Лидия Джойс
Искушение ночи

Рейберн-Корт

18 сентября 1864 года

«Дорогая леди Виктория!

Ваше послание огорчило меня, ведь вряд ли оно способно изменить положение дел. Ваш брат задолжал мне определенную сумму, и если не может вернуть ее, пусть этим займется закон. Весьма сожалею, что вынужден причинить неприятности вашей семье, но иного выхода не вижу.

Однако если желаете обсудить это дело со мной, буду ждать вас в Рейберн-Корте 27-го числа сего месяца. Возможно, вместе мы найдем приемлемый выход из создавшейся ситуации.

Остаюсь вашим преданным слугой et cetera.

Байрон Рейберн».

Глава 1

Леди Виктория Уэйкфилд еще издалека заметила Рейберн-Корт из окна почтовой кареты. И пока они ехали, не сводила с него глаз. Лишенный какого бы то ни было изящества, приземистый замок, с зубчатыми, как пила, стенами, беспорядочно разбросанными башнями и шпилями, устремленными в серое небо, по мере приближения казался все более безобразным.

– Просто не верится, что здесь живет герцог, – заметила Дайер, словно прочитав мысли Виктории.

– Лучшего места для него не сыскать, – с сарказмом заметила Виктория.

Она ехала из Бристоля в Лидс поездом, затем пять часов тряслась в почтовой карете – и буквально кипела от ярости.

В ридикюле лежало послание герцога, безапелляционным тоном он предлагал ей прибыть в Рейберн-Корт. Она бы, конечно, не поехала, но мысль о позоре, который неизбежно падет на семью, заставила ее решиться на этот шаг. Она уложила вещи и, известив герцога о своем приезде, отправилась на Бристольский вокзал, не обращая внимания на протесты, сетования и притворные обмороки матери.

Виктория не знала, даст ли ее встреча с герцогом позитивный результат, не потратит ли она напрасно время. И все же где-то в глубине души теплилась надежда, что ей удастся убедить герцога поступить разумно. Говорили, что герцог загадочная личность, он пренебрегает условностями и в обществе его не принимают. Виктория не сомневалась, что Уэйкфилды вполне способны пережить позор, вызванный несостоятельностью Джека как должника, однако мысль о неизбежных слухах и двусмысленных улыбках, которые будут преследовать их многие годы, заставила ее пуститься в путь. Слишком дорого она заплатила за респектабельность, чтобы лишиться ее из-за беспутного брата.

Они подъехали к домику привратника. Ставней на окнах не было, их закрывал разросшийся плющ. Карета остановилась, возница открыл дверцу и помог дамам сойти. Он не спросил, какой багаж принадлежит им – они были в карете одни после того, как в Рейберн-Корт, в полумиле отсюда, сошел фермер с женой. Возница снял с крыши окованный медью сундук и чемодан, принял чаевые от Дайер и снова вскочил в карету, не проронив ни слова.

Карета, дребезжа, уехала, Дайер резко втянула воздух, и Виктория, обернувшись, увидела согбенного морщинистого старика, выглядывавшего из двери домика.

– Леди Виктория? – осведомился старик.

Виктория слегка улыбнулась, видя его растерянность. На ней было платье из дорогой черной тафты, но строгость покроя и отсутствие украшений делали его похожим на простое платье служанки. Вот уже пятнадцать лет ее гардероб отличался строгостью, сначала из-за мучений, связанных со взрослением, потом из-за отвращения к себе, а теперь отчасти по привычке, отчасти от ощущения безопасности, которое давала ей подобная манера одеваться.

– Да, – сказала Виктория привратнику. – Это я.

– Его светлость ждет вас, миледи. Вечером вернется Грегори и принесет ваши вещи.

– Как же мы туда попадем? – Виктория выгнула бровь и кивнула на аллею длиной в полмили, идущую вверх по склону.

Привратник хрипло рассмеялся и зашелся кашлем. Потом наконец успокоился и прокаркал:

– Своими ногами! – И исчез в домике, захлопнув дверь у них перед носом.

Засов опустился, и грохот эхом прокатился среди известняковых холмов.

Виктория и Дайер обменялись взглядами. Поскольку выбора не было, Виктория подобрала юбки и начала подниматься вверх. Один раз обернулась, чтобы убедиться, что ее дородная камеристка не отстает, и увидела скрюченную фигуру привратника, который торопливо затаскивал в дом их вещи.

Грянул гром. Тяжелая капля упала Виктории на нос, порыв ветра подхватил ее юбки и прижал к ногам. Придерживая шляпку, Виктория ускорила шаги, стремясь добраться до дома прежде, чем начнется гроза.

Дайер запыхалась, поспевая за госпожой. Дождь все усиливался. Мало ей неприятностей от этого чертова герцога, так теперь еще и платье будет испорчено. И за что ей такое наказание, сокрушалась Виктория.

До дверей они добрались в тот момент, когда в очередной раз грянул гром и разверзлись хляби небесные, обрушив на землю потоки воды. Виктория не стала стучать. Рывком опустила железную рукоять и, нажав плечом на ветхую дверь, едва не ввалилась внутрь. Дайер вошла следом, убирая с глаз намокшие пряди.

Сильный порыв ветра широко распахнул дверь, и в дом хлынули струи дождя. Виктория захлопнула ее и ощутила дрожь во всем теле. Она хотела обрушиться с проклятиями на непогоду, но что-то остановило ее. В душу закрался суеверный страх.

Виктория повернулась и вздрогнула, увидев менее чем в двух ярдах от себя пухлую пожилую женщину.

– Прошу прощения, – произнесла Виктория со всем достоинством, на которое была способна в данный момент.

– Леди Виктория? – Женщина улыбнулась, и на ее лице появилась сеточка мелких морщин. При свете свечи, которую держала в руке, она внимательно разглядывала гостью.

– Да, это я.

– Его светлость не ожидал вас так скоро... не раньше чем Грегори вернется вечером с каретой. Как же вы сюда добрались? – Служанка покачала головой, беря у Виктории и Дайер насквозь промокшие накидки. – Подумать только! Пешком в такую непогоду...

Виктория через силу улыбнулась:– Уверяю вас, сударыня, у нас не было другого выхода. Этот привратник... – Она замолчала в поисках не очень резкого слова.

Служанка покачала головой и прищелкнула языком.

– Дурачок этот Сайлас. Опять взялся за старое. Побудьте здесь, милочка, я сию же минуту вернусь.

Женщина удалилась.

Виктория обвела взглядом просторный, неосвещенный зал. Сквозь окна со средниками с трудом проникал свет, рамы дрожали от ударов грома. Ветхие гобелены бились, словно живые, на сквозняке, на потолке трепетала паутина.

– Что за дом, миледи! У меня мурашки по спине бегают, ей-богу! – прошептала Дайер.

Виктория пожала плечами. Ей тоже было не по себе, но признаваться в этом не хотелось.

– Просто груда камней. Вот и все. Так что не о чем беспокоиться.

– Конечно, миледи, – пробормотала Дайер, однако тревога не покидала ее.

Вернулась служанка.

– Ну вот! – Женщина широко улыбнулась, ее веселое лицо никак не вязалось с окружающей обстановкой. – Его светлость ждет вас в Тиковой гостиной. Я провожу вас.

Женщины последовали за служанкой. Дайер шла за госпожой по пятам, то и дело наступая ей на юбку. Они прошли коридор, поднялись по узкой лестнице, миновали анфиладу комнат. Служанка болтала без умолку:

– Как хорошо, что молодой лорд снова живет в доме, теперь здесь все по-другому, не то, что при старом герцоге. Осторожней, четвертая ступенька шатается. Молодой лорд красив, держится по-королевски, сдержан, не то что... – Она захихикала. – Оно, конечно, о мертвых плохо не говорят. Молодой лорд непременно будет устраивать приемы, как только наведет порядок. Ведь все пришло в запустение. Вот уж не думала, что доживу до такого! А вокруг что творится! Хлебные законы, Гнилые местечки, Билли о реформах! А что еще будет!

Она остановилась и резко повернулась, уставившись на Викторию. Та не сразу нашлась что ответить. И служанка снова стала болтать.

Виктория была вне себя от возмущения. Как посмел герцог вызвать ее, точно лакея, в свой полуразрушенный дом, где один слуга, старый болван, разыгрывает ее, а эта старуха болтает всякую чушь. Она непременно скажет об этом герцогу.

Впрочем, не в ее интересах злить его.

У одной из дверей служанка остановилась, распахнув ее.

– Тиковая гостиная, – произнесла она и отступила, пропуская гостей.

Первой вошла Виктория. Хотя ее глаза привыкли к сумраку помещения, герцог показался ей тенью в кресле у камина на фоне пылающих углей. Дайер остановилась за спиной у Виктории.

– Леди Виктория Уэйкфилд! – доложила служанка. Виктория не без юмора подумала, что вовсе незачем было о ней докладывать. Вряд ли герцог ждал еще каких-либо посетителей.

Виктория приготовилась произнести свою заученную речь, но герцог заговорил прежде, чем она успела открыть рот.– Благодарю вас, миссис Пибоди. Можете идти. И возьмите с собой компаньонку леди Виктории. В ней не возникнет надобности.

Низкий, густой голос заставил Викторию остановиться. Она ожидала чего-то иного, возможно, раздражения или гнусавой ворчливости, но не столь непоколебимой самоуверенности. Дверь захлопнулась. Обернувшись, Виктория обнаружила, что Дайер ушла со служанкой, не дожидаясь ее разрешения. Как она могла так поступить?

Почувствовав, что теряет инициативу, Виктория взяла себя в руки и с невозмутимым видом подошла к ближайшему стулу, не дожидаясь, пока герцог предложит ей сесть. Ведь он даже не встал при ее появлении. Его манеры оставляли желать лучшего. Или же он демонстрировал ей свое пренебрежение.

Она хотела смягчить герцога, но передумала. Возможно, Рейберн столь же надменен, как и ее брат со своими обличительными речами, но в том, как он ее встретил, чувствовалась осторожность, которая заставила Викторию заколебаться. Он сделал все, что мог, чтобы она почувствовала себя незваной гостьей, даже лишил ее спутницы. Виктория теперь не могла полагаться на поддержку Дайер и должна была почувствовать себя совершенно одинокой и уязвимой.

Деликатностью она никогда не отличалась, но что-то в герцоге ее все же смущало. Казалось, из своего темного угла он излучает настороженную наблюдательность, почти физически ощутимую, и от этого ее бросило в дрожь.

Виктория села на стул, украшенный затейливыми завитками, и скривила кончик рта с выражением – этим приемом она давно овладела – снисходительного, ни к чему не обязывающего интереса. Она почти не сомневалась, что герцог не может видеть ее лица при тусклом свете огня в камине; он обставил встречу так, чтобы у нее не оставалось сомнений в том, кто здесь контролирует ситуацию.

Он, видимо, ждал, что она нарушит молчание, но у нее на руках не было козырей, и она не собиралась раскрывать карты, прежде чем он сам заговорит.

Байрон Стратфорд, герцог Рейберн, рассматривал ее, вертя в пальцах стакан с шотландским виски. Она оказалась не такой, как он думал, судя по письму и, уж конечно, судя по его знакомству с ее братом. Гиффорд был темноволос и элегантен, она – белокурая и старомодная; он был щеголь, а она строга до суровости. Герцог ждал безумной тирады от сестры импульсивного виконта, но как только посетительница вошла в комнату, понял, что ошибся.

Он считал, что леди Виктория моложе брата, но она казалась старше по меньшей мере на полдюжины лет. Герцог полагал, что она опрометчива, раз приняла его полушутливое приглашение, но теперь понял, почему ее тревожит скандал. Каждая черта ее внешности говорила о том, что она респектабельная старая дева, начиная с тугого пучка волос на затылке и кончая ужасным платьем без всяких украшений.

Герцог с наслаждением глотнул виски. Он бы охотно позабавился с ней, провоцировал бы ее, пока она не утратила бы свое самообладание и не проявила пылкость, которую наверняка скрывала под холодной внешностью. Тогда он отпустил бы ее, небрежно махнув рукой, и пусть себе негодует после того, как ее выставят отсюда. Он заглушил угрызения совести новым глотком. Он далеко не молод и слишком циничен для нравственных сомнений. Вряд ли эта женщина полная противоположность своему брату. Ведь в обоих течет одна кровь.

Видя, что посетительница не собирается нарушить молчание, герцог откашлялся и заговорил оскорбительно фамильярным тоном:

– Дражайшая леди Виктория!

Посетительница прищурилась, и герцог подался вперед в ожидании ответа.

– Дражайший герцог, – произнесла она. Голос у нее был чувственный и проник герцогу прямо в чресла. Он потерял над собой контроль.

Байрон резко выпрямился, его охватило желание. Такого с ним давно не бывало. Но это не просто желание. Эта женщина возбудила в нем любопытство.

– Нет нужды говорить, зачем мы встретились здесь, – пробормотал он, не сводя с леди глаз. Не появился ли на ее бледных щеках легкий румянец, почти невидимый в унылом свете, отбрасываемом углями? Он решил провести опыт. – Встретились наедине.

Румянец стал ярче. Байрон не сомневался, что вызван он не только возмущением. Это чувственная реакция на его интимный тон. Так что ее пуританская внешность оказалась обманчивой.

– Ваша неделикатность, мягко выражаясь, ни к чему, – заявила леди, сверкнув голубыми глазами.

Любопытство его росло с каждой минутой.

– Признаться, я не надеялся, что вы придете. Леди Виктория усмехнулась: – Без сомнения. Именно поэтому я здесь. – Она удобнее устроилась в кресле и слегка расслабилась.

Хитрая, ловкая и довольная, подумал Байрон. Она вознамерилась воевать. Сузив глаза, он решил изменить тактику и ринулся в бой:

– Я ничего вам не обещал.

– И ничего не получите, если не измените тактики, которую умной не назовешь. – В ее бархатном голосе Байрон уловил стальные нотки.

У этой кошки есть когти, отметил он про себя не без удовольствия.

– Объясните, что вы намерены делать?

Леди Виктория сменила дежурную улыбку на ухмылку, не лишенную злости. Но, как ни странно, Байрон в этот момент мог бы назвать леди красивой.

Он был не слишком разборчив в своих связях, спал и с высокородными, и с простыми, но всегда гордился своим эстетизмом, когда речь шла о достоинствах женщин. Леди Виктория была высокого роста, что соответствовало моде. Волосы у нее были бесцветные и вялые. Он ничего не мог сказать о ее теле, кроме того, что оно более худощаво, чем того требовала мода, облачено в ужасное платье и, судя по всему, не менее ужасный корсет. Но мысль о корсете и наверняка чудовищном нижнем белье почему-то вызвала у Байрона не отвращение, а опять-таки любопытство.

– У брата нет денег, – заявила Виктория. – Отец в этом месяце лишил его дохода, и он вынужден оставаться в Рашворте.

Байрон вздохнул. Наступило молчание. Виктория не шелохнулась, лишь смотрела на герцога из-под опущенных ресниц, словно пыталась рассмотреть его лицо, скрытое в тени. Герцог тоже не сводил с нее глаз. Наконец он заговорил.

– Именно этого я и ожидал, – произнес он. Леди Виктория на мгновение напряглась. Хорошо хоть какая-то реакция, подумал Байрон.

– Чего именно? – спросила Виктория.

На мгновение она перестала следить за своим голосом, и Байрон с удовольствием заметил, что он у нее именно такой, ласкающий слух, как тогда, когда она дразнила его. Было бы жаль узнать, что столь прекрасный инструмент – всего лишь подделка.

– Я уже сказал, чего именно, дорогая леди Виктория. – В его голосе прозвучало удовлетворение. – Я был бы разочарован, окажись Гиффорд способным выполнить свои обязательства.

Виктория нахмурилась. Байрону показалось, что это лучше, чем личина незаинтересованности, но ничто, конечно, не могло сравниться с тем мимолетным обещанием улыбки.

– Вы хотите, чтобы его бросили в тюрьму?

– Будущий пэр в долговой тюрьме? Вряд ли такое возможно. Но я хочу, чтобы позор вашего брата запятнал его родословную до седьмого колена.

Он улыбнулся, наслаждаясь богохульством, ибо взял на себя роль Господа Бога.

– Зачем вам это? – спросила Виктория, едва сдерживая ярость.

Этот вопрос лишил Байрона удовольствия, вызванного ее реакцией.

– Потому что он взял то, что было моим. Каждое слово было горьким, как желчь. И он продолжил, не понимая, почему отвечает ей, хотя у нее нет никаких прав требовать от него ответа – и еще меньше прав услышать правду. Но какое это имеет значение? Как она может этим воспользоваться? Вряд ли в ее положении это даст ей какое-либо преимущество. Однако эта рана даже три года спустя по-прежнему жгла.

– Он разрушил нечто и полагал, что я соглашусь взять это нечто после него – нечто безупречное и совершенное – и притворюсь, будто ничего не заметил.

Леди Виктория широко раскрыла глаза от удивления, которое, конечно же, было фальшивым.

– Женщина, – тихо проговорила она.

– Да. Женщина. Жалкое, хныкающее создание, но то, которое мне было нужно. Гиффорду она тоже понадобилась, но только как игрушка. Жена предполагаемого наследника герцога или любовница графского сына. Уверен, Гиффорд проделал все очень просто.

«Урод! Чудовище!» Он знал, что Гиффорд называл его так, ухаживая за Летицией; а что еще негодяй наплел ей между сладкими увещеваниями, Байрон мог лишь предполагать.

– Теперь я буду мстить. Зачем мне фунт его плоти, когда я могу содрать с него тысячу фунтов гордости?

Виктория долго молчала. Лицо ее оставалось невозмутимым. Наконец она заговорила, ее глаза нашли его глаза в полумраке.

– Итак, вы призвали меня сюда, чтобы начать осуществление своей мести. – Она склонила голову набок, словно ожидая ответа. Он ничего не сказал; ответ и без того был ясен. – И уже начали проигрывать. В ее голосе слышалось раздражение, жесткое, циничное, насмешливое. Такой голос мог быть лишь у женщины, много повидавшей на своем веку и давным-давно утратившей иллюзии. Нет, она не черствая сухая старая дева. Не пресыщена, не разочарована. Она – наблюдательница, всю жизнь просидевшая в тени, свободная, внимательная, беспощадная. Судит ли она его теперь? Байрон встревожился.

Она продолжала:

– Чтобы ваше обращение со мной унизило моего брата, он должен был бы заботиться обо мне. Но ему нет до меня никакого дела. Джек уедет в Париж, в Неаполь или Вевей, как только уговорит отца смягчиться, и будет жить там в расточительной бедности, покуда не получит наследство. Поскольку его ничуть не волнует его репутация, то личные неудобства, с которыми сопряжена бедность, вызовут у него лишь некоторое замешательство.

Слова, слетавшие с ее уст, казались репликой из какого-то грубого фарса. Глухой к оскорблениям, нечувствительный к ударам по гордости, не видящий собственного падения... Может ли существовать такой человек? У Гиффорда было все, о чем мечтал Рейберн; Гиффорду не нужно было красться в темном плаще по окраинам аристократического общества, он мог блаженствовать в свете и улыбаться, будучи уверен, что его принимают, даже обожают, в то время как эксцентричность Рейберна терпят только ради его титула. И когда он, Рейберн, поставил под угрозу все это благополучие, родная сестра Гиффорда вдруг сообщает, что ее брату все это безразлично? Это был удар под дых. Байрон не сомневался в том, что леди говорит правду. Единственным утешением – и весьма небольшим – для него было то, что если месть не удастся, Гиффорд останется хорошим капиталовложением, так же как еще полдюжины молодых денди, к которым он тайком послал своего агента, чтобы тот купил их долги по пенсу за фунт. Но Байрон не мог смириться с вероятностью своего поражения – пока не мог. Месть могла остаться не чём иным, как мечтой, плодом воображения, но все равно мечта эта была сладостна.

– В таком случае зачем вы здесь? – осведомился Байрон, подавив желание стереть довольную улыбку с ее лица. – Вы души не чаете в брате и хотите спасти имя, которое он не ценит?

– Души не чаю? Ошибаетесь. Когда мы были маленькими, он клал мне в постель жаб.

– Тогда зачем? – повторил он, сбитый с толку.

Виктория не ответила. Лицо ее оставалось непроницаемым. Байрон ничего не знал о ней, но уже начал на ощупь прокладывать путь к ответу на свой вопрос.

– Потому что именно вы боитесь остракизма, – медленно проговорил он. – Вы приехали не ради Гиффорда, а ради самой себя.

По выражению ее глаз он понял, что попал в цель.

– Я сделала это ради семьи.

– Разумеется. И таким образом ради самой себя.

– Что вы знаете о моих мотивах? – Она прищурилась.

Ее самообладание дало трещину. Байрон расслабился и парировал:

– А что вы знаете о моих? Мы с Гиффордом были друзьями. Он рассказывал мне о вас, хвастал, что ради него вы готовы на все. Я сразу понял, что из вас двоих вы умнее и пользуетесь уважением у всех членов семьи. И не ошибся. Ради Гиффорда вы готовы на все, но лишь при условии, что это в ваших интересах. Вы эгоистичны и себялюбивы, дорогая леди Виктория, и знаете это не хуже меня.

Леди Виктория побледнела и, дрожа от негодования, вскочила. Ее серо-голубые глаза сверкали, как начищенное серебро.

– Полагаю, вы и не думали найти какое-либо приемлемое решение. Я ухожу! Немедленно! Не желаю больше подвергаться оскорблениям. До свидания, сэр.

Выпрямившись, она повернулась и направилась к двери.

Ошеломленный, он вскрикнул, чтобы остановить ее, когда она взялась за дверную ручку.

– Я вас еще не отпустил!

Она замерла, в ней кипели негодование и энергия. Он это чувствовал, даже находясь в противоположном конце комнаты. Его словно ударило электрическим током. Не ощутила ли то же самое и она? Он не знал, как ее удержать, и сказал первое, что пришло в голову:

– Там гроза. А следующей почтовой кареты не будет до завтра.

– Не сомневаюсь, что вы предоставите в мое распоряжение ваш экипаж, – ледяным тоном произнесла леди Виктория и стала поворачивать ручку.

– Зачем такая поспешность? – Он старался выиграть время. Им овладело какое-то странное отчаяние.

– Почему бы нет? – Голос ее прозвучал равнодушно, однако она перестала вертеть ручку. Даже плохой корсет не мог скрыть изящества ее гибкой фигуры, соблазнительной линии шеи.

Черт бы побрал ее пуританское платье и строгий пучок волос. Он должен разрушить этот барьер, разделявший их. Леди вообразила, будто сможет легко победить его, Байрона. Что ж, посмотрим, чего стоит ее благопристойность. Ему в голову не приходило, что он не сможет осуществить свою месть. Знать бы об этом раньше. Неужели он не мужчина? Неужели не способен удержать женщину? Голос его сел от гнева, когда он произнес:

– Вы хотите, чтобы вашему брату простили долги? Это невозможно. Я слишком много потратил, купив их, и это вполне успешное вложение денег. Но потребовать их можно, лишь когда он войдет в права наследства. А это не так-то просто.

Леди Виктория отпустила дверную ручку, но головы не подняла.

– Что вы хотите взамен?

Байрон скрестил на груди руки. Мечта об отмщении рассеялась как дым. Но если он не может отомстить брату, почему должен отказываться от сестры?

– Вас.

Глава 2

Виктория круто повернулась.

– Что?! – вскричала она, расхохотавшись, но смех тотчас же уступил место ярости.

– Вас, – произнес герцог таким тоном, словно это было самое разумное предложение в мире. На миг Виктории показалось, что так оно и есть. Но тут ее стала бить дрожь.

– Я, ваша милость, не предмет для сделок. – Голос ее дрогнул, и в нем вместо гнева прозвучал призыв. Черт знает что! Ей тридцать два, она старая дева, а ведет себя, как шестнадцатилетняя инженю. Герцог не первый домогается ее, но он не похож ни на одного из прежних ее поклонников.

Рейберн отрывисто рассмеялся. Ее руки, скрытые в складках платья, сжались в кулаки.

– У каждого есть своя цена. Какова ваша? Респектабельность? Деньги? Власть? – Он покачал головой. – Позволив себе забыть о долгах брата до того момента, когда он войдет в права наследства, вы одним махом решите все три проблемы: сохраните лицо, предотвратите потерю ценного капитала и окажетесь в роли спасительницы. Чем вы заплатите за спасение брата? Собой?

Виктория чувствовала, как он шарит по ней глазами, изучая во всех подробностях – от строгой прически до практичных высоких ботинок. Он видел ее насквозь. Женщину, которая сбежала из душных гостиных Рашворт-Мэнора, чтобы промчаться галопом по дальним полям арендаторов. «Это непристойно», – сказала себе Виктория, но не проронила ни слова, а он продолжал:

– Полагаю, вы уже заплатили своим телом, предавая себя изо дня в день, когда надевали ваш бесформенный корсет и застегнутое до самого подбородка платье. Все, чего я прошу, – это на неделю, на одну-единственную неделю предать себя совершенно иным способом. И кто знает? Быть может, вы найдете свое истинное «я».

– Ваша милость! – Виктория притворно вздохнула. Подобные предложения ее никогда не шокировали. Но сейчас она даже не почувствовала себя оскорбленной. Ее влекло к этому загадочному, похотливому герцогу, и его предложение возбудило ее, хотя могло вызвать лишь отвращение. Ведь она приехала сюда, чтобы спасти семью от позора, которым обернется банкротство ее брата, а именно это герцог и предлагает. А цена просто смешная.

Когда ее начали раздражать затейливые танцы светских приличий? Когда притязания на управление делами графства стали казаться оковами? Она жила ради этого, но желала совсем другого. Того, что скрывалось в самых отдаленных уголках ее души. Это были дикие неистовые порывы. И сейчас они вырвались на свободу. Видимо, гроза пробудила их, прорвалась сквозь годы опыта.

А Рейберн продолжал, понизив голос:

– Подумайте над моим предложением. Одна неделя, и я разрешу Гиффорду выплатить долг после того, как он войдет в права наследства. Вы вернетесь героиней, и никто, кроме нас двоих, никогда не узнает о нашей сделке.

– А из этой недели сколько времени будет принадлежать вам? – Она притворилась, будто обдумывает его нелепое предложение.

Рейберн басовито хмыкнул.

– Каждый момент будет моим, но если вас интересует, сколько времени мы проведем в постели, я отвечу – столько, сколько я захочу.

Неприкрытый голод в его голосе вызвал ответ в ее груди и глубже, в ее голове и воображении. Она попыталась сдержать опрометчивые порывы, которые призывали ее не упускать такой возможности – не ради брата Джека или Рашворта, но ради себя самой. Что ощутит она, когда герцог прикоснется к ней? Когда после столь длительного перерыва снова окажется в объятиях мужчины? Несмотря на его репутацию дебошира, Виктория полагала, что свидание с герцогом может окончиться лишь простым удовольствием и ничем иным, а она заслуживала некоторого удовольствия, о котором можно будет вспоминать на старости лет. Сама по себе эта циничная мысль не имела ничего общего с тем, как бешено билось у Виктории сердце.

Она ведь уже сделала выбор, превозмогая жар и тревогу, которые переполняли ее. Но что, если она испытает совсем иное? Она подсчитала дни после последних месячных; шансов забеременеть почти не было.

Она понимала опасности и выгоды того, что предлагал ей герцог, могла бы разложить их по полочкам, взвесить все за и против. Она все еще колебалась, ибо как измерить странные, смешанные импульсы, которые пьяно пролетали через ее мозг?

– Ну же, дорогая леди Виктория, – торопил ее герцог. – Не бойтесь. Вряд ли я вас укушу.

Это решило все. Она не видела его лица, но ироничный, снисходительный тон сказал ей все. Он хочет совратить ее для забавы, чтобы тишком посмеяться над ней, раскрывая таинства любви перед глупой увядающей девственницей. Он получит ее, а она – его, а потом они посмотрят, кто больше удивится. Она вызывающе вздернула подбородок и попыталась найти его глаза в полумраке.

– Дайте мне посмотреть на вас, – приказала Виктория.

Некоторое время Рейберн не шевелился. А вдруг он откажется от своего предложения? Но он медленно встал и повернулся боком к камину, так, что тусклый отсвет от углей падал ему на лицо.

Герцог не был самым высоким мужчиной из тех, кого она видела, так же как самым сильным, но он заполнял собой комнату – навис над ней так, как никогда не нависал ее более высокий брат. Это произвело на Викторию впечатление. Она выпрямилась и встретила его взгляд.

Виктория полагала, что глаза у герцога такие же завораживающие, как и голос. Ярко-синие или изумрудно-зеленые, а может быть, серо-стальные. Но они оказались не то карими, не то цвета мха, и это чуть было не разочаровало Викторию. Но герцог медленно поднял бровь, с вызовом посмотрел на нее, и его глаза засверкали юмором. Тогда Виктория поняла, что невыразительный цвет – это лишь видимость, чтобы отвлечь внимание от властной силы, исходившей от каждой частички его тела.

Черты лица были четкие, словно его вырезали из камня, ни намека на аристократическую утонченность, но от этого оно не утратило своей привлекательности. Из-за загрубевшей кожи лица он выглядел старше своих лет. Она не была помечена шрамами, оставленными пороками молодости, но казалось, он простоял много лет на ветру и солнце. Массивный лоб, тяжелый подбородок.

Его внешность была, конечно, необычной, но она была еще и неотразимой, как если бы существовала некая связь между ними, от которой его малейшее движение вызывало в ее теле ответ. Он шагнул к ней, и Виктория с трудом сдержалась, чтобы не попятиться. Он остановился, она вздернула подбородок.

– Я вам нравлюсь? – спросил он.

Ласковые нотки в голосе герцога контрастировали с его грубоватой внешностью, но каким-то непостижимым образом в нем сочетались сила и изящество, властность и соблазн. Этот человек опасен, подумала Виктория.

– Вы годитесь, – бросила она. – А теперь давайте составим договор – подписанный и при свидетелях, – и неделя начнется.

Некоторое время Рейберн смотрел на нее, лицо у него было непроницаемо.

– Договор? – сказал он, наконец. – Как разумно!

Он оставил ее размышлять о том, что это значит, а сам подошел к маленькому письменному столу. Зажег свечу, достал лист бумаги и начал писать, светлое гусиное перо царапало и клевало страницу. Его голова склонилась над бумагой, немодно длинные волосы падали на воротник. Невозможно было сказать при тусклом свете, были ли они черные или просто коричневые, но Виктории вдруг показалось, что они темные как ночь. Поистине она не ведает, что творит.

Он прекратил писать с заключительным росчерком и промокнул чернила, после чего отнес свечу и договор к двери, где стояла Виктория. Освещенное снизу, лицо его казалось еще более впечатляющим. Она взяла у него бумагу, стараясь унять дрожь.

– Благодарю вас, ваша светлость. – Она прочла написанное. Язык договора был достаточно уклончивым, чтобы затуманить истинные условия сделки, но вполне ясным, чтобы нарушить договор было невозможно. – Умно, – скупо похвалила она.

Внезапно дверь в комнату распахнулась, ударив Викторию сзади и толкнув ее к Рейберну. Он подхватил ее под локоть и не дал упасть, а вошедший извинился:

– Простите меня, ваша светлость, миледи. Я отнес багаж леди в «комнату единорога», а приказание вашей светлости было передано Сайласом.

Виктория повернулась к высокому, сутулому человеку в поношенной твидовой куртке и панталонах, болтавшихся вокруг колен.

– Вы явились очень вовремя, Фейн, – сказал герцог. – Мне нужно, чтобы вы были свидетелем при заключении договора.

Фейн переводил взгляд с Виктории на Рейберна, видимо, ощутив, как накалилась атмосфера в комнате.

– Конечно, ваша светлость.

Герцог взял у Виктории договор и подвел ее к письменному столу. Он держал ее под локоть ни осторожно, ни грубо, но крепко и почти безлично. Виктория почувствовала, как в ней шевельнулось желание, горячей волной распространившееся от кончиков пальцев до шеи.

Рейберн поставил под договором свою подпись и протянул перо ей. Виктория смотрела на строки, растянувшиеся на бумаге. Когда она поставит свою подпись, пути назад уже не будет. Она подумала о прикосновении губ к губам, тела к телу... и о позоре, от которого она своим безрассудством спасет семью. Она сжала губы и быстро, чтобы не передумать, поставила под его подписью свою. Сердце билось у нее в ушах, когда она передала перо Фейну, который тоже поставил свою подпись.

– Дело сделано! – сказал Рейберн, взял бумагу и театральным жестом передал Виктории. – Фейн, проводите леди Викторию в ее комнату. – Рейберн оглядел ее с ног до головы, и от этого взгляда по спине у нее пробежала дрожь. – Вид у вас как у полуутонувшего котенка. Надеюсь увидеть вас за ужином, миледи, и в лучшей форме. А пока – всего хорошего.

С этими словами он повернулся к ней спиной, явно торжествуя победу, и Виктория подумала, не пожалеет ли о своем решении.

Следуя за слугой по темным коридорам, Виктория чувствовала, что в комнате, которую она только что покинула, было больше таинственного, чем во всем остальном гниющем доме.

Дверь со скрипом закрылась за Фейном, и Виктория окинула взглядом спальню. Ее сундук стоял посреди комнаты, но ни Дайер, ни ее чемодана видно не было.

Эту комнату не зря назвали «комнатой единорога». Старинный ковер с изображением стройных дам и скачущих единорогов занимал одну из стен от плиточного пола до тонущего в полумраке потолка. Виктория чуть ли не с тоской подумала о неоклассическом стиле Рашворта, о комнатах, похожих на шкатулки с драгоценностями, обитых дамаском, с широкими окнами. Комнаты, которые, как ей всегда казалось, держали ее в заточении, теперь представлялись воплощением простора и изящества.

Комната была темной и просторной, с одной-единственной дверью, пробитой в стене из серого известняка, и одним-единственным узким окном, а самые новые предметы обстановки стояли здесь со времен «короля-солнца». Незажженная масляная лампа на ночном столике была единственной уступкой современности.

Интересно, подумала Виктория, какое поколение управляющих Рейберна заказало синие перья для полога, и кто из женщин Рейберна вышил цветы и мифических животных на занавесях у кровати и на покрывале? Комната выглядела такой же мрачно таинственной, как и ее хозяин. Виктории стало ужасно одиноко.

Что задержало Дайер?

Время обеда еще не наступило. Ей нужно просто подождать, не важно, что она одета в неуклюжее дорожное платье и что потолки в комнате тонут в полумраке. У нее есть по крайней мере масляная лампа. Если бы ее оставили со свечой или, не дай Бог, со светильней с фитилем из ситника или с факелом, то до появления камеристки нервы у нее наверняка сдали бы.

Виктория подошла к дымному огню, мерцающему в камине, стянула с себя замшевые перчатки и протянула руки к ленивому пламени. Когда окоченевшие пальцы согрелись, она снова принялась рассматривать комнату. Она очень напоминала герцога. Холодная. Неприветливая. Странно красивая.

Никогда в жизни у нее не бывало таких тревожных встреч. Она чувствовала себя так, словно вальсирует на зыбучем песке, но каким-то непостижимым образом не тонет в нем. Хорошо, что она не стала льстить ему, как намеревалась вначале. Герцог не хотел никакого раболепия: он жаждал вызова. И получил его, подумала Виктория, вновь ощутив раздражение.

Виктория вздохнула. Гнев ее умер, едва родившись. Она сделала выбор, и неделя в обществе герцога по-прежнему казалась ей скорее возбуждающей, чем омерзительной. Очень скоро она снова окажется в объятиях мужчины, который, по слухам, умеет ублажить женщину. При мысли об этом она слегка вздрогнула. Если эти слухи окажутся правдой... Но как же другие? Он, конечно, человек странный, говорят, что у него наследственное слабоумие, а также физические дефекты. Все это казалось Виктории слишком гротескным и мрачным.

Жаль, что они не встретились раньше, в те дни, когда он был завсегдатаем лондонских гостиных. Их пути ни разу не пересеклись. Он дружил с ее братом, а она упорно держалась за собственный, более консервативный, круг. Но пока Виктория не заметила в герцоге ничего зловещего. Он отличался врожденной надменностью и склонностью к меланхолии. Интересно, вдруг подумала она, улыбается ли он когда-нибудь, и попыталась себе представить, как его лоб светлеет, а в изменчивых ореховых глазах вспыхивает радость.

Ее мысли перешли с герцога на его поместье. Если оно было одним из разрушающихся замков, так часто встречающихся в светских романах, за огромным ковром непременно должна быть потайная дверь, ведущая в древние глубины этой мрачной крепости по лабиринту мрачных коридоров. Некоторое время она стояла и смотрела на стену, уговаривая себя не быть смешной, но ей все больше становилось не по себе, и она решила проверить. Виктория прошла по комнате, стуча каблуками. Она смотрела на ковер, пытаясь убедить себя в том, что там ничего нет. Бесполезно.

Вздохнув, она подняла ковер с одной стороны и увидела серый камень. Подняла с другой – опять ничего. Никаких очертаний двери, никаких подозрительно глубоких трещин, никаких ниш в стене. Чувствуя наполовину разочарование, наполовину облегчение, она отвернулась.

Мокрое платье, о котором Виктория забыла в присутствии герцога, причиняло все больше неудобств. Куда девалась Дайер? Она дернула за шнур звонка у кровати, надеясь вызвать горничную или другую служанку, которая помогла бы ей раздеться.

Виктория положила договор на ночной столик и в ожидании устроилась у окна на каменной скамье, обитой чем-то мягким. Даже при слабом свете камина из-за отражений на оконном стекле трудно было рассмотреть темный двор. Виктория различала лишь длинную подъездную аллею, которая кончалась у домика привратника, далекое пятно деревни и двигавшуюся по аллее карету.

У Виктории возникло ощущение, что это как-то связано с ней и не сулит ничего хорошего. Карета выехала из ворот и направилась в сторону Лидса.

Это было бы слишком хорошо – надеяться, что в карете сидит герцог, который, нарушив свою часть договора, отдал ей победу. Она ничего не знала об этом человеке, но Рейберн явно не относился к любителям пустых угроз. Уж если он заключил сделку, то выжмет из нее все, что возможно. При мысли об этом Виктория положила руку на живот, ощутив пьянящий порыв, как это было, когда она балансировала на краю парапета и ее едва не сдувало ветром или когда скакала галопом по полям. Она продолжала смотреть вслед карете.

В дверь тихонько постучали. Виктория отвернулась от окна.

– Войдите, – сказала она.

Она ждала Дайер и удивилась, когда в комнату вошла молодая хорошенькая брюнетка – горничная. Девушка, волнуясь, присела в реверансе.

– Вы звонили, миледи?

– Да, как вас зовут?

– Энни, миледи.

– Энни. Что случилось с моей камеристкой? Девушка снова сделала реверанс и судорожно сглотнула.

– Я думала, миледи знает...– Что именно? – нетерпеливо бросила Виктория. Мгновение Энни колебалась, а потом с явным усилием произнесла:

– Камеристка миледи только что уехала по приказанию его светлости. Она будет ждать вас в Лидсе.

Карета! Ах, какой своевольный, властный негодяй! Виктория повернулась и сердито посмотрела на свое отражение в окне со средником – за пределами комнаты в сумерках дождливого вечера дорога простиралась пустая и длинная.

Сверкнула молния, грянул гром. Сколько мелодраматизма! Викторию это позабавило, и возмущение, которое грозило охватить ее, снова превратилось в медленное кипение. Она повернулась к горничной и вскинула бровь:

– Понятно. И кто же будет мне прислуживать?

– Я, миледи, – пропищала Энни.

Виктория некоторое время смотрела на нее, потом вздохнула.

– Тогда помогите мне одеться. И перестаньте дрожать. Я вас не съем.

Энни с опаской посмотрела на нее. И успокоилась лишь после того, как Виктория улыбнулась.

– Ладно, – сказала Энни. – Ужин в девять, миледи.

Улыбка Виктории стала невеселой, когда она увидела свое бледное отражение в окне.

– Двух часов более чем достаточно, чтобы привести меня в приличный вид.

Если герцогу Рейберну нужна чопорная старая дева, он ее получит.

Глава 3

О чем же только он думал, черт побери?

Байрон сидел в темноте Тиковой гостиной и пил виски. Ощущение, что он только что совершил величайшую ошибку в своей жизни, росло с каждой минутой. Он откинул крышку карманных часов. Минуло полчаса с тех пор, как он отпустил последнего из слуг, дав необходимые указания, и более часа с тех пор, как он приказал проводить леди Викторию в ее комнату. Теперь она, должно быть, трепещет от волнения или кипит от ярости. А может быть, и то, и другое. А он, конечно же, должен торжествовать.

Но никакого торжества он не испытывал. По правде говоря, он изменил свое решение.

Почему он отказался от своего плана мести? Он ведь человек изобретательный. Даже если первоначальный план не годился, он, конечно же, мог найти способ испортить жизнь Гиффорду по крайней мере на полдюжины лет. И это обошлось бы ему не слишком дорого.

И хотя мысль о страданиях Гиффорда все еще приносила ему удовлетворение, Байрон не мог сказать, что это излечит его раны. Потому что Байрона возмущало не столько то, что сделал Гиффорд, как то, что открылось ему в нем самом. То, о чем Байрон не знал, прожив тридцать два года, не ведая о чем мог бы спокойно сойти в могилу. Но теперь, после того как Байрон был вынужден столкнуться со своей мерзкой стороной, он не мог об этом забыть и не мог честно сказать, что хочет этого. Он глотнул виски и смотрел на пустой стакан при свете камина, стараясь не замечать графин. Это дорога в ад другого сорта, созданный для людей слишком беспечных или чересчур опрометчивых, чтобы заметить его опасности. Но, несмотря на только что заключенную сделку, герцог не относится ни к тем, ни к другим.

Сделка! Он нахмурился, глядя на свет, отражающийся от бокала. Первая юбка, которую он увидел больше чем за год, – и он утратил разум. Однако он знал, что и это не так. Хотя предложение само по себе было результатом порыва, он не утратил способности мыслить, словно одно лишь присутствие леди Виктории встряхнуло его разрушающийся рассудок и вдохнуло в него жизнь. Она была загадкой, которую он вознамерился разгадать, но у него было подозрение, что леди Виктория может не согласиться, чтобы ее разгадали, не сделав своих собственных разгадок. Байрону стало не по себе при мысли о вопросах, которые могут возникнуть между ними на протяжении недели. У нее могут быть секреты, но у него хватает собственных, которые нужно сохранить.

И все же не исключено, что он открывает дверь волку. Но после стольких месяцев одинокой жизни и одолевавших его мрачных мыслей вызов, брошенный волку, может стать именно тем, что ему нужно.

Где-то в доме часы пробили девять. Каждый удар звучал медленно, отбивая время таким образом, что на затылке у Виктории волосы стали дыбом.

Грегори Фейн, малопривлекательный управляющий герцога, а возможно, еще и камердинер, и дворецкий, проводил ее вниз по винтовой лестнице, канделябр, который он держал в руке, отбрасывал косые пляшущие тени на стены в темных панелях.

Наконец лестница кончилась. Виктория не понимала, на каком этаже находится: на первом, на одном из верхних или на подвальном уровне. Ее комната находилась на третьем этаже, но она уже сообразила, что различные пристройки к дому расположены как попало и что четыре этажа в одной части дома вполне могут оказаться шестью в другой его части.

Фейн проскользнул в узкий коридор, потом в широкую галерею с рядом окон. В темноте ничего не было видно сквозь залитые дождем оконные стекла, пока не сверкнула молния, осветив каменистый склон, который кончался потоком пенящейся воды. Потом окрестности снова погрузились во мрак, гром грохотал над голыми холмами, и в комнате, казалось, стало еще темнее. Виктория подавила желание спросить у своего молчаливого провожатого, далеко ли еще до столовой.

Галерея внезапно кончилась, и Фейн открыл в длинной стене скромную дверь, которая казалась еще меньше от тяжелых панелей, обрамлявших ее.

– Леди Виктория Уэйкфилд, – с поклоном объявил Фейн в темноту.

Герцог сидел за столом, откинувшись на стуле, снова спиной к огню. Да, он не из тех, кто быстро отказывается от какого-либо преимущества, подумала Виктория. Как и раньше, он не встал, когда она вошла, и чтобы соответствовать его нелюбезности, она нарочито резко кивнула. Он расположился не так хорошо, как о Тиковой гостиной; даже в полумраке она видела, что вспышки раздражения на его лице сменились выражением удовольствия.

– Прошу вас, миледи, садитесь, – произнес он с напыщенным радушием, жестом указав на стул.

Она хотела сесть, но от стены отделился рослый молодой человек и стал на ее пути. Она подавила желание отпрянуть, но он всего лишь отодвинул ее стул от стола.

– Я вижу, у вас интересный домашний штат, – снисходительно произнесла Виктория, когда герцог позвонил и круглолицая служанка торопливо вошла в комнату, неся супницу. Это была первая безопасная тема разговора, которая пришла Виктории в голову.

Он поднял бровь.

– Мой покойный двоюродный дед был обедневшим эксцентриком, и я унаследовал его прислугу и его долги.

– Понятно, – сказала Виктория, хотя ничего не поняла. – Уверена, вы находите жизнь здесь праздничной.

Она попробовала поданное ей консоме. Оно оказалось слабым, но довольно вкусным, и Виктория приступила к еде.

Рейберн стиснул зубы.

– Я останусь в этой заплесневелой груде камня ровно столько, сколько понадобится, чтобы обновить Дауджер-Хаус. Я бы с удовольствием оставил его догнивать, но семейный долг велит мне сделать это дом вновь пригодным для жилья.

Виктория удивленно подняла глаза. Мысль о том, что Рейберну дом не нравится так же, как и ей, сделала его не таким пугающе отчужденным. Но следующие его слова уничтожили это впечатление.

– Вот почему мне нужно получить деньги от вашего брата.

Он смеялся над ней. Виктория видела это по тому, как был поднят уголок его рта, по блеску его бездонных глаз. Она решила не поддаваться на приманку, а вместо этого указала на изъян в его претензиях.

– Поскольку вы знаете, что мой брат в течение многих лет не будет иметь средств даже на то, чтобы выплачивать вам проценты, вы не можете до того времени на что-либо рассчитывать.

Рейберн хмыкнул, и она была уверена, что он вполне сознает чувственные обертоны, с которыми издал этот звук.

– А ему и не нужно будет выплачивать, если у вас есть что сказать по этому поводу, дорогая.

Она почувствовала, что краснеет, и рассердилась на себя.

– Вот именно, – бросила она и молча доела суп. Она не могла не чувствовать близости герцога, того, как он смотрит на нее, как наклоняется в ее сторону. Странно, что ему хочется покинуть этот дом, где ему самое место.

Служанка принесла жаркое и еще какое-то овощное блюдо. Нарезав мясо, слуга молча поставил перед Викторией тарелку – порция оказалась весьма внушительной.

– Это конец трапезы, – пояснил Рейберн, глядя на нее с выражением насмешливой снисходительности. – Еда у нас простая.

– Понятно, – многозначительно произнесла Виктория.

Луноликая служанка присела в реверансе, и Рейберн жестом велел удалиться ей и слуге.

Воцарилось тягостное молчание, нарушаемое лишь потрескиванием огня в камине. Герцог снова всмотрелся в лицо Виктории этим своим особенным взглядом, хотя она не могла понять, что же он хочет увидеть. Наконец, просто от неловкости, она попыталась завести разговор в более дружелюбном тоне:

– Скажите, ваша светлость, какова история этого дома? Он кажется одного возраста с завоеванием.

– Он старше, хотя от тех времен здесь ничего не осталось. Спросите у Фейна, если вам действительно хочется это знать. – Рейберн посмотрел на нее, задержав на весу вилку с мясом. – Я бы предпочел поговорить о вещах поинтересней. – Он откусил кусочек мяса. – Например, о вас.

Виктория заморгала, застигнутая врасплох.

– Уверяю вас, ваша светлость, во мне нет ничего интересного.

Он махнул вилкой, прежде чем снова откусить кусочек.

– Вы хотите, чтобы все поверили именно в это?

– Что вы имеете в виду? – чопорно спросила она. Не следовало поощрять его, но ей стало любопытно. Интересно, что он о ней знает, точнее, что думает, будто знает? Разумеется, он не может знать эту ее безумную черту характера, дикость, которую она скрывала так тщательно, что даже члены ее семьи не подозревали о ее существовании. Некоторое время он задумчиво жевал, потом проглотил, не сводя с нее глаз.

– Сейчас объясню, с вашего разрешения. Виктория весьма неизящно фыркнула.

– Вы мне уже сказали. Скучная, немолодая старая дева, склонная к манипуляциям.

Он тихонько фыркнул в ответ.

– Вы сумели сделать так, что это прозвучало столь... скажем, скучно. – Он отложил нож и вилку и наклонился вперед, внимательно рассматривая ее. – Я вижу женщину, которая изо всех сил пытается сделать себя незаметной. Женщину, которая по собственному выбору, а не по необходимости, сидит на балах у стенки. Единственная дочь графа, вы с легкостью могли найти себе мужа. Никаких очевидных изъянов я не вижу.

Она подняла брови:

– А не очевидных?

Он снова хмыкнул, нагнувшись так близко, что она ощутила запах утреннего одеколона, смешанный с запахом специй и сандала.

– Ваши изъяны и совершенства идут так тесно рука об руку, что их невозможно разделить.

– Вот как? – произнесла она с притворным равнодушием.

– Вот так, – насмешливо проговорил он. Прищурившись, он задумчиво смотрел на нее. Вблизи его глаза были скорее зелеными, чем карими – испещренный янтарем изумруд, подумала она. – Например, ваше лицо. Оно не красиво.– Я никогда не стремилась быть красивой, – колко ответила она, ткнув вилкой в какой-то овощ. – Красота не вызывает у меня ни зависти, ни восторга.

– И не должна вызывать, потому что вы так хороши собой, что можете посрамить обычную красоту.

Виктория насмешливо улыбнулась:

– Обычная красота, как вы изволили выразиться, тоже никогда не завидовала мне. – Но несмотря на внешний цинизм, в описании Рейберна было что-то честное, чего она ни в ком не замечала уже давным-давно. Это заинтриговало ее и вызвало жаркую вспышку, которая распространилась по ее коже там, где его взгляд прикасался к ней.

– А должна бы, – настойчиво проговорил он, понизив голос. – Лоб у вас высокий, но это не недостаток, потому что он уравновешивает челюсть, которая выдается вперед, когда вы раздражены. Вот как теперь. С этим нужно быть осторожней.

Он коснулся ее лица, провел пальцем по краю ее щеки вниз к подбородку и поперек него. Его прикосновение было легким, как у бабочки, но она все равно ощутила мозоли на его руках, изящных и сильных. Она затаила дыхание, предвкушая наслаждение.

– Сильная челюсть, но не тяжелая, упрямая, но женственная, как и тонкий выступ носа.

Он и к этому прикоснулся. Никто еще не прикасался к ее носу с таким деликатным любопытством. Это было странно и куда более интимно, чем откровенная ласка. Он улыбнулся, рассматривая ее, и черты его лица смягчились. А глаза блестели, как у собственника, как у землевладельца, осматривающего землю, которая вскоре будет принадлежать ему.

Стряхнув с себя гипноз его прикосновений, Виктория резко выпрямилась и отодвинулась.

– Ухаживать и говорить красивые слова ни к чему. Я подписала договор и теперь принадлежу вам.

Лицо Рейберна стало непроницаемым.

– Простите меня, миледи. Не знал, что оценка будет так дурно принята.

– Оценка – может быть! – возразила она. – Лесть? Не думаю.

– Дорогая леди Виктория, вы очень умно заметили, что у меня нет нужды льстить вам. – Он резко встал, оттолкнув стул от стола. – Идемте. Ужин закончен.

Она похолодела.

– Но я еще не наелась. – Дурные предчувствия охватили ее.

Рейберн сел так же внезапно, как и встал, словно растаял и весь размяк, едва прикоснулся к стулу. Гнев, который он только что проявил, исчез, о нем напоминали лишь жесткая линия спины и слишком небрежный наклон головы. Но все же у нее появилось ощущение, что он одержал победу – своим признанием она проявила первый признак слабости.

– В таком случае, дорогая леди Виктория, ешьте, – сказал он. – Мне бы не хотелось, чтобы обо мне говорили, будто я морю голодом гостей.

При мысли о том, что надо съесть еще что-то, внутри у нее все сжалось, однако она отрезала крошечный кусочек мяса и начала медленно жевать. Байрон смотрел на нее не таясь, и забавность этой ситуации смягчала его раздражение. Леди Виктория была почти полностью собрана до того мгновения, когда он действительно предложил им уйти – тут-то в ее крепости появилась трещина, особенно заметная на идеально ровном фоне ее предыдущего поведения. Она вспыхнула, заволновалась – именно этого он и хотел. Пока она сохраняла равновесие, ей удавалось приводить его в замешательство.

На самом деле ему хотелось видеть ее без этого дурацкого платья. Оно было еще отвратительнее, чем ее дорожный костюм, хотя всего час назад он не думал, что такое возможно. Ее волосы были прилизаны еще больше и еще больше уродовали ее. У него было смутное убеждение, что здесь есть нарочитая насмешка, и он с трудом подавлял желание вытащить у нее из прически шпильки.

– Итак, миледи, если мы не можем обсуждать вас, о чем еще нам поговорить? О политике? Об обществе? О погоде?

Леди Виктория подняла взгляд, ее светлые глаза опасно щурились.

– Я слышала, что любимая тема всякого мужчины – его собственная персона. – Она отправила в рот кусочек мяса, крепко прикусила его, и от негодования мышцы у нее на челюстях слегка вздулись.

– Я не привык обсуждать себя, – сказал Байрон уклончиво, – поговорим о чем-нибудь другом.

– О да, ваша светлость, я и забыла, – произнесла она с сарказмом. – Герцог Рейберн не терпит, когда на него смотрят. Он прячется во мраке, кутается в покрывало ночи и темных слухов о себе самом. – Она подняла вилку и нацелилась в него. Герцог почувствовал, как поток гнева хлынул ему в лицо, а она язвительно улыбнулась. – Путешествует он только в каретах с плотно занавешенными окнами, в обществе его видят лишь в сумерках и на рассвете, он даже ездит верхом под покровом ночи. Все недоумевают – чего он боится? Почему прячется? Может быть, у него есть какие-то изъяны? Или он не такой, как все?

Жар негодования охватил его. Рука Байрона скользнула по столу и схватила ее руку, остановив вилку у самого рта. Как смеет она насмехаться над ним? Как смела она приехать, эта старая светская дева, и войти в его жизнь, чтобы судить о том, о чем понятия не имеет?

Он понимал, что действует безрассудно, но ему было все равно. Ее резкие слова напомнили Рейберну о тех, кто удивлялся ему в течение многих лет – леди, которые шептались, прикрывшись веерами, дети, глазеющие на него с дерзким любопытством, а задолго до этого – наполовину жалеющие, наполовину испуганные взгляды нянек, и одно юное лицо, застывшее с выражением такого ужаса и отвращения, что минувшая с тех пор четверть века не смогла стереть ни единой подробности, врезавшейся ему в память. Воспоминания нахлынули на него, словно все назойливые, осуждающие взгляды минувших тридцати четырех лет снова уставились на него, и он отталкивал их со злобным отчаянием.

– Что вы знаете обо мне и моих побуждениях? – проскрежетал он. – Как смеете высказываться столь бестактно? Леди Виктория хранила молчание. Ее рука в его руке была холодной, маленькой и хрупкой. Он мог раздавить ее одним усилием. А когда их взгляды встретились, он осознал, что она это понимает.

Но в ее голубых глазах не было ни страха, ни намерения отпрянуть от его силы, его властности. В них горело презрение, и усмешка кривила ее губы, когда она заговорила:

– Пустите. Вы делаете мне больно.

Каждое слово звучало как обвинение, более действенное, чем любая обличительная речь. Он отпустил ее руку, словно обжегся. Чудовище. Зверь. Эти слова не могли бы прозвучать с большей резкостью, даже если бы она бросила их ему в лицо.

Байрон резко выдохнул воздух.

– И что же вы думаете? – спросил он, возвращая разговор в прежнее русло. Некая разновидность самобичевания, он понимал это, но никогда еще не заслуживал наказания больше, чем сегодня.

– О вас? – Леди Виктория откинулась назад, глаза ее прятались за светлой бахромой ресниц, когда она смотрела на игру света на поверхности вилки, которую вертела в руке. Она посмотрела на него многозначительно и с подчеркнутым старанием положила вилку поперек тарелки. – Ваша светлость, – возразила она, – вы сами сказали, что я не смею иметь о вас свое мнение.

Байрон хмыкнул:

– Я не верю, что вы когда-нибудь в жизни «не смели» иметь свое мнение.

Она рассмеялась, и ее смех дрожью пробежал по его спине и оставил его жаждать большего. Но в следующее мгновение она злобно прищурилась, отчего лицо стало старше и жестче.

– Какое неожиданное непостоянство, ваша светлость! Я должна подумать...

Она склонила голову набок, рассматривая его, и ему стало не по себе под ее проницательным взглядом. Не то чтобы она видела его под одеждой – он послал и получил достаточно таких взглядов в прошлом и наслаждался и теми, и другими, – но она словно смотрела сквозь его кожу, до сухожилий, которые привязывали его мышцы к костям, к поверхности его мозга, где его мысли читались, когда они пролетали через него. Могла ли она также увидеть скрытую болезненность, ту, которую понять был не в силах ни один врач? Он почти поверил, что могла. Для нее не было ничего невозможного.

Наконец леди Виктория заговорила:

– Я думаю... – И замолчала. – Я думаю, что все в порядке... в некотором смысле. Думаю, вам нравится мрак: и эффект, и анонимность. Но еще я думаю, что вы так же напуганы, как... ну, как напугана я вашим обвинением. Трусость за бравадой. – Она насмешливо скривила губы. – У нас есть что-то общее: каждый считает другого трусом, и каждый думает, что другой ошибается относительно самого себя. – Она подняла свой стакан, все еще наполовину полный вина. – За веру в трусость, во всех ее дерзких проявлениях.

– Странный тост, – сказал он, но тоже поднял стакан, и они выпили.

Виктория откусила еще несколько кусочков мяса и положила вилку.– Я насытилась, – сказала она почти небрежно, откинувшись на спинку стула. – Вы не покажете мне дорогу?

К немалому удивлению Байрона, голос ее звучал совершенно спокойно. Руки лежали на краю стола. Никаких движений пальцев, говорящих о нервозности. Она лишь отвела глаза, когда их взгляды встретились.

– Конечно, – пробормотал он, вставая.

Леди Виктория осталась сидеть, пока он не обошел вокруг стола и не отодвинул ее стул. После чего грациозно поднялась, оперлась о его руку и с видом королевы вышла с ним из комнаты.

Глава 4

Виктория почти не слышала шелеста своих юбок и стука сапог Рейберна по полу, не слышала, как барабанит по окнам дождь. Все звуки тонули в ее хриплом дыхании и стуке сердца. Она никак не могла вернуть себе самообладание. Слава Богу, герцог ничего не замечает. Иначе бросил бы на нее один из своих косых слишком понимающих взглядов. Что же с ней происходит? Ведь она не дебютантка!

Без сомнения, ее тело бурно реагировало на близость Рейберна. Он был очень привлекательным и в то же время очень опасным. И все же Виктория согласилась на эту безумную сделку. После многих лет воздержания это казалось абсурдным. Хитрая, сдержанная, расчетливая – именно такой она была. Но какое свойство характера привело ее к безумному договору, который теперь лежал в ящике ее ночного столика? Всему виной гроза, сказала она себе, гром, грохочущий в отдаленных холмах. Во время грозы ей всегда было не по себе.

Они прошли через галерею и, когда герцог закрыл дверь, оказались в полной темноте. Хотя ее глаза привыкли к мерцающему сумраку столовой, теперь она видела лишь смутные тени. Но Рейберн не остановился, чтобы найти и зажечь свечу – он даже не замедлил шаг, уверенно двигаясь через черноту, словно ходил этой дорогой вслепую многие годы, словно был рожден для жизни в темноте. Виктория старалась идти с ним в ногу, чтобы не споткнуться. «Нарочитая извращенность и театральность», – подумала она и вздрогнула, когда какая-то статуя внезапно нависла над ней.

– Ступеньки, – прошептал Рейберн, и от его интимного шепота по спине Виктории побежали мурашки. Была ли это та же самая лестница, по которой она спустилась часом раньше, она не знала, но знала наверняка, что они поднялись гораздо выше уровня, на котором располагалась ее комната. Они прошли через череду внутренних комнат – Виктория чувствовала на своем лице холодные пальцы сквозняка и ощущала простор, когда их шаги раздавались в пустоте. Затем они вышли в коридор, такой узкий, что ее развевающиеся юбки касались стены. Снова поднялись по винтовой лестнице. Неожиданно Рейберн остановился.

Виктория стояла в нерешительности, слепая и запыхавшаяся. Щелкнул замок. Появилась узкая полоска света, которая быстро расширялась, превратившись в дверное отверстие. Не успела Виктория опомниться, как герцог прошел в него и потянул ее за собой.

Внутри было чуть-чуть светлее, и Виктория рассмотрела круглую стену, замыкающую комнату, пронзенную полудюжиной широких окон со средниками, расположенных по окружности. Рейберн отпустил ее руку, и она с показной небрежностью подошла к одному из окон. Неистовство грозы ослабло и превратилось в несомый ветром поток дождя. Сквозь него она могла различить крыши и шпили дома одним или несколькими этажами ниже, с высоты они казались не более привлекательными, чем издали. И хотя Виктория смотрела на амбразуры в романском стиле, внимание ее было сосредоточено на герцоге.

Она слышала, что он прошел по комнате тяжелой уверенной поступью, а потом остановился, послышался тихий скрип, и комната тут же осветилась. Она повернулась и увидела, что он бросил горсть углей в маленькую глиняную печку. При их свете она рассмотрела обстановку комнаты. Кровати не было, чего, впрочем, она и ожидала. Пол устилали ковры, и по ним были разбросаны груды пышных подушек, три восточных дивана стояли по окружности.

– Не удивлюсь, если такие будуары расположены по всему вашему дому, – сказала она, скрывая волнение за язвительностью. – Они очень гармонируют с этими руинами.

Рейберн поднял на нее глаза. Лицо у него было непроницаемо.

– А с их хозяином? – Он закрыл дверцу печки, и свет померк. – Эта комната – эксцентричный каприз моего предшественника – одна из немногих, которую удалось сделать жилой за короткий срок. Говорят, безумец держал свою жену в заточении в этой башне.

– Неужели? – тихо произнесла Виктория. Ей представилось, как некая дева медленно сходит с ума, проводя дни и ночи в одиночестве, в обществе грачей, которые вьют гнезда внизу на бастионах.

Герцог фыркнул, нарушив ход ее мыслей.

– У него не было жены. – Рейберн выпрямился, подошел к Виктории и навис над ней. – Пусть это послужит уроком легковерным: люди верят всему, если это достаточно романтично или драматично.

Виктория возмутилась:

– Уверяю вас, я не нуждаюсь в подобных уроках!

Теперь он стоял так близко, что она ощущала его запах – запах одеколона и его собственный, плотский и опьяняющий. Ей хотелось закрыть глаза и вдыхать этот запах, но она сурово остановила себя.

Он коснулся руки Виктории, подвел ее к дивану и усадил рядом с собой.

– Безвкусно, – заявила она.

Герцог напрягся, казалось, он разозлился, но когда заговорил, в голосе его звучала не злость, а сдержанная веселость:

– Бесспорно.

Она чувствовала прикосновение его ноги к своему кринолину, слышала шорох его движений. Виктория поняла, что он пытается запугать ее, заставить почувствовать себя маленькой, слабой, беспомощной. И к ее досаде, это ему отчасти удалось. Виктория сидела, окаменев, но он не прикасался к ней. Когда молчание стало невыносимым, она откашлялась.

– Была бы вам признательна, если бы вы зажгли свечу.

Он ответил не сразу, а когда заговорил, в его голосе звучала насмешка.

– Не сомневаюсь в этом, но предпочел бы нынешней ночью темноту.

Она тряхнула головой и вскочила, Рейберн схватил ее за запястье. Она потеряла равновесие и упала ему на колени, путаясь в юбках, ее локоть ткнулся во что-то мягкое, а голова – во что-то твердое. Рейберн усмехнулся.

– Это моя голова, – бросила она, потирая голову.

– А это мой подбородок, – отозвался он. – И мой живот.

– Так вам и надо, – пробормотала она, растерявшись.

Она попыталась вывернуться и подняться с его колен, чтобы принять более приличную позу, но он, дав ей выпрямиться, крепко прижал ее к себе.

– Ваша светлость, – запротестовала она, – я не привыкла, чтобы со мной обращались так грубо.

– Миледи, – отозвался герцог, касаясь губами ее уха, – должен ли я напомнить вам, что мы заключили договор?

– Нет, не должны, ваша светлость, – ответила Виктория, пытаясь унять дрожь.

Он сжимал ее запястья словно тисками, и Виктория была уверена, что губы у него были такими же твердыми, как голос, как все его тело, к которому она была прижата. Она должна рассердиться, шепнула ей совесть, как положено приличной леди. Вести себя так, будто ее принуждают. Но приличная леди не заключила бы столь позорную сделку с мужчиной. Впрочем, здесь не место для приличий. При этой мысли Виктория почувствовала облегчение и расслабилась.

А герцог усмехнулся тихо и многозначительно.

– Вот моя девочка, – пробормотал он. Она тут же напряглась, и он снова усмехнулся. – Всегда нужно учитывать деликатность вашей гордости, не так ли?

– Не больше, чем вашей, – парировала она.

– Задет. – Все еще обнимая ее, он наклонился так, что щетина на его лице терла ее шею. Его дыхание на ее коже было горячим и влажным, и Виктория едва не задохнулась, но он не поцеловал ее, чего она опасалась и в то же время желала. – Никаких духов, – отметил он. – Ни намека на туалетную воду. Здесь есть что-то... – Он снова втянул в себя воздух, губы его почти касались ее кожи, и она почувствовала легкое головокружение. – Полезная лаванда, без сомнения, чтобы отпугивать моль от одежды. Вы не разочаровываете.

– Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите, – сказала она, и голос ее звучал скорее напряженно, чем строго.

Он был рядом, совсем рядом! Его запястья под ее руками были сильные, его тело гибкое и горячее. Он пробудил в ней старые потребности, потребности, которые она игнорировала очень давно, но которые не придется игнорировать этой ночью.– Ваше отличие, – пояснил он. – В нем нет изъянов – по крайней мере вы уверены, что их нет. Бескровная, не вызывающая желаний незамужняя тетушка, которую вы изображаете, не должна заинтриговывать мужчин редкими экзотическими духами, поэтому вы не пользуетесь ими. Но я знаю по опыту, что страх постареть толкает женщину на всевозможные ухищрения, а духи и румяна самые безобидные из них.

Рейберн слегка опустил голову, и его губы оказались на впадинке ее ключицы, немного открытой вырезом скромного платья.

Виктория затаила дыхание. В ее сердцевине свилось тугим клубком напряжение, а предупреждающее покалывание щекотало спину, пока руки и ноги не стали от него тяжелыми. Скоро губы задвигаются – поцеловать ее, попробовать ее, дразнить ее.

Но герцог неожиданно отодвинулся. Виктория разочарованно вздохнула, а в сердцевине у нее еще туже завязалось разочарованное предвкушение, от которого по разгоряченной коже побежали мурашки. Чувствительность ее обострилась до крайности – она ощущала прикосновение жесткого шелка к своим предплечьям, грубость швов платья, каждую косточку корсета, каждую нитку в ткани сюртука герцога, скомканного под ее руками. Но больше всего она ощущала герцога, обжигающего ее через одежду, разделявшую их. Когда он рассмеялся, мягкий порыв дыхания на ее коже показался ей порывом ветра.

– Вы не знаете, – прошептал он, – что никакие духи не могут возбудить сильнее, чем запах вашего тела. Он отпустил ее, и поскольку у нее слегка кружилась голова, она немного подержалась за его запястья, прежде чем поняла, что она свободна. Она уронила его руки и направилась к окну. За спиной у нее чиркнула спичка, и комната на мгновение осветилась.

Она боролась с притяжением герцога чисто инстинктивно, вцепившись в каменные арки по сторонам оцинкованных ромбами стекол, ничего не видя, чувствуя только, что он позади нее горячий, как печка, слыша, как он приближается к ней. Она крепче сжала руками камень, когда он коснулся ее волос, запрокинув ее голову в легкой как перышко ласке, повинуясь какому-то собственному порыву. Виктория напряглась и ждала.

– Что вы чувствуете? – прошептал Рейберн.

– Я не боюсь вас, – не поворачиваясь к нему, произнесла Виктория, голос ее звучал напряженно.

Его рука медленно прошлась по ее шее и задержалась на затылке. Виктория слышала его учащенное дыхание.

– Бояться не надо, – сказал герцог. – Но вы боитесь.

Его рука двинулась. Поворот, освобождение, легкий порыв воздуха – и Виктория поняла, что он расстегнул первую из длинного ряда пуговиц у нее на спине. Внезапно зажатость у нее внутри исчезла, наполнив ее огнем, который бросился от сердцевины к ногам. Ее смутное видение почти совсем исчезло, и она порывисто обернулась, слишком опьяненная, чтобы думать, и притянула к себе голову герцога.

Встреча губ – странная мягкость кожи, необычайный жар, тревожная влажность, которая обещала большее. Виктория почти забыла горькую сладость происходящего, смесь голода и исполнения желания, которая наэлектризовала каждое ощущение. Когда их губы встретились, губы Рейберна никак ей не ответили, но это длилось всего мгновение. Потом они стали твердыми, беря и давая одновременно. Он обнял ее, прижал к себе и слегка приподнял. У Виктории вырвался стон. Грубость ткани была на ее теле как пытка; тело требовало свободы и утешения другим телом.

Ткань была оковами, тюрьмой из шелка и батиста. Когда губы Рейберна ласкали ее губы и шею, даже когда он прижал ее к себе и когда жаркий поток перехватил ей горло – даже тогда она была одна. Как на протяжении долгих пятнадцати лет. Но сейчас она не хотела быть одна. Пусть на одну ночь, даже на один час.

Язык герцога ударил ей в губы. Ближе, ближе. Она открыла их и впустила его, пробуя его, а он исследовал ее язык и нёбо. У него был вкус вина и самого себя, богатый и пьянящий. Она могла бы пить его вечно, а потом, шепнула ей какая-то часть ее сознания, она больше никогда не будет одна.

Наконец поцелуй закончился. Виктория отодвинулась со вздохом и открыла глаза. Герцог спокойно рассматривал ее. Выражение его лица понять было невозможно при свете единственной свечи, которую он зажег у стены.

– Вы полны сюрпризов, – сказал герцог. Голос его звучал хрипло, дыхание было прерывистым. – Будь вы куртизанкой, вы могли одним этим поцелуем заработать состояние. Виктория прерывисто рассмеялась, она слишком остро чувствовала его руки вокруг себя, расстегнутые пуговицы своего платья, а главное – непреодолимое желание поцеловать его еще раз.

– Вообще-то следовало бы дать вам пощечину за это замечание, но у меня нет ни малейшего желания поступать подобным образом.

– Надеюсь. Но это заставляет меня задуматься, насколько я недооценил старую деву Уэйкфилд? – Он провел рукой по ее спине и принялся расстегивать очередную пуговицу.

– Не больше, чем во всем остальном, – ответила Виктория. Он наклонился и накрыл губами ее губы.

На этот раз его пальцы не прекращали свою работу, но торопились, с нарастающим проворством переходя от одной пуговицы к другой вдоль ее спины. Виктория запустила пальцы в его густые волосы, оторвала губы от его губ и спрятала лицо у него на шее, пробуя его, вдыхая его запах специй и мужественности. Ее свободная рука скользнула ему под сюртук – четыре пуговицы, и жилет распахнулся.

Теперь ее платье висело расстегнутым, только рукава и широкий кринолин не давали ему окончательно соскользнуть. Грубые и сильные руки герцога двигались под ним, по ее голой спине, оставляя на теле горячую дорожку, когда он стягивал платье с ее плеч. Она позволила ему вытащить свои руки из рукавов, сначала левую, потом правую. Когда руки освободились, она обвивала его шею, но, завершив начатое, он отодвинул ее от себя на расстояние вытянутой руки и оглядел. Виктория понимала, что ей следует смутиться, ведь теперь лиф ее платья был скомкан вокруг талии, только корсет и сорочка оставались между ее телом и взглядом герцога. Но она не смутилась. Ни малейшего угрызения совести не возникло, когда Рейберн сложил руки на груди и откинулся назад, медленно оглядывая ее. От его взгляда по телу ее пробежала волна жара, новый порыв безумия. Ей хотелось сойти с ума на эту ночь, один раз за столько лет, что и считать их не хотелось.

– Итак? – спросила она, отвечая на его взгляд таким же взглядом.

– Я был прав, – сказал он. – Ваш корсет чудовищен. – Он снова привлек ее к себе. – Но вы сами, конечно, нет.

Она высвободилась и рассмеялась.

– Полагаю, вы мне польстили, – сказала она. Рейберн снова протянул к ней руки.

– Еще не время, – заметила она дерзко. – Снимите вот это.

И она повелительным жестом указала на его жилет и сюртук.

Герцог не шевельнулся. Но в следующее мгновение быстро снял одежду и бросил на пол.

Виктория стала приближаться, но он остановил ее, расстегнул рубашку и воротничок, скинул подтяжки и тоже бросил на пол.

Он был великолепен даже при тусклом свете свечи. Его мышцы вспухали над предплечьями и поперек грудной клетки, а живот был твердым и плоским, широкие плечи сужались к талии, где темная полоска волос исчезала в брюках.

– О! – вырвалось у Виктории.

Он усмехнулся и привлек ее к себе. На этот раз она не противилась. Он протянул руку через расстегнутую талию ее платья к завязкам, которые удерживали нижнюю юбку и кринолин. Несколько рывков – и они развязались, последний рывок – и она стояла в своей опустившейся юбке, а обручи кринолина лежали у ее ног. Герцог легко приподнял ее. Грудь у него была твердой и гладкой, ощущение его кожи было потрясающим под ее шарящими руками. Как давно, как давно... На мгновение она ощутила другие руки на своем теле, вспомнила пылкие слова, которые шептал другой мужчина. Когда ее ноги снова коснулись пола, Виктория обняла Рейберна и положила голову ему на грудь, вдыхая его запах, ощущая прикосновение его тела к своему разгоряченному телу. Она пробовала его, медленно проводя губами по его груди, по жесткой линии подбородка к губам. Какая разница, чье это прикосновение? Какая разница, чьи это губы? Его руки, которые расшнуровывали корсет, замерли и привлекли ее к нему. Он был точно огненная стена, крепкий и пылающий, поглощающий ее. Она готова была пробовать его бесконечно, бесконечно прикасаться к нему и вдыхать его запах. Его губы, его глаза, линии его шеи – все было прекрасно.

Наконец Рейберн отодвинулся, задыхаясь.

– Господи! – воскликнул он. – Подумать только, ведь я собирался научить вас кое-каким приемам!

– Один человек когда-то сказал мне, что самым лучшим приемам научить нельзя, – произнесла она, охваченная воспоминаниями. – Он сказал, что их направляет желание и вызывает интуиция страсти.

– А вот это – интуиция страсти? – Он провел пальцем по ее горящей щеке, по вспухшим губам.

– Нет, – честно ответила она, – это просто животное вожделение, и мы оба это понимаем.

Он снова принялся расшнуровывать ей корсет.

– Вы загадка, леди Виктория.

Она судорожно сглотнула, сознавая чудовищность того, что собиралась сделать – забыть о полутора десятках лет самодисциплины, забыть обо всем, что она заплатила и что обрела. Но наедине с герцогом в темноте все, ради чего она жила, превратилось в банальность. Респектабельность, влияние в обществе, власть семьи – ведь она была тайной рукой Рашворта – больше не имели привлекательности. Зато на нее навалились годы лишений. Без любви, без друзей, без страсти. Без сердца.

Она посмотрела на Рейберна. Лицо его было скрыто в полумраке, но она на ощупь запомнила его. Сильное, безжалостное, удивительное. Лоб, влажный от желания. Ни один мужчина не желал ее с такой откровенной телесностью, от которой захватывало дух. И понимание его похоти вызвало в ней новую волну жара.

Он наконец расшнуровал ее корсет, но медлил, глядя на неё.

– Вы о чем-то задумались, – произнес он. Она рассмеялась, как-то громко и неестественно.

– Такое со мной иногда случается, ваша светлость, но потом я в этом раскаиваюсь.– А в этом вы тоже будете раскаиваться? Виктория покачала головой.

– Моя душа достаточно чиста для того, чтобы позволить себе такие угрызения совести. – Горечь, прозвучавшая в ее словах, была неожиданной, но искренней.

Он снова проницательно посмотрел на нее:

– Что вы хотите этим сказать?

– Ничего, – ответила она, прижимаясь к его груди. Ей не хотелось продолжать этот разговор.

Но герцог не дал ей отвлечь себя. Взял ее за руки и слегка отстранил.

– У нас впереди много темных часов – их хватит даже для вас.

Она не видела выражения его лица, но чувствовала, что он рассердился.

– Ваша светлость, я сама не знаю, что говорю. Это была просто глупость.

Он погладил ее руку – ласково, дразняще, словно хотел заверить, что не забыл о главном в этой ночи. Виктория вспыхнула и в который раз порадовалась, что в комнате темно.

– Я обнаружил, что мы открываем глубины нашей природы в самых необдуманных фразах, – произнес он.

– В таком случае, ваша светлость, сомневаюсь, что вы когда-нибудь открываете себя; вы весьма осторожны в своих высказываниях.

Викторию возмутили его слова. Но что толку возмущаться? Равнодушие... о, куда делась стена равнодушия, которую она воздвигла между собой и миром? Эта стена рухнула в темноте безвкусного будуара в башне.

Герцог погрузился в молчание. Затем, как бы невзначай, поднес ее руку к губам и стал медленно целовать пальцы. Один за другим.

Он хочет ее. Она ощущала это каждой клеточкой своего тела, в том пламени, которое разжигало в ней его вожделение.

– Давайте не будем разговаривать.

Она подошла к нему так, что тела их соприкоснулись, а лицо оказалось совсем близко от его лица.

И почувствовала тыльной стороной руки, что он улыбается.

– Обещаю вам, у нас хватит времени на все. От заката до рассвета.

Виктория упрямо сжала губы. Он, кажется, почувствовал ее упорство, потому что демонстративно вздохнул.

– Нужно ли вам быть такой сложной?

– Да, – ответила она не колеблясь. Он усмехнулся:

– Мне не стоило вас спрашивать. – Он коснулся ее лица, лаская.

Она впитывала в себя эту ласку. «Продолжай, не останавливайся, – думала она. – Прикосновения, ласкающие пальцы... Пусть все остальное забудется на эту ночь». Но она не решилась высказать свои мысли вслух.

– Никак не пойму, как вы можете быть такой смелой и при этом так бояться? К чему эта маска, леди Виктория? К чему хвастовство? К чему фасад?

Он, похоже, не смеялся над ней, говорил вполне серьезно, казалось, он размышлял вслух. У Виктории имелся на это простой ответ, но она прикусила язык. Наступило молчание, слышно было лишь, как барабанит дождь по крыше и гудит ветер. Герцог не успокаивал, но и не пугал. Он был с ней фамильярен, словно они знали друг друга давным-давно. Два похожих духа, заключенных в непохожие бутылки.

– Кому-кому, а вам следовало бы это знать. Я не знаю ничего такого, чего не знаете вы, а ключ к шифру заперт вот здесь. – Она провела пальцами по его лбу. – Вы смотрите внутрь и говорите мне. Почему?

– Вам не удастся с такой легкостью обвинить во всем меня, – сказал он.

Виктория рассмеялась, пытаясь, чтобы смех прозвучал беззаботно, но не получилось.

Прикосновение его голой груди к ее голым рукам прогнало прочь серьезные мысли. Виктория позволила похоти овладеть ею. Она чувствовала, как его плоть прижимается к ней, и это ее не пугало и не вызывало стыда; именно так и должно быть, думала она. Мужчина хочет женщину в темноте, женщина обращается к мужчине, чтобы удержать на расстоянии тьму рассудка.

Глава 5

Байрон торопливо стянул с леди Виктории платье, бросил на пол, после чего стал расстегивать застежки корсета. Вожделение сделало его нетерпеливым, но еще больше – гораздо больше, признался он себе, – он боялся того, что она скажет, если ее не отвлечь. «Вы смотрите внутрь и говорите мне. Почему?» Как может она полагать, что понимает, почему он прячется? Как может надеяться, что поймет отчаяние, которое терзает его днем и преследует по ночам?

Он снял с нее корсет и следом сорочку.

Леди Виктория смотрела ему в глаза, высоко подняв голову и вздернув подбородок. Высокие груди, пышные для ее худощавого тела и более крепкие, чем у большинства женщин ее возраста; мягкие покатые плечи; гладкая кожа; гибкая талия – все возбуждало, все вызывало желание. Она держалась с естественной, чувственной грацией, и он вдруг понял, что эта женщина рождена, чтобы быть любимой. Неудивительно, что она прячется за уродливой одеждой и холодной улыбкой. Она должна сочетать в себе крайности для того, чтобы противостоять внутренней эротической притягательности.

Мысль о том, что он обнимет ее, прижмет к себе ее голое тело и вопьется в ее губы, вызвала новый прилив желания. Но он не потянулся к ней. Она была обнажена только до пояса.

– Распустите волосы, – велел он.

– Что? – удивилась Виктория.

– Волосы. Распустите их.

Немного поколебавшись, она закинула руку за голову, чтобы вытащить шпильки, и груди ее соблазнительно приподнялись. Быстро вытащив шпильки, она начала распускать тугой узел волос. Затем, оценивающе посмотрев на герцога, остановилась и встряхнула головой один, другой, потом третий раз, пока волосы не рассыпались по плечам.

Байрон сразу же понял, почему она колебалась. Ее лицо в обрамлении густых светлых волос вдруг стало казаться моложе, с него исчезло выражение уверенности в себе. Черты лица, такие строгие до того, теперь стали мягче, изящнее, и даже очертания подбородка были уже не воинственными, а всего лишь упрямыми. Без своего тугого пучка, заменяющего ей доспехи, она превратилась в создание более уязвимое.

Байрон взял в руку ее локон, тонкий, как шелк, словно у феи, но концы волос были острижены и доставали только до груди.

– Вы обходитесь с ними безжалостно, – укоризненно сказал Байрон, поднимая конец локона для доказательства своих слов.

– Их никто никогда не видит, – объяснила Виктория, избегая его взгляда.

Он покачал головой:

– Нет. – Леди, стоявшая перед ним, была слишком сложной натурой, чтобы все объяснялось так просто. Так же, как ее одежда и манера держаться, ее волосы были частью личины, при помощи которой она держала мир на расстоянии. – Вы обрезали волосы потому, что терпеть их не можете. Потому что они потрясающие, красивые, а красота опасна. – Он поднес локон к губам и поцеловал, Виктория не сводила глаз с его руки. – Я узнаю, почему красота так опасна, еще до конца этой недели, – произнес он тихо. – Я разгадаю ваши тайны, леди Виктория.

Виктория не отвела глаз.– Не раньше чем я раскрою ваши.

Он снова поцеловал ее, чтобы заставить замолчать, гоня прочь мысль, что она права.

– Вы все еще не сняли башмачки, – сказал Байрон, когда они разделись.

– Да, – еле слышно произнесла она.

Байрон опустился на колени и при тусклом свете одной-единственной свечи внимательно рассмотрел ее башмачки.

– Они с пуговицами, – укоризненно сказал он. Виктория весело рассмеялась:

– Да. Пуговиц много, очень много! Он усмехнулся:

– Посмотрим, что можно с этим сделать.

Он сгреб Викторию в охапку. Она ахнула, но не запищала, как это сделала бы другая женщина. А когда Байрон положил ее на диван, упрекнула его:

– Вы могли меня предупредить.

Он пожал плечами, положил себе на колени ее ногу, ловко расстегнул пуговицы, снял с нее ботинок, затем таким же образом расправился со вторым. Закончив, посмотрел на Викторию. Она лежала, распростершись на диване. Ждала.

В этот момент она выглядела совсем юной и хрупкой. И, глядя на нее, он не мог представить себе ее туго зашнурованной старой девой и даже искушенной светской женщиной. Не походила она и на ребенка. Она была уязвима в том смысле, о котором он не мог и подумать, когда она появилась в Тиковой гостиной.

Уязвимая – и распутная. Байрон все еще держал ее левую лодыжку, такую тонкую, что он мог обхватить ее рукой. Он медленно подсунул руку под эту лодыжку, обтянутую шелковым чулком, внимательно глядя ей в лицо. Она затаила дыхание. Он остановил взгляд на ее колене, развязал ленточку, удерживающую чулок, и очень медленно стянул его. Она слегка вздрогнула, когда он коснулся голой кожи, а он поднес ее ногу к губам, проведя ими до самого колена. Кожа была гладкая, покрытая тонкими волосками. Ее вздох заставил его улыбнуться, и он стянул второй чулок. Рывок за завязки панталон, еще рывок, и вот она лежит перед ним обнаженная.

Ноги у нее были стройные, узкие в лодыжках и коленях и полные в икрах и бедрах, немыслимо длинные; там, где они сходились, виднелся треугольник из светлых волос. Ноги были слишком тонкие, не соответствовали моде, но ему казались совершенными.

– Я нахожусь в невыигрышном положении, – сказала Виктория, и голос ее дрогнул. – Я в таком виде, – она указала на свою наготу, – а вы в таком. – Она кивнула на его брюки.

Байрон тихо рассмеялся:

– Самый надежный способ овладеть тобой.

Он наклонился и провел губами по ее животу, между грудями, по шее. Ее руки скользнули под его руки, когда он протянул их к ее лицу. Мягкие ладони и изящные, выгнутые вверх, ногти еще больше возбудили его, когда она оторвала губы от его губ и пошла в наступление, дразня, теребя, покрывая поцелуями его лицо и шею. Он оперся о локти и обхватил ее лицо руками. Ее губы были влажные, сладкие и зовущие, нежные и жаждущие, как и ее тело. Она пошевелилась, высвободила из-под него ногу, и его бедра оказались между ее бедрами. Он застонал и прижался к ней возбужденной плотью, привлек к себе и наслаждался ее губами.

Наконец их губы разошлись, и он долго дышал в ее тонкие, как паутина, волосы, мягкие, словно шелк.

– Я могу опьянеть, ты – как вино, – прошептал он.

Виктория ничего не ответила, но вскоре он почувствовал, что ее пальцы шарят у его пояса. Расстегнулась одна пуговица, потом другая. Со стоном он слез с нее, отошел от дивана, разделся догола. Виктория смотрела на него, слегка прикрыв глаза.

– Так лучше? – спросил он.

– Лучше. А теперь идите ко мне. – Виктория никак не могла решиться перейти с герцогом на ты.

Байрон усмехнулся:

– С удовольствием.

Но вместо того чтобы лечь рядом с ней, он опустился на колени. Начал с лодыжек – целовал, лизал, дразнил, потом перешел к икрам, к коленям, затем к ляжкам, где тело было мягче и горячее. Двинулся еще выше, где соединялись ноги. Задержался на средоточии завитков, таких же светлых, как волосы, рассыпанные по ее плечам. Она задышала быстрее, ноги напряглись.

– Ты?.. – Голос ее дрогнул в предвкушении.

В ответ он сократил расстояние между ними. Погрузившись в нее, он искал совершенства. И нашел. Виктория выгнулась, задрожала и с каждым ударом его языка билась в конвульсиях. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырывались какие-то нечленораздельные звуки. Ее руки впились ему в плечи, она выгибалась и стонала, а он ласкал языком ее лоно, погружаясь в него все глубже и глубже.

Виктория обмякла, а Байрон отодвинулся. Тогда она сунула руки ему под мышки, привлекла его к себе и обвила ногами.

– Сейчас, – проговорила она задыхаясь, – сейчас. Умоляю!

Голова у него кружилась от вожделения. Вожделение бежало по его жилам, пульсировало в ушах, сосредоточилось в едином потоке крови и желания. Она двигалась под ним, жаркая и податливая, умоляя дать ей освобождение.

– Тебе будет немного больно, – предупредил он, но она покачала головой. Что это? Отрицание? Удовольствие? Утратив самоконтроль, он погрузился в ее жар.

Его проникновению ничто не мешало. В который уже раз он снова ошибся в этой странной, противоречивой женщине.

Виктория застонала и двинулась ему навстречу. Он тоже стал двигаться, но она крепче сжала его руки.

– Подождите, – хрипло произнесла Виктория. Лицо у нее было напряженное, она словно наслаждалась предвкушением, а наслаждение от ожидания усиливало великолепие момента. Она закрыла глаза и ушла в себя. Байрон понял, что здесь не обойтись, только давая и беря наслаждение. Он хотел, чтобы Виктория чувствовала его так же, как он ее. Она была красива вот так – с лицом, искаженным гримасой страсти, со своим хрупким телом, лежавшим под ним, стройными ногами, плотно обвивавшими его. Казалось, она хочет превратить их в одно сказочное животное. Но Байрон не желал, чтобы она взлетела на вершину блаженства одна. Только вместе с ним.

Он поцеловал ее лоб, веки, губы.

– Я здесь, – прошептал он. – Взгляни на меня. Помни – я с тобой.

Она открыла глаза.

– Сейчас – да, – согласилась она, и губы ее скривились в улыбке.

Он поцеловал их, чтобы они снова разгладились, и начал медленно двигаться в ней. Она стонала при каждом толчке.

– На эту ночь, – выдохнул он.

Байрон двигался все быстрее и быстрее, Виктория все крепче прижимала его к себе. К финалу они пришли вместе.

Полежав некоторое время, Байрон скатился с нее.

Нашел свою рубашку.

Пожал плечами. Чем не пожертвуешь ради рыцарства, подумал он грустно. Вытерся, потом вытер рубашкой Викторию.

Рейберн был опустошен так, как многие годы не бывал ни с одной женщиной, и ему расхотелось отсылать Викторию в ее комнату. По крайней мере сейчас. Он соорудил из подушек подобие кровати, стянул покрывало с дивана.

Не говоря ни слова, он сгреб Викторию в охапку и отнес на импровизированную кровать. Все так же молча лег рядом, крепко прижал ее к себе и укрыл обоих покрывалом.

Так он и погрузился в сон, рядом с ее горячим телом, и его сны были полны призраками сильфид в черном, от которых пахло лавандой.

Она пребывала на грани между сном и явью, ею овладело какое-то странное ощущение – ощущение взлета, движения через темноту и мелькающие комнаты. Но она не испугалась. В этом бодрствующем сновидении и спящем бодрствовании ее удерживали сильные руки, и Виктория чувствовала, что они не дадут ей упасть.

Глава 6

Виктория проснулась от солнечного света и робкого стука в дверь. После мгновенного смятения поняла, что находится в «комнате единорога», уютно устроившись под одеялом, совершенно голая. Она лежала не двигаясь, отуманенная воспоминаниями о прошедшей ночи – удивительной, ужасной, пугающей. Что она сделала? И что готова отдать, чтобы сделать это снова?

Стук повторился, на этот раз настойчивее.

– Войдите! – Виктория приподнялась на подушках, натянув до самого подбородка одеяло. В комнату скользнула горничная Энни и, закрыв за собой дверь, посмотрела на Викторию еще более испуганно, чем накануне.

Виктория нахмурилась. Нехороший признак.

– Его светлость подумал, может, вы захотите поесть у себя в комнате, пока ваш гардероб не будет готов, – сказала Энни, с трудом удерживая тяжелый поднос.

– Мой гардероб... – тупо повторила Виктория, оглядывая комнату. Ее сундук исчез. – Мой гардероб!

Энни вздрогнула:

– Его светлость сказал, что вашу одежду вам вернут, когда вы будете уезжать. – Горничная умолкла в нерешительности.

– Но... – нетерпеливо произнесла Виктория, которой становилось все более не по себе.

– Двоюродный дедушка его светлости держал трех швей специально для леди, которые у него гостили. Его светлость усадил их шить занавеси, белье и все такое для Дауджер-Хауса, а теперь его светлость велел им сшить для вас платья. – Она втянула в себя воздух, словно желая обрести силы для следующего признания: – И тут еще насчет корсета. Его светлость заказал сшить его из ваших лишних платьев, когда вы приехали. Его скоро привезут из Лидса.

– Он заказал корсет? – Виктория чуть было не выпрыгнула из кровати. Какая наглость! Переделывать ее жизнь по своему усмотрению, украсть ее одежду, практически запереть ее в этой комнате и не найти более заслуживающей ее негодования мишени, кроме этой напуганной девочки! Как будто события этой ночи дали ему какое-то право над ней!

Нет, напомнил ей коварный голосок внутри, это она дала ему право, подписав их договор. Подумать только, всего несколько часов тому назад она почти поверила ему, а он сразу же воспользовался этим. Такую ошибку она никогда больше не повторит.

Энни была на грани обморока, когда Виктория обратилась к ней.

– Подайте мне поднос, Энни, – сказала она. – И можете идти. Пожалуй, сегодня утром мне не понадобится ваша помощь, чтобы одеться.

Байрон сидел в кабинете в апартаментах Генри, копаясь в кошмаре бухгалтерских книг, дневников и обрывков бумаги, которые представляли собой денежные записи его предшественника. Он жил в этом доме уже почти два года, но все еще не мог привыкнуть к мысли, что эти комнаты принадлежат ему. Слишком долго здесь жил другой человек, оставив после себя неизгладимый след. Это тайна Рейберн-Корта, подумал Байрон, в нем всегда чувствуешь себя чужаком. И все же герцог не возненавидел этот дом. Он ворчал на него, ругал за несуразность, но вражды к нему не питал. Впервые Байрон увидел этот дом, когда ему было двенадцать лет. Его тогда вызвал к себе двоюродный дед. Дом поразил его своей уродливостью. Разбросанные флигеля всех веков архитектуры, какие только можно себе представить, пристроенные к основной массе известняка под случайными углами. Но даже в то время дом взывал к нему. Шептал о тайнах, темноте и древних страстях, въевшихся в камень. И когда его двоюродный дед в один из его редких светлых моментов преподал внуку урок, сказав, что долг Байрона восстановить замок в его былом великолепии, Байрон пообещал сделать все, что в его силах. Тогда дед, казалось, дышал на ладан. Кто мог знать, что пройдет почти четверть века, прежде чем Байрон вновь окажется в этом замке. И вот он здесь, пытается сделать невозможное, чтобы превратить эти развалины в дом, пригодный для герцогской усадьбы. Как предполагаемому наследнику, ему предоставили полную свободу управлять полудюжиной имений, и он превратил их в доходные предприятия, а теперь вкладывал плоды двух последних десятилетий труда в проект, на который уйдет вся его жизнь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.