Лидия Джойс
Музыка ночи

Пролог

Он не должен выйти сухим из воды!

С этой мыслью Себастьян Гримсторп, граф Уортем, спрыгнул с двуколки, бросив поводья ждущему поблизости груму.

– Я скоро вернусь.

Он перешел через окутанную туманом улицу к элегантному входу клуба «Уитсан» и с едва сдерживаемым гневом толкнул дверь. Не обращая внимания на почтительные возражения портье за лакированной стойкой красного дерева, граф направился из холла прямо в столовую, еще сохранившую остатки былого великолепия. Но сегодня ему некогда восхищаться обстановкой прежнего достоинства и сигарным дымом. Сегодня его занимало лишь одно.

Как он и предполагал, Бертран де Лент сидел на своем обычном месте за портвейном и бифштексом, весело беседуя с друзьями. Себастьян намеревался подойти к нему, вытолкать его на задворки клуба и… Он не подумал, что будет дальше. Встреча лицом к лицу с преступником, впервые после нападения того на Аделу, лишила графа благоразумия, в глазах у него потемнело от ярости.

– Де Лент, ты подлец! – Он почти не сознавал, что этот рев принадлежит ему.

Над обеденным залом, словно топор, повисла тишина. Десятки голов повернулись к нему, в удивленном молчании было слышно, как звякнули о тарелку серебряные приборы де Лента и приглушенно шаркнул его стул по обюссонскому ковру столовой. Де Лент медленно встал, изучающе посмотрел на обвинителя и сардонически поднял брови.

– Право, Уортем, – сказал он, растягивая слова. – Если ты опять насчет шалости с этой твоей малышкой, то вряд ли уместно…

– Ты лживый подлец! – Себастьян не желал слышать, какую новую клевету придумает этот негодяй, чтобы запятнать имя его дочери. Впервые за тринадцать лет их знакомства он увидел в янтарных глазах де Лента неуверенность и с мрачным удовлетворением добавил: – Это был фарс дознания. Как ты имел наглость прийти сюда…

– Я говорил только правду. – Де Лент презрительно усмехнулся. – Правду, которая не удивила тех, кто знал, кем была ее мать. Голос крови, старина. Так что лучше оставь это.

– Нет! – Себастьян ринулся вперед, в секунду преодолел разделяющее их пространство и толкнул де Лента. Достаточно сильно, чтобы тот ударился о стену, вдребезги разбив фарфоровую посуду на соседних столах. – Она еще ребенок, будь ты проклят! Ребенок!

Де Лент посмотрел на руку противника, вцепившуюся ему в сюртук, затем перевел взгляд на его лицо. Глаза у него холодно сверкнули.

– Она была не ребенком, когда я ее…

Коротким ударом в челюсть Себастьян заставил его умолкнуть, зато вскочили с мест до сих пор безучастные свидетели. Руки ухватили графа за сюртук и воротник, оторвали его от де Лента и потащили через комнату к дверям. Себастьян отбивался, рассек одному бровь, другого со всей силой толкнул локтем в грудь. Он слышал протестующие голоса, слова, которые он тоже мог бы сказать до событий последнего месяца: «Довольно отвратительно, старина», «Знаешь, это вообще не дело», «Право, Уортем, обвинять человека в его собственном клубе»…

Все это лишь отголоски того, что он уже неоднократно слышал с тех пор, как выдвинул обвинение против де Лента, защищая свою незаконнорожденную дочь.

Себастьян перестал бороться, только молча смотрел на врагов, пока его выталкивали за дверь. Тем временем де Лент выпрямился и разгладил помятую одежду, как будто, удалив следы их столкновения, он мог столь же легко удалить пятно обвинений. В глубине души Себастьян знал, что враг это уже сделал, общество приняло сторону де Лента. Удар кулаком в челюсть в старом, уважаемом клубе – это, разумеется, скандал. Но судьба внебрачного ребенка графа от испанской проститутки не волновала ни посетителей клуба «Уитсан», ни подобных им людей. Изнасилование такой девочки могло бы дать пищу бульварным газетам, но, поскольку она не принадлежала к обществу избранных, ее судьба не могла привлечь их внимание.

Пока Себастьян не вынудил их.

– Это еще не конец, – сказал он, не повышая голоса, но его слова были услышаны даже сквозь шум. – Так или иначе, Адела все равно добьется правосудия. Клянусь!

Де Лент поднял бровь. Это было последнее, что мельком увидел Себастьян, прежде чем повернуться к двери.

– Убирайтесь! – прорычал он людям, толпившимся вокруг него в тесном пространстве. Своим друзьям или друзьям де Лента – он не знал, но теперь они уже не были ему друзьями.

Себастьян направился к выходу, стряхнув последнюю руку, которая пыталась его удержать.

– Все в порядке. Я покидаю клуб. Уходите. Они тут же отступили.

Когда дверь за ним закрылась, он помедлил на ступенях, подняв лицо к только что начавшему моросить дождю.

– Знаешь, ты будешь изгнан, – услышал Себастьян знакомый голос.

Он искоса взглянул на Стивена Холланда. Тот выбежал за ним и теперь стоял рядом, с тревогой в глазах, хотя руки были небрежно засунуты в карманы. Значит, один друг еще остался.

– Мне все равно.

Холланд пожал плечами, то ли в ответ на его слова, то ли на дождь, который портил ему вечерний сюртук.

– Не понимаю, чего ты хотел здесь добиться. Себастьян опять почувствовал раздражение.

– Он собирается выйти сухим из воды. Я не могу этого позволить.

– Но тут есть некоторое затруднение. Может, де Лент и подлец, однако лжецом его не назовешь. А он говорит, что насилия не было.

– Дьявол побери, Холланд! Если бы ты сам видел синяки, кровь, ее слезы, ты бы понял, что это могло быть только насилием, причем насилием гнуснейшего толка. Она еще ребенок… – Осознав, что снова кричит, Себастьян прикусил язык. – Ты должен верить мне.

– Я знаю, ты не лжец, Уортем. Но и де Лент не из породы лжецов. И это все, что я могу сказать по поводу случившегося.

Себастьян часто слышал подобные рассуждения за последний месяц, и это расстраивало. Окружающие считали, что его жизнь столь же небезупречна, как и жизнь де Лента, и его слова не имеют преимуществ перед словами де Лента. К тому же нравственность девушки, рожденной проституткой, вызывала сомнения, так что его обвинения не вызывали доверия.

Кивнув на прощание Холланду, он спустился по ступеням и побежал через улицу к своей двуколке.

Да, он поступил глупо, затеяв ссору с противником, словно какой-нибудь рыцарь из старого романа, защищающий честь девушки. Словно это могло освободить его от доли вины за то, что с ней случилось. Безрассудность его поступка очевидна, теперь Себастьян в этом убедился. Но когда один попрошайка у дверей конторы его поверенного сказал ему, где он может найти своего врага, Себастьян не думал ни о чем другом.

Бросив шиллинг дожидавшемуся груму, он вскочил на сиденье и дернул поводья. Единственное, чего он сейчас хотел, – это умчаться бешеным галопом прочь: от клуба, де Лента, своей прежней жизни. Но ему пришлось сдерживать лошадей, пока он ехал по оживленным вечерним улицам, хотя внутри у него бушевала ярость.

Только худший из распутников устроил бы кутеж в доме, где приютил юную невинную девушку. Только он, Себастьян, мог запятнать девушку просто своим родством так, что ее нравственность тут же вызвала сомнение. Это его вина, что Адела страдала от его милостивого небрежения, пока он хвалил себя за великодушие и щедрость, его вина, что она подверглась насилию и что этому не поверили. Ему нечем искупить свою вину, но, по крайней мере, он мог призвать ее насильника к ответу. Он в долгу перед ней.

Закончив размышления, Себастьян обнаружил, что город остался позади, а перед ним была почти безлюдная дорога. До сих пор он не знал, куда едет, но теперь вдруг понял, что бессознательно направляется в Хартуолд.

Мысль о спокойном, неиспорченном приюте согрела ему душу, когда он вспомнил, что здесь живет Дэниел, его кузен, единственный друг, который не выказал ни малейшего сомнения во время сурового испытания. Почувствовав рвение Себастьяна, кони выгнули шеи, раздули ноздри, и он послал их в стремительный галоп. Свободная дорога впереди не требовала от него внимания, поэтому он выбросил мысли из головы и слушал лишь грохот колес, стук копыт и свист ветра.

Что-то вдруг треснуло, лошади испуганно заржали, а Себастьян взлетел на воздух. Прежде чем удариться о твердую землю, он успел подумать: «Какой глупый способ умереть».

Потом в глазах его все потемнело.

В Венеции на Ponte dei Sospiri,
Где супротив дворца стоит тюрьма,
Где – зрелище единственное в мире! —
Из волн встают и храмы и дома,
Там бьет крылом История сама,
И, догорая, рдеет солнце Славы
Над красотой, сводящею с ума,
Над Марком, чей, доныне величавый,
Лев перестал страшить и малые державы.
Но смолк напев Торкватовых октав,
И песня гондольера отзвучала,
Дворцы дряхлеют, меркнет жизнь, устав,
И не тревожит лютня сон канала.
Лишь красота Природы не увяла.
Искусства гибли, царства отцвели,
Но для веков отчизна карнавала
Осталась, как мираж в пустой дали,
Лицом Италии и празднеством Земли.
Дж. Байрон
Из «Паломничества Чайльд Гарольда»[1]

Глава 1

Это был прекрасный день, чтобы умереть.

Впервые за свое долгое пребывание здесь Себастьян, подойдя к окну спальни, увидел зелень волнистых холмов Корнуолла, блестящую гладь серого моря и фарфоровую голубизну неба. В окно с поднятой рамой вливался приятный свет, характерный для ранней весны. Себастьян расценил это как тайный знак судьбы, которая улыбкой выражала согласие с задуманным им дерзким предприятием.

Он с громким стуком захлопнул дорожный сундук, уверенный, что неправильно уложил рубашки. Прежде это вызвало бы у него раздражение, ибо сам он еще ни разу не паковал свои вещи. Но теперь он не тот человек, каким был раньше, а мертвые слуг не имеют.

– Значит, собираешься покончить с этим? – произнес Дэниел, стоявший на пороге.

– Да, – коротко ответил Себастьян. И, подтверждая свое решение, положил руку на теплую от солнца крышку.

Сундук оббился и потемнел за десятки путешествий, которые он совершил за последние десять лет. Его пальцы непроизвольно погладили фамильный герб, на который Себастьян давно уже не обращал внимания. Он считал этот герб свидетельством тщеславия и самодовольства, еще одним знаком того, что он очень важная персона. Теперь эти львы, надменные, стоявшие на задних лапах, выглядели насмешкой, извращенной шуткой, а прикосновение к ним казалось механическим и бесполезным, как расчесывание едва зажившей раны.

– Тебе известно, что я думаю по поводу твоего намерения, – сказал Дэниел.

Оторвав взгляд от сундука, Себастьян повернулся. Довод был настолько знакомым, что он мог повторить его почти слово в слово. Ничего не изменилось с тех пор, как они в последний раз обсуждали то же самое наскучившее дело.

Правда, сейчас на пороге стоял еще и Уитби. Вероятно, Дэниел пригласил его в качестве подкрепления, хотя Себастьян никогда особо не прислушивался к мнению своего поверенного.

– Я знаю, ты не можешь этого понять, но хочу, чтобы ты уважал мое решение. – В улыбке Себастьяна не было юмора. – Худшее, что может случиться, – это если я действительно умру. Но тогда ты навсегда останешься графом.

Дэниел старался придать лицу суровость, но поскольку он унаследовал подбородок отца, то сумел выглядеть лишь слегка настырным.

– Я не хочу ни твоих поместий, ни титула. Ты должен бы это знать, Гримми. Ты всегда отличался некоторым безрассудством, возможно, тут дядя был прав… Но я никогда в жизни не считал тебя глупцом. Она незаконнорожденная, и ты рискуешь всем…

– Она моя дочь, – медленно и четко произнес Себастьян. Взгляд у него стал холодным, когда Дэниел упомянул его отца.

Он снова посмотрел на шелушащееся изображение подагрических львов, вздымавшихся по обе стороны щита. Ему хотелось уничтожить их за все, что они символизировали, что заставили его вытерпеть. Между Аделой и сломавшейся осью, чуть не положившей конец его жизни, стоял де Лент, он должен за все ответить.

– Мои дела в порядке, Уитби?

– Да, ваше сиятельство. – В голосе худого, лысеющего поверенного было невысказанное осуждение.

Себастьян поднял бровь, по опыту зная, что не сможет избежать готовящейся нотации.

– Вы хотите сделать замечание? – спросил он. Уитби выпрямился.

– Как управляющий вашими финансами считаю долгом выразить крайнее неодобрение по поводу этого дела. Как бы вы ни доверяли своему кузену… совсем моим уважением к мистеру Коллинзу… в высшей степени неблагоразумно безоговорочно передавать все свое имущество в одни руки. Себастьян фыркнул.

– Разве я это уже не сделал, мистер Уитби?

– Это вопрос надежности, ваше сиятельство, и ответственности. Я стал поверенным вашего отца после того, как умер мой собственный отец, когда вы были еще ребенком, и наши взаимоотношения определены точным юридическим языком.

– Тогда как Дэниел – мой единственный кузен, которого я знаю с колыбели, – закончил Себастьян. – Я обманул ваши ожидания?

– Не думаю, что это так, ваша светлость, – вздохнул Уитби. – Я заключил от вашего имени договор с очень надежным человеком, поверенным в Венеции. Смею заверить, что он будет оказывать всяческую помощь, какая потребуется.

– Очень хорошо, – ответил Себастьян и повернулся к окну, чтобы посмотреть на серую гладь моря. – Значит, экипаж готов, и я могу ехать без промедления.

– Будь осторожен, старина, – предупредил Дэниел.

Натянуто улыбнувшись, Себастьян еще раз мысленно проверил свои планы и не обнаружил ни единой ошибки. Пусть общество сочтет его умершим, а тогда… он может действовать, не боясь преследования.

– Покойникам осторожность не требуется.

* * *

Паром то опускался, то подскакивал на беспокойных волнах, и его резкие движения вызывали тошноту больше, чем приятная качка на пароходе, с которого они сошли вчера.

Сара Коннолли стояла у поручней между леди Меррил и мистером де Летном, напрягая зрение, чтобы впервые увидеть сквозь туман Венецию, пока внучка леди болтала с друзьями, повернувшись к Адриатике спиной.

Венеция. Название было многообещающим. Триест оставил в памяти Сары только оштукатуренные дома в неверном свете, когда ехали с парохода в гостиницу, разочаровывающе похожую на любую из гостиниц Саутгемптона.

Но Венеция… конечно, Венеция не может разочаровать. Она мечтала увидеть Ла-Серениссиму с тех пор, как ее работодатель заявил о своем намерении провести весну в этом городе. Такая счастливая возможность позволяла ей терпеть изощренные пытки мистера де Лента с большим хладнокровием, чем она, по ее мнению, обладала.

Сара пристально вглядывалась в невысокие темно-серые пятна, стоявшие, будто ширмы, между едва различимым в густом тумане пространством моря и земли. Береговая линия здесь тоже напоминала длинную, безлюдную равнину, на которой изредка виднелись окруженные болотами руины, вздымавшиеся к небу. Сара уже начала гадать, прибудут ли они вообще когда-нибудь, потом различила впереди просвет. Через несколько минут паром скользнул мимо двух барьерных островов на открытую воду и наконец оказался в Венецианской лагуне.

Сара искала глазами первый намек на знаменитый город, но взгляду открывались только пригорки, холмики, морской тростник, пробивавшийся сквозь мутную воду, да сотни деревянных столбов, причудливым образом вбитых в дно лагуны. Перед носом парома, словно черные стрелы, пронзающие туман, быстро двигались мелкие лодки.

С минуту это было все, что она видела, пока вдруг не появилась белая громада, поднимавшаяся в тумане из воды, которая по мере приближения медленно превращалась в башни и колоннады из светлого мрамора и красного кирпича, прорезанные широкими улицами лагуны.

Это было великолепно. Не так, как она себе представляла, но великолепно, словно дремлющий город-наяда, поднимавшийся из глубины. Сара вдруг поняла, что не дышит, и перевела дух.

– Разве это не зрелище? – сказал де Лент с наигранной сердечностью, оторвав ее от мечтаний.

Она не знала, к кому он обращается: к ней или к своей матери. Он и раньше использовал такую хитрость, чтобы смутить ее, поэтому она лишь кивнула и продолжала смотреть вперед.

– Держу пари, вы никогда и не мечтали оказаться здесь, – тем же тоном сказал он.

Сара быстро взглянула на него. Хотя глазам янтарного цвета просто несвойственна холодность, у де Лента они были холодными, а их блеск давал понять, что он сделал намек на ее низкое происхождение отнюдь не случайно или по неосторожности.

– Я рада ехать, куда пожелает леди Меррил, сэр, – тихо сказала она, покраснев.

– Какая целомудренная кротость, – пробормотал де Лент.

Его холодный взгляд почти с вожделением прошелся по ее лицу, не пропустив ни единой оспинки. Сара отвернула голову, и края старомодного капора закрыли ему вид.

– Сара прекрасная компаньонка. – Леди Меррил, слишком рассеянная, чтобы заметить напряжение, повисшее в воздухе, похлопала девушку по руке.

– Вам нетрудно угодить, ваша светлость. Несмотря на все недостатки леди Меррил, она была нетребовательной хозяйкой. Сара почла бы за счастье провести остаток жизни в роли компаньонки, если бы знала, что будущая работа окажется столь же приятной. Капризную внучку с ее друзьями Сара могла вынести. Если бы только сын леди…

– Хотите посмотреть карнавал, мадам? – спросил де Лент, глядя поверх головы компаньонки, словно она перестала для него существовать.

– Карнавал? – удивилась леди Меррил. – Они же умерли больше полувека назад!

Ее сын засмеялся.

– Нет, по-настоящему карнавалы не умирали никогда. А после освобождения Венеции от австрийского гнета молодые венецианцы наверняка решили возродить их. Втайне, конечно, с большим благоразумием и вкусом, чем в прежние времена… – По его тону Сара не могла сказать, одобряет ли он такое улучшение. – Некоторые из них – сторонники нового Итальянского королевства, другие хотят восстановить эпоху Республики. Но их мотивы не имеют значения, главное, любая из масок сделает вас потрясающей гурией, – бесстыдно польстил он. Леди Меррил по-девичьи рассмеялась.

– Мое время давно прошло. Я – в шокирующем обществе! Кроме того, Сара может умереть от унижения, оказавшись в компании семнадцатилетних одалисок, не говоря уж о том, что подумают Анна и ее юные друзья.

– О чем ты, бабушка? – спросила леди Анна, услышав свое имя.

Пока леди Меррил объясняла, Сара хранила молчание в надежде, что вмешательство девушки отвлечет от нее внимание мистера де Лента. Но почти сразу же она почувствовала его взгляд.

– Нашу Сару только обрадует возможность скрыться за маской и вуалью, – сказал он, игнорируя племянницу.

В его словах не было резкости, но их злобу Сара ощутила всей кожей. «Мне все равно», – подумала она. Увы, ей было не все равно, и де Лент знал это. Не важно сколько лет отделяло Сару от грязных улиц с ветхими многонаселенными домами, она всегда будет носить на лице знаки своего происхождения, очевидные для всех. Теперь ее речь безупречна, ее образование (если не опыт) не хуже, чем у леди, ее поведение и манеры безошибочны… однако ничто уже не может стереть оспины, которые портили ее лоб и щеки.

Сто лет назад такие рубцы вряд ли делали бы ее особенно заметной, но ко времени ее рождения всем, кроме бедняков и некоторых возражающих, сделали прививки. Теперь каждый ребенок в Англии должен иметь прививку от оспы.

Так что история жизни написана на ее лице. Никогда уже она не поднимется выше компаньонки леди, да и это можно считать невероятным везением. Это больше того, о чем она когда-то мечтала, и значительно больше того, что заслуживает любая с ее прошлым.

Сара решительно отгородилась от ядовитых комментариев мистера де Лента и снова перевела взгляд на дворцы, которые, словно бледные видения, поднимались из темной воды.

Это он. Тут не было никакой ошибки.

Себастьян замер в тени прохода у мануфактурной лавки возле Понте делла Верона, скрытый широким плащом и клубящимся туманом, уже поднимавшимся с каналов быстрее, чем его мог разогнать ветер.

Перед дверями палаццо стояли три набитые людьми гондолы и с полдюжины грузовых лодок, которые осели до планширов в воду под тяжестью сундуков, коробок и слуг.

В первой гондоле среди других пассажиров Себастьян мог видеть де Лента, сидящего с непокрытой головой и высокомерно задранным подбородком. Затем он поднялся и ловко спрыгнул на ступени лестницы, к большому раздражению гондольера, который обругал его на венецианском диалекте, когда лодка накренилась от его прыжка.

Себастьян ощутил черный гнев. Непристойно, что подлец мог стоять здесь, с улыбкой, словно великодушное божество, глядя на гондолы у своих ног. Несмотря на неумолимую ярость, Себастьян не мог не признать, что де Лент выглядел настоящим джентльменом – от безупречно причесанных волос до сверкающих коротких сапог – и был образцом изящества и выдержки. Себастьян невольно сжал кулаки.

Не обращая внимания на спутницу и гондольера, де Лент позвал слугу, который смотрел из верхнего окна палаццо. Когда тяжелые двери были открыты, де Лент отпустил свою лодку, жестом подозвал вторую гондолу и театрально протянул руки сидевшей там седовласой женщине.

Себастьян с мрачным удовлетворением кивнул, узнав леди Меррил: до сих пор сведения его источников были верны.

Леди одарила сына ослепительной улыбкой, после чего самостоятельно покинула гондолу, смеясь над его замечанием по поводу ее сумасбродства. Как только мать исчезла за высокими резными дверями палаццо, де Лент повернулся, чтобы помочь второй пассажирке. Наконец появилась красивая блондинка, которую ждал Себастьян, действующее лицо, столь же необходимое для его замысла, как леди Меррил или даже сам де Лент: леди Анна Даттон, племянница де Лента.

На место отпущенной гондолы скользнула последняя лодка. Еще две юные девушки – по сведениям источника, Мелинда и Юфимия Мортон, подруги и дальние родственницы семьи, – быстро покинули лодку в сопровождении гувернантки, что было написано на ее лице.

Себастьян уже хотел уйти, когда вернулась первая гондола с единственной спутницей де Лента. Тот властно протянул руку.

Женщина поднялась. Неудивительно, что он забыл ее, подумал Себастьян. Она была очень миниатюрной, а сгорбленные плечи, опущенная голова и черная одежда из грубой полушерстяной ткани делали ее внешность совершенно незначительной.

И тем не менее… Под этой оболочкой крылось напряжение, скорее нацеленная вперед тетива лука, чем струна лютни. Энергия, а не покорность. Невзирая на смиренную позу, там было нечто такое… – в ее движениях? ее внешности?.. – что говорило о силе и кипящем внутри гневе, который сдерживался лишь тщательно выработанным проявлением благовоспитанности. Интересно, подумал Себастьян, что случится, когда это самообладание наконец лопнет, как мыльный пузырь?

Женщина медлила, нерешительно стоя в гондоле. Капор, вышедший из моды двадцать лет назад, скрывал ее лицо, пока она не подняла голову, словно ища возможность уклониться от слишком настойчивого предложения де Лента. Тогда, лишь на миг, Себастьян увидел бледное лицо женщины, прежде чем ее невероятно темные глаза встретились с его глазами, послав ему… что? В ее взгляде не было тревоги или страсти, а нечто вроде узнавания, и это было весьма странно, потому что он не мог вспомнить никого, кто хотя бы отдаленно походил на эту миниатюрную девушку.

Себастьян вдруг осознал, что, поддавшись любопытству, невольно выступил из прохода. Он тут же исправил свою оплошность, но было уже слишком поздно скрываться в тени. Ее глаза, темнее любой ночи, следовали за ним, изучая каждую черту его лица, видимого из-под капюшона.

На долю секунды у него возникло ощущение, будто между ними, созданная этим испытующим взглядом, появилась некая связь. Потом де Лент ей что-то сказал, женщина отвела взгляд, иллюзия пропала. Освободившись от чар ее глаз, Себастьян впервые увидел мелкие рябинки, пометившие бледное лицо.

Еще одно потрясение, но уже более понятное – смесь оправдания, бешенства, недоверия и сочувственной боли. Вопль няньки, когда он ворвался в детскую комнату, снова отдался в его ушах: «Это была та рябая проститутка! Она сказала мне, что я нужна…»

И вот теперь здесь де Лент имеет на своем попечении тоже рябую женщину. Хотя рубцы неглубокие и не слишком портят лицо, но достаточно явные.

Пока Себастьян размышлял, де Лент, вызвав новые ругательства гондольера, подхватил женщину за талию и сразу круто развернул, как будто собираясь бросить ее в канал. Она так судорожно вцепилась ему в руки, что Себастьян мог видеть костяшки ее пальцев, но издала ли она хоть звук, он не слышал. Наконец де Лент поставил ее на ноги. Он смеялся.

Две рябые женщины. Случайность? Маловероятно. И все же, судя по тому, как она смотрела на де Лента, она не проститутка. Она только выглядела испуганной, уставшей от постоянного гнева, такого безвыходного, что Себастьян почувствовал жалость и сострадание.

Потом она снова посмотрела на него. Желая избежать этого смущающего взгляда, он сжал дверную ручку за спиной, надавил ее и отступил в мануфактурную лавку.

– Вам помочь, синьор? – на безупречном итальянском спросил лавочник.

– Нет, нет, я только посмотрю товар, – на том же языке ответил Себастьян, поворачиваясь к рулонам шелка и пытаясь выглядеть заинтересованным.

Голова у него шла кругом. Он думал, что та безымянная проститутка давно ускользнула из его рук, и вот она здесь, именно такая, какой ее описала нянька. Видимо, за прошедшие шесть месяцев она возвысилась в общественном положении, иначе бы даже ублюдок де Лент не ввел проститутку в общество своей матери. Должно быть, эта женщина теперь его любовница. Ему бы хватило безрассудной смелости одеть любовницу как старшую служанку и посадить ее среди молодых родственниц. На это у него хватило бы цинизма.

Но соответствует ли это нормальной человеческой логике?

А вдруг бы она показала себя вероломной шлюхой, не имеющей даже порядочности быть верной хозяину, пока делила с ним кров? А вдруг бы мать, от которой зависит тяжесть его кошелька, узнала, кого он привел в ее семью? Тогда бы эта рябая женщина одним махом потеряла все, чего добилась, более того, у нее не осталось бы ни друзей в Венеции, к кому бы она могла обратиться, ни другого места, где она могла бы найти убежище.

Действительно ли она проститутка из Амберли? Он вспомнил тот миг, когда ее темные глаза встретились с его… и отбросил сомнения как суеверные фантазии. Одна рябая женщина с де Летном в Амберли и совершенно такая же здесь, в Венеции? Не важно, что у де. Лента извращенные вкусы, это Себастьяна не интересует, главное – она здесь. На такую удачу он не рассчитывал, но хотел он не ее помощи. Он жаждал мести, которая требовала изменить замысел. Эта женщина почти в такой же степени, как и де Лент, ответственна за то, что пришлось вытерпеть Аделе.

Его взгляд равнодушно скользнул мимо полок с рулонами тканей к каким-то вопиюще пестрым костюмам на задней стене.

– Что у вас там? – спросил он лавочника, хотя был почти уверен, что знает.

– Переодевания, синьор. Для маскарадов, которые сейчас так популярны. Костюмы делает моя жена. Хотите посмотреть?

– Да. – Себастьян прищурился, обдумывая пришедшую в голову мысль. – О да.

Как только мистер де Лент отпустил ее, Сара вмиг отскочила и непроизвольно обернулась, ища глазами человека, следившего за ними. Следившего за ней, в этом она была уверена. Но тот ушел. Вокруг моста слонялось с полдюжины венецианцев, однако среди них она не увидела высокого мужчину в плаще с капюшоном и мрачным лицом.

Потом ее отвлек недоверчивый смех леди Анны, донесшийся из палаццо.

– Кухни здесь в цокольном этаже!

– А ты ждала, что они будут под ватерлинией? – ехидно спросила мисс Мортон.

– Давайте посмотрим наши комнаты! – прервала начинающуюся перебранку мисс Эффи.

Легкие шаги девушек затихли в глубине палаццо.

– Кажется, мы одни, – произнес мистер де Лент, когда гребцы и слуги начали выгружать их багаж из широких тупоносых лодок.

Сара будто не заметила явной лжи его утверждения, пытаясь также игнорировать его неприятный взгляд, изучающий ее лицо. Де Лент засмеялся, и она поняла, что потерпела неудачу. Опять.

– Вам лучше поторопиться, а то они подумают, не пробуете ли вы завлечь меня, беззащитного человека.

– Вы загораживаете мне дорогу, сэр, – по возможности спокойно возразила Сара.

– Я? Прошу прощения.

Де Лент чуть-чуть отодвинулся с середины места причала к желтой стене здания и с явным интересом смотрел на нее. Сара проглотила внезапный комок дурноты. Она всегда, если рядом не было его матери, тщательно следила за тем, чтобы мистер де Лент не загнал ее в угол. Но сегодня забыла осторожность и расплачивается за это. На самом-то деле она его не интересует, просто он из тех, кому доставляет удовольствие мучить беззащитных людей вроде нее.

Макгаррити, служанка леди Меррил, пробегая мимо с горой шляпных коробок, бросила на Сару жалостливый взгляд, остальные же слуги, занятые багажом, ее не замечали. С этой стороны нечего ждать помощи. Будь Сара одной из них, возможно, дворецкий шепнул бы пару слов леди Меррил. Но она не была – и не будет – одной из них, потому что, имея происхождение низкое, поднялась достаточно высоко.

Мистера де Лента забавляло ее бессилие. Тогда против своей воли она резко шагнула вперед и уперлась ему в грудь. Он лишь обнял ее за талию и притянул к себе, так что Сара оказалась прижатой к его телу.

Гнев у нее мгновенно исчез, сменившись знакомым страхом.

– Ну, Сара? – усмехнулся он, наклоняясь.

– Дайте мне пройти, мистер де Лент.

Если б только она могла дать отпор, ударить, закричать. Увы, она простая служанка. Она не может это сделать – или потеряет все, чего добилась. К удивлению Сары, он действительно отпустил ее, причем так резко, что она пошатнулась, однако сохранила равновесие и проскользнула мимо него в прохладную тьму палаццо Контарини дель Боволо.

Даже пытаясь защититься своей ненавистью к нему, Сара знала, что их схватка не закончена.

Глава 2

– Я совершенно уверена, что ты права и Элизабет вскоре поймет это, – диктовала леди Меррил. – Передай сердечный привет тетушке Герти. Всем остальным тоже!

Отложив перо, Сара промокнула заключительные строчки письма и тайком потерла о колено уставшую руку. Корреспонденция леди Меррил, всегда большая, превратилась в гору писем, дожидавшихся их приезда. Но в этот день Сара занималась не только корреспонденцией хозяйки. После того как ей в комнату доставили ее побитый сундук, она быстро вытащила чернила и письменные принадлежности, чтобы набросать хоть несколько строк людям, для которых она что-то значила: сестрам Оуэн, с припиской для семилетнего сына Нэн, Джайлзу, «грозе» Харроу, Фрэнки, не имеющему постоянного адреса, но с которым можно было связаться, отправив письмо Кроу и Ларку; Гарри, теперь директору школы; и наконец Мэгги, особенно Мэгги, которая дольше и лучше всех знала Сару.

Едва она положила высохшую страницу, мистер де Лент потянулся через ее плечо, намеренно задев ей рукавом щеку, и взял законченное письмо матери.

– У вас красивый почерк, – сказал он, пробежав страницу критическим взглядом. – Такое впечатление, что вы с детства умели писать.

– Умела. – Но гордость Сары была мимолетной.

– Правда?

В тоне де Лента слышалось любопытство, и она сразу пожалела о своем признании, ибо гнев куда-то исчез, оставив ее без поддержки. Сара поднялась, забрала страницу, подложила к стопке, дожидавшейся подписи леди Меррил, затем передала ей готовую корреспонденцию и тут же отошла к окну. Подальше от сына хозяйки. Сквозь открытую дверь она слышала голоса девушек, весело болтающих в другой части апартаментов леди Меррил, и пыталась разобрать, о чем они говорят. Все, что угодно, только бы отвлечься от мрачного предчувствия насчет мистера де Лента.

– Бертран, перестань дразнить бедную девушку, – рассеянно сказала леди Меррил, ища глазами конец письма.

Она была дальнозоркой, но отказывалась носить очки по той причине, что в них она выглядит еще старше. Поэтому Сара читала и писала за нее.

– Наша Сара не возражает, правда, моя дорогая? – сказал де Лент.

Прозвучало вполне сердечно… если б не намек, резанувший ухо Сары. Она только молча сжала руками оконную раму, зная, что никто ее ответа и не ждет.

Она лишь в малой степени терпела мистера де Лента. Даже на пароходе он быстро сошелся с людьми своего толка, а когда леди Меррил запретила крепкие напитки, азартные игры и сомнительные рассказы в ее присутствии (скорее из лицемерия, думала Сара), он большую часть времени проводил вне общества своей матери.

Но после утреннего противостояния с Сарой он все время находился рядом с ней и матерью, внезапно, к большому раздражению своего камердинера и досаде горничной леди Меррил, проявив личный интерес к распаковке багажа. Сара пришла в замешательство, когда он тронул пальцами ее нижнее белье, прежде чем позволил итальянской горничной убрать его. Она только надеялась, что сына хозяйки скоро отвлечет еще какая-нибудь прихоть.

– Это совсем не то, чем представляется, да? Сара вздрогнула. Она не слышала, как подошел мистер де Лент.

– Не то, – согласилась она, делая вид, что речь идет о пейзаже.

Вполне безопасный ответ. Голубые средиземноморские небеса и мраморные дворцы, блестящие, словно перламутр, на краю сверкающего моря, – о такой Венеции она мечтала все долгое, медленное путешествие из Саутгемптона.

Но вода в лагуне была темная и мутная от ила, и от нее шел запах гнили, едкий даже для человека, выросшего в грязном квартале, а небо было скрыто влажной серой завесой.

– К счастью, завтра будет солнечно. Даже в Венеции есть туманные дни, но главным образом зимой, – сказал де Лент.

– Это хорошо, – произнесла Сара, когда его молчание затянулось.

Но вряд ли она действительно так считала. Что-то угрожающее чудилось в окутанных туманом улицах и черной воде каналов. Хотя здесь было и нечто полузнакомое, почти успокаивающее, словно они прихватили с собой частицу далекого Лондона, который она любила и ненавидела, по которому сейчас даже скучала…

Увы, Лондона здесь не было, как не было ее дома и никогда уже не будет. Единственное, что у нее здесь было, – это человек в тени, с пронзительным взглядом и мрачным лицом под капюшоном. Человек, наблюдавший за ней, как бы смехотворно это ни звучало. Должно быть, случайность… Видимо, незнакомец кого-то или чего-то ждал и, за неимением более интересного, наблюдал, как разгружают лодки. Мистер де Лент наверняка долго бы смеялся, если бы узнал, что она вообразила себе мужчину, смотревшего на нее по какой-либо другой причине, кроме скуки или злого умысла.

Но Сара не думала, что это было случайностью. Это тревожило ее и вместе с тем наполняло приятной силой. Она даже смогла вежливо улыбнуться сыну хозяйки, несмотря на его оскорбительно изучающий взгляд. Лицо мистера де Лента выразило недоумение, когда она с полуистеричным смешком прошмыгнула мимо.

Проглотив смех и отбросив глупые фантазии, Сара вернулась к уже подписанным леди Меррил письмам и занялась конвертами.

Себастьян оторвался от просмотра гроссбуха и взглянул на Джана, вошедшего в его контору. Молодой венецианец, рекомендованный Уитби, оказался именно тем человеком, который и требовался Себастьяну: осмотрительный, умный, образованный, заслуживающий доверия и очень красивый. К тому же это устраивало и самого Уитби, который всегда брал отпуск весной или летом. Перед отъездом Себастьяна из Англии поверенный заявил, что, поскольку их отсутствие совпадает, а работодатель официально мертв, его служба временно излишняя.

– Все в порядке, сэр, – без предисловий сообщил по-английски Джан. – К счастью, Бертран де Лент и его любовница будут вечером на маскараде у Беллини.

– Раздельно?

– Конечно, сэр.

– Хорошо. – Себастьян позволил себе удовлетворенный кивок. – Скажи девушке… как ее зовут?

– Доминика.

– Скажи Доминике, пусть будет готова… на всякий случай. Я не желаю никаких ошибок.

– Разумеется, сэр.

Коротко поклонившись, Джан вышел.

Странно не слышать обращений «милорд» или «ваше сиятельство», прежде настолько привычных Для него, думал Себастьян, возвращаясь к куче финансовых документов, которые до сих пор ни разу не удосужился просмотреть. Еще до несчастья с Аделой он приказал собрать бухгалтерские книги, возможно, из смутного предчувствия, что когда-нибудь его заинтересуют бумаги, касающиеся его имущества, но даже не раскрыл их. Судьба не перестает смеяться над ним: теперь он здесь, путешествует как сеньор Раймундо Гуэрра из Аргентины, а исполняет свои обязанности усерднее, чем в бытность пэром и землевладельцем.

Последние четыре месяца его изменили, этого нельзя отрицать. Себастьян потер ладонью подбородок, впервые чисто выбритый с тех пор, как он сменил Итон на Кембридж. Он не мог сказать, нравится ли ему его новая личность, но сейчас это не важно. По крайней мере, он так себе говорил, хотя по ночам, лежа без сна и глядя в полог над головой, он не был таким скептиком.

Внезапно Себастьян встал из-за стола, повернулся к окну и посмотрел на улицу. Внизу на тротуарах, окаймлявших каналы, мелькали редкие прохожие, по воде, словно акулы, скользили лодки. Кроме приглушенных шагов, случайных взрывов смеха и отдаленных звуков вездесущей музыки, он ничего больше не слышал. Полупустой город, как саваном, был окутан грезами о днях своего величия, его заброшенные дворцы хранили угасающие воспоминания о былой славе. Шорох колес экипажей и стук лошадиных копыт не нарушали задумчивую тишину дворцов и каналов, которую Себастьян, приезжая в Венецию, даже не замечал.

На этот раз праздная суета удовольствий не заглушала воспоминаний о путешествиях сюда с матерью в те счастливые времена, которые представлялись сейчас другой жизнью. То были приятные, чудные воспоминания, но события последних лет всегда заслоняли это золотое время, и каждый освещенный солнцем безмолвный миг стал казаться предзнаменованием грядущих проблем.

Да, Венеция тоже была проблемой, решил Себастьян. Ее печальная атмосфера навевала мрачные мысли, вызывала у него сомнения, заставляла не доверять себе. Знает ли он, кем был на самом деле? Способен ли он к исправлению? Или просто обманывает себя, потому что не может смотреть в лицо бездушному бездельнику, каким был раньше?

Скоро он уедет, и тогда его новоявленные сомнения останутся позади, в этом беспокоящем городе. Но сначала он должен исполнить свой долг. Чего бы это ни стоило.

* * *

С тайным облегчением Сара выскользнула из апартаментов леди Меррил и закрыла за собой дверь. Все комнаты их бельэтажа выходили на портего, как мистер де Лент назвал длинную запутанную лоджию, тянувшуюся по всей ширине палаццо – от фасада у канала до выхода в сад. Это был своего рода балкон, открытый с обеих сторон, и одновременно большая гостиная.

Холодный ночной ветер, дующий сквозь каменную резьбу балкона, принес острый соленый запах моря, который смыл зловоние каналов. Сара вздрогнула, плотнее стянула на груди шаль и направилась в конец лоджии, выходившей на канал. Светильники здесь не горели, зато газовый светлился из прохода к великолепной лестничной клетке. Видимо, когда палаццо было резиденцией хозяина, лестница просматривалась до нижней площадки, но теперь новые оштукатуренные стены без всякой лепнины и скромная дверь образовали нелепый прямоугольник, который нарушал чудесную архитектуру здания. Но кухня и жилые комнаты прислуги остались на прежнем месте, поэтому дверь внизу постоянно хлопала, когда служанки бегали туда и обратно, или была вообще открыта, как сейчас, если слуга ненадолго отлучался по какому-нибудь поручению.

Леди Анна, имевшая привычку всех расспрашивать, выяснила, что их бельэтаж, как и полуэтаж под ними, разделен на апартаменты из двух-трех комнат, и все жильцы собираются по вечерам в общей гостиной. Сара вдруг подумала, не одолжить ли ей у Юфимии Мортон платье, тогда она могла бы присоединиться к радушной компании внизу, смеяться и болтать как одна из них.

Сара покачала головой. Она знала, что ей там не место, и они бы тоже узнали, посмотрев на ее лицо. Все, чего ей действительно хочется, говорила она себе, – это поскорее отвести взгляд от гипнотического света внизу и перевести его на маленькую дверь, ведущую в ее спальню. Она слишком устала. Но устала задень не больше, чем всегда, обслуживая старую леди. Конечно, ее утомила не леди Меррил, а сын хозяйки, его странное, пристальное внимание к ней.

После ужина мистер де Лент засиделся над бокалом портвейна до тех пор, пока леди Меррил не заявила о своем намерении лечь спать. Наконец он встал, поклонился и вышел. Интерес мистера де Лента был для Сары весьма нежелательным, вызывал у нее тревогу, а сверкающий взгляд будил воспоминание о годах, которые она хотела забыть.

Но, кроме сына хозяйки, оставался еще человек в тени, воспоминание о котором не давало Саре покоя. Мрачное предчувствие сменялось тайным удовольствием, а то, в свою очередь, недоверием, что он смотрел именно на нее. И все же случайным наблюдателем он, можно поклясться, не был. А потом ушел.

Когда-то подобное внимание привело бы Сару в ужас, но здесь не было никого из ее прошлой жизни, кто мог бы ею теперь интересоваться. Что же нужно этому человеку?

Подойдя к своей комнате, Сара отбросила неопределенные предположения, открыла дверь и оказалась в маленькой, но удобной спальне. Помимо ее дорожного сундука, там стояли продолговатое зеркало, складная конторка, старинный платяной шкаф, слишком большой для вещей, которыми она располагала, и железная кровать, где на стеганом покрывале что-то сверкало и блестело в свете ее свечи.

Оставив дверь открытой, Сара осторожно двинулась вперед. Она почти боялась, что это какая-нибудь изощренная выходка мистера де Лента. Когда же она с высоко поднятой свечой пошла к кровати, блеск превратился в пену шелка и кружев, а сверкание – в ослепительные переливы драгоценностей.

Это было шелковое платье, каких Сара никогда прежде не видела, яркое сочетание голубого, розового и золотистого. Бесстыдно кричащий шик, волнующий и нелепый одновременно. Сверху лежала белая полумаска, инкрустированная цветными стразами, и записка.

Первым делом Сара взяла записку и развернула сложенный пополам белый листок невзрачной бумаги.

«Палаццо Беллини. Кампо Морозини.

Сегодня ночью.

Поклон».

И все. Ни подписи, ни адреса.

Мистер де Лент? Вряд ли, она знала его почерк. Конечно, по его просьбе записку мог написать и кто-то другой, а его преувеличенное внимание было только предисловием. Но мистер де Лент не имел удобного случая все устроить, и вообще такое не в его характере. К тому же сегодня он впервые оказывал ей столько внимания.

Сара погладила блестящий шелк. Должно быть, это костюм для одного из карнавалов, про которые говорил мистер де Лент. Ночью, в палаццо Беллини. Разумеется, она туда не пойдет. С ее стороны это было бы полнейшим безрассудством. Не только потому, что она отплатит неблагодарностью за великодушие леди Меррил, выскользнув на гулянье посреди ночи, словно какая-нибудь сладострастная судомойка. Она слишком хорошо знала, что сулят прогулки по городским улицам после наступления темноты.

Не говоря уж о том, что будет выглядеть настоящей шлюхой, одевшись как леди, но с лицом, выдающим ее ложь. Всем известно, что думает мужчина, когда видит такую женщину. Сара опять взглянула на маску и впервые заметила прикрепленную снизу вуаль. Ее лицо…

Поставив свечу на конторку, она заперла дверь, взяла маску и надела ее перед зеркалом. Твердая гладкая маска скрыла верхнюю часть лица, только глаза блестели сквозь прорези, обрамленные сверкающими стеклянными стразами. Золотистая вуаль могла скрыть все детали, но в то же время была достаточно прозрачной, чтобы намекнуть на форму ее губ и линию подбородка. Сара поняла, что в ней можно даже пить и есть, оставаясь неузнанной. Глядя на свое отражение в зеркале, она легко представила, что женщина под маской может казаться настоящей леди, привлекательной, вероятно, даже красивой.

Она сбросила платье, затем и кринолин. Широкие фижмы в стиле предреволюционного французского двора частично заменили ей обручи, и Сара быстро надела маскарадный костюм. Платье шилось для модной талии, поэтому женщине среднего размера было бы почти невозможно застегнуть его без посторонней помощи. К счастью, миниатюрность Сары позволила ей справиться с этим самостоятельно.

Крючки по обеим сторонам корсажа застегнулись легко, хотя глубокий вырез грозил выставить напоказ ее скромное нижнее белье. Она заткнула край сорочки в тесный лиф, потом на пробу расправила и сжала плечи, нагнулась, выпрямилась. Сорочка опять стала видна, но это если много двигаться.

Повернувшись к зеркалу, Сара изумленно ахнула.

Платье было удивительным. Розовые банты, каждый из которых был застегнут сверкающей брошью, каскадом ниспадали по корсажу. Роскошный сине-золотистый шелк, облегающий тело, струился вниз поверх пышной юбки. Везде розовые ленты, розетки из стразов, имитирующих драгоценные камни.

Изучающе глядя на свое отражение, Сара не осмеливалась верить, что платье может сделать ее такой изящной, что ее лицо скрыто под маской и вуалью. Конечно, она не слепая и видит, насколько кричаще безвкусен этот костюм, но кто бы его ни сшил, он явно обладал чувством красоты, ибо сумел добиться ослепительного эффекта. Блеск ее глаз вызван не только светом от свечи.

Она моргнула, чтобы остановить слезы, и повернулась к кровати, где дожидались своей очереди завитой белый парик и золотистые туфли с розовыми бантами, лежавшие на темном плаще.

Когда Сара их надела и опять посмотрела в зеркало, она уже приняла решение. Потребовалось всего несколько секунд, чтобы задуть свечу, выскользнуть из комнаты и запереть дверь. Сунув ключ в лиф, она бесшумно направилась вдоль портего к черной лестнице. На то, чтобы взять в гостиной карту города и ключ от входной двери, ушла еще пара минут.

По винтовой лестнице, ведущей в сад, она спускалась, держась рукой за оштукатуренную стену и нащупывая каждую ступеньку ногой. Когда ее пальцы коснулись двери, послышались голоса двух жильцов, проходивших мимо. Сара замерла, но голоса снова удалились, и она вышла наконец в мощенный плиткой внутренний двор. Подняв длинные юбки, она выскользнула за ворота и оказалась в узком переулке, пораженная собственной отвагой.

Впереди мерцали сквозь туман уличные фонари, маня ее дальше. В тусклом свете ближайшего из них карта была почти неразборчива, однако его все же хватило, чтобы указать ей дорогу. Она слышала звуки ночи: лай собак, кошачье мяуканье, сердитые и веселые голоса. Но без постоянного, как в Лондоне, грохота экипажей и лошадиного топота каждый звук тут выделялся, был сам по себе, вместо того чтобы сливаться с другими в монотонный шум, который всегда означал для Сары город. Хотя самыми чуждыми были песни, они слышались в темноте повсюду. Три голоса, четыре, десять – она не могла определить, ни сколько их, ни откуда они доносятся, – но все низкие, мужские, звучные. Кто поет, думала она, и почему?

Сара прибавила шаг и остановилась только на перекрестке, где соединялись несколько улиц, образуя площадь, которая на карте называлась «кампо». Дюжину таких она уже видела, пока шла сюда, единственное, что отличало ее от других, – это палаццо, освещенное золотым светом фонарей, откуда доносились музыка, смех да сотни знакомых и экзотических ароматов, перебивавших гнилостные запахи каналов.

Это здесь. Теперь выбор за ней. Она еще может вернуться в свою удобную маленькую спальню. Или может пренебречь осторожностью, шагнув навстречу приключениям, таинственному незнакомцу, ответу на вопрос, который не давал ей покоя с тех пор, как она покинула апартаменты леди Меррил: почему?

Сара шагнула вперед.

В толкотне душных комнат палаццо Беллини трудно было поверить, что слава и величие Республики остались в прошлом. Все гротескное и фантастическое нашло здесь свое воплощение, от тучных полуголых сатиров до грациозных девушек Борджиа, от ярко раскрашенных павлинов до высоких бледных единорогов с серебряным рогом.

Однако водоворот рогов и перьев, фальшивых мехов и сверкающих Масок не интересовал Себастьяна. Он стоял на крошечном островке свободного пространства у входа в зал, опираясь плечами о мраморную стену, и потягивал свое кьянти «Винсанто». Он был высок даже для англичанина и уж значительно выше венецианцев, поэтому смотрел поверх голов, украшенных плюмажами, на парадные двери.

Конечно, если бы она собиралась прийти, то к этому времени уже пришла бы. Но разве женщина может отвергнуть такое приглашение, какое он ей послал?

Вероятно, у де Лента были для нее другие планы на этот вечер. Предположение расстроило его, а поскольку он не знал почему, то расстроился еще больше. Нечто в поведении женщины, в выражении лица, когда она смотрела на своего хозяина, заставляло думать, что обращение де Лента ей неприятно и стеснительно.

Полная нелепость. Она всего лишь проститутка. Она может быть умной, очаровательной, раз стала любовницей де Лента, но ее репутацию, вернее, отсутствие таковой, изменить невозможно. Она придет.

Внезапно в толпе почитателей, окруживших певца, который полагался больше на силу звука, чем на свое умение, Себастьян увидел знакомый высокий парик и недоверчиво прищурился. До сих пор он смотрел только на парадные двери, зная, что не пропустит ее прихода, а она вошла се стороны каналов. Он поискал глазами Джана, чей пост был у той двери, и удовлетворенно кивнул ему.

В общем, как она вошла, не имеет значения. Она теперь у него в руках. Себастьян начал протискиваться вслед за качающимся белым париком, раздвигая плечами толпу нимф и солдат. Наконец он мог разглядеть и платье: определенно то самое, какое он выбрал в мануфактурной лавке.

И все же… спина гордо выпрямлена, даже медленная походка, когда она двигалась сквозь толпу, почти завораживала какой-то вкрадчивой, уверенной грацией.

Она только что подошла к лестнице, когда Себастьян протиснулся мимо последней фигуры, разделявшей их, протянул руку и слегка прикоснулся кончиками пальцев к ее гладкому плечу. Она резко повернулась.

Сара знала, что это должен быть он.

Лицо под тюрбаном полностью закрыто белоснежной маской, нос – как бугорок, губы неподвижные, холодные, бесчувственные. Но зеленые глаза даже сквозь прорези маски не казались холодными, и она инстинктивно чувствовала, что не могла ошибиться. Хотя опознать незнакомого человека после нескольких мимолетных взглядов вряд ли возможно, Сара знала, что это был он, с такой уверенностью, которая потрясла ее.

Она не замечала, что он такой высокий. Даже стоя на лестнице, она была ниже, чем он, и потому невольно смотрела на стеганую куртку, обтягивающую широкие плечи. Но более ошеломляющим было не это, а его присутствие. Шуты и монахини, поднимавшиеся и спускавшиеся по лестнице, беззастенчиво толкали Сару, а когда доходили до него, тут же освобождали место, уступая ему дорогу.

Его пальцы скользнули с ее плеча к руке. Ласка или просто движение? Сара не могла определить. Даже сквозь ткань рукава она чувствовала тепло его ладони, скользившей по ее телу, отчего сердце у нее вдруг заколотилось, щеки запылали. Он поднес ее руку к белым, застывшим губам, но глаза, эти глаза…

– Мадам Мария, полагаю?

Голос низкий, слегка властный, почти мрачный. Взгляд скользнул к ее рту, и Сара замерла. Как много он мог увидеть сквозь вуаль? Она вспомнила свои упражнения перед зеркалом. Немного, заверила она себя. Вообще ничего. Она стояла на виду, оставаясь невидимой, впервые она действительно свободна.

При этой мысли Сара громко засмеялась. Пусть звук получился хриплым, нерешительным, ибо она давно забыла про смех. Но ощущение было таким удивительным, что она снова засмеялась. Хотя он прищурился, глаза зловеще блеснули, сейчас ее это не волновало.

«Мария», сказал он. Вероятно, Мария Антуанетта. Она с любопытством оглядела его восточную пышность: алый тюрбан, изумрудную шелковую рубашку до колен, белые шаровары, слегка прикрывающие золотые туфли с загнутыми носами.

– Месье Мавр? – Она улыбнулась ему сквозь вуаль.

Сара понятия не имела, предназначал ли портной костюм для мавра, турка или араба, но это было весьма похоже.

– Угадали, – проскрипел он, затем быстро подхватил ее, развернул, и она снова увидела перед собой лестницу. – Там наверху танцы. Желаете присоединиться ко мне? – Не вопрос, утверждение.

Сара опять засмеялась, понимая, что он пытается запугать ее. Маленькая рябая Сара задрожала бы, смущенная собственным страхом и его самонадеянностью. Но теперь она уже освободилась от страха. Если б он мог знать, что скрывается под маской с вуалью, то не пригласил бы ее. Она не заслуживает внимания мужчины, склонного к грубым шуткам, даже мистер де Лент выбрал ее своей мишенью только потому, что она всегда под рукой. Мавр, должно быть, вообразил… нечто другое, нечто красивое, эфемерное и столь же обманчивое, как ее маска, что сам хотел увидеть. Именно такой она и была, по крайней мере на этот вечер. Сара дерзко вздернула подбородок, но в глубине души оставались щемящая тоска и медленное умирание мечты, в которую она в общем-то и не верила.

Потом последовало отрезвление. Не имеет значения, почему он послал ей наряд, почему хотел сейчас ее общества. Не имеет значения, противно ли ему ее лицо, извращенец он или садист, который наслаждается уродством. Ему что-то нужно от нее, а ей нужны от него мечта, воспоминание, красота.

– Разумеется, – ответила Сара на его последний вопрос.

Он быстро взглянул на нее, в его глазах было удивление, но волна самонадеянности уже несла ее к танцевальной площадке, которая ждала их наверху.

Когда они вошли в бальный зал, оркестр был едва слышен, его заглушала какофония песен и разговоров, танцевальная площадка, окруженная колоннами, была переполнена людьми в причудливых костюмах, и еще вдвое больше толпилось по периметру зала. Но Мавр просто двигался вперед, и препятствия таяли перед ним, пока он не остановился на маленьком свободном пространстве в середине площадки.

Как только оркестр из пяти музыкантов, вытесненный танцующими под колоннаду, заиграл вальс, Мавр повернул Сару лицом к себе и поклонился.

– Начнем, ваше величество?

– Конечно, мой Синдбад. – Она снова засмеялась, потому что могла.

До этого весь танцевальный опыт Сары ограничивался еженедельными часовыми уроками в женской школе Даннеферт, где при отсутствии партнеров девочки попеременно выполняли роль ведущих. Она даже не представляла, как велика разница между танцем с мужчиной, а не с хихикающими школьницами.

Это напоминало чудесную сказку, хотя она не была стыдливой Золушкой. Она чувствовала себя такой легкой, такой возбужденной, такой невероятно опытной. Мавр был высоким, но из-за пьянящего тумана в голове, окутавшего ее разум, он казался ей почти великаном, его грудь стеной перед ее лицом, так что Саре пришлось откинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Его прикосновения, его взгляды разжигали в ее теле огонь, и впервые это не сопровождалось унижением.

Площадка была переполнена, слишком переполнена, и когда они делали разворот рядом с греческой богиней, Мавр притянул Сару еще ближе. Она даже почувствовала давление его ног и вспомнила сотни неуклюжих столкновений, которые происходили под суровым взглядом учителя танцев. Но Мавр двигался сквозь этот хаос легко, словно дуновение ветра. Он вел их к открывшемуся на миг свободному пространству, не разжимая объятий, так что при каждом вдохе она чувствовала, как ее груди упираются ему в грудь. Леди обязана держать партнера на расстоянии, говорил ей разум. Она должна отодвинуться, восстановить надлежащую дистанцию, такое обращение было для леди оскорбительным.

В глубине души Сара знала, что она не леди. У нее теперь есть занятие, как у приличной работающей женщины… раньше не было и этого. Никогда она не может стать леди. Даже надев шелка и драгоценности. Поэтому Сара не отстранилась, когда Мавр наклонился к ней, и она почувствовала его дыхание на своей щеке. Его маска выглядела совершенно бесполой, но эти глаза и тело…

Улыбнувшись под вуалью белой маске, она спросила:

– Почему вы пригласили меня сюда?

Их плавное вальсирование превратилось в вихревое движение, которое закончилось, когда ее спина ударилась о колонну так, что у нее перехватило дыхание. Глаза Мавра сверкали, он молча смотрел на Сару, пока она пыталась отдышаться. Упираясь руками в колонну по обеим сторонам ее высокого парика, он всем своим весом прижал ее к холодному мрамору.

Она ловила взгляды других пар, скользивших мимо в безрассудной жажде наслаждений. Если б она крикнула, наверняка кто-нибудь из них пришел бы ей на помощь. Но Сара не хотела кричать, несмотря на боль в лопатках, да и нервную дрожь, бежавшую по спине, вызывало скорее возбуждение, чем страх.

Вероятно, Мавр что-то прочел в ее взгляде, поскольку выражение глаз у него слегка изменилось, и из-под маски донесся хриплый смешок, настолько же приятный, как голый череп ангела.

– Почему я вас пригласил? Это имеет значение? – ответил Мавр вопросом на ее полузабытый вопрос и чуть отодвинулся.

Прежде чем Сара успела открыть рот, он уже поднял свою маску, которая выглядела на его тюрбане словно лицо какого-нибудь двухголового восточного бога. И он действительно казался богом. Не Адонисом, конечно, но Плутоном он был настолько совершенным, что она даже подумала, не специально ли Персефона съела те зерна[2]. Над черным изгибом густых бровей – широкий умный лоб, сверкающие глаза – как твердые изумруды по обеим сторонам орлиного носа. Однако Сару привлек его рот, полный, кривившийся в ироничной полуулыбке, рот беспутного короля, двуполый в своей красоте и все-таки ужасно, неоспоримо мужской.

Ее скудные достоинства не заслуживали взгляда такого мужчины, как этот. Она бы сбежала, если бы он не загораживал ее своим телом. Но возможность снова прикоснуться к нему, хотя бы оттолкнуть, вызывала дрожь удовольствия, которое приковало ее к месту.

Увидев, что он собирается поднять вуаль, Сара крепко ухватилась за край, чтобы, пусть и ненадолго, продлить иллюзию. Какой бы странный каприз ни заставлял Мавра преследовать ее, этой правды он не выдержит.

– Нет.

– Как вам угодно, – пробормотал он и сжал ее подбородок сквозь вуаль.

Хватка осторожная, но в ней была сдерживаемая сила, она чувствовала швы его перчаток и тепло его рук. За секунду до того, как он стал наклоняться, она поняла, что он собирается делать, и каждая частица ее существа вспыхнула от радостного ожидания. Рот Мавра неумолимо приближался, и она раскрыла губы раньше, чем он коснулся их.

Жар. Удивительный, невероятный, влажный жар мягко-твердых губ. От этого почти нежного прикосновения что-то внутри у нее разорвалось, посылая сладкую боль. Мавр требовал, однако не крал, и она с радостью отдавала, шершавая вуаль царапала ей губы – мука и приятное возбуждение.

Когда Мавр поднял голову, Сара, открыв глаза, увидела, что он пристально смотрит на нее, пока она прижимается к его телу.

– Неудивительно… – Он вдруг умолк.

Она с изумлением обнаружила, что совершенство его облика чуть-чуть нарушилось, потемневшие глаза и два слабых пятна румянца на щеках делали его лицо мальчишеским, почти невинным. Если б не циничный смех. Он медленно провел по ее рту большим пальцем, и Сара прихватила его губами сквозь тонкую вуаль. Мавр сделал глубокий вдох, в котором слышалась легкая дрожь.

– Завтра ночью.

Он шагнул назад и, не успела Сара опомниться, растворился в толпе.

Услышав взрыв аплодисментов, потрясших бальный зал, она, еще околдованная, подумала, что хлопают ей, но все смотрели на оркестр, и до нее дошло, что просто закончился вальс.

Сара выбралась в портего, напрасно ища глазами алый тюрбан и белую маску. Действительно ли он был здесь? Или это ее больное воображение? Но ответ ей дала собственная вуаль, еще влажная от поцелуя. Сара лизнула, чтобы ощутить его вкус. Нет, память о нем ей не требуется. Завтра. Она снова увидит его завтра ночью.

Глава 3

Опираясь на балюстраду третьего этажа, Себастьян видел, как фигура в высоком белом парике идет к выходу. Тело у него задыхалось от жары под слоями шелка, мысли были в полном смятении. Где мог де Лент найти такую женщину?

Ее потрясающие глаза до сих пор не давали ему покоя. В этих глазах не было ни ложной застенчивости, ни скрытой расчетливости проститутки, они были как открытая книга, весь сумбур ее чувств на виду: радость, удовольствие, странная проказливость и не меньше всего страх. Он был достаточно честен с собой и признал, что ее страх возбуждал его, наполняя пьянящим ощущением собственной власти.

Полгода назад он, не задумываясь, использовал бы это в своих интересах. Но теперь подобное удовольствие становилось нежелательным, это осложняло его план, более того, побуждало к отвратительному, неминуемому сравнению: не то ли самое чувствовал де Лент, когда смотрел на Аделу?

Парик наконец исчез из виду, и Себастьян отвернулся. Нет, любовница де Лента хотела поцелуя не меньше, чем он. А насилие этого ублюдка не может быть названо даже соблазнением.

Тут между двумя средневековыми докторами появился Джан и сделал ему знак. Отбросив свои мысли, Себастьян последовал за ним, сейчас он не мог позволить себе отвлекаться от главного, несмотря на искушение и беспокойство. Сейчас он, впервые после разыгранной им смерти от несчастного случая, встретится со своим врагом. Этого момента Себастьян давно ждал с мрачной радостью и чувствовал, как в нем снова поднимается возбуждение. Что это было: влияние мстительной ярости или обманывающий себя демон?

Но все сомнения вкупе с другими мыслями остались позади, когда Джан открыл дверь маленькой боковой гостиной, жестом пригласив Себастьяна войти.

Де Лент, стоявший к двери спиной, лениво повернулся и с любопытством взглянул на него. Себастьян ощутил болезненный шок. Сам во многом изменившись со времени их последней встречи, он подсознательно рассчитывал увидеть подобное изменение в де Ленте. Но перед ним стоял все тот же изысканный джентльмен, которому он бросил вызов в клубе. Де Лент был, по своему обыкновению, в безупречном вечернем костюме, ставшем униформой почти для всех его ночных похождений. Лишь черная маска была данью характеру сегодняшнего празднества.

Когда он протянул руку для формального снисходительного пожатия, Себастьяна вдруг охватил безумный гнев. Как посмел он, чудовище, одеться джентльменом? Как посмел он держать себя с таким достоинством, если не заслуживает ничего, кроме презрения? Себастьян подумал, как легко покончить с этим прямо здесь: кинжал под ребра и толчок из окна.

Нет, де Лент заслуживает и худшего, но тогда он не узнает, почему его убили, не успеет оценить свои грехи, свое наказание. Он умрет, оставшись для общества уважаемым человеком, предательски убитым в вероломных лабиринтах политики и нравственности, какими была Венеция.

Поэтому Себастьян ответил на рукопожатие. Это все, что он мог сделать, чтобы не отшвырнуть руку де Лента и не ударить кулаком в черную маску. Он думал, что готов к этой встрече, он сотню раз мысленно разыгрывал ее, а теперь едва сохраняет самообладание.

– Я получил вашу записку, – по-итальянски, но с сильным акцентом сказал де Лент. – На сегодня у меня еще три приглашения. Но от английских джентльменов.

– И все же вы ответили на мое. Себастьяну хватило присутствия духа внести в свой итальянский легкий привкус испанского. Он рассчитывал, что за двумя чужими языками де Лент не способен узнать голос умершего человека.

– Надеюсь, оно того заслуживает.

– От нашего общего друга я слышал, что вы человек утонченных вкусов. – Себастьян чувствовал себя шутом. Наверняка де Лент видит его насквозь…

– Возможно.

Поймав его подозрительный взгляд, Себастьян заставил себя выразиться более определенно:

– Мой собственный вкус, как и вкус нашего друга, тоже не соответствует общепринятому. Красивая женщина – бесподобное украшение мужской постели… до тех пор, конечно, пока ее не сменяет еще более красивый мужчина.

Де Лент удивленно прищурился, когда понял, о чем он говорит. В Англии столь откровенный разговор мог привести к уголовному обвинению. Но теперь Англия была очень далеко, и как только его удивление прошло, в глазах де Лента мелькнул интерес. Себастьян начал верить, что в конце концов его шарада будет разыграна.

– Да, Венеция – город удовольствий, – сказал он, сдерживая рвение. – Всяческих удовольствий. Многие гондольеры могут стать услужливыми, как любая куртизанка… за надлежащую плату. Если желаете, я представлю вас тем, кому присуще… сочувствие.

Де Лент засмеялся, качая головой, и первая из его оборон пала.

– Боюсь, старина Мэнсфилд ввел вас в заблуждение. Это ведь Мэнсфилд, не так ли?

Себастьян неопределенно пожал плечами.

– Во всяком случае, этот порок я считаю для себя неприемлемым. – Де Лент качнулся на каблуках, в голосе чувствовалась улыбка.

– Тогда, видимо, есть и другие? Миссис Джеффрис не имеет монополии на дома, где любовная боль, возможно, немного буквальнее, чем в обычном понимании.

Де Лент снова покачал головой:

– И тут мои вкусы имеют другую направленность, и я не понимаю вашего желания помочь мне, если бы даже имел такую склонность.

Последние слова казались достаточно невинными, однако де Лент произнес их с легким нажимом, словно ему хотелось быть понятым. Себастьян изобразил застенчивое покашливание.

– Дело в том, что сейчас я испытываю некоторые материальные затруднения. А поскольку я знаю все городские закоулки лучше других эмигрантов, то помогаю всем приезжим, облегчая им путь к удовольствиям.

Де Лент захохотал.

– Да ты всего лишь сводник!

Себастьян оскорблено выпрямился, одновременно пытаясь сдержать торжество в голосе:

– Если вас не интересуют мои услуги, тут есть много других желающих. – Он повернулся и сделал вид, что уходит.

– Стой, парень. Я только немного пошутил над твоими затруднениями. Я не говорю, что меня это не интересует.

Себастьян вернулся, его улыбка под маской стала злобно-насмешливой.

– Рад слышать это, синьор. Что именно вас интересует?

– Мои интересы… разнообразны. Мне уже надоели привлекательные маленькие шлюхи от шестнадцати до сорока. Я хочу расширить свои познания.

– Что вы предпочитаете? Женщину, которая не проститутка? Которая уродлива, обезображена?

– Да, и более того. Я их коллекционирую. Жирных и тощих. Старых и молоденьких. И очень, очень юных. – Глаза в прорезях черной маски плотоядно блестели.

– Кажется, у меня есть девочка на ваш вкус. – Себастьян заставил себя выдавить эти слова. – Я могу вас познакомить сегодня…

– Это не к спеху, – ответил де Лент.

– Тогда завтра.

– Да. Завтра подойдет. Но сначала я хотел бы увидеть лицо моего… партнера.

На этот раз засмеялся Себастьян.

– Я предпочитаю маску. Завтра вы получите другое письмо, оно будет послано с той же предосторожностью, как и первое. А теперь я должен попрощаться, у меня еще много дел на вечер.

Формально поклонившись своему врагу, Себастьян вышел, прежний гнев и злое ликование по пятам следовали за ним, пока он спускался по лестнице. Он не мог забыть темные глаза женщины, и это воспоминание накладывалось на воспоминание о лице улыбающегося де Лента.

* * *

Следующий день был ясным. Очищенный дождем воздух сохранил только намек на вчерашние гнилостные запахи в каналах. Из окна спальни Сара видела кусок голубого неба, солнце уже согрело красные черепичные крыши и желтый камень стен. Теперь она могла поверить, что действительно была в той Италии, о которой так красочно повествовалось в путеводителе.

При ярком свете дня уже почти не верилось, что ночные события произошли наяву, а не во сне. Забыв про чистую сорочку в руке, Сара прижала кончики пальцев к губам, где Мавр их целовал. Могло ли это быть на самом деле?

Но доказательство осталось. Когда Сара открыла платяной шкаф, внутри лежал маскарадный костюм, казавшийся теперь немного потускневшим.

Хотя не было ответа на вопросы, которые мучили ее с тех пор, как она следила за незнакомцем, Сара одевалась с улыбкой, чувствуя себя необъяснимо беззаботной. Она скоро увидит его, так он ей сказал, и она верила. Без всяких разумных оснований для своей веры, что противоречило ее характеру и жизненному опыту.

Сара не знала, чего он хотел от нее, и ей было все равно. Прекрасные воспоминания о прошлой ночи делали ее безрассудной и живой. Ни один мужчина ничего от нее до сих пор не хотел, даже саму ее, так что она была в радостном настроении.

Но чудесное ощущение пропало, когда Сара увидела в портего накрытый к завтраку стол и мистера де Лента, сидевшего на одном из двух занятых стульев. Леди Меррил она приветствовала с искренней теплотой, а мистера де Лента сдержанно, зная, что он способен извратить любое слово, которое она произнесет.

Сара напрасно беспокоилась. Какое бы расположение духа ни заставляло вчера мистера де Лента мучить ее, сегодня оно прошло так же быстро, как и появилось. Леди Меррил, всегда медленно просыпавшаяся, сидела молча, пока мистер де Лент добродушно болтал о еде, погоде, достопримечательностях Венеции, но это внезапное дружелюбие пугало Сару больше, чем любое из его рассчитанных оскорблений. В такие дни, как этот, когда он был сердечным и дружелюбным, жгучая ненависть к мистеру де Ленту заставляла ее чувствовать себя мелочной и глупой, почти верить, что все его маленькие жестокости – просто шутки, а она была слишком недоброжелательной и принимала их за чистую монету.

Она почти жалела, что ей не хватит смелости признаться ему в ночном приключении, увидеть его лицо, когда она расскажет ему, как мужчина захотел танцевать с ней, даже поцеловать ее, причем не ради насмешки. Мысль была глупой, и Сара прикусила язык, но воображаемая реакция мистера де Лента очень веселила ее, пока она завтракала.

Наконец мистер де Лент встал из-за стола, вынул из букета, стоявшего в центре, две розы, воткнул одну в прическу матери, вторую в строгий пучок Сары и вышел. Леди Меррил еще смеялась, когда из своих комнат вылетели леди Анна и сестры Мортон, за которыми следовала гувернантка мисс Харкер, сурово хмуря брови.

Леди Анна держала перед собой огромную охапку лилий. Она засунула цветы в вазу, потеснив розы, потом, запыхавшаяся и смеющаяся, шлепнулась на стул напротив бабушки.

– Право, Анна, я почти не вижу тебя за этими цветами, – сказала та.

Мисс Эффи подхватила вазу, но прежде чем она поставила ее на буфет, обе сестры понюхали цветы, обвиняюще взглянули на подругу и сели завтракать.

Глаза у леди Меррил весело блеснули, наверное, она, как и Сара, подумала, что леди Анна огорчила своих подруг, не рассказав им о происхождении букета. Эта мысль Саре тоже не понравилась. Сначала карнавальный наряд в ее комнате, теперь громадный букет лилий, подходящих больше для похорон, чем для ухаживания, у леди Анны. Что происходит? Ведь нельзя же считать это простым совпадением?

Но леди Меррил без малейшего признака беспокойства вернулась к еде, и Сара опять прикусила язык. Это всего лишь ее подозрения, она не могла рассказать о них хозяйке, не открыв больше того, что намеревалась. Она могла подождать. Ответы, если они есть, к этому времени уже появятся. Глядя на молоденьких девушек, теперь возбужденно шептавшихся и хихикающих, Сара внезапно подумала, что ответы могут предназначаться не только им, но и ей.

* * *

Было уже за полдень, когда три гондолы наконец стукнулись о причальную лестницу Моло. Сначала мистер де Лент помог леди Меррил выйти на Пьяццетту. Леди Анна и мисс Эффи выбрались из своей гондолы, бесцеремонно оттеснив других пассажиров. Мисс Мортон высадилась с большим достоинством, за ней последовала Сара.

Она почти сразу отстала. Леди Меррил шла под руку с мистером де Лентом и, видимо, не нуждалась в ее обществе, поэтому Сара была счастлива держаться подальше от сына хозяйки. Она позволила себе роскошь внимательно смотреть вокруг, на странную глыбу, здание с плоской крышей, бывшее Дворцом дожей, на знаменитый собор, поднимавшийся за ним.

– Правда, ужасный? – заявила леди Анна, идущая под руку с Мортонами, и указала на собор.

– Он больше похож на какой-то языческий храм, чем на церковь, – согласилась мисс Мортон.

– Он византийский, построен в традициях святой Софии, – объяснила Сара, вспомнив отрывок из путеводителя.

Три девушки сразу остановились и повернулись, их лица выражали недоверчивое изумление. Господи, почему она всегда болтает, хотя давно поняла, что молчание – золото? И почему, когда бы она это ни сделала, люди смотрят на нее с таким выражением, будто она говорящая свинья? Минуло уже шесть лет с тех пор, как она покинула бесчестье своего «муравейника», и четыре года, как она не позволяла себе даже мысленно использовать уличный жаргон. И все равно этого было недостаточно.

Молча посмотрев на нее, девушки снова отвернулись и продолжили свою беспечную прогулку.

– Не могу понять, зачем они вообще такое построили, – сказала мисс Эффи.

Юные леди принялись сравнивать здание с каждым собором, каждой приходской церковью, которые они видели в Англии либо во Франции.

До сегодняшнего дня Сара видела только несколько соборов, и все из них в Лондоне. Но когда они приблизились к зданию, она решила, что базилика с ее причудливыми куполами, с азиатскими остроконечными арками, блестевшими от золотых плиток, неотразимо экзотична. Она бы прекрасно выглядела в Марокко или Константинополе, для Италии она, казалось бы, совершенно не подходила, и все же, как ни странно, смотрелась величественно. Сара медленно откинула голову, пытаясь разглядеть мозаику фасадных арок и детали четырех бронзовых коней, венчающих, центральный портал. За это время остальные уже исчезли внутри, и она поспешила следом.

Когда глаза привыкли к полутьме, она поняла, что весь потолок здесь покрывали мозаики – сотни мозаичных фигур были выложены на мерцающем золотом фоне.

При этом безупречный свет, вливавшийся сквозь высокие окна, не затмевал тут краски потолка, наоборот, купола и арки изысканно блестели. Эта неземная красота будила воображение и вызывала иллюзии наподобие тех, которые она прошлой ночью разделяла с Мавром.

Вздрогнув, Сара с беспокойством огляделась, почти уверенная, что почувствовала его взгляд. На свободном пространстве стояли группы туристов, возле алтаря молились немногочисленные венецианцы. Никто не мог быть переодетым Мавром.

И все-таки ощущение, что он рядом, не проходило. Сара представляла его зеленые глаза, устремленные на нее из тени за колоннами, слышала его голос в каждом эхе. Даже когда ее здравый смысл отверг это как полнейшее безрассудство, она чувствовала его присутствие.

Леди Меррил под руку с сыном обходила церковь, делая замечания насчет Пала д'Оро, сюжета похищения тела святого Марка, роскошного золотого алтаря в ризнице. Девушки шли следом, но Сара продолжала стоять у входа, разрываясь между желаниями скрыть лицо и заглянуть в каждый темный угол, пока не обнаружит своего наблюдателя.

Наконец леди Меррил, устав от созерцания церкви, опять вывела девушек на Пьяццу. Сара с огромным облегчением последовала за ними. Солнечный день, ярко-голубое небо и широкое пространство земного булыжника должны были рассеять дурное предчувствие.

Но увы.

Пока Сара в тревоге стояла рядом с леди Меррил, девушки критиковали колокольню: странность ее красного кирпича в море белого, ее пропорции, ее неудобное расположение на Пьяцце. Леди Меррил без всякого признака беспокойства снисходительно смотрела на них.

С моря подул ветерок, и Сара вздрогнула, когда волоски на ее руках встали дыбом. Она интуитивно знала, что он тут, близко, наблюдает. Пусть остальные слепы и глухи к ощущению, которое шлет ей сигналы тревоги, оно тем не менее было реальным. Пропала радость, когда она подумала, что снова увидится с Мавром. Здесь, в перешитом бомбазиновом платье, с рябым лицом, открытым солнцу, она предстанет сама собой. Но главным и более сильным, чем ее эгоистическое желание избежать разоблачения, было новое чувство опасности, беспокоящее и неожиданное.

Закончив уничтожающую критику несчастной колокольни, леди Анна подошла к бабушке и сообщила о намерении забраться наверх.

– Я слишком для этого стара, – ответила леди Меррил, радуясь избытку ее энергии. – Но Бертран останется со мной, а Сара займет мое место попечительницы вашего девичьего целомудрия. Удачно, что она пошла с нами. Кто знает, какая нечестивая личность может скрываться наверху? – Она улыбнулась собственной шутке.

– Да, мадам, – пробормотала Сара.

Роль для нее самая неподходящая. Как ей быть дуэньей трех невинных младенцев, если она вчера тайком бегала на свидание. Но делать нечего, и она подчинилась.

Девушки не стали ее ждать. Леди Анна и мисс Мортон шепотом вели оживленную беседу, мисс Эффи, идущая сзади, пыталась услышать. Видимо, леди Анна в конце концов разгласила им свою великую тайну, которая так волновала подруг все утро. Сара не делала попытки что-либо выяснить. Поскольку леди Меррил не беспокоится, подслушивание в ее обязанности не входит, а у нее было к этому врожденное отвращение.

Так что Сара тайком оглядывала иностранцев и местных жителей, гулявших по площади или сидевших в кафе под длинными портиками. Мог ли один из них быть Мавром? Нет, все недостаточно высокие, кроме того, она не чувствует здесь его присутствия.

Девушки уже нырнули в открытую дверь лоджии. После короткого разговора на смеси английского с итальянским они дали смотрителю пригоршню монет, вошли в башню и начали взбираться по трапу, служившему здесь лестницей.

В маленькой убогой комнатке смотрителя Сара увидела старую кривозубую женщину, которая что-то готовила на железной печке для еще более кривозубого старика. Тот разрешающе махнул ей. К счастью, леди Анна уже заплатила за ее вход, и она с видом настоящей дуэньи начала степенно подниматься по трапу. Сара усмехнулась. Образец приличия не в состоянии выбросить из головы мысли о мужчине, который ее поцеловал.

Восхождение на колокольню было долгим, и она даже при медленном подъеме слегка запыхалась, пока вышла на солнечный свет. Девушки уже облокотились на подоконник колокольни, смеясь и восхищаясь открывшимся видом.

Когда Сара училась в школе, ежедневные прогулки были обязательными, а на службе у леди Меррил она практически вела жизнь затворницы, поэтому ей пришлось остановиться на пороге звонницы, чтобы перевести дух. Наконец она вошла и сразу обнаружила, что они тут не одни: в дальнем конце, полускрытая куполами, стояла высокая темная фигура.

Мавр. Она знала это. Хотя он стоял к ней спиной, хотя его волосы, бывшие прошлой ночью под тюрбаном, сейчас локонами падали на воротник, но каждая линия его тела, надменная осанка была совершенно узнаваемы.

Он не должен ее видеть. Эта мысль была воплем отчаяния. Теперь он уже не сможет не заметить ее обезображенное лицо, а она не может и не допустит, чтобы это произошло.

Она круто развернулась и начала спускаться по трапу, но, сделав несколько шагов, вспомнила о своих обязанностях дуэньи. Она замерла и стояла в нерешительности, пока легкий шорох за спиной не заставил ее оглянуться.

Сара машинально прикрыла щеки ладонями. Он уже повернулся, однако его взгляд не искал ее в темноте лестничной клетки. Она бы поклялась, что он ее вообще не заметил, если б в его усмешке, хотя и едва различимой, не было чего-то непристойного. Господи, неужели он понял, что это она? Или это лишь плод ее воображения? Да, он явно смотрел на трех девушек, продолжавших стоять к нему спиной. Его надменная осанка изменилась, плечи опустились, аристократическая гордость внезапно слетела с него. Он шагнул вперед… к леди Анне.

На долю секунды в голове у нее мелькнуло предостережение леди Меррил насчет личности, скрывающейся наверху, и Сара уже хотела броситься к девушкам. Но тут он заговорил, и она снова замерла.

– Миледи. – Это было сказано с гортанным акцентом венецианского диалекта.

Лишь теперь Сара поняла, что на нем другой костюм, другая маскировка: грубая одежда местного чернорабочего.

Повернувшись, девушка с презрительным удивлением взглянула на него. Однако униженным он явно себя не чувствовал. Да и с чего бы? Он был таким же чернорабочим, как и Мавром. Из своего укрытия Сара заметила его протянутую руку. Леди Анна, стоявшая с открытым ртом, без сопротивления позволила сунуть ей помятый листок бумаги.

– Мой хозяин просил меня передать это вам.

Он поклонился. На лестничной клетке стало темно, когда он заполнил собой дверной проем, и Сара едва успела отвернуть лицо к стене, потому что он уже проходил мимо. Теплые пальцы коснулись ее голой шеи, потом он ушел.

Сара устало двинулась наверх, она должна что-то сделать, что-то сказать, чтобы как-то исправить случившееся. Но леди Анна только с презрением и вызовом посмотрела на нее, разворачивая записку. Если потребовать у девушки письмо, она все равно не подчинится, а Сара не могла вынести унижения, сплетничая леди Меррил, и, что еще хуже, вопросов о ее собственном странном поведении, которые могла ей задать в ответ леди Анна. К тому же это было бы лицемерием, раз она все еще чувствует на шее прикосновение Мавра. Кто он и что означает его жест? Ласку, предупреждение? То и другое? А если предупреждение, тогда о чем?

Решив, что Сара достаточно запугана, сестры Мортон окружили леди Анну, пока та читала письмо. Девушки возбужденно шептались и загораживали листок, чтобы Сара не могла увидеть ни строчки. Закончив, они прошмыгнули мимо нее и побежали вниз, словно боялись, что она попытается отобрать у них записку, если они тут останутся.

Попытка удержать их была бы бесполезной. Признав свое поражение, Сара позволила себе полюбоваться видом, которым девушки так многоречиво восхищались. Далеко внизу раскинулась панорама города – красный кирпич, белый камень и черепичные крыши простирались до морского берега. А далее Сара видела перламутровый блеск лагуны. На расстоянии лабиринт каналов и улочек выглядел как единая каменная кладка. Город казался таинственным даже с этой выгодной позиции, откуда все было на виду.

Возвращаясь к трапу, Сара с непонятным удовольствием подумала о записке Мавра, он тоже был человеком таинственным.

* * *

Поскольку леди Анна, к явному удивлению бабушки, заявила, что есть на улице под портиком – это вульгарная иностранная привычка, долгое чаепитие проходило в позолоченных комнатах кафе «Флориан» на Пьяцце. Затем все отправились к своим гондолам. Леди Анна и сестры Мортон ушли вперед, занятые разговором.

До Моло еще оставалось несколько метров, когда леди Анна вдруг замерла, глядя на лодки, и сестры под взрывы смеха потянули ее дальше. Леди Меррил не обратила на девушек никакого внимания и продолжала спокойную прогулку, но Сара поняла, что леди Анна смотрит на одного из гондольеров, который ждал их у причала Моло. Разумеется, он так же держал весло, как и другие, так же коснулся рукой шляпы при их приближении. Только его одежда, пусть и соответствующего белого цвета, была слишком хороша для простого гондольера, а лицо слишком красиво, такую красоту многие женщины считают неотразимой. Оглянувшись на девушек, Сара не сомневалась, что знает содержание записки Мавра, как будто сама ее прочла.

Леди Анна и мисс Мортон сели в первую гондолу, держась за руки и с восхищением разглядывая красивого юношу. Сара бросила полу отчаянный взгляд на леди Меррил, увидела, что хозяйка одарила девушек спокойной улыбкой, и совсем пала духом. Какая бы игра тут ни велась, она не столь безобидна, в этом Сара была уверена. Но что она могла сделать?

Леди Меррил приняла бы ее слова за беспочвенные подозрения и сплетни, причиной чему могла быть ее собственная безнравственность.

Голова у Сары пухла от вопросов. Почему Мавр послал за ней прошлой ночью? Почему он ее поцеловал? Может, он рассчитывал получить сведения, чтобы похитить леди Анну? Может, хотел выкуп… или собирался тайно бежать с девушкой в надежде на щедрое брачное соглашение, когда их поймают. А может, он действительно работал на этого лжегондольера…

Одно предположение сменялось другим, еще более невероятным. Однако Сара молча села вслед за раздраженной мисс Эффи во вторую лодку, пока мистер де Лент помогал матери устроиться в третьей.

Когда они плыли назад, из гондолы леди Анны постоянно доносился смех. И хотя Сара все это время с беспокойством ожидала внезапной ловушки, они благополучно вернулись в палаццо. Только мисс Мортон, желая получше рассмотреть какой-то береговой знак, случайно уронила в канал носовой платок.

Глава 4

Себастьян задумчиво смотрел из окна казино «Джалло», благодаря свою удачу, которая заставила леди Анну влезть на колокольню только в сопровождении подруг и любовницы де Лента.

Передать ей записку не составило никакого труда, хотя поначалу он собирался использовать колокольню только для слежки за девушкой, чтобы найти благоприятную возможность. Он был вполне доволен и тем, что увидел сам, и отчетом Джана.

Однако не эта победа занимала мысли Себастьяна, а преследующий его образ маленькой женщины в тускло-коричневом шерстяном платье и старомодной шляпе, отвернувшей лицо к кирпичной стене.

Эти мысли тут же рассеялись, когда в дверь гостиной постучали. Тряхнув головой, Себастьян взглянул на карманные часы. Ровно девять. Чем бы де Лент ни занимался, он всегда приходил без опоздания. Себастьян захлопнул крышку часов, сунул их в специальный кармашек и подошел к зеркалу. Да, полумаска закреплена правильно, мягкая шляпа прикрывает волосы. Де Лент ни разу не видел его без модных бачек, теперь чисто выбритый подбородок делает его столь же неузнаваемым, как и любая полная маска.

– Войдите, – по-итальянски пригласил он.

Двойные двери распахнулись, впустив дворецкого-испанца (где только Джан сумел отыскать его?), за которым следовал безупречно одетый джентльмен.

– Сеньор де Лент, – нараспев произнес дворецкий, поклонился и закрыл за ним дверь.

На этот раз Себастьян уже более спокойно встретился лицом к лицу с человеком, напавшим на Аделу и едва не убившим его самого. Прежний гнев еще кипел глубоко внутри, но ярость постепенно истощила себя. Признак ли это спасения или только другая слабость и непостоянство, которые не позволяют ему все время одинаково ненавидеть де Линтаг?

– Уважаемый синьор, – произнес Себастьян по-итальянски, но с акцентом, характерным для сеньора Гуэрры. – Я очень рад, что вы смогли прийти.

– Ни за что бы на свете это не пропустил, – ответил де Лент, вольно располагаясь в предложенном кресле.

Он улыбнулся. Лицо румяное, светится здоровьем.

– Выпьете? – Себастьян налил себе щедрую порцию рома, ибо сейчас крайне в этом нуждался.

Когда де Лент покачал головой, он сел напротив и быстро сделал глоток из высокого бокала.

– Обычно я не столь… вовлечен вдела подобного рода, синьор, но я хотел убедиться, что это соответствует вашему пристрастию. – Себастьян придал голосу нотку беспокойства в надежде, что она скроет более резкие чувства. – Я бы хотел, чтобы один из друзей Мэнсфилда передал хороший отзыв обо мне.

Де Лент засмеялся.

– Потому что многие из наших друзей одинаково развращены? Все, что вам угодно. Если девушка здесь…

– Она здесь. – Себастьян повысил голос, чтобы его слышали за дверью. – Доминика! Доминика!

Когда проститутка быстро вошла в комнату, он краем глаза наблюдал за де Лентом. Из достоверных источников он знал, что ей двадцать лет, хотя на вид не больше двенадцати. С огромными кроткими глазами, нежным пухлым личиком она выглядела красивой, невинной и тягостно юной.

Увидев ее, де Лент выпрямился, глаза у него засверкали.

– Привет, Доминика. – Голос тихий, словно она была маленьким зверьком, которого он старался не испугать.

Доминика прекрасно играла свою роль. Огромные глаза лани с притворной неуверенностью смотрели на Себастьяна.

– Подойди сюда, – приказал он, борясь с противной тяжестью в желудке.

Даже зная, что все это одно притворство, Себастьян чувствовал себя подлецом, когда женщина-ребенок нерешительно шла к де Ленту. Тот посадил ее на колено и стал покачивать, извращенно пародируя отеческую заботу. Она хихикнула.

– Очень мила, – одобрительно сказал де Лент.

– Тогда я вас покину. – Себастьян встал.

– Плата?

– Ее мать придет, когда вы закончите, хотя утром я вернусь, если вы еще будете здесь. Всего хорошего, синьор.

Стремительно выйдя из комнаты, Себастьян прислонился к закрывшейся за ним двери.

Что он делает?

Но потом он вспомнил Аделу, то, что она пережила, оттолкнулся от стены и решительно зашагал по коридору. Он делает то, что должен, хотя это лишь малая часть кары.

Однако не Адела, а неприметная женщина в черном тревожила его душу, когда он плыл в гондоле по каналам. И сегодня ночью, как он надеялся, этой раздвоенности будет положен конец.

Мистер де Лент не ужинал дома, мисс Харкер еще несколько часов назад ушла в свою комнату. Леди Меррил, которая всегда говорила, что старым женщинам вроде нее много времени для сна не требуется, наконец тоже отправилась в спальню. Там Сара по желанию хозяйки читала ей стихи из любимого посмертного сборника Байрона, а горничная тем временем готовила старую леди ко сну. Через полчаса леди Меррил легла в постель, лампы были погашены, и Сара освободилась от своих обязанностей до утра.

Идя к себе в комнату, она думала о событиях этого дня, казавшихся ей весьма странными. Руки у нее так дрожали, что она только со второго раза отперла дверь спальни. Виной тому нервное истощение, решительно сказала она себе, зная, что это лишь часть правды.

Ей хотелось убежать от всего случившегося за день: от записки, про которую она не сказала леди Меррил, от подозрений, о которых не могла ей сказать, от растущего ощущения, что должно случиться нечто ужасное, в чем будет виновата лишь она. Вчерашнее обещание Мавра казалось ей счастливым избавлением, хотя вообще не имело смысла, поскольку именно он был причиной всех ее страхов и смятения.

Когда дверь открылась, Сара с громко бьющимся сердцем, подняв высоко свечу, пошла к кровати.

На стеганом покрывале не оказалось ни другого платья, ни другого письма. Ничего.

Она с разочарованием села на матрас. Чего бы Мавр ни хотел от нее, видимо, он это получил, для него и для его планов она больше не имеет значения.

– Я освободилась, – громко сказала она.

Все равно ничего хорошего из второго приглашения выйти не могло. Она рада покончить с ним и его переодеваниями. Но даже повторив сотню раз эти разумные уверения, она представила свое будущее: унылая, бесцветная жизнь в роли сиделки престарелых леди, пока она тоже не состарится, будет негодной для работы и вернется туда, где родилась.

Крепко зажмурившись, Сара поставила свечу на ночной столик с большей силой, чем требовалось, задела аккуратную стопку книг, и ей пришлось схватиться за подсвечник, чтобы удержать его на краю стола. Французский учебник для начинающих, английская грамматика, учебник по географии лежали под ее новейшими приобретениями – старым экземпляром путеводителя по Венеции, купленным на деньги, которые она скопила, и брошенными женскими журналами, которые леди Анна и Мортоны привезли с собой. Столько грез и разочарований.

После шестнадцати лет, скрашенных только дружбой с Мэгги и общением с их удивительной семьей, она рассчитывала, что, получив кое-какое образование, сумеет добиться успеха. Мэгги нашла себя в муже и развитии своего голоса, Нэн – в заботе о младшей сестре и маленьком сыне. Гарри стал учителем. Фрэнки не сомневался, что его место всегда было на улицах, где он родился.

А кто она, Сара? Этот вопрос уже много лет преследовал ее, хотя она не задавала его в те отчаянные дни, когда ей достаточно было иметь еду и часть сухой постели. Она не сестра, не мать, не жена. Два года после замужества Мэгги и еще четыре года, пока Мэгги оплачивала ее учебу в школе для леди, она думала, что единственное, чего она хочет, – это респектабельность. Но затем поняла, что это неправда. Она страстно желала найти свое место в обществе, быть признанной им даже без обычного титулованного родства, какое имеют другие женщины. И пусть она сама непривлекательна, ей страстно хотелось быть частью чего-то красивого.

Вот почему Сара избегала всего, что напоминало ей о безобразии улиц, о ее чувстве неполноценности, с которым она так долго боролась. Вот почему ее так манила Венеция, вот почему она так хотела, чтобы Мавр выполнил свое обещание.

Покорно вздохнув, Сара вслепую потянулась за одним из журналов, но едва уловимый шелест заставил ее оглянуться в тот момент, когда на стол, как маленькое видение, упал кусочек бумаги.

Вот оно. Лист обычной почтовой бумаги, теперь запечатанный каплями воска. Она дрожащими руками сняла его, и по столу покатилось что-то гладкое и круглое.

Это была жемчужина. Сара машинально попробовала ее на зуб, как научилась это делать на улицах. Настоящая. Должно быть, еще один подарок, но почему Мавр присылает ей нечто столь экстравагантное?

Развернув записку, она узнала почерк:

«Площадь Манин. Как только сможете».

Себастьян ловким ударом длинного весла остановил гондолу у причальной лестницы. Он предпочитал эту лодку, когда греб сам, более короткую, чем гондола, с единственной открытой скамьей, без темного верха над пассажирским отсеком.

Перед ним была площадь, серая в газовом свете и ночном тумане маленькая площадь, совершенно пустая… если не считать маленькую темную фигуру, стоявшую в ореоле белой дымки от фонаря, да столь же призрачную бродячую кошку, трущуюся о ее лодыжки.

Себастьян полагал, что причалил бесшумно, однако фигура повернулась в его сторону, и он увидел под капюшоном блеск глаз, сверкающих как драгоценные камни.

«Это не она», – первое, о чем с внезапным облегчением подумал Себастьян. Дневная игра оказалась излишне смелой, а его подарок слишком ничтожным или слишком подозрительно благородным, чтобы соблазнить ее. Проститутка решила во всем признаться де Ленту, который вместо нее послал кого-то другого, чтобы заманить обманщика в ловушку и разгадать его планы.

Но когда видение освободилось от кота и направилось к лестнице, поспешные выводы Себастьяна мгновенно улетучились. Хотя они виделись только раз, он узнал этот гордый поворот головы, это изящное покачивание бедер под темным плащом, явно не поддерживаемым кринолином. Она совсем не походила на ту сгорбленную женщину, которую он всего несколько часов назад оставил в звоннице. Тем не менее Себастьян не сомневался, что это она. Его тело узнало ее, ответив тяжестью в паху и дрожью ожидания, пробегающей по коже.

Она уже подошла к лестнице, молча и без всяких колебаний шагнула в лодку.

Она доверяла ему. Себастьян видел это в ее непринужденных движениях, в том, как она повернулась к нему спиной, когда села на скамейку.

Да, он хотел соблазнить ее, но готовился к битве с хорошо вооруженным противником, к обоюдной схватке воли, ума и тел. Но это же была ее капитуляция, а к ней он совсем не готовился, к ее сдаче лодочнику, которого нанял таинственный незнакомец с подозрительными намерениями. Она все знала, однако не выглядела сдавшейся, чем еще больше вывела его из равновесия.

Себастьян пытался вызвать чувства, которые должны быть у мстителя: жажда удовлетворения и праведный гнев. Увы, ее грация, когда она садилась на скамейку, затмила все мысли о святости.

Сжав зубы, Себастьян поставил весло в паз уключины и одним легким движением вывел гондолу на середину канала.

– Полагаю, вы доставляете меня к нему, – сказала наконец она.

Голос спокойный, без малейшего намека на возбуждение, словно она говорила о погоде. Он посмотрел на черный капюшон – единственное, что мог видеть со своего места. Как де Лент сумел найти такую женщину? И кто она?

– Si, – пробормотал Себастьян.

Она вдруг повернулась к нему, и он слегка наклонил голову, чтобы гондольерская шляпа скрыла его лицо.

– Это вы, – сказала она.

То ли обвинение, то ли прозрение.

– Конечно, моя дорогая, – с легкостью произнес нараспев Себастьян, хотя фальшь этой легкости уловило даже его ухо.

– И какую игру вы затеяли?

Глаза в прорезях маски сверкнули, она перекинула ноги через скамью и теперь оказалась с ним лицом к лицу. По крайней мере этот вопрос не требовал от него мелодраматических заявлений.

– А как вы думаете?

– Я думаю… – Она помолчала, гневный взгляд смягчился. – Я думаю, что вы намерены соблазнить меня.

В повисшем молчании слышался только плеск воды под веслом, пока Себастьян машинально вел гондолу между едва видимыми стенами зданий, теснящихся вдоль канала. Эта проклятая маска, эта вуаль. Ему хотелось сорвать их с ее лица, увидеть, что скрывается за ними. Хотелось, чтобы игру вел он сам, оставаясь при этом неузнанным, а не эта женщина, его жертва.

– Если вы действительно так думаете, тогда почему вы здесь? – спросил он.

– До сих пор никто еще не хотел меня соблазнить.

Простые слова, но таившие в себе какую-то боль.

Нет, рябая проститутка вряд ли могла иметь в виду более изысканную сторону физической близости. Себастьян не знал, то ли он хочет насладиться этой болью, то ли смягчить ее, но в данную минуту ему было все равно. Он бросил весло на дно лодки. От стука она вздрогнула, посмотрела вниз, затем перевела взгляд на Себастьяна. Лодка закачалась, когда он медленно наклонился и сел перед ней так близко, что ее колени оказались между его бедер. Она ухватилась за планширы, ища опору. Темный плащ распахнулся, и стал виден лиф тускло-коричневого дорожного костюма, нелепого и в то же время почему-то трогательного на фоне мишурного великолепия карнавальной маски.

Себастьян протянул руку, медленно, чтобы она могла остановить его, потом стянул ее капюшон, высвободив копну рыжеватых локонов, мерцавших в свете кормового фонаря. Она застыла, только маленькая белая рука в немом протесте сжала край вуали. Он не спорил, просто обхватил ее за шею и притянул ее голову к себе. Она подчинилась, не отвернула лицо, пока он искал ртом ее губы.

Они были твердые, немного холодные из-за вуали, но затем приглашающе раскрылись под его поцелуем, и, наклонившись, она прижалась к нему. От этого движения лодка снова закачалась, ее тело замерло, однако ее рот… ее рот был таким жаждущим, таким мягким и удивительным, что Себастьяну потребовалась вся сила воли, чтобы не сорвать проклятую вуаль. Плечи у нее расслабились, голова откинулась, подчиняясь его губам, и осознание своей власти еще больше воспламенило Себастьяна.

Когда поцелуй закончился, она долгое мгновение не отводила от него взгляда. Тень падала ей на лицо, поэтому ее глаза оставались непроницаемыми, и он пытался разобраться в своих чувствах. Она не должна так волновать его, он целовал сотню женщин, ее губы не могут слишком отличаться от всех других.

– Вы хотите меня, – наконец прервала она молчание. – Но, имея некоторое представление о том, кто я, вы знаете, что мне совершенно нечего вам предложить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод В. Левика.

Вернуться

2

Когда Зевс приказал своему брату Аиду (Плутону) вернуть на землю похищенную Персефону, тот, расставаясь с женой, дал ей гранат. Персефона съела несколько зерен, не подозревая, что это навсегда связывает се с подземным царством. С тех пор каждый год она должна была на три месяца возвращаться к мужу. – Примеч. ред.

Вернуться