. Прямо из могилы сперли.

Я выбрал правильную интонацию – Зоя поверила. Испуганно вскрикнула и мигом потянулась к застежке. Судорожно действуя пальцами, долго не могла расстегнуть, но в конце концов ей это удалось. Я слова не успел сказать, как она уже стянула амулет и швырнула на стол. Так впечатлительные дамы откидывают от себя прицепившихся к волосам пауков. Пришлось убедительно просить, чтобы подняла и передала из рук в руки. Она смысл действа не поняла, но подчинилась.

Цепочку-новодел я ей вернул, а лодочку положил во внутренний карман пиджака. Сначала в левый. Но потом подумал – и переложил в правый. Подальше от насоса.

Закончив с экспроприацией экспроприированного, я сделал строгое лицо и предупредил зловещим шепотом:

– Если хочешь жить долго и счастливо, забудь заклинания, которым тебя научила Альбина. Адрес ее тоже забудь. Выкинь из головы. И никогда больше не занимайся черной магией. Ты поняла меня, детка?

– Никогда не буду! – сказала она так горячо и искренне, что я поверил – не будет.

Года три-четыре.

А потом она вдруг разродилась мощным умозаключением:

– Вы не милиционер.

Вот жирафа, усмехнулся я про себя, а вслух подтвердил:

– Нет, конечно.

– А кто тогда?

Что я мог ответить? Что дракон и волшебник? Естественно, не мог. А врать не хотелось. Я промолчал. Поднял правую руку, а левой полез в карман за портмоне.

Когда гарсон отправился пересчитывать чаевые, я предложил Зое отвезти ее в банк. Она наотрез отказалась, заявив, что как-нибудь сама, чем меня, откровенно говоря, весьма порадовала – и без того потратил на нее около часа. Правда, не совсем напрасно потратил – как ни крути, сдвинул расследование с мертвой точки, – но тем не менее.

Короче говоря, упрашивать ее не стал: баба с возу – кобыле легче. Сухо попрощался и живо отвалил. Настоящий сыщик всегда куда-нибудь торопится. Например, надрать кому-нибудь задницу.

Или найти приключение на свою.

ГЛАВА 5

Теперь мне предстояло каким-то образом разобраться в причинах гибели Алексея Геннадиевича Пущина, молодого да раннего заместителя директора автоколонны 1674 дробь 32. Но, прежде чем ехать на осмотр покореженной машины, я занялся древним амулетом. Нужно было куда-то его спрятать, причем как можно скорее.

После того как пропустил через себя мусорный поток, чувствовал я себя словно просроченный огнетушитель: упс на входе, пш-ш-шик на выходе. Пребывая в таком растрепанном состоянии, толково накрыть амулет каким-нибудь заклинанием, типа Последнего Тумана или Тихого Омута, разумеется, не мог. Поэтому, не мудрствуя лукаво, нашарил полученный где-то на сдачу заурядный спичечный коробок, высыпал из него спички и запихнул внутрь золотую лодку с лодочником. Затем отодрал от коробка дурацкую этикетку с дурацкой рекламой дурацкого сайта дурацких знакомств и тщательно – круг за кругом, тупик за тупиком – начертал на лицевой стороне коробка схему Лабиринта без Входа и Выхода, а на обратной – точно такую же, но в зеркальном отображении.

Вот так вот просто и со вкусом решил я возникшую проблему.

Если дело обстоит так, что действительно дух-мститель сорвался с цепи и проник в Пределы, то теперь для восстановления ментальной связи, нарушенной при передаче амулета из одних рук в другие, ему придется поблуждать. Слабому духу – вечно, среднему – полвечности, сильному – несколько суток. Или часов. Или минут. Смотря насколько силен.

Повертев коробок в руках, я оценил качество исполнения, после чего закинул его в бардачок и не удержался – хохотнул: знали бы непосвященные, из какого сора порой рождаются сакральные объекты. Ахнули бы.

Автостоянка, куда, по словам господина Домбровского, затащили убитый автомобиль, находилась во Втором Городе. И я помчался туда на всех парах, если это выражение – «на всех парах» – применимо к нервному маневрированию по перегруженным транспортом улицам. Приходилось сигналить и орать своеобычное: «Черт побери вас, люди! Когда же вы научитесь водить по-человечески?!»

Автомобиль Алексея Пущина я разыскал с трудом. Но разыскал. Тачка была, конечно, в кошмарном состоянии: мало того что побывала в жестокой аварии, так ее еще и мародеры при полном попустительстве местных сторожей успели изрядно обглодать. Одного ворюгу я даже застал с поличным. Хмурый дядька с пропитой рожей деловито упаковывал в пакет один из задних фонарей.

– Стоять-бояться! – зычно проорал я.

– Пшел на… – огрызнулся дядька.

Вообще-то мага посылать опасно. Может обидеться. А обидится – умоешься и сам пойдешь по названному адресу. И будешь бродить по белу свету до скончания времен. Один такой смельчак уже вон ходит туда-сюда, пугая бабочек оранжевой окраски. Имеется в виду обнесенный могильным покоем бедняга Агасфер. Он же – Бутадеус. Он же – Картафил. Он же… Короче говоря, тот парень, что широким массам трудящихся известен под кликухой Вечный Жид.

Но нет, я не обиделся. На опустившихся болванов обижаться – себя не уважать. Сдержался. Но припугнуть слегонца не преминул.

– На кой тебе, дядя, разбитая-то? – спросил для завязки.

– Где на… разбитая на… – озадачился дурилка картонный и, быстро вытащив фару из пакета, стал вертеть ее в поисках трещины.

– А вот на… где на.!

Я щелкнул пальцами, фара тут же с громким хлопком взорвалась и осыпалась на гравий стеклянным мусором.

Примитивная магия в таких делах наиболее эффективна. Дядька испуганно ойкнул, выронил ножовку по металлу, которую удерживал под мышкой, и заметался, словно филин, попавший в луч прожектора. Потом еще раз ойкнул и рванул, смешно задирая ноги, к похожей на дот сторожке.

В детстве меня такие чудеса на грани эстрадных фокусов радовали, сейчас – нет.

Сейчас вообще мало что радует.

Отпугнув деклассированного барыгу, я занялся осмотром разбитой машины.

Обошел вокруг, потом еще раз, уже в обратную сторону, но ни остаточных признаков использования магической энергии, ни следов Запредельного не почувствовал. Все походило на результат рядовой аварии.

Передок с правой, водительской, стороны у этой еще совсем новой (явно с незначительным пробегом по России) «тойоты» отсутствовал как таковой: сплющило от удара так, будто не из металла был сделан, а из пластилина. Часть движка утянуло под днище. Крыло в хлам. Правая дверка вырвана с корнем – видать, спасатели постарались, когда вытаскивали зажатое тело. Рулевое сбито набок. Приборная панель треснула и пошла волной. Лобовое стекло вдавлено, висит на соплях, все в паутине трещин, напротив водительского кресла – дырища с кулак. И по всему салону бурые пятна масла и крови.

Снаряд, что ли, влетел? – озадачился я, глядя на дыру в стекле. Или брошенный кем-то камень?

Конечно, не снаряд. Глупость. Был бы снаряд – не было бы машины. А неразорвавшийся нашли бы гаишники, когда место происшествия осматривали. А когда бы нашли, тот бы еще хай подняли – не каждый день у нас из гранатометов шмаляют. Нет, не снаряд. Скорее всего, камень или какая-нибудь железяка. Вот на что могли и не обратить внимания.

Я пошарил по салону, но ничего похожего на предмет, который мог бы оставить дыру в лобовом стекле, не нашел.

Может, веткой пробило, предположил я, но что-то в такой версии мне не понравилось. Возможно, простота. Поэтому заставил себя еще раз заглянул во все щели. И опять ничего криминального не обнаружил. Но предпринятые мною поиски оказались не такими уж и бесполезными – на кресле пассажира я нашел монету. Советскую монету номиналом в две копейки.

Сказать, что меня эта находка удивила, – ничего не сказать.

– Что за ересь! – ахнул я.

Еще бы тут не ахнуть. Одна монета возле трупа – это одна монета возле трупа. По монете возле каждого трупа – это не две монеты возле трупов, это закономерность. Тут уже монета не просто монета, а нечто большее. Это уже не фигли-мигли, это уже – при известных обстоятельствах – некий знак. Определенно – знак.

И сразу заскакали в моей голове вопросы. Что этот знак означает? Зачем его оставляют? Кто? Для кого?

Представить, что некий дух-мститель из Запредельного оставляет подобные весточки, я был не в состоянии. Чего это ради древнему духу разбрасываться какими-то там монетами? И откуда они у него могли, вообще, взяться? Где он – и где те монеты. А вот люди такую дрянь то и дело находят в свиньях-копилках да в дырах карманов. И еще под холодильниками. Это когда вылавливают веником заползающих туда черепах. Сплошь и рядом. А раз так – значит, дух здесь ни при чем. Значит, это какие-то местные, посюсторонние разборки. И выходит, обе эти смерти (и Павла Тарасова и Алексея Пущина) – это тщательно спланированные и четко реализованные убийства. Людей людьми. Странные, конечно, убийства, но тут возможны всякие версии, в том числе и самые, на первый взгляд, немыслимые. Например, такая, что в Городе действует тайная секта, сумасшедшие адепты которой молятся на две копейки и приносят в жертву людей вот так вот изощренно. Или существует клуб самоубийц, члены которого оценивают свою жизнь в столь смешную сумму. Действительно, в смешную – когда-то на Руси монету в две копейки обозначали словом «грош». А быть может, орудует в городе серийный убийца, для которого монета с таким номиналом – часть мрачного имиджа.

Всякое возможно.

Люди Пределов и без содействия Запредельного способны на любой беспредел. Демоны нервно курят в коридоре.

Или все же дух шалит, а копейки ветром надуло? – все же сомневался я. Может, совпадение? Немыслимое, но совпадение?

Тут я осознал, что в очередной раз попал в ситуацию, которую называю «Развилкой Честертона».

Как известно, в каждой из новелл саги о патере Брауне автор сначала предлагает читателям тайну, затем дает ей объяснение потустороннего свойства, а в конце заменяет объяснениями вполне обыденными. Всегда. Это естественно, поскольку такова уж природа человеческая. Человек мечтает заглянуть в Запредельное, но рациональным своим умом решительно отвергает сам факт его существования. Но я не человек, я дракон, и мне доподлинно известно: Запредельное существует, и зачастую причины на первый взгляд посюсторонних явлений находятся именно там.

Зачастую, но не всегда.

Определиться, с Запредельным в данном конкретном случае столкнулся или нет, всегда сложно. Даже когда фактов полно. А я находился лишь на начальном этапе расследования, поэтому с фактами у меня было негусто.

В пользу потусторонней версии событий говорили акт осквернения могилы и древний амулет, против – отсутствие энергетических следов Запредельного (во всяком случае, я их пока не видел) и эти – состоящие из грубой, бездуховной материи – двухкопеечные монеты.

Немногочисленные аргументы «про» и «контра» уравновешивали друг друга. Я нуждался в дополнительных. Остро нуждался. Поэтому, отвергнув замечательный совет Теодора Рузвельта: «Делай, что можешь, с тем, что у тебя есть, и там, где ты находишься», немедленно отправился за новыми фактами на одиннадцатый километр Озерного тракта.

По дороге меня не оставляла мысль о монетах, уж больно они меня изумили. Копейки эти. Копеечки.

Припомнилось вдруг, что слово «копейка» этимологией восходит к копью Охотника на драконов по имени Егорий Смельчак. Этого безжалостного к нашей расе парня издревле на Руси почитают за святого: и на монеты его, и на гербы, и в святцы, и храмы в его честь возводят, и даже орден боевой его имени учредили. А как не учредить, если вызывает уважение? Есть среди людей посвященные, знают они, что не так уж и много было за всю историю человечества удачливых драконоборцев.

Охотников во все времена было пруд пруди, а вот тех, кто сумел завязать хвост дракона в узел, раз-два и обчелся. Гильгамеш, Беллерофонт, Персей, Ясон, Сигурд, Кересаспа, Жевзик Дратевка, Егорий-Григорий этот самый, который Победоносец, Салуян Кривой Нос, Никита Добрый, Макс Лаутт, братья Тукша Ых и Ешка Ых. Ланселот еще… Хотя нет, Ланселот не в счет. Пиарил он себя, конечно, по-черному. Особенно перед дамами любил залиться соловьем. Типа: «Мадам, поверьте, я был девятнадцать раз ранен легко, пять раз тяжело и три раза смертельно». И ля-ля-ля. И бла-бла-бла. Но Охотник из него был как из меня теннисистка Шарапова. Никакой.

А вот вышеназванные действительно были рыцарями без страха и упрека. Доблестными, великими воинами. Свое дело знали – у каждого на счету десятки поверженных драконов. Что ни имя, то легенда.

Было время.

От начала начал и до позапрошлого века.

Что касается позапрошлого, девятнадцатого, века, то имен он нам почти не оставил, ибо все серьезные Охотники к 1799 году собрались в Легионе Безымянных Героев. Они охотились на нас инкогнито, утверждая, что сражаются не ради славы, но во имя правого дела.

Называть геноцид «правым делом» – это, конечно, сильно. Но люди есть люди. Их не переделать.

К слову сказать, не долго Легион просуществовал. Чуть больше века. Славу между собой не поделили легионеры, рассорились, чуть до смертоубийства дело не дошло. Оно и понятно: пусть и Охотники, но все же люди, а людям свойственно желать славы. Даже деньги иной раз могут поделить по-братски, славу – никогда. Хлебом не корми – повесь фото на Доску почета. Объяви самым-самым. Поставь высшую оценку. Подними в рейтинге. Назови непревзойденным. Возвысь над остальными.

Из-за таких вот дешевых понтов и выродился Легион, разбился в 1902 году на кучу небольших кланов.

Из Охотников прошлого века Эдди Крепыша можно вспомнить из клана Мечека. Из клана Торчика: Стива ван Зандта, Гошу Настырного и Винсента Пасторе. Из клана Брро: Данко Могилевского и Хижика Зловоя-младшего, которого Щгенк-Смуртф-Хман завалил восемь лет назад в Праге на площади перед ратушей. Кого еще навскидку?

Пожалуй, больше и некого.

Остальных доброхотов никто не помнит, в мясню их захороводили мои братья по черной крови. Да и я – чего скромничать – всех, кто на меня в свое время дергался, втоптал в бесславие. Лет триста назад чуть ли не каждый год рубился и на круг за свой немалый век гавриков восемьдесят (или около того) угомонил.

Это только, разумеется, Охотников.

Если же считать тех гаденышей, которые по разным причинам попадали в мой персональный Список Золотого Дракона, так это без малого под три тысячи выйдет. Только одно с другим путать не стоит: то – это то, а это – совсем не то. То в силу традиции, смысл которой потерян, но маховик которой не остановить, а это – во славу Справедливости и ради Силы. Вещи по внутренней сути принципиально разные. Хотя, конечно, результат одинаков: душу вон, а тело в землю.

Да, тело в землю.

Так уж выходит по жизни, что у каждого дракона, как и у каждого хирурга, есть свое персональное кладбище. Не знаю, правильно это или нет (не мне о том судить), но так было, так есть и так будет. Не нами заведено, не нам и прекращать. Пока существуют на белом свете драконы, будут появляться Охотники и будут продолжаться кровавые сечи один на один. И пока не перебьют Охотники всех драконов, будут золотые драконы в Ночь Полета истреблять грешников, поскольку праведники – по какому-то глупому несправедливому закону – умирают сами и гораздо чаще.

Из нынешних воинствующих ксенофобов я мало кого знаю. Слышал, есть в некоторых кланах небесталанные, но я так скажу: пыхтеть им еще и пыхтеть, чтобы старый дракон хоть одного из них запомнил по имени. А уж на реверс монеты попасть так и подавно никому из них не суждено. Не те сейчас времена: и нас, драконов, стало меньше, и у людей нынче другие герои – не Охотники на драконов, а артисты-футболисты и прочие клоуны. Удивительно, что Победоносца-то тиснули на нынешние копейки, а не какого-нибудь Прилипа Киркойровроева. Или иную раскрученную до уровня всенародной популярности зияющую пустоту. С них бы сталось.

Но раз случилось, пусть красуется Егорий. А заодно – что справедливо – поверженный им безымянный дракон. Для людей, конечно, безымянный, мы-то, драконы, знаем, что звали его Шнег-Акъелз-Птош и что был он вполне безобидным топазовым драконом. Землю пахал, подковы ковал, а помимо – пользовал простых палестинцев от разных хворей. Когда пиявками, когда магией, когда добрым словом. Лечил-лечил, а они его раз – и сдали с потрохами проезжему рыцарю. Типичный случай. Обычные дела.

Помогай им, не помогай, в который раз уже подумал я насчет людей, а все равно рано или поздно заявится по твою душу Охотник с копьем наперевес и с мечом на поясе.

Как только я об этом подумал, тут меня и пробило: мать моя Змея, совсем из головы вылетело! С нынешнего же утра сам являюсь объектом Охоты.

Опомнился, лихо развернулся у плотины ГЭС и покатил назад. На «шанхайку», на китайский рынок, за правильными набойками к мастеру Лао Шаню. Личная безопасность – прежде всего. Дело потерпит.

Тут и думать нечего: конечно, потерпит – ведь кто его закончит, если я стану дохлым?

Болид пристроил (ближе никак не получилось) у Института ортопедии и к рынку, чертыхаясь, но бодрячком, поднялся на своих двоих. Как только свернул на Софьи Перовской, сразу нырнул в ряды и стал продираться сквозь толпу к центральной площадке. Проходя мимо торговцев обувным ширпотребом, успел внести посильную лепту в исполнение Моисеевой заповеди «Не укради». Попутно и без напряга. Как всякий золотой дракон, я чрезвычайно легко решаюсь на поступки.

А получилось так.

Иду-гляжу: юркий прыщеватый тип подрезает сумку у дамы бальзаковского возраста и кустодиевских форм. Ушла тетка с головой в сбивание цены за выбранные туфли и ни черта вокруг себя не видит. Раззява раззявой. А парень чик-чик лезвием, зажатым между пальцами. Любо-дорого смотреть. Профи. Хотя, конечно, сволота.

Он уже почти принял лопатник, когда я врезал ему по почкам.

Без замаха.

Но кастетом.

Прыщавый охнул и, зацепив лоток с ворохом пробковых сабо, упал на колени.

Наслаждения от восстановления справедливости я, честно говоря, в полной мере не получил: от поверженного ворюги омерзительно несло псиной, туфли, которые присмотрела тетка, были пошлого кислотно-канареечного цвета, а динамики музыкального киоска исторгали на всю округу: «Может быть, и я вкуса миндаля и могу порхать, веками махая». Именно вот это вот они исторгали. Безусловно, мощное откровение, но как-то так ни фига не «El Fuego» от Карлоса Сантаны. Ну и какое при таком вот антураже может быть наслаждение?

В мире людей нет гармонии, мысленно констатировал я, выбираясь из торговой кишки. Нет, не было и никогда не будет.

Старый колдун Лао Шань, которого я знаю с тех самых пор, как направил меня в Город на охрану Вещи Без Названия наставник вирм Акхт-Зуянц-Гожд, сидел на табурете там, где и всегда, – возле своей перекошенной будки с вывеской «Ремонт обуви». В его облике за те месяцы, пока не видел его, ничего не изменилось. Та же драная ушанка, выцветшая футболка с надписью «СССР-USSR» и номер «Известий» от 24 августа 1956 года.

– Ни хао, прежде рожденный, – поприветствовал я, присаживаясь на свободный табурет.

Мастер ответил, не отрываясь от газеты:

– Ни хао, Держащий Жемчужину Во Рту. – И пригласил: – Падай.

– Уже, – сообщил я.

Он ничего не сказал.

И еще раз ничего не сказал.

И еще раз.

Мне ничего не оставалось, как терпеливо дождаться, пока он дочитает статью до конца.

Эту статью о международной конференции по Суэцкому каналу он перечитывает по тридцать раз на дню вот уже пятьдесят лет подряд, и с этим ничего нельзя поделать: у Лао Шаня тысяча лет позади и тысяча лет впереди, он никуда не спешит, ему просто некуда торопиться, и он не любит, когда его торопят.

Что тут сказать?

Удел колдуна, а равно всякого другого чародея, открывает каждому великолепную возможность сойти с ума по-своему.

То и скажу.

Наконец он закончил, аккуратно сложил газету, которая была истрепана настолько, что шуршала уже не как бумага, а как натуральный шелк, опустил ее на столик и сверху прижал очками. Потом несколько раздраженно, видимо, под впечатлением только что прочитанного, произнес, глядя на мое правое ухо:

– Все знают, как познавать непознанное, но никто не знает, как познавать известное. Все знают, как отвергать то, что мы считаем дурным, но никто не знает, как отвергать то, что мы считаем добрым. Вот почему в мире воцарилась великая смута. Люди вмешиваются в круговорот времен года, и оттого среди тварей земных не осталось ни одной, которая смогла бы сохранить в целости свое естество. О, в какую смуту ввергли Поднебесный мир любители знания! Вся эта суета сует несет ему гибель.

Шема-шема-шема, энергично потирая моментально покрывшееся инеем ухо, съязвил я. Про себя, конечно. Вслух же оценил его ворчание более дипломатично:

– Когда родился ты, Лао Шань, Поднебесная уже гибла. Когда уйдешь, Поднебесная все еще будет гибнуть.

Этим тема исчерпала себя, и он ее сменил:

– Смотрю, ты в шляпе, дракон.

– Всегда быть в шляпе – судьба моя, – переврал я мистера Икса.

– Нужны набойки?

– Ты смотришь в суть, Лао Шань. Я бы даже сказал – в самую тютельку сути.

– Сыграем?

Торопишься, не торопишься – отказываться от такого предложения нельзя. Это не то предложение, от которого можно отказаться. Игра цинь-цзяо – часть церемониала. Церемониал – стержень жизни. Со стержнем жизни не шутят.

Не успел я согласиться, как Лао Шань швырнул на стол восемнадцать покрытых красным лаком деревянных палочек. Затем аккуратно выложил их в ряд, подровнял и объявил:

– Твой ход.

Хитрюга.

Но делать нечего.

– Презренны, а в жизни необходимы – таковы вещи, – произнес я и откинул одну палочку от правого края.

– Низменны, а нельзя на них не опереться – таковы простые люди, – напомнил он и тоже убрал одну.

Я немного подумал и взял две, не забыв при этом сказать:

– Утомительны, а нельзя ими не заниматься – таковы мирские дела.

Кое-какие шансы у меня еще имелись.

– Грубы, а нельзя не оповещать о них, – таковы законы, – ни на секунду не задумавшись, сказал колдун и убрал одну.

– Далеко отстоит, а нужно держаться за него – таков долг, – медленно, пытаясь просчитать варианты, произнес я. Затем махнул рукой – чего тут считать, трясти нужно! – и отложил в сторону одну палочку. А потом – ай, ладно! – рискнул и отложил еще одну.

Видя мое замешательство, колдун усмехнулся и ответил так:

– Разделяют, а должны свиваться в одну нить – таковы ритуалы.

И уверенным движением убрал две штуки.

– Всегда рядом с тобой, а должна быть распространена на всех – такова справедливость, – быстро, не желая больше быть объектом насмешки, отложил я одну.

Он убрал сразу три:

– Пребывают внутри, а нужно к ним стремиться – таковы жизненные свойства.

Крышка. Теперь сколько бы я палочек – одну, две или три – ни взял, все равно победит китаец. Хитрый старый китаец. Колдун чертов.

Но что тут поделать? Хочешь не хочешь, надо доигрывать. Хотя бы для сохранения собственного лица. Да и уважать соперника нужно при любых раскладах.

– Едино, а не может не изменяться – таков Путь, – не выдавая голосом разочарования, произнес я и откатил на край стола одну. Так резко, что она чуть не упала на землю.

И тут Лао Шань разразился победной тирадой:

– Обладает духовной силой, а не может не действовать – таково Небо. Поэтому мудрый созерцает Небо, а помощи не предлагает. Постигает в себе жизненные свойства, а ничем не связан. Исходит из Пути, а не строит планов. Безошибочно исполняет долг, но не взирает на примеры. В совершенстве владеет ритуалом, но не признает запретов.

И с торжествующим видом отложил в сторону три палочки.

Последняя осталась за мной.

Я проиграл.

Опять.

Колдун, потирая руки, в который уже раз посоветовал мне купить самоучитель игры в цинь-цзяо для «чайников», после чего радостно захихикал.

Чем бы колдун Лао Шань ни тешился, лишь бы Огненную Жабу с цепи не спускал, подумал я в ту секунду.

Однажды, кстати, спустил. В 1876 году. Люди тогда в Городе настолько озверели, что друг на друга по любому поводу кидаться стали. Колдун терпел-терпел, да не вытерпел – вправил им мозги, позволил Жабе прогуляться. Две трети домов сгорело за ночь в невиданном пожаре. Фух – и как и не было. Зато народ сразу в чувство пришел. Общая беда, она сплачивает.

В какой-то момент хихиканье колдуна перешло в задорное хрюканье, я не выдержал и тоже прыснул. Лао Шань захрюкал еще громче, и со мной случилась форменная истерика. Я бил себя руками по коленкам и ржал взахлеб. На нас стали обращать внимание зеваки. Пришлось ударить по тормозам.

Когда мы наконец успокоились, китаец велел снять туфли, схватил их в охапку и семенящим, но вовсе не старческим шагом направился к будке.

В приоткрытую дверь я увидел, как он исчез за серым холщовым пологом, который разделяет его мастерскую на две неравные части. Та, что у всех на виду, находится в Пределах, в Городе, в центре китайской барахолки. А та, что за пологом, – в Запредельном.

Так я полагаю.

Сам за этот полог из мешковины, на котором во всю ширину выведен черной краской похожий на жука-плавунца иероглиф «ми», что значит «рис», никогда не заглядывал (хожу в Запредельное своими путями), но слышал историю о том, как года три назад сунулись туда два чудика из торговой инспекции. Глупцы. Одному еще подфартило: хотя и очутился на глухом перегоне КВЖД, но в тот же день его подобрали-обогрели сборщики клюквы. Другому повезло меньше: выпал в каком-то резервном коллекторе туннеля под Ла-Маншем. Четверо суток выползал к людям и чуть с ума не сошел. Впрочем, может, и сошел. Кто знает? Быть может, ходит теперь по дому в тещиных кальсонах с начесом, а когда приходят гости, прячется в шкаф-купе и плачет. Все может быть.

Лао Шань управился быстро. И пяти минут не прошло, как вынес он мне мою обувку с новыми набойками в виде листа клевера. У обычного клевера три листовые пластинки. Тут – четыре. Значит, «счастливый». Теперь крысы Охотника мне не страшны. Как они меня учуют, если я следов оставлять не буду? Да никак. Фиг им.

Я не знаю, из чего делает мастер Лао Шань эти штуковины. Магический кинжал для ритуала самоочищения он сделал для меня из клапана паровозного котла, Ключ От Всех Дверей – из куска авиационной турбины. Про это сам говорил. Хвалил товар, хвалился мастерством. А про набойки молчит. Может, из чего-то совсем бросового их точит, из каких-нибудь, к примеру, ржавых банных тазиков. Не знаю. И не спрашиваю. Он же не спрашивает, из чего я делаю воду венгерской королевы, которой с ним за работу расплачиваюсь. Иначе он это снадобье и сам бы смог изготовить. Фармакопея-то несложна. Согласно трактату: кинул в колбу по фунту свежих цветов розмарина, порея, майорана, лаванды, залил все это дело тремя хозяйскими кружками водки, плотно закупорил, поставил на сутки в горячий конский навоз, а потом перегнал на песчаной бане. Чего тут сложного? Раз-два-три-четыре-пять – готово, можно принимать. Два раза в неделю по драхме перед едой. Ободряет дух, придает лицу свежесть, а телу бодрость. При применении наружно – избавляет от ломоты и невралгии.

Верное средство, между прочим, – не гербалайф какой-нибудь. Главное – водки не жалеть, не отхлебывать ее из кружки в процессе производства продукта. Это, конечно, трудно. А в остальном просто, проще пареной репы, любой может изготовить. Не то что колдуну, даже непосвященному по плечу. Хотя, конечно, лучше, чтобы занимался этим маг-специалист. Все же. Там же еще по ходу дела и слова нужно нашептывать разные-праздные, дабы побочных эффектов у потребителя не возникло. А то чего доброго пойдет родной пятнами. Или облысеет раньше времени. Или резинка на трусах у него в ответственный момент лопнет. Или фортуна задом к нему повернется, а удача сукой вильнет. Кому это надо? Лао Шаню не надо. Знает старик, что каждый должен заниматься своим делом. И мне это тоже известно.

– Отличная работа, Старая Гора, – сказал я, с трудом натягивая левый башмак. – Спасибо.

– Спасибо не булькает, – напомнил колдун, выдав мне длинную «ложечку» с ручкой в виде головы лошади.

Натянув правый башмак, я, как оно и положено, постучал каблуками по асфальту. Убедившись, что все в порядке, вытащил приготовленную фляжку со снадобьем и протянул старику:

– Держи свои буль-бульки.

Лао Шань забрал полную посудину, а взамен отдал точно такую же (серебряную и с моими фирменными царапинами от когтей), но пустую.

Пришла пора расставаться.

– Забегай, – попросил колдун и полез обниматься.

– Всенепременно, – пообещал я, похлопав его по спине.

– Не по делу, так.

– Это уж как получится.

По-стариковски поохав, колдун протянул мне две конфеты из нуги с зернами кунжута.

– Зачем это? – изумился я.

– И двух минут не пройдет, как пригодятся, – навел он тумана.

Я не стал ничего уточнять, сунул в карман и – уходя, уходи – побрел на выход.

Колдун оказался прав, конфеты пригодились еще до того, как я вышел за пределы рынка.

У одной из палаток выбирала костюмчики для двух своих пацанов-близнецов молодая мамаша. Молодая-то молодая, но замученная какая-то вся, худющая, бледная. Сразу видно – сыновей растит сама, на двух работах мыкается, по вечерам полы в подъезде моет, а денег все одно – кот наплакал.

Только есть деньги, нет денег, а покупать нужно – мальчишкам в первый класс идти. Святое. Стоит, мнется. На костюмы, что приглянулись, не хватает. Которые по деньгам – те не по душе. А мальцы рядом, теребят за подол, головенками белобрысыми туда-сюда вертят, притомились от шума-гама, от базарной толчеи. Когда меня заметили, я улыбнулся во все свои тридцать четыре зуба, ободряюще подмигнул и поманил пальцем – подь, пацаны, сюда, чего скажу.

Как только приблизились, сразу сунул и тому и другому – держите от щедрот – по китайской нямнямке. Парни оказались правильными (бьют – беги, дают – бери) – взяли. Один сразу конфету в рот засунул, начал чавкать, второй – зажал в потный кулачок. Смотрю, есть контакт, и сразу по пятьсот рублей каждому. На тебе, Абту. И тебе на, Анет. Притянул к себе, шепнул, чтоб денежки мамке отнесли, после чего развернул кругом и придал ускорение. Поскакали.

Столь удачно пристроив деньги, отобранные у гаишника, я быстренько-быстренько нырнул в толпу.

И был таков.

А я таков, каков я есть, и больше никакое.

Шел к машине, а сам удивлялся, как это Лао Шань про эти нехорошие деньги узнал. Впрочем, особо удивляться было нечему: за год так ослаб, что для любого опытного чародея являл собой открытую книгу. Букварь. Если не «раскраску».

Уже почти дошел до бьющего копытом от нетерпения болида, когда меня нагнал мазурик, которому я давеча не дал стянуть теткин кошель. Обидчивым оказался. И мстительным. Выследил, увязался, попытался сунуть в бок заточку. Дурачок.

Я даже разворачиваться не стал, сделал шаг в сторону и свалил его с ног. Нет, не бил, просто резко выставил локоть, и он сам нарвался. Хрясть по инерции о костяшку мордой, ноги кверху и – опа-на! – уже на спине.

Наклонившись, я ткнул стволом ему между глаз и тихо-тихо так спросил:

– Кончить или в червяка превратить?

Он ничего выбрать не смог.

Он был в нокауте.

Тридцать третье правило дракона гласит: «Человек не виноват, что он родился человеком, будь к нему снисходительным». Я все наши правила стараюсь соблюдать, это – тоже, поэтому отношусь к людям терпимо. Но разве подобного уродца можно назвать человеком? Не знаю. Не уверен. Слишком критерии размыты.

С большим трудом удержался я от того, чтобы не внести его в свой актуальный список. Еле-еле удержался. Представил, что у него в детстве были неловкая няня и скользкий подоконник, и только вот таким способом отговорил себя от карательных мер.

И уже в машине, снимаясь с ручника, подумал: труднее всего в нашей жизни – сохранить в себе дракона и найти в человеке человека.

Воистину.

ГЛАВА 6

Место автокатастрофы искать не пришлось. Чего там искать? Сосну, с которой столкнулся Алексей Пущин, я узнал по привязанному к ней венку. Венок был пафосный, дорогой, из живых цветов.

И вот этих вот вещей я не понимаю. Не понимаю, и все тут: его эта сосна убила, а ее цветами украшают. Зачем? К чему? Где логика?

Впрочем, таковы люди. Их логика извращенна. Они, к примеру, из орудия убийства своего Спасителя сотворили святыню. Мне трудно представить, чтобы какой-нибудь дракон с упоением лобызал окровавленный меч, которым убили другого дракона. Не могу такое представить. Увольте. Но самое страшное, что для некоторых нательные крестики что-то вроде модного аксессуара. Шмат золота истратят, бриллиантами немереных каратов украсят – и ну бахвалиться перед другими такими же идиотами. Какая при таких делах вера может быть? Никакой. Кондовый гламур. Танцы на мощах. Дикость дикая.

Трасса на этом участке казалась вполне безобидной: метров триста отлогий спуск, никаких поворотов, полосы широкие, асфальт в отличном состоянии. Захочешь, не слетишь.

Может, у парня сердечный приступ случился? – подумал я. Или пчела в окно залетела, цапнула?

Бывало со мной такое. Едешь иной раз, а тут вдруг в шею бац, хватаешься одной рукой за бобо, а второй руль машинально рвешь. И все. Уже не здесь, уже там. Могло и с господином Пущиным подобное произойти. Легко. А возможно, что светом фар его ослепило. Поздним вечером ехал, дело к темени шло, врубил кто-нибудь дальний – и дернулся господин Пущин от неожиданности. Тоже версия. Но в первую очередь я хотел разобраться с дырой в лобовом стекле. Беспокоила меня эта дыра. Поэтому, цокая по асфальту новехонькими набойками, перешел дорогу и направился через кювет к дереву-убийце.

Ему – в общем-то ни в чем не виноватому – тоже прилично досталось. А как иначе – железом-то по живому. В месте удара (метра полтора над землей) начисто стесало всю кору и основательно растрепало древесину. Рана уже потемнела и покрылась выступившей смолой. Будто слезами ее залило.

Я поискал сук, который мог бы пробить в лобовом стекле дыру, но не нашел. Сосна была строевая, до нижних веток два с лишним метра, ствол прямой, гладкий, экспортного ГОСТа «три двойки». Такая вполне могла бы пойти на грот-мачту бригантины.

Стало быть, констатировал я, дыра образовалась еще до удара о дерево. После чего коснулся ствола рукой и закрыл глаза. Через несколько секунд ощутил живое тепло.

И боль.

Такую, что тут же отдёрнул руку.

Следов магического видно не было. Никто намеренно не сооружал из злосчастной сосны ловушки для машины. Во всяком случае, я этого не чувствовал. Хотя могло быть и так, что поработал здесь кто-то весьма и весьма Сильный. Если это так, то ощущения, что проведена в отношении Алексея Пущина процедура энвольтования на смерть, и не могло возникнуть. Настоящий мастер следов не оставляет. Ни пятнышка. В этом и заключается высший колдовской пилотаж.

Поднявшись на обочину, я еще раз осмотрелся.

Пейзажи вокруг – передвижники отдыхают. На этой стороне густой сосновый бор, на той – заливной луг до самой реки: поповник, клевер, иван-чай, прочее неброское, но пахучее сибирское разнотравье. Там-сям несколько залысин, посреди которых аккуратные стожки. А над всей этой омытой недавним дождем пасторалью – высокое небо в пятнах всклоченных облаков.

К левой кромке луга прижималась осиновая роща. На правом же его краю и чуть ближе, метрах в пятидесяти от дороги, был виден живописный холм, на верхушке которого гнулась на ветру старая, увешенная разноцветными тряпичными лоскутами-лентами береза.

Бурхан! – обрадовался я.

Как тут не обрадоваться? Коль обитает здесь дух места, он все, конечно, видел. А раз так, значит, есть – пусть слабый, но все-таки – шанс узнать, из-за чего же произошла авария.

Чуть ли не бегом я направился через дорогу к этому волшебному месту. Вскарабкался на холм и, встав под березой, украшенной на манер новогодней елки, прислушался к своим ощущениям.

Секунду постоял.

Другую.

Еще одну.

Да, не зря суеверный народ здешнюю березку украшал – присутствие Силы чувствовалось. И весьма. Место было энергетически мощным.

Не раз доводилось мне слышать: «Не затыкай ушей – и то, что нужно, само подаст голос. Не зажмуривай глаз – то, что нужно, само покажется». Порой так оно и происходит. Но это был не тот случай. Я простоял долго, минут десять, старательно сливаясь с физическим слоем тонких вибраций – границей между Пределами и Запредельным. Но, как ни старался превратиться в антенный фидер, дух места на ментальный контакт со мной так и не вышел. Не посчитал нужным.

Тогда я сбегал к машине и вернулся с кинжалом, горстью красной гадательной фасоли и аварийным тросом. По виду это самый обыкновенный гибкий трос в стандартной пластиковой оплетке, в действительности – не совсем. Спецзаказ. В стальные вплетена одна золотая жила и две из серебра.

Спустившись на южный склон холма (подальше от глаз случайных свидетелей), я выложил трос кругом, встал в центр, после чего рассыпал перед собой фасоль, скинул куртку и, задрав рукав сорочки, рубанул кинжалом по запястью.

Когда первые черные капли упали на бобы, я закрыл глаза, сосредоточился и стал заклинать:

Черное на красное,
Редкое на рясное,
Свет для глаза, звук для уха —
Маг-дракон взывает к духу.

По неписаному правилу, по древнему закону,
Дух стихий, явись дракону.

Вроде все правильно произнес и с чувством, но только дух не соизволил отреагировать.

Я повторил.

Опять ничего.

Я еще раз.

И тут он наконец подал знак, показал, что услышал: дернулась несколько раз вершина березы, задрожали ветки, всколыхнулись тряпицы.

Но и только.

Так старая ленивая собака во сне дергается, услышав свою кличку: задирает лапу – «тут, хозяин, почеши», но не просыпается.

Короче говоря, не захотел дух материализоваться и медиума во мне не признал.

Обидно, но бывает.

Требовались какой-то другой ритуал и более сильное заклинание.

Возможно, совсем-совсем древний, подумал я про своенравного духа. Тогда тут нужно нечто специфичное. С этнографическими наворотами. Чтоб пробрало его по-настоящему.

И тут я сразу вспомнил про Альбину Ставискую, про зазнобу мою ненаглядную. Эта ведьма в здешних краях со времен Ермака обретается, оттого все местные ходы-выходы и проходы отлично знает. Ей-то да не ведать про национальные особенности колдовства в Приозерье. Кому тогда?

Понимал я и другое: ведать-то она ведает, да только фиг задарма поделится заповедным, обязательно потребует что-нибудь взамен. И я даже догадывался, что именно. Ожерелье Дракона – вот что. Давно зарится на эти сто семь потускневших от времени и скуки жемчужин. При каждом удобном случае слезно клянчит: подари да подари. Оно и понятно, вещь в хозяйстве небесполезная. Одну жемчужину из Ожерелья в яблочном уксусе раствори, выпей в ночь на Ивана Купалу – и тридцать лет жизни с плеч долой. Как тут не позариться? Помолодеть хочется любой женщине, даже ведьме. Ведьме, быть может, особенно хочется. Не про внешний облик тут разговор (ведьме молодухой прикинуться раз плюнуть), а про остроту восприятия жизни, про вкус к ней, про азарт.

Никаких сомнений не было, что за возможность помолодеть душой Альбина мне выложит что угодно. Но только не мог я так бездарно распорядиться Ожерельем, которое получил в наследство от предыдущего хранителя Вещи Без Названия достопочтенного Вахма-Пишрра-Экъхольга.

Дело в том, что я это волшебное украшение собираюсь подарить собственной дочери, для нее и берегу. И неважно, что у меня пока нет дочери. Это совсем неважно. Рано или поздно появится. Дело времени и веры.

Короче говоря, вариант с Ожерельем как изначально неприемлемый я сразу отбросил и всю дорогу до города искал слова, с помощью которых можно было бы Альбину уговорить. Но не нашел я таких слов. Нельзя найти то, чего нет.

Силой выбить заклинание я тоже не мог. Не потому что пацифист. Вот уж что нет, то нет. Просто не было у меня на ту минуту необходимой для этого Силы.

Получался тупик: по-хорошему – бесперспективно, по-плохому – невыполнимо.

Но нет таких тупиков, из которых дракон не нашел бы выхода.

Реально оценив положение, я решил разбудить в себе природное коварство.

Решил – и разбудил.

Поначалу вознамерился запугать Альбину намеком на звездное дерби. Дескать, не расколешься – оседлаю и заезжу до смерти в ночь Силуяна, когда потянет тебя, как ту панночку, на кражу коровьего молока. Но затем эту идею, основанную на отсроченном воздействии с неясным исходом, откинул и подумал о штуке более надежной. О банальном шантаже.

Сам по себе шантаж – это не есть хорошо, конечно. Это есть плохо. Что уж тут говорить. Вестимо. Но только золотой дракон не действует в узких рамках дихотомии «хорошо – плохо», он действует на широком поле парадигмы «справедливость».

Мысли мои сразу заработали в нужном направлении, и, когда проезжал пост ГАИ на въезде в город, я уже знал, к кому обращусь за помощью. К Кике, конечно.

Кика – эгрегор. Не человек, не дракон, а одно из тех странных существ, которые появляются благодаря воле людей, объединенных общей мыслью или желанием. Философ Маркс обронил как-то, что идея, овладевшая массами, обретает материальную силу. Как это ни странно, прав был мозголом. Так эгрегоры и появляются.

Рождение эгрегоров основано на принципе магической цепи: когда большое количество народа продолжительное время хочет одного и того же, появляется субстанция, олицетворяющая такое желание. Сначала она появляется в Запредельном. Именно там «разбитые мечты обретают снова силу высоты». А затем, получив от людей достаточный запас жизненной энергии, субстанция оседает в Пределах и начинает жить самостоятельной жизнью. Жить-поживать, добра наживать. Существо это ограничено в свободе воли, но в то же время само сильно влияет на своих «родителей». Иной раз так, что просто ах. До слез. До кровавых. С другой стороны, едва создавшая эгрегора идея начинает изживать себя, он сразу чахнет, мало-помалу выветривается из физического плана бытия и растворяется там, где зародился. В Запредельном.

Вообще-то эгрегоров в Пределах немало. Не так чтобы прямо кишмя ими все тут кишит, но явление это не редкое. Появляются, исчезают, снова появляются. Из тех, имена которых на слуху, можно вспомнить товарища Ленина. Мощный был эгрегор. Не эгрегор – эгрегорище! Породило его овладевшее широкими массами стремление ни о чем не думать (чего тут думать?!), а все отнять и поделить. Пишут, что он из Швейцарии приехал в запломбированном вагоне. Ерунда. На самом деле – пришел из Запредельного. Пришел, дел наворотил, физическую оболочку оставил людям на память и ушел восвояси. А люди семьдесят лет потом сваренную им кашу расхлебывали. Впрочем, сами виноваты.

Печально известный олигарх Борис Абрамович Неленин тоже из эгрегоров будет. Этот возник в результате всеобщего стремления подсуетиться и урвать на халяву кусочек из развалин рухнувшей империи. Выскочил, что тот чертик из табакерки, и начал – Сила есть, ума не надо – куролесить. Десять лет изгалялся. Но как только народ очухался и устыдился сам себя, сдулся эгрегор. Исчез. Как и не было его. В газетах пишут, в Лондон укатил. Ерунда. В Запредельное подался. До поры до времени.

Нынешний правитель России тоже, между прочим, эгрегор. Натуральный. Порожден неизбывной народной тягой к осмысленному бытию. Запуталась страна на рубеже веков, устала от хаоса и возжелала хоть кого-нибудь толкового на трон. И он пришел. И крепким словом повел народ к истокам новым. Которые на самом деле оказались старыми. Зато проверенными.

Что касается Кики, то он, конечно, эгрегор масштабом помельче. Эгрегор человеческого любопытства местечкового пошиба. Появился в 1986 приснопамятном году на пике перестроечного интереса к размерам зарплаты первого секретаря обкома и жилищным условиям председателя облпотребсоюза. За двадцать лет объекты любопытства, конечно, у людей кардинально сменились (их теперь пуще остального интересует, как дурит в запое киноартист Амазонкин и с кем спит певица Фифелова), но паскудная природа, а главное – энергия этой человеческой слабости никуда не исчезла. Жив-здоров Кика. Весел, бодр и в меру упитан. В Пределах зовется Комаровым-Ильей-Можно-Без-Отчества, трудится газетным журналистом, сотрудничает сразу со всеми изданиями Города, вращается в самых разных кругах, умеет расположить к себе любого, всякому в задницу без мыла влезет и знает все про всех. Одним словом – профессионал.

Я с Кикой не дружу (драконы ни с кем не дружат), но знакомство поддерживаю. Практикующему сыщику грех брезговать неисчерпаемым источником информации. Зачастую приходится прильнуть. Как, к примеру, и на этот раз.

Мобильный Кики оказался в зоне доступа.

– Внимательно, – сразу отозвался эгрегор.

– Привет, Кика, – сказал я.

– Егор-Егорище?

– Он самый.

– Здорово, старичок. Что нужно гордому дракону от мутного сгустка инфернального Ничто?

– Помощь.

– Для тебя, Егор, все что угодно, – горячо заверил не лишенный самоиронии эгрегор. Потом подумал и оговорился: – Кроме секса, конечно.

Я, хохотнув в подтверждение того, что оценил шутку юмора, сразу перешел к делу:

– Послушай, Кика, у тебя случайно не завалялось что-нибудь такое-эдакое на Альбину Ставискую?

– Под эвфемизмом «такое-эдакое» надо понимать компромат? – мигом перейдя на деловой тон, уточнил эгрегор.

– Понимай, Кика, как хочешь. Но мне нужна такая информация, которая могла бы заинтересовать Совет.

– Белый или Черный?

– Хоть тот, хоть этот, а лучше – оба. А еще лучше – Большой. Ты меня понимаешь?

– Я понимаю тебя, Егор. Я тебя, старичок, отлично понимаю.

– Поскребешь по сусекам?

Эгрегор ответил не сразу. Молчал секунд десять. Но зато потом обрадовал:

– А ты знаешь, Егор, ведь кое-что есть на нее. Кто бы сомневался, подумал я.

– Материальчик – не бог весть что, – самокритично прикинул эгрегор. – Но если под нужным соусом подать, то Альбине не поздоровится.

Я не стал спрашивать, сольет он мне это «кое-что» или нет. На кой черт он тогда это «кое-что» собирает? Не солить же. Поэтому сразу заговорил о цене:

– Сколько за все?

– С тебя, Егор, нисколько, – быстро и вполне искренне ответил он.

– Только без фанатизма, Кика. Мы не дети. Называй свою цену и не стесняйся.

– Хорошо… – Он тяжело вздохнул и осторожно сказал: – Восемьдесят… Нет, сто доз.

Торговаться по мелочам – не в моём стиле, но я сомневался, есть ли у меня столько капсул в наличии, поэтому попросил:

– Подожди секунду, Кика. – Дотянулся рукой до кармашка пассажирского сиденья, пошарил и выгреб со дна прозрачный пластиковый пузырек с наклейкой «Аспирин». Потряс содержимым. Пузырек был наполнен Зернами Света лишь наполовину. Я врать не стал: – Кика, такое дело, у меня только пятьдесят штук. Или что-то около того. Давай так: эти сейчас, а через день-другой подгоню остальное. Пойдет?

– Лады, Егор. Как скажешь. Где и когда?

– Минут через двадцать у Танка.

– К Танку не успею. Никак. Я на левом берегу.

– А если у Саши Лобастого?

Но и на бульвар Гагарина к памятнику Александру Третьему он не успевал.

В результате договорились встретиться через сорок минут у фонтана возле Центрального рынка. Ему это было по пути, а мне в тему: вспомнил, что в тех краях есть у меня одно небольшое, но важное дельце.

Очень вовремя, кстати, вспомнил.

ГЛАВА 7

Прикатил я раньше срока минут на пятнадцать, загнал болид на платную стоянку и, прикупив по дороге бутылку темного пива, уселся среди праздного разночинного люда на лавку возле фонтана.

Поблизости от того места, где я так удачно пристроился, лежал на солнцепеке пожилой верблюд по имени Саид. Он на этом месте уже восемь лет лежит, это его законное рабочее место, сюда его каждый день приводит фотограф. В последнее время помимо Саида приводит еще и белую карликовую лошадь. А в самое последнее время – еще и черного ее жеребенка.

Саид лежал на пузе, медленно хлопал глазами и выглядел, как всегда, жалко. Жеребенок лежал рядом, лежал он на боку и сладко спал, расслабившись, как избалованная собака. А его мать спала стоя, как боевая лошадь.

Гуляющие люди подводили своих детенышей к этим незверским животным и что-то там с умным видом объясняли.

А затем лошадь привнесла в благостную картинку элемент пикантности: не меняя сонного выражения морды, начала прудить прямо на асфальт. Делала она это основательно и шумно. Дети радостно взвизгнули, некоторые принялись хлопать в ладоши. Народ, уплетающий у столиков быструю еду, загалдел и стал тыкать в сторону оплошавшего животного надкусанными хот-догами. Фотограф куда-то метнулся, притащил сиреневый пластмассовый тазик и предусмотрительно подставил лошади под хвост. С минуту публика, затаив дыхание, ждала, что вот-вот повалятся «яблоки». Но не случилось. Когда фотограф убрал тазик, по толпе прошел вздох разочарования. Лошадь обманула общее ожидание.

Люди как люди, подумал я. Как во все времена – мечтают о Спасении, а просят хлеба и зрелищ.

И посмотрел, сколько еще осталось в бутылке.

По стеклу скользила капля. В капле, как муха в смоле, билось каштановое солнце. Пива осталось еще на добрых три глотка.

Я оторвал зад и пошел к верблюду, возле которого в ту минуту никого не было. Момент был подходящим.

Каких-то восемь лет назад Саида звали Купреяновым Петром Романовичем, и был он тогда человеком. Самым обыкновенным человеком. Честно служил на радиозаводе начальником сборочного цеха и пользовался у трудового коллектива заслуженным авторитетом. И семья у него была – жена и дочь-школьница. И тесть еще был. Абрам Моисеевич Либерман. Вот этот самый Абрам Моисеевич (в миру – главный бухгалтер чаеразвесочной фабрики, а по жизни – латентный каббалист-чернокнижник) как раз и превратил Петра Романовича в верблюда.

Случилось все нелепо, глупо и, как это и бывает зачастую у людей, сгоряча.

А вышло все из-за треклятого дефолта.

И вышло так.

Когда рубль в августе 1998 года закатился за плинтус, на радиозаводе, где и без того в ту пору дела шли ни шатко ни валко, а большинство цехов превратились в вещевые рынки, производство встало окончательно. Генеральный директор, не видя никакой перспективы, собрал всех работников завода в актовом зале и объявил им вольную. Так Петр Романович Купреянов в одночасье превратился в безработного.

Очутившись на улице без выходного пособия бывший начальник сборочного цеха не нашел ничего лучшего, как зело надраться. Что, конечно, учитывая все обстоятельства, понятно и даже простительно. Но вот то, как он повел себя дальше, это уже непростительно. Повел же он себя самым паскудным образом: вернувшись домой, стал буянить, гнобить жену, а попытавшегося его урезонить Абрама Моисеевича зачем-то назвал жидом да еще к тому же и пархатым. И войдя в раж, заявил вдогон, что такие вот деятели, как Абрам Моисеевич, как раз Россию-матушку-то и продали всяким импортным фирмачам-сволочам.

Своими хмельными и неумными словами Петр Романович обидел Абрама Моисеевича до глубины души, поскольку тот конечно же не продавал Россию и даже никогда не помышлял об этом. Мало того, являясь большим патриотом страны, в которой родился, вырос и собрал полную коллекцию почетных грамот, горячо верил в ее будущее возрождение. Кстати, именно поэтому наотрез отказывался в свое время от заманчивых предложений переехать на постоянное проживание в обетованную страну Израиль.

Кончилась ссора плачевно: получив от жены сковородой по ранней плеши, Петр Романович вспылил и с криком «Ноги моей больше не будет в этом доме!» ретировался на улицу. Там-то его и настигло проклятие оскорбленного чернокнижника.

Чем, какими такими больными фантазиями руководствовался Абрам Моисеевич, превращая Петра Романовича именно в верблюда, неизвестно. Возможно, тут сыграл свою подлую роль бородатый анекдот про крокодила, чебурашку и злого волшебника. Или, быть может, случились некие коннотации, связанные с легендой о сорокалетнем походе Моисея по пустыне. А может статься, что-то иное в тот миг в голове у бухгалтера всплыло, вспыхнуло и перемкнуло. Кто знает. Сия тайна велика есть. И теперь эту тайну уже никому не раскрыть, поскольку в тот же самый вечер у Абрама Моисеевича случился сердечный приступ, от которого старый еврей скоропостижно помер.

Такая вот вышла ерунда.

Старик помер, а Петр Романович (по той причине, что заклятие может снять только тот, кто его накладывал) до сих пор влачит земное существование в облике верблюда. Будь он и в ментальном плане верблюдом, это было бы еще ничего. Естество бы взяло свое, растворило рассудок без остатка и тем изжило бы печали. Тогда можно было бы жить. Живут же другие скоты. Но вся скверность положения бывшего начальника сборочного цеха как раз в том и заключалась, что, имея тело животного из отряда мозоленогих, умом он был человек разумный. Изощренно наказал его тесть. Примерно наказал.

Думается, Абрам Моисеевич давно бы простил своего непутевого зятя (ведь не фашист какой, советский человек), но восемь лет как покоится его прах на новом еврейском кладбище: по центральной аллее – двадцатый участок, шестая могилка слева от края, кто ни пройдет, положит камешек. Так что не до дольних печалей нынче Абраму Моисеевичу, в горних эмпиреях витает.

Правда, есть еще Большой Совет, который имеет право снимать в исключительных случаях заклятие коллегиальным решением. Но это – процедура. Долгая и кропотливая бюрократическая процедура. Обслуживанием которой я, совершенно случайно узнав об этой грустной истории, и занимаюсь с переменным успехом уже без малого год.

– День добрый, Егор Владимирович, – без особого воодушевления поприветствовал меня верблюд, когда я присел рядом на корточки.

– Добрый, – согласился я. – Пива, Петр Романович, хлебнешь?

– Не откажусь.

Я ткнул бутылкой в его потешную морду, и он, забавно выгнув нижнюю губу, шумно высосал остатки пива.

– У меня хорошая новость, Петр Романович, – нарочито бодрым голосом сообщил я. – Третьего дня получил письмо из Вены. Твоему делу дали ход, рассмотрение назначено на ноябрь. Как видишь, не зря я пыхтел. Все бумажки, что составил, благополучно прошли через секретариат. Правда, одну анкету все же завернули, но это так, мелочь.

– Что там еще? – пожевав толстыми губами, поинтересовался Петр Романович.

– Да так, ерунда. Попросили уточнить биологический вид по общему классификатору.

Скосившись на меня полным печали глазом, Петр Романович спросил:

– Уточнил?

– А как же, – успокоил я. – Уже даже обратно заслал.

– А это… какой у меня вид?

– Нормальный вид. По латыни – camelus bactrianus.

– «Кэмел» – знаю, а что там еще за «анус» такой?

– Bactrianus. Это значит «двугорбый».

– Поня-а-атно, – протянул он, и в его нечеловеческом голосе прозвучала человеческая грусть.

– Чего-то ты, Петр Романович, нынче убитый какой-то, – обеспокоился я.

Он какое-то время мялся, не желая признаваться, но затем все же разъяснил:

– Давеча опять дочка приводила внучку фотать.

– И как внучка? – спросил я как можно беззаботнее. – Растет?

– Растет егоза.

– Ну и отлично. Скоро встретитесь, недолго уже осталось. Совсем чуть-чуть.

– Да-а-а уж, встретимся.

– Что-то не так?

Он помолчал, потом тяжело вздохнул и начал плакаться:

– Понимаешь, Егор Владимирович, только представлю, как все оно случится, так просто выворачивает всего наизнанку. Тяжко… Ну сам посуди. Прихожу, звоню, Люся открывает и… Что скажу? Как объясню? Восемь же лет…

Я пожал плечами:

– Объяснишь как-нибудь. Не мальчик.

– Не простит.

– Куда денется, простит. Ну а не простит, новую жизнь начнешь.

– Какую?

– Человеческую. Какую же еще.

– Не знаю. Ох не знаю. А потом, знаешь что, Егор Владимирович…

– Что?

– Как буду жить обычной жизнью, зная, что мир не такой, каким его видят нормальные люди? Это же невозможно жить так, будто ничего не знаешь.

– Первое время будет, конечно, трудновато. А потом привыкнешь и будешь все случившееся вспоминать как жуткий сон. А воспоминание о сне это, доложу я тебе, Петр Романович, совсем не то, что воспоминание о чем-то реальном. Это терпимо. Это укладывается в голове. Легко укладывается.

– Не знаю… Ох не знаю…

– А есть иные варианты? – спросил я его в лоб.

– Думаю, может, ну его все на фиг, – выдержав паузу, вдруг огорошил он меня. – Думаю, может, мне и дальше вот так вот, верблюдом. А, Егор Владимирович? Как мыслишь?

– Поздно. Машина закрутилась.

– Ну не знаю…

И на кой мне нужен весь этот геморрой? – подумал я, начиная всерьез заводиться. Хотел пнуть впавшего в сомнения верблюда пыром в плешивый бок и сказать что-нибудь увесистое для приведения в чувство, но сдержался.

– Ладно, Петр Романович, пора мне.

– Бывай.

– Новости будут, дам знать.

– Угу.

Энтузиазма в его зверином бормотании было ноль, и тут я все-таки не выдержал, сорвался:

– Знаешь, Петр Романович, что я скажу? Хорошо устроился – вот что я тебе скажу. Прикинулся верблюдом, лежишь тут на солнышке, овес жрешь, пиво пьешь и ни хрена не делаешь. Ма-ла-дец!

– Я не прикидывался, – вставил он. Хотел еще что-то сказать, но не успел.

– Ты мужик или не мужик? – спросил я, пытаясь взять его на «слабо». И сам же ответил, подпустив в голос металла: – Думаю, мужик. А раз мужик, должен в первую очередь думать о других, а не о себе родном. О себе родном печалиться настоящему мужику вообще негоже. Последнее дело мужику о себе печалиться. У тебя, Петр Романович, между прочим, жена есть, дочь, внучка, наконец, и ты за них за всех в ответе. Или мыслишь по-другому? Может, у тебя понятия стали кривыми, под стать спине?

– Да нет, – пролепетал Петр Романович.

– А раз нет, нечего слюни распускать. Уяснил?

– Уяснил.

– То-то же. И учти – я с тебя просто так не слезу. Я из тебя, урюка, сделаю человека.

Он глянул на меня огромными, влажными от слез глазами и сразу отвернулся. Я надеялся, что он устыдился. Очень я на это надеялся.

В этот момент к нам подошел фотограф, встал у меня за спиной и, похлопав по плечу, спросил:

– Ты это, мужик, чо?

В его голосе прозвучало непритворное удивление.

Неужели есть что-то странное в разговоре человека с верблюдом? – подумал я.

Не знаю.

По мне, так ничего.

Интересно, а что было бы, если бы мне пришла в голову идея сказать правду? Как бы отреагировал фотограф, услышав от меня, что я не человек, а дракон, а верблюд не верблюд, а человек? Сдал бы меня в психушку, услышав правду? Или нет?

Надо как-нибудь попробовать.

Потом.

Наводить на дядьку морок я в этот раз не стал – Силы не было. Медленно развернулся и поинтересовался в ответ на его недоуменное «чо»:

– А ты чо?

– Да ничо, – пожал плечами он.

– Вот и я ничо.

Сунув ему три сотни на корм животным, я двинул навстречу Кике, который как раз в эту секунду вышел из-за газетного киоска.

Когда устроились на лавке, Кика (который по-прежнему походил фигурой на снеговика, а лицом – на Пола Маккартни, сделавшего подтяжку) распаковал ноутбук и показал мне две серии фотографий. Первая являлась подробным отчетом о походе некоего молодого человека спортивного телосложения в букмекерскую контору, что расположена под южной трибуной стадиона «Труд». Вторая серия снимков свидетельствовала о том, что в тот же самый день, но чуть позже, спортивный юноша посетил еще одну букмекерскую контору. Ту, которая расположена напротив Дома офицеров.

– Это не Альбина, – внимательно и с интересом просмотрев все фотографии, сказал я.

– Справедливо подмечено, старичок, – усмехнулся Кика.

– Кто это?

– Миша Полуянов. Ее племянник.

– Мишка! – не поверил я. – Он же еще совсем недавно под стол пешком. Как вырос-то пострелец!

Кика кивнул:

– Вырос. И уже на подхвате у тетки. Альбина втихую вытягивает завтрашние результаты через Шар Фатума, а Мишка ставки делает. И что ни ставка, то выигрыш. Такой вот семейный подряд.

– Что, по-крупному ставят?

– Да не так чтобы… но регулярно. Нехилые суммы набегают.

– Ах, Альбина, Альбина, Альбина, – давался диву я. – И ведь не боится, чертова баба, что молотобойцы на кукан насадят.

– А чего ей бояться? – пожал плечами Кика. – Не сама же бегает. Ты думаешь, местный Патруль контролирует ведьм и колдунов по графе «родня близкая-дальняя»?

– Я бы на их месте контролировал.

– Брось. Никакого штата не хватит.

– Возможно… Слушай, а ты-то какого черта за ним охотился?

– Пустой вопрос. Ты знаешь, старичок, кто такой Миша Полуянов?

– Племянник Альбины.

– А по жизни?

– Не в курсах, – признался я.

Кика усмехнулся.

– Отсталый ты, старичок, чело… дракон. Миша Полуянов – это же сейчас самый актуальный в городе шоумен. – Эгрегор стал загибать пальцы: – Две свои передачи на телевидении, одна на радио, презентации ведет, концерты, корпоративные вечеринки, VIP-юбилеи и прочие потные безобразия. Майк Полуянов, чтоб ты знал, – самая яркая персона местной золотой тусовки. Понятно?

– Понятно, – ответил я. – Чего ж тут не понять? Он персона, ты папарацци, продвинутая ботва хавает, все при делах. – Я кивнул на экран ноутбука: – Ну так я забираю?

– Валяй, – благословил Кика.

Вставив в порт ноутбука дежурную флэш-карту, я сбросил на нее файлы. Затем подключил мобильник, вышел в Сеть и отправил снимки на электронный адрес «Золотого дракона». По окончании стер файлы из папки и зачистил корзину.

– Все, спасибо, – сказал я, возвращая ноутбук.

– Скажи, а чего ты вдруг решил наехать на Альбину? – спросил Кика, аккуратно пристроив серебристый кофр рядом с собой на лавке. – Слышал, у вас любовь.

Я поморщился:

– Запомни, Кика, и другим передай: дракон и любовь – две вещи несовместные.

– Как гений и злодейство?

– Как.

– И все же – чем тебе Альбина насолила?

Я не стал скрывать:

– Ничего личного. Человечка одного из беды выручаю, да по ходу дела загвоздка случилась. Не знаю, как разрулить. Альбина наверняка знает, но за просто так не скажет.

– Она такая, – согласился Кика.

– Такая-такая. Вот и хочу пугнуть ее разборками в Совете. Глядишь, снизойдет. Усек?

– Ну. А если упрется?

– Не упрется.

– Ну а если все же? Что тогда? Сдашь?

– Это нет. Тут, Кика, ты не угадал. Я, конечно, циник со стажем, но все же не подонок.

Эгрегор одобрительно покивал, а потом вдруг уставился на меня немигающим взглядом и разродился странноватым (чтоб не сказать – идиотским) вопросом:

– Скажи, старичок, а зачем ты человекам помогаешь?

– Типа интервью берешь? – хлопнул я его по плечу. – Это у тебя что, профессиональное?

– Перестань. Не в этом дело. Просто интересно – чего ты с ними так возишься? Из-за денег?

– А кто им в таких мутных делах поможет, если не дракон? Только дракон и поможет. Если он, конечно, золотой.

– Но за деньги? – не унимался Кика. – Да?

– Деньги, Кика, тут не главное, – сказал я. – Деньги – тлен. Меня совсем другое греет. Но бесплатно – шалишь. Еще я этим психам задарма не помогал. Бесплатно пусть им их боги помогают.

– Не очень, значит, людей жалуешь?

– А чего их жаловать, если они в массе своей из маринованных миног и Справедливости всегда выбирают маринованные миноги.

Кика перевел взгляд на фонтан и, пощипывая ухо в районе богемной серьги, вдруг поделился:

– Знаешь, старичок, я уже двадцать лет среди людей трусь и, кажется, понял, почему они все такие психованные.

Видя, что эгрегор очень хочет на этот счет высказаться, я подыграл ему:

– Ну просвети, коль такой грамотный.

– А что, и просвещу, – с готовностью принял он подачу и поведал: – Понимаешь, старичок, все дело в том, что всякий человек хочет быть таким, как все, но при этом не хочет быть похожим на других. Факт. Медицинский. И еще. Каждый из них стремится к уединению, но при этом чертовски боится одиночества. Тоже факт. И тоже медицинский. Из-за невозможности склеить такие вот вещи у них крышу-то и сносит. Напрочь сносит.

Я несколько раз прокрутил в голове то, что он сказал, и в принципе согласился с его наблюдениями:

– Ну да, где-то что-то вроде того. Это присуще всем стадным животным. Стараются держаться особнячком, чтобы остальные не затоптали копытами, но от стада далеко не отбегают – хищников боятся.

– Во-во, – кивнул Кика.

– А ты это все к чему? – спросил я.

Искренне не понимал.

– А к тому, – сказал он, – что знаю, как разрешается данный парадокс.

– Это как же?

– А тут, старичок, ничего сложного. Если хочешь быть таким как все, но не хочешь быть похожим на других, будь драконом. Просто возьми и будь драконом. И никаких ментальных проблем.

Он сказал явную глупость, но мне не хотелось с ним спорить. Я лишь многозначительно хмыкнул и продекламировал:

Иду в толпе,
Пиная ржавую банку.
Никого вокруг.

– Что? – не понял он.

– Ничего, хайку старую вспомнил, – сказал я, а потом все-таки выразил свое несогласие: – Вот ты говоришь, проблем не будет. Ерунда. Этих не будет, будут другие. У нас, драконов, вот тут вот, – я приподнял шляпу и постучал кулаком себя по голове, – тоже не все так хорошо. Это во-первых. А во-вторых, не забывай – человек не может быть драконом. Так же как и дракон – человеком. Человек есть человек, дракон есть дракон, и никогда этот не сможет стать тем, а тот – этим. Я понимаю, что для тебя, нежити, все живые из одного теста вылеплены, но это не так. Папа у нас был один, но мамы – разные.

Высказав все, что хотел высказать, я протянул ему пузырек с пилюлями:

– Держи. Остальное, как обещал.

Он кивнул:

– Нет базара.

– Смотри, людям не давай, – на всякий пожарный напомнил я. – Для них смертельно.

Я знал, о чем говорю: героин по сравнению с Зернами Света – сахарная пудра. Чудодейственные Зерна сужают сознание нелюдей до размеров Пределов, облегчая им посюстороннее существование, но сознание людей разрывают в клочья.

– Что я, дурак, что ли, людям давать? – отмахнулся Кика.

– Всякое бывает.

На том и расстались. Он направился на пресс-конференцию организационного комитета очередного бессмысленного экономического форума, я же во всеоружии – к Альбине.

Но только вырулил на Ленина, вновь пришлось говорить с адептом желтой прессы. Теперь рожденный тягой людей без необходимости множить сущности уже сам вышел на связь.

– Знаешь, старичок, – сказал он, когда я среагировал на его рингтон, – а ведь человек, не будучи драконом, может быть драконом, оставаясь человеком.

Меня начали напрягать парадоксальные выкрутасы озабоченного эгрегора, но послать его куда подальше я не мог – не плюй в колодец и все такое, поэтому из вежливости пробурчал:

– Ну и как это?

– Чтобы стать драконом, нужно быть приличным человеком, – припустив патетики в голос, сообщил Кика. – Всего-навсего приличным человеком. Или, как раньше говорили, – порядочным. Я не прав?

– Уже принял? – догадался я.

– Вмазал. Одну. А что?

– Да ничего. Вольному воля. Не гони только, а то не заметишь, как вывернешься наизнанку.

– Постараюсь не гнать, – пообещал он и отключился.

А я позвонил Лере.

– Да, шеф, – отозвалась моя красавица.

– Сильно занята?

– Не очень.

– Тогда лови задачу.

– Всегда готова. Что нужно, шеф?

– Смени пароль доступа к нашему электронному ящику.

Она не стала задавать глупого вопроса «зачем», она задала умный:

– Когда сменю, сообщить вам?

– Ни в коем разе, – остерег я ее. – Только тогда, когда слезно об этом попрошу. Ты меня поняла?

– Поняла, шеф. Что-нибудь еще?

– Еще?.. Пожалуй, да. Ну-ка запиши куда-нибудь одну вещь.

– Готова.

Я продиктовал:

– Fair is foul, and foul is fair.

И услышал, как Лера защелкала по пипкам клавиатуры.

– Записала, шеф, – доложила она через секунду. – «Прекрасное печально, а печальное прекрасно». Что это?

– Возглас ведьм из первого акта «Макбета» Шекспира. Но я бы перевел так: «Зло есть добро, добро есть зло». Или: «Зло не всегда Зло, а Добро не всегда Добро». Так, я думаю, будет даже поточнее.

– Нет худа без добра, – переиначила на свой лад Лера. И не успел я подумать, что устами младенца глаголет истина, как она полюбопытствовала: – А зачем вам эта банальность, шеф?

– Надо, – лаконично ответил я, не собираясь ничего объяснять, но она обиженно хмыкнула, и мое сердце дрогнуло. – Как-нибудь потом напомнишь, и я над этой, как ты сказала, банальностью поразмышляю. Видишь ли, детка, я люблю на досуге поразмышлять о природе вещей.

– Ага, я это заметила.

– Осуждаешь?

– Что вы! Напротив. В наше время всякий размышляющий человек достоин восхищения. Особенно если предметом его размышлений является нечто совсем-совсем отвлеченное.

Насчет «человека» она, конечно, ошибалась. И по поводу абстрактности идеи о взаимопроникновении Добра и Зла – тоже. Я, к примеру, тем только исключительно и занимаюсь, что изо дня в день ищу именно практическое равновесие между Добром и Злом. Не пустой прихоти ради. Просто такое равновесие единственно и полагаю Справедливостью. А Справедливость – это как раз то, что меня греет.

Словом, Лера промахнулась дважды. Но тем не менее я почему-то именно в ту минуту решил выписать ей премию. Странно, но факт. Видимо, как и всякий прочий начальник, я падок на грубую лесть.

ГЛАВА 8

По приезде случился облом – ведьмы дома не оказалось. Поцеловав замок, я слегка взгрустнул, но даже и не подумал отступать от намеченного плана. Решил дожидаться. Спустился во двор и устроился в засаде за перекошенным доминошным столом.

От скуки не умер.

Во-первых, ждать пришлось недолго, а во-вторых, во дворе творилось всякое.

Действительно, творилось.

И действительно всякое.

Затейливо матерящиеся работяги сковыривали почву, вгрызались в землю и сваривали ржавь безнадежных труб струей карбидовой вони. Туда-сюда сновали озверевшие от избытка летней свободы дети. Их бабки, сбившись в стаю на лавке у песочницы, лузгали подсолнух и шушукались о видах на урожай. Кудлатая дворняга в бессмысленном и беспощадном порыве гоняла от дерева к дереву сразу двух кошек. Словом, жизнь во дворе кипела.

А тут еще и весьма колоритный мужичонка в старых джинсах и линялой рубашке, застегнутой на все пуговицы под самый кадык, выплыл на авансцену со стороны гаражей. Он осторожно, будто некую драгоценную реликвию, нес тривиальное ведро, из которого торчала банка соленых огурцов.

Домой идет, зацепился я за него взглядом. Придет, мазут отмоет, пяток котлет в организм забросит, двести накатит под наблюдаемые огурчики, дочку-соплюшку – в макушку, сыну – пендель за разбитое окно и с чувством исполненного долга на диван. И в ящик. И уснет под няню Вику. Жена растолкает, застелет. А когда сама соберется, он ее грубо, но душевно – ходи сюда, родная. И снова на бок. И без снов до будильника. Вот оно – счастье. Ну почему, блин, я не человек?

Мужичонка тем временем подошел к Альбининому подъезду и лавиноопасно заорал:

– Семен! Семен, твою мать!

– Чего тебе, Вань? – свесилась с балкона второго этажа опухшая рожа.

– Семен, колись, ты когда мне сотку воротишь?

– Вань, ты это… того… не гони, а? С аванса, как часы.

– Эх, Семен, Семен, – сокрушенно покачал головой обиженный таким неверным подходом Иван. – Ты, Семен, не хрусты мои зажал. Ты, Семен, веру мою в человечество убил.

– Ваня, ты чего, а? – изумилась рожа.

– А того!

– Ты ж меня знаешь, Вань.

– То-то и оно.

Иван горестно вздохнул, смачно плюнул и, осторожно пройдя по доске, переброшенной через канаву, скрылся в подъезде.

Только дверь за горемыкой захлопнулась, во двор, подняв облако пыли, вкатилась бледная «калдина», из которой – как яркая бабочка из невзрачного кокона – выпорхнула моя подруга-ведьма.

Альбина выглядела смело, даже вызывающе. Ее макияж живописностью не уступал боевой раскраске откопавшего томагавк войны могиканина. Стриженные до «бобрика» волосы были бесстрашно выкрашены в шальной рубиновый цвет. А от природы пышные формы она втиснула в такие узкие тряпки, что было слышно, как потрескивают швы. Не женщина. Фейерверк.

– Егор? – удивилась ведьма, когда я подхватил пакет с продуктами. – Ты откуда?

– Оттуда, – брякнул я, клюнув губами в подставленную щеку. – Ты куда пропала? Полдня жду.

– Не ври, час назад из дому вышла. – Она кинула взгляд на часики. – Даже меньше.

Я спорить не стал, потащил пакет к подъезду. Открыл дверь, пропустил даму вперед и до четвертого этажа шел следом, с легким трепетом наблюдая за манящим движением ее ладных, стянутых бордовой юбкой бедер. Сильная, надо сказать, штука. Завораживающая. Можно смотреть, не отрываясь, вечно. Как на течение реки. Или огонь. И пропади все пропадом.

Когда вошли в квартиру, она первым делом спросила:

– Есть хочешь?

– Нет, – соврал я.

– Может, вина?

– Я за рулем.

– Подумаешь. – Ведьма пожала плечами. – Мы же по чуть-чуть. Чисто символически. За встречу. А?

– Ладно, – понимая, что все равно не отстанет, сдался я. – Только по бокалу, не больше, а то с промилле выйдет перебор. Я сегодня чего-то зачастил.

Она пошла на кухню, а я – в хорошо знакомую мне гостиную. Сразу направился к книжному шкафу, вытащил, не глядя, роман «Призрак Александра Вольфа» забытого всеми Гайто Газданова, плюхнулся на диван и стал читать с того места, на котором остановился в прошлый раз. Но и двух страниц не успел осилить, как ведьма уже выкатила десертный столик. Быстро подруга управилась. Будто ждала меня в гости и все заранее с утра подготовила. Хотя кто знает, быть может, и ждала. Не в том смысле, что жаждала моего появления, а в том, что предчувствовала. Ведунья как никак. Да еще и самая сильная в Городе.

Дочитав до точки фразу «Жизнь нам дана с непременным условием защищать ее до последнего дыхания», я отложил книгу до следующего раза, который мог и не случиться, взял протянутый штопор и занялся делом.

– А давай свечи зажжем? – предложила Альбина, когда я наполнил бокалы.

– Как когда-то? – прищурился я словно Чеширский кот.

– Да, как когда-то.

– Ну если хочешь…

– Хочу!

Она встала рывком, вытащила из шкафа снаряженный тремя свечами канделябр и, сдвинув в сторону вазу с фруктами, поставила на столик. А потом взяла и задернула на окнах тяжелые шторы, отчего в комнате разом сделалось темно.

– Принеси спички, – попросила ведьма и махнула рукой. – Там, в ящике. Знаешь где.

Знал, конечно. Но когда вошел на кухню, где, как и прежде, густо пахло молотым вручную кофе, настигла мысль: какие еще, к бесу, спички? Мало того что в кармане лежала зажигалка, Сила еще не окончательно оставила меня. Уж на что, на что, а на такой пустяк ее хватило бы с избытком.

Никакие спички я искать, разумеется, не стал, вернулся и с порога метнул сгусток энергии, достаточный, чтобы воспламенить все три фитиля. Комната наполнилась подрагивающим светом, и я увидел, что Альбина улыбается.

– Купился? – подмигнула она, от души радуясь шутке.

– Как пацан, – кивнул я, пытаясь понять, какую именно гадость подсыпала она мне в бокал.

Было ясно, что не яд. На кой черт ей дома дохлая драконья туша? Да и потом, чтобы яд для дракона соорудить, нужна сотня ингредиентов и долгий многочасовой ритуал. Целая песня. Ведь черная кровь совсем не то, что кровь красная. Совсем-совсем не то.

Нет, не мог это быть яд.

Приворотное зелье тоже отпадало – не дура, знает, что драконам не дано любить. Оставалось грешить на нечто такое, отчего могут случиться колики или какие-нибудь другие мелкие, но обидные неприятности.

Судьбу испытывать не стал и заставил мальчика, проходящего мимо квартиры, позвонить в дверь.

– Кого там черт принес? – удивилась ведьма и направилась в прихожую.

За то время, пока хозяйка разбиралась с мальцом, я сунул в свой бокал мизинец с перстнем-оберегом и попросил шепотом изображенное на аметисте солнце:

Выжги настоящее
Во имя грядущего,
Но помилуй минувшее.

Солнце послушалось: вино мгновенно вскипело и тут же, превратившись в банальный морс, остыло.

– Почтальон? – с невинным видом поинтересовался я, когда ведьма вернулась в комнату.

– Оголец соседский дверью ошибся, – пояснила она и, присаживаясь на диван, спросила: – За что пьем?

Я поднял бокал:

– Ты же сама сказала – за встречу.

– Ну да. Конечно. За встречу!

Мы чокнулись и выпили. Я до дна, она – чуть пригубив. Я закусил виноградиной, она – кусочком шоколада. Я уставился немигающим взглядом на пламя свечи, она стала ждать, когда начнет действовать отрава.

Минуты две в комнате висело напряженное молчание.

Надо отдать Альбине должное – когда поняла, что старая обида останется неотомщенной, ничем не показала разочарования. Выждав контрольное время, уронила ладонь мне на колено и, включая все свое дьявольское очарование, спросила ангельским голоском:

– Куда запропастился, дракон?

– Дела, – коротко ответил я, вспоминая, когда – три или четыре месяца назад – заглядывал к ней в последний раз.

– А сейчас чего забрел?

– Тянет.

– А по правде?

– Дела.

– Я так и знала! – театрально всплеснула ведьма руками. – Просто так и не подумал бы. – Она отстранилась и сложила руки на груди. – Ну? Так что нужно коварному дракону от брошенной им любовницы?

– Помощь мне твоя нужна, Альбина, – сказал я правду.

Ведьма удивленно выгнула выщипанную бровь:

– Занятно. Очень занятно. И чем же это я могу тебе помочь?

– Место Силы на одиннадцатом километре знаешь?

– Как не знать, – сказал Альбина. – Место известное, обитает там дух стихий Зармаиг. – И, видимо, что-то такое про этого духа припомнив, с усмешкой добавила: – Тот еще кадр.

– Это точно, – согласился я с такой четкой характеристикой и, не делая паузы, спросил: – Скажи, а как этого сквалыгу вызвать?

Халява не прошла.

– Не скажу, – отрезала Альбина. – Знаю, но не скажу. Кому другому, может, и сказала бы, тебе – нет.

– Скажешь.

– Вот тебе!

Ведьма скрутила и сунула мне под нос фигу.

– Скажешь, – схватил я ее руку и прижал к столу.

– Умоешься! – оскалилась она и скрутила свободной рукой вторую фигу.

Эту руку я тоже прижал к столику и вновь заверил:

– Скажешь. – А затем, переводя разговор на новый уровень, начал потихоньку обналичивать козыри: – Не мне скажешь, так молотобойцам. Если не про то, как духа вызвать, так про то, как привороты любовные направо-налево раздаешь.

– Ну и что с того, что раздаю! – крикнула она с вызовом и тут же попыталась укусить меня за шею.

– Да ничего. – Я развел руки так, что ведьма повалилась грудью на столик, и прошептал ей прямо на ухо: – Ничего-то ничего, да только тут вот человечек один недавно помер, отведав твоего приворота. Как бы тебе после этого случая базового патента не лишиться.

После этих моих слов Альбина так дернулась, что я не смог ее удержать. Отбежав к двери, она прошипела:

– А ты можешь доказать, что я в этом виновата?

– Пусть молотобойцы доказывают.

– Ага, делать им больше нечего. Я же ничего противозаконного не сделала. Девчонка сама пришла, я ее не приглашала. А что приворот дала, так имею право. На то и патент у…

– А на то, чтобы левые ставки в букмекерских конторах делать, у тебя тоже разрешение имеется? – оборвал я ее на полуслове. И тут же выдал очередью: – Национальная баскетбольная ассоциация, «Торонто» против «Сан-Антонио», тотал матча четный, Боуэн – семь очков, Бош – двадцать, Женобили – пятнадцать, Данкан – десять очков и одиннадцать подборов.

Она на несколько секунд потеряла дар речи. Но только на несколько. Быстро пришла в себя и с убедительностью комедиантки второго состава труппы заштатного театра с надрывом заверещала:

– Какие такие ставки?! Какие такие конторы?! Не знаю никаких контор! Не ведаю ни про какие ставки! Ерунду ты, дракон, порешь! Я честная ведьма!

Самое время было крикнуть ей в лицо «не верю», но я не стал сотрясать воздух пустыми словесами, молча кинул ей флэш-карту. Ведьма, машинально поймав устройство, поначалу хотела запустить его обратно, но сдержала порыв, мотнула головой и – ух, терпеть ненавижу! – решительно направилась к компьютеру.

Через две минуты она уже топтала ни в чем не повинный дивайс, истошно при этом вопя:

– Сволочи! Изничтожу всех! Изничтожу! Сволочи!

Потом сняла туфлю и, по-женски коряво замахнувшись, швырнула в меня. Но промазала. А второй туфлей попала в бутылку. Я среагировал поздно, поэтому испачкал руки в сладковатом анжуйском. Сказав ведьме пару ласковых, пошел отмываться.

Когда вернулся, Альбина уже взяла себя в руки, мало того – приступила к реализации собственного плана.

Начальная диспозиция была такова: ведьма лежала на диване в призывной позе и пальцами правой ноги поглаживала подъем левой. Сквозь черный фильдеперс ее колготок просвечивался бордовый лак ногтей. Увидев красное сквозь черное, я невольно затаил дыхание и сделал «стойку», как соскучившийся по охоте спаниель. Почувствовав это, она победно улыбнулась и тут же изменила позу. Слегка. Но так, что юбка задралась, приоткрыв бедра и искушая тем, что скрывается выше. Мне пришлось собрать всю свою волю, чтобы оторвать взгляд от того загадочного места, где обрывается Пространство, кончается Время и наступает то, чему нет названия.

Ведьма, не мигая, смотрела на меня нереально бездонными глазами. Зеленым правым и карим левым. Я забарахтался в омуте ее взгляда, честно пытаясь сдержаться, но вскоре перестал себя контролировать и сделал шаг к дивану. Затем еще один. Альбина, словно затаившийся зверь, следила за каждым моим движением. А когда я навис над нею, протянула руку и опустила пальцы с кроваво-черными ногтями на ремень брюк. И снова улыбнулась. С надменной самоуверенностью.

Проклиная все на свете, я наклонился и рывком задрал юбку.

То, что произошло дальше, было обоюдной атакой вражеских армий, а не согласованными маневрами союзников. Боевой клич, призывный рык, проклятия, стоны сладострастия и боли – все слилось в одно. Плоть пошла на плоть, и в этой безжалостной битве никто никого не щадил, пленных не брал и сам готовился к геройской смерти.

Но каким-то чудом мы все-таки выжили.

Изнуренные схваткой, некоторое время не могли разомкнуть объятия. Потом лежали рядом, смоля одной сигаретой на двоих. Затем лежали просто так. Она царапала мне грудь длинным холеным ногтем, а я глядел в потолок. По потолку бегали тени. Они были бесформенными. Как и мои мысли.

В конце концов Альбина спросила о том, ради чего всю эту акробатику затеяла.

– Так ты отдашь мне фотографии? – проворковала она.

– Какие? – включил я дурака. И почувствовал, как моментально напряглось ее тело.

– Те самые, – сказала она.

В ее голосе зазвучала тревога.

Вместо того чтобы ответить, я потянулся к ней и, прекрасно понимая, что вряд ли когда-нибудь еще мне доведется это сделать, поцеловал ее на прощание в правую грудь, а потом и в левую.

– Ты же отдашь их мне, правда? – все еще надеялась она.

– За так – никогда, – отстраняясь, сказал я.

– Но я думала, что…

– Зря.

От любви до ненависти всего два шага.

А между ними пропасть.

Альбина взвизгнула, резво соскочила с дивана и схватила первое, что попалось под руку. Этим «первым» оказался стоящий на столике тяжеленный бронзовый подсвечник. С ним и пошла на штурм.

Я не успел прочитать огненные иероглифы (они состояли из неизвестных мне ключей), зато успел подняться и перехватить руку разъяренной фурии, лишив ее возможности раскроить мне голову. А ей так этого хотелось. Просто ужас как хотелось.

– Животное! – кричала она, силясь вырваться.

– Ведьма, – хрипел я, сдерживая натиск.

И оба мы были абсолютно правы.

Понимая, что обычной физической силы во мне гораздо больше, она обратилась к силе магической. Почувствовав, как она начата концентрироваться, и не имея Силы для противостояния, я решил спастись бегством. Оттолкнул ведьму в сторону, подхватил пиджак с кобурой и, придерживая на ходу брюки, рванулся к выходу. От полетевшего вслед канделябра увернуться успел, а вырваться из комнаты не смог: массивная дверь захлопнулась прямо перед моим носом, торчащий в скважине ключ провернулся на три оборота и, не давшись в руки, стек огненными каплями вниз.

Что за мода – устраивать замки в межкомнатных дверях? – раздраженно подумал я и, оценив дымящиеся дырки в натертом паркете, оглянулся.

Ведьма была уже почти готова дать имя действию. Отрешенная от всего суетного, она стояла с поднятыми руками и зловеще улыбалась. Между ее ладоней бился огненный сгусток, и этот сгусток с каждым мигом увеличивался и становился насыщеннее. Сила пребывала к ведьме. Впрочем, по-другому и не могло быть – она находилась в своем логове. Дома даже стены помогают, отдают хозяину накопленную за долгие годы мощь.

Я занервничал, путаясь в ремнях портупеи, выхватил кольт, но выстрелить рука не поднялась. Не потому, что пожалел подругу (собирался лишь ранить, а потом излечить), но потому, что она уже что-то сделала с моей рукой. Или с кольтом. Мне казалось; что он стал весить килограмм триста. Я приложил массу усилий, чтобы не выронить его и затолкнуть в кобуру.

Маневр с пистолетом – это последнее, что я попытался предпринять. Можно было бы, конечно, попробовать фокус с фирменным Взором Дракона, но я точно знал, что Альбина про наши драконьи фишки знает абсолютно все. И про Взор Дракона, конечно. Ну снял бы я очки – а что толку? Она бы отвела глаза или просто зажмурилась. Какой смысл дергаться? Никакого. Я и не стат.

Какие-либо иные, хитроумные и неожиданные, выходы из ситуации сами в голову не приходили, времени на их изобретение не было. Я расслабился и – будь что будет – стал с присущим мне фатализмом ожидать удара. А чтобы показать ведьме, что мне все нипочем, подхватил стул и принялся кружить с ним по комнате в ритме вальса.

Смерти я не боялся. Прекрасно понимал, что не сможет ведьма меня убить. Не дано ей. Допустим, сожжет – ну и что? И трех часов не пройдет, как две другие ипостаси дракона, ипостасью которого являюсь и я, возродят меня из пепла. Ведь мы, драконы, как те неопалимые купины: восстаем – из пепла ли, праха ли – как ни в чем не бывало. Если не знаешь, где находится сердце-смерть дракона, то уничтожить его можно лишь тогда, когда все его ипостаси собираются в кучу. Например, в Ночь Полета. Чем, между прочим, и пользуются нанятые людьми Охотники. Но до Ночи Полета еще несколько дней. Альбина не Охотник. Сердце – в тайнике. Волноваться не имело никакого смысла.

Подумаешь, огребу, думалось мне. Ну огребу и огребу. Приятного, конечно, мало, но не смертельно же. Боль? Ничего страшного. Переживу.

И только времени мне было жалко.

Не знаю, собиралась ли она меня действительно сжечь или хотела лишь основательно потрепать, но у нее не вышло ни то и ни другое. Хотя и сделала все по науке: выбрала момент наивысшего резонанса, выкрикнула свои «Сирас! Этар! Бесанар!» и запулила от щедрот приличной силы флюидом.

Но – облом.

Нет, она не промазала (Сила – не туфелька, мимо не пролетит), просто-напросто огненный заряд попал в пентакль, который лежал в нагрудном кармане моей рубашки. Как отобрал я его у Зои, так и не трогал, даже помнить про него забыл. А он меня, получается, спас.

Дальше произошло то, что и должно было произойти.

Динамический заряд, столкнувшись с зарядом статичным, но той же природы и даже того же создателя, срикошетил, продолжил движение по замысловатой траектории, а затем, не зная, куда себя приложить, образовал мощнейший энергетический вихрь. Этот огненный круговорот, словно бур горную породу, разорвал пространственно-временной континуум Пределов. Раздался хлопок, похожий на звук, сопровождающий самолет при прохождении звукового барьера, и мы с Альбиной в ту же секунду провалились в тартарары.

Даже ахнуть не успели.

ГЛАВА 9

Трудно сказать, сколько мы находились в Запредельном. Внутренние мои биологические часы убеждали, что секунд пятнадцать, не больше, но испытал я столько всего и всякого, сколько за год жизни в Пределах порой не испытываю. Правда, источник львиной доли переживаний находился внутри меня, а не вовне, но проще мне от этого не было. Все, что накопилось за прожитые годы и скрывалось по темным сусекам, воспользовалось оказией и поперло наружу.

Говорят, что умирающий за несколько секунд успевает прокрутить в обратном порядке все события своей жизни в масштабе один к одному. Не врут. Могу подтвердить – так и есть. Столкнувшись с Вечностью, время повело себя противоестественно. Поначалу. Потом уже оно никак себя не вело. Потом оно растворилось в Вечном без следа.

Я и раньше попадал в Запредельное, бывал не раз, но чтобы вот так, без специального ритуала, без определенной цели и без защиты – такое со мной приключилось впервые. Ощущение, признаться, не из самых приятных: одно дело, когда сам в воду ныряешь, дождавшись тихой волны, другое – когда тебя кто-то швыряет, да еще и на стремнину.

Все вокруг (если так можно сказать о том, что не имеет никакого отношения к пространству) выглядело не так, как обычно. Запредельное на этот раз не стало воплощать буйные фантазии воспаленного разума, не пыталось обставить наше в нем пребывание вычурными декорациями, а предстало таким, каким, видимо, оно и является на самом деле. Никаким. Или, как утверждают мудрецы, многообразным. Что в практическом плане одно и то же, поскольку мы, существа Пределов, не способны ничего выделить ограниченным своим умом из этой абсолютной полноты. Не знаю, как Альбина, а я наблюдал лишь бескрайнее море света, в котором хаотично плавало бесчисленное количество смутных теней всех трехсот семидесяти пяти оттенков серого. Я даже Альбину не видел. Только чувствовал. И то – не понять как.

Наверняка то же самое испытал бы тот, кого выкинули бы в открытый космос без скафандра из летящего со скоростью света межзвездного корабля. Если бы, конечно, существовал такой корабль и существовал тот, кто до такой самоубийственной степени достал бы всех членов экипажа своими тупыми анекдотами.

Все складывалось ужасно. Но, как справедливо заметила моя помощница Лера, нет худа без добра.

Не успели мы с Альбиной как следует перетрухнуть, а Запредельное уже начало нас выдавливать. В таком неподготовленном виде мы были для него чем-то инородным, чем-то ненужным, чем-то таким, от чего необходимо срочно избавиться.

И это понятно.

Мы не были чьими-то невысказанными мыслями, не были отражениями событий низшего плана бытия на верхних, и духами, которые гуляют сами по себе, мы тоже не были. Дракон и ведьма не являются фантомами. Дракон и ведьма – существа из плоти и крови. Таким не место в Запредельном.

Когда отторжение началось, окружающий нас нестерпимо (глазам было больно даже в защитных очках) яркий свет начал терять свою однородность, трещать по швам и рваться. Но эти светящиеся лохмотья еще не были конечным продуктом распада. Секундой позже (если можно говорить о секундах применительно к тому, что существует вне времени) лоскуты света стали превращаться в комки. Это походило на то, как сворачивается при кипячении подкисшее молоко. А потом каждый из этих световых катышков завертелся вокруг своей оси, стремясь принять форму миниатюрного веретена. Общее же их круговое движение образовало смерч, в центре которого находились мы с Альбиной.

Дальше – больше.

Дуалистические веретена фотонных сгустков с каждым мигом ускоряли свое вращение. Тонкие световые нити-лучи, которые от них отматывались, стали сплетаться между собой в единую, делавшуюся все более и более плотной ткань. Наконец наступил тот момент, когда сияющее полотно обрело объем и фактуру, а затем, сильно потускнев, стало пространством. А еще через один взмах ресниц пространство вздрогнуло, запульсировало и породило время. На том, собственно, все и закончилось.

Мы вернулись в Пределы.

Ощущение, которое я при этом испытал, передать невозможно, поймет только тот, кто пережил клиническую смерть. Выразить это словами невозможно – мысль не участвует в таких ощущениях.

– Доигралась? – спросил я, когда вновь смог дышать и видеть.

– Сам виноват, – огрызнулась ведьма. – Как огулять бабу, так это мы пожалуйста. Как расплатиться, так извините. Так выходит?

– Скажи еще, что я тебя изнасиловал.

– Скажу. Изнасиловал. Изнасиловал-изнасиловал-изнасиловал! Поимел с особым цинизмом.

– Это еще вопрос – кто кого поимел.

Она задохнулась от возмущения:

– Да ты… Да я…

И зашарила слезящимися, нахватавшимися «зайчиков» глазами в поисках чего-нибудь такого, что можно метнуть. Но ничего такого не нашла. Пошла на меня с голыми руками.

– Угомонись, женщина, – осадил я ее, но на всякий случай отошел на два-три шага назад. – Подумай лучше о том, как отсюда выбираться будем.

Недаром я об этом спросил. Место, в котором мы оказались, было еще тем. Глушь. Глухомань. Медвежий угол. Небольшая, поросшая папоротником-орляком поляна посреди тайги. Посреди самой настоящей тайги.

– А где это мы? – прониклась моей озабоченностью ведьма, остановилась и задрала голову.

Я тоже посмотрел наверх и, глядя на желтый круг луны, сделал «мудрый» вывод:

– Судя по тому, что ночь на дворе, где-то далеко на востоке. На Дальнем Востоке. На очень дальнем.

Присмиревшая ведьма поежилась от холода и сказала:

– Надо выбираться.

– Надо. Вот только как?

– Каком кверху. Цепь соорудим и тем же макаром – через Запредельное.

– «Возьмемся за руки, друзья» не пройдет, – опустил я ее с небес на землю. – Я пустой. Да и у тебя, я думаю, Силы…

– Всю на тебя, гада, истратила, – подтвердила она со вздохом и вновь поежилась. Из одежды на ней была только юбка.

Я швырнул ей пиджак и, пока она его натягивала, сообщил:

– У меня твой пентакль.

– Блин жареный! – больше для порядка, чем по злобе, выругалась ведьма. – А я-то думаю, как это оно так все перекосило. А оно вон оно как.

– Он нам не поможет?

– Гони сюда, распечатаю.

Я вернул артефакт. Она подержала его на ладони не больше секунды, а потом зашвырнула в кусты. И при этом ничего не сказала. А что тут говорить? Все было понятно и без слов – пентакль разрядился при ударе.

– Пойдем пешком, – предложил я.

– Пешком? – переспросила ведьма.

– Пешком.

– С ума сошел?

– А что, ты прихватила метлу или ступу?

– Пешком не пойду.

– Коней беспредела запрячь?

– Не пойду.

– Грибы, орехи собирать умеешь? От крокодила убежать в лесу сумеешь? – вспомнил я песню бойкой девчонки по имени Красная Шапочка.

Альбина закусила удила:

– Не пойду, и все.

– Каждый в своем праве. Оставайся. Может, восстановишь Силу через энное количество дней. Если, конечно, комары тебя к тому времени не сожрут.

О комарах я не зря обмолвился. Кровососы, вернее их самки, уже барражировали над Альбиной темным беспокойным облаком. Над ней да. Надо мной – нет. Надо мной никогда не летают. Что естественно: комары, как и все прочие кровососы, жутко боятся черной крови, делают фу и облетают стороной. А те, кто спьяну или сдуру все же вгрызаются, сразу дохнут: кровь дракона действует на них как ДДТ. Как здравствуй и прощай. Как недопитый чай.

Пока Альбина сооружала спасительное опахало из стеблей кровохлебки (есть такая трава, корни хороши при резях), я осмотрелся.

Оказалось, что нам здорово повезло. Просто несказанно. Будто четыре шара из шести в спортлото угадали.

То, что ночь стояла лунная при чистом небе, это уже само по себе было здорово. Но это еще не самое главное. Главное заключалось в том, что поляна, на которую мы так неловко вывалились, являлась своеобразным перекрестом: с запада на восток проходила через нее тропа (хоть и сильно заросшая, но все же приметная), а с юга на север тянулась широкая просека линии электропередачи. Так что выбор предлагался неслабый. Имелась возможность топать на все четыре стороны. Выбирай – не хочу. Туда можно, сюда можно, а потом развернуться на девяносто градусов и еще раз: сюда вдоль столбов или вдоль них же – туда. Я выбрал тропу. По той причине, что жутко не люблю гудение проводов. Оно меня раздражает.

Определившись со стезей, я стянул носки, запихнул их поглубже в задний карман своих тертых «ливайсов» и двинул на восток. Не знаю, почему именно на восток. Потому что. На восток и все. Двадцать седьмое правило дракона гласит: «Не знаешь, что делать, делай хоть что-то». Переиначив, можно сказать: «Не знаешь, куда идти, иди хоть куда-нибудь».

И я пошел.

Ведьма чертыхнулась, плюнула, но увязалась следом. И сразу стала охать – то на камень босой пяткой ступит, то о корень, переползающий змеей через тропу, споткнется, то от хлесткой ветки не успеет увернуться. Рейнджер из Альбины был никакой. Разнеженная городская фифа. Принцесса на бобах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.