Джилли Купер
Наездники

1

В субботу был тяжелый день и ночью Джейк Ловелл все время просыпался в холодном поту, разбуженный кошмарами о том, как он опаздывает. В первый раз ему снилось, что называют его номер, а он никак не может найти собственную задницу. Во втором не получается поймать школьную лошадку, чтобы оседлать ее и поехать на представление. В третьем – Африка выскользнула из уздечки и сбежала. Но четвертый был сущим ужасом: он вернулся в детство, в свой детский дом; захлебываясь слезами, молотил по запертым железным воротам, в то время как Руперт Кэмпбелл-Блэк, уводя Африку вдоль по Хай Стрит, повернулся, сверкнул ненавистной глумливой ухмылкой и прокричал:

– Ты никогда не сможешь отсюда выбраться, бегемотик, ты – раб этого дома.

Джейк проснулся весь в слезах и поте с сердцем, готовым вот-вот вырваться из груди. Страх сковал тело. Только спустя полминуты он смог дотянуться до настольной лампы и включить ее. Трясущимися руками он прикурил сигарету. Постепенно предметы в комнате приобрели знакомые очертания: репродукция картины Лайонела Эдвардса на стене, рваные ошметки журнала «Конь и Пес», книги по показательным прыжкам толпились на полках, бассейн, пожелтевшие фотографии отца и матери, в гардеробе красовался грубый костюм для верховой езды, который ему подарила миссис Уилтон в день совершеннолетия, чем была весьма недовольна. Под костюмом стояла пара потрепаных, но до блеска вычищенных коричневых сапога, которые Джейк купил на днях в магазине подержаных вещей.

Он слышал, как в стойле на первом этаже фыркают лошади и звенит упавшее ведро с водой.

Мало по малу разбудившая его паника затихала. Подготовительная школа и мистер Руперт Кэмпбел-Блэк остались в прошлом. На дворе 1970 и он уже четыре года, как ушел из детского дома. С течением дня он и думать забывал о тех событиях своей жизни, но по ночам они представали перед ним во снах и мучили. Джейка трясло, простыни еще не высохли от пота. Часы показывали 4. 30 утра и свет уже пробивал своими пальцами легкую желтоватую завесу тумана. Еще целых пол часа. Но он был слишком напуган, чтобы позволить себе вновь предаться сну. Он слышал, как барабанит по крыше дождь и стекает по водостокам, заглушая чириканье ранних воробьев.

Джейк попробовал собраться с мыслями о предстоящем дне, что не сделало его более спокойным и веселым. Одной из самых поганых вещей в работе в школе скаковой езды была обязанность таскать на лошадиные представления учеников. Многие из них не справлялись с управлением даже скучных давно прирученных пони. Из одних вообще ничего уже нельзя было сделать, другие могли только испуганно кататься и то только потому, что встревоженные карьерой собственных чад мамаши использовали лошадей, чтобы поймать миг удачи и вскарабкаться по социальной лестнице, что заставит других прощать им такие мелочи, как дорогая шляпа под задним стеклом «Ягуара» и налепленная эмблемка престижного спортивного клуба на ветровом стекле.

Что больше всего нервировало Джейка и чего не знала его босс, миссис Уилтон, так это то, что именно ему судилось вывести на поле Африку и включить ее в открытые скачки. Но миссис Уилтон не позволила Джейку самому принять участия в соревновании. Он был слишком большим для собственных сапог. Его работа – быть нянькой ученикам, а не строить жокея за ее спиной.

Обычно миссис Уилтон появлялась на представлениях по полудню и важно разлагольствовала с мамашами. Но сегодня она отправилась в Брайтон для беседы с неким богатым дядюшкой, у которого не было детей. Так что ее не должно быть на скачках. И если сегодня Джейк не испробует Африку, то ожидание следующего подходящего случая сожет затянуться на недели. Африка была лошадью на содержании, за которой присматривали в школе. Но принадлежала она одному артисту по имени Бобби Коттерел. Актер купил лошадь из голого энтузиазма после удачной роли в «Дике Турпене». Но через шесть недель он так же спокойно приобрел «Феррари» и, однако не преставая платить за ее содержание, забыл Африку. Что и дало Джейку прекрасную возможность в спокойной обстановке обучать лошадь скачкам.

Ей было всего шесть, но Джейк все сильнее и сильнее убеждался в том, что у Африки большое будущее как у скаковой лошади. Не столько из-за ее смелости и способности брать препятствия, сколько из-за ее скоростных возможностей и гигантских прыжков. А еще у нее была потрясающая способность не поддаваться беспокойству, что уравновешивало ее запальчивость.

Джейк обожал ее больше всех людей и животных. Если миссис Уилтон узнает, что он выводил Африку на скачки, она, вероятнее всего, просто выгонит его с работы. Джейк боялся потерять работу, которая впервые за многие годы вселяла в нем чувство безопасности, но перспектива потерять Африку была неизмеримо худшей вещью.

Звонок будильника заставил его вскочить на ноги. Во дворе все еще шел дождь. Ночной кошмар вновь охватил его. Что, если Африка ускользнет во время преодоления препятствия? Джейк оделся, поднял раздвижную дверь над кроватью и спустился по лестнице в конюшню, наполненную запахами лошадиной кожи, седельной смазки и навоза. Эти запахи никогда его не беспокоили. Лошади, едва заслышав, как они начал замешивать пищу для них, выставли головы из стойла, призывно зафыркали, заржали и застучали копытами.

Пегий Данделион, самый жадный во всей конюшне – грива и спина вся в соломе от долгого лежания – настойчиво взывал, требуя, что бы его накормили первым. Джейк еще подбавил витаминов, орехов и овса в ведро Африки и подумал, что едва ли можна удивиться, что его лошадь выглядит столь здоровой и ухоженной. Миссис Уилтон хватил бы удар, прознай она про это.

На часах не было еще и семи тридцати, когда Джейк закончил кормить лошадей, извозившись в навозе. Африка закончила есть, моргнула своими большими темноголубыми глазищами на еще низкое солнце и вывесила голову из бокса, хватая рукава Джейкса своими губами, когда он проходил мимо, и нежно дергая, но не цепляясь зубами за руку. Миссис Уилтон вчера вернулась поздно и вряд ли выползет на поверхность раньше половины девятого. Стало быть, у Джейка целый час, чтобы поухаживать за Африкой.

Закатив рукава и бессмысленно бормоча что-то ей под нос, Джейк принялся за работу. Африка была красивой лошадью. Ее темнокоричневая шкура в полусумраке отливала индиго. Ноги украшали два белых носка. На лбу тоже белое пятнышко. Грудь – мощный трубопровод. Огромадные плечи и стройная четверка ног довершали картину. Ее уши непристанно дергались и вращались, словно два сверхчувствительных радара.

Внезапно Африка дернула головой и прислушалась. Джейк нервно выглянул наружу. Занавески в доме миссис Уилтон еще были опущены. Он захотел было заплести гриву Африки в красивую косу, но не осмелился. Слишком явной будет волнистость волос после расплетения. Лучше держаться от такого соблазна подальше.

– Надеюсь, ты не собираешся брать Африку на скачки? – раздался резкий голос.

Душа Джейка бухнулась в пятки. Африка замотала головой, от неожиданности ткнувшись в него носом. Это была одна из его учениц, Фенелла Максвелл. Она едва достигала верхней кромки полудвери бокса. Лицо покрытое веснушками напоминало яйцо малиновки, волосы-кудряшки выбивались из-под охватывающей голову ленты.

– Какого черта ты сдесь делаешь? – яростно вопросил Джейк, чувствуя как увлажняются его глаза. – Я сказал, что никто не имеет права появлятся здесь раньше десяти утра. А сейчас нет еще и восьми. Убирайся домой.

– Я всего лишь пришла помочь, – ответствовала Фенелла, уставившись в его лицо своими огромадными кэмбриджскими голубыми глазами, увенчанными густыми золотыми ресницами.

Без тени смущения она перебросила на языке леденец.

– Я понимаю, что у тебя есть право на собственное свободное время, пока не придет Элисон. Я хотела бы подготовить Данделиона… Ну, пожалуйста, – добавила она. – Я бы очень хотела, чтобы он выглядел ничуть не хуже Африки.

– Заткнись, – прошипел Джейк. – Мотай отсюда.

– Ну, пожалуйста, разреши мне остаться. Мне совершенно нечем занятся дома. Спать я не хочу. А хочу всего лишь помочь. О, это Дымчатый там под пледом? Ты что, на самом деле собираешся взять с собой Африку?

– Не твое дело, – сказал Джейк.

Фен – сокращенное имя Фенеллы – выплюнула на ладонь леденец, преподнесла его Данделиону, пускающему слюни за соседней полудверью и цемнула коня в нос. Теперь уже и ее рубашка выбивалась из джинсов, повторяя подвиг волос.

– А миссис Уилтон знает? – поинтересовалась она.

– Нет, – ответил Джейк.

– Я ей не скажу, – произнесла Фен, раскачиваясь на дверце бокса Африки.

– Но Петти Бисли может, или Салли-Энн – та всегда ябедничает.

Джейк тут же взмок, взвесив эту возможность.

– Они слишком заняты своими делами и не заметят, – сказала Фен. – Чай сделать? Четыре ложечки сахара, да?

Джейк тут же смягчился. В конце концов, она чудный ребенок, веселый и приветливый. И она чувствует лошадей и обладает хорошим опытом обращения с ними для своих девяти лет.

– Можешь оставаться, если обещаешь не цявкать, – сказал он. – Мне совсем ни к чему будить раньше времени миссис Уилтон.

Фен приготовила чай. После чего отвела Данделиона в сторонку, привязала и принялась отмывать его белые пятна. При этом, она больше обливалась сама.

Джейк в пол-уха слушал ее бормотание по поводу своей сестры Тори, которую тоже привезли сюда, но которая совсем не выносила вечеринки и по утрам выставляла на показ свои заплаканные глазенки.

– Она немного опоздает на скачки, но обязательно придет.

– А твоя мать знает, что ты здесь? – поинтересовался Джейк.

– Она и не заметила бы. У нее новый ухажер, полковник Картер. Полковник Кар-тыррр, как он сам себя называет. Он все время смеется, когда разговаривает с мамой, и у него такие же большие и желтые зубы, как у Данделиона; хотя у коня она смотрятся лучше.

– Они тоже будут на скачках. Полковник Картер притащит с собой кучу солдат и ружей и хочет сделать свое шоу после церемонии открытия. Он с мамой и Тори будут обедать в «Холле». Мама специально по такому случаю купила ей новое синее платье. Красивое такое, но Тори говорила, что через чур дорогое. Так что я могу даже и не мечтать, что она купит мне лошадку. Во всяком случае, мама утверждает, что, поскольку это первый выход Тори, то можно немного и раскошелиться.

– Еще немного шампуня, мой дорогой, и все, – сказала Фен Данделиону через двадцать минут и ополоснула коня теплой водой с мылом. – Глянь-ка, Африка корчит рожи. Неужели не нравиться?

В следующий же момент Данделион завращал торсом, растряхивая мыльную воду на Фен, на покрывало Африки и жирного кота у входа; впрочем, тот тут же сбежал.

– Ради Бога, прекрати! – возопил Джейк.

– На этой неделе снова мамина фотография появилась в «Сплетнице», – сказала Фен. – Она попадает туда много чаще, чем бедняжка Тори. Она говорит, что Тори со следующей недели должна уйти на диету, дабы выглядеть достаточно стройной на следующей вечеринке через месяц… Ну вот, миссис Уилтон раздвигает занавески на кухне.

Джейк торопливо сменил Африке подстилку и вышел из ее бокса.

За изгородью из жимолости он смог разглядеть в кухне миссис Уилтон, ее кирпично красное лицо – признак вчерашней попойки. Она наливала в стакан зельтерскую. Боже, как он надеялся, что она уедет в Брайтон и не будет нависать. Он взял щетку и совок и занялся другим пони.

Миссис Уилтон вышла из дома и проследовала к своему болезненного желтого цвета лабрадору, который пытался дорваться до жирного кота.

Она никогда в жизни не садилась верхом на лошадь. Приземистая, с бульдожьим лицом и волосами цвета черного перца, посыпанного солью, с пятнистой кожей, больше походившей на салями и басом. Тем не менее, она пользовалась неизменным успехом у противоположного пола, что несколько расстраивало ее более удачно сложеных соперниц.

– Джейк, – пробасила она.

Он вышел на свет – совок в одной руке, щетка в другой.

– Да, миссис Уилтон.

Она в который раз настоятельно попросила называть ее Джойс. Они посмотрели друг на друга так, словно терпеть друг друга не могли, но мирились, ибо друг от друга зависели. Миссис Уилтон прекрасно сознавала, что Джейк, потерявший родителей и большую часть жизни проведший в детском доме, дорожит своей работой у нее. Муж ее отправился куда-то далеко по делам и она все время предлагала Джейку переселиться в дом. Но он опасался, что ему придется делить с ней не только ванную, но и спальню, и с таким же постоянством отклонял это предложение. По возрасту она годилась ему в матери. Несмотря на то, что она находила его угрюмым и несколько высокомерным, миссис Уилтон ценила его как работника и видела, что под его уходом лошади выглядят так хорошо, как вряд ли будут выглядеть, выгони она Джейка. Результатом его энциклопедических знаний о травах и диких цветах, его невероятных почти шаманских лекарственных средств, ей не приходилось вызывать ветеринара с тех пор, как он появился на хозяйстве. Он так боялся потерять это свое пристанище, что миссис Уилтон не платила ему даже скудного жалования. До того, дела ее шли не важно. А теперь она совсем не желала возвращаться к прежним временам, когда ей приходилось просыпаться в шесть утра и выгребать навоз из-под дюжины лошадей. Теперь она могла себе позволить, как сегодня, спокойно куда-нибудь отправиться и ни о чем не беспокоится.

С другой стороны Джейк творил чудеса с животными, но был сущим адом для родителей учеников. Он вел себя вызывающе, грубил, когда считал кого-то глупцом – так прямо и заявлял. Он вовсе не собирался к ним подлизываться, как от него требовалось. Кто-то не на шутку оскорблялся и вел своих чад через долину к миссис Холи, которая, правда, брала за обучение вдвое больше.

– Сколько лошадей ты сегодня выводишь? – требовательно спросила миссис Уилтон.

– Шесть, – ответил Джейк, возвращаясь в конюшню и молясь, чтобы она последовала за ним.

– Надеюсь, ты не заставишь миссис Томсон носить уздечки и ведра в машину. Хоть раз будь вежлив. Хотя я знаю, как трудно тебе это дается.

Джейк уставился на нее. У него было совершенно не выразительное лицо – вроде все на своем месте, но по нему нельзя было прочесть мысли и чувства. А сегодня смуглые черты лица были бледны, полные губы сжаты в тонкую линию. Роскосые скрытные глаза выглядывали из-под нахмуренных бровей, частичные скрытых прядями густых почти черных волос. Не высокий – пять и три четверти футов – и очень тонок, почти строен – имел отличный жокейский вес. Единственное, что выдавало его легкомысленность – это два золотых кольца в ушах. Но было в нем что-то настороженное, подчиненное жесткому контролю, что не вязалось с его еще юным возрастом. Несмотря на жаркий день, его рубашка была плотно затянута ремнем, как будто ее обладатель приготовился выдержать мощный воображаемый шторм.

– Я буду завтра, – сказала миссис Уилтон, глянув вдоль рядов боксов.

Внезапно ее глаза высветили Африку.

– А чего это она там делает?

– Я выводил ее рано утром, – не моргнув глазом соврал Джейк. – Она всю свою голову извела бы на пронзительное ржание, если разделить ее и Данделиона. Так я и подумал, почему бы не устроить лежбище и для нее.

– Ну, хорошо. Только не забудь ее выставить, когда будешь уходить. Мне совсем ни к чему, чтобы она бесилась.

«Ага. Это не смотря на хорошие деньги, которые тебе платит Бобби Коттерел», – подумал Джейк.

Миссис Уилтон заглянула в бокс. На какой-то кошмарный момент Джейк подумал, что она вот-вот поднимет край покрывала.

– Доброе утро, миссис Уилтон, – прокричала Фен. – Подойдите и взгляните на Данделиона. Он выглядит просто чудесно, вы согласны?

Миссис Уилтон рассеяно отвернулась от Африки.

– Доброе утро, Фен, дорогуша. Ты сегодня ранняя пташка. Данделион действительно выглядет прекрасно. О, ты даже смазала маслом его копыта. Пожалуй я награжу тебя розочкой.

– Я даже не смела мечтать, – как то тоскливо произнесла Фен. – Последний раз он съел всю картошку на картофельных бегах.

– Ффух, тяжко было, – сказала Фен, когда машина миссис Уилтон с мордой лабрадора в заднем окне исчезла за поворотом.

– Давай сюда, – сказал Джейк. – Я сооружу что-то типа завтрака.

Перед тем как одется для скачек, Джейк переместил желтый увядший и раздавленный цветок пижмы с верха своего левого резинового сапога на левый же сапог для верховой езды. Пижма предохраняла от зла. Джейк был очень суеверным. Королевская кровь бродяг Ловеллов не зря текла по его венам.[1]

26

Билли очень нервничал по поводу того, как сказать Хелине о женитьбе. С Рупертом не было проблем. На самом деле и Руперт и Дженни испытывали сильное облегчение от того, что они ужасно нравились друг другу, но физического влечения не испытывали, возможно потому, что были очень похожи по характеру. А Руперт, обеспечив спонсорство, которое дало возможность Билли жениться на Дженни и завести свою конюшню, чувствовал себя зачинщиком всего дела, что смягчало его зависть.

В любом случае ничего быстро не делается. Билли должен подыскать себе дом, и хотя трудно будет оставаться партнерами, если Билли уйдет в профессионалы, Руперт надеялся, что они что-нибудь придумают. Несмотря на возможные финансовые трудности Руперт не собирался становиться профессионалом, пока не сделает еще одну попытку получить золотую медаль в Лос-Анжелесе в течении ближайших четырех лет.

Хелина, однако, была просто убита этим известием. Без Билли непрочное равновесие их семейной жизни несомненно будет разрушено. Он был так ласков с Маркусом и всегда мог улучшить настроение Руперта, рассмешив его. И потом обе женщины не питали расположения друг к другу. Когда Билли и Руперт вернулись из путешествия по Америке, Билли привез Дженни к ним домой на уикэнд. Обе были выбиты из колеи внешним видом друг друга. Дженни не ожидала, что Хелина так красива. А Хелина не думала, что Дженни выглядит так сексуально. Дженни не носила бюстгальтеров, ее одежда всегда была ей слегка узковата, т. к. она не очень беспокоилась о диете, а ее блузки и платья были растегнуты на одну пуговичку ниже, чем следовало бы. Хелина всегда была застегнута до подбородка. После шести лет, проведенных на Флит Стрит, Дженни, в сущности, ничто не шокировало и на обеде в пятницу она смешила до упаду Руперта и Билли малодостоверными росказнями о сексуальной жизни известных общественных деятелей.

Хелина приложила много усилий, чтобы приготовить роскошный обед: блины с крабами в сырном соусе, бараний окорок и превосходный шербет из айвы. Дженни подумала, что подать такие маленькие порции, как это сделала Хелина, – хороший тактический прием, чтобы заслужить репутацию прекрасной хозяйки, так как все гости попросили еще порцию. Дженни, которая не ела весь день, умирала от голода и съела по три порции каждого блюда, расхваливая все до небес. Все выпили очень много. Дженни с удовлетворением почувствовала, что она насытилась.

Как прекрасно, подумал Руперт, отыскать женщину с таким аппетитом. Он никогда не восхищался Лавинией, она была дурочкой. Дженни – забавная и сильная. Это как раз то, что нужно Биллу.

Хелина и Дженни испытывали друг к другу и профессиональную ревность. Дженни стала расспрашивать Хелину о ее повести. Хелина ответила, что она подвигается очень, очень медленно.

– Видишь ли, я придерживаюсь академических взглядов и не хочу создавать что-либо второсортное.

– Почему бы тебе не попробовать себя в журналистике? – поинтересовалась Дженни.

Хелина ответила, что она действительно не может убедить себя заниматься чем-то подобным. Она никогда не читала «Пост», но слышала, что эта газета – очень сенсационна. Дженни уловила в словах Хелины пренебрежительные нотки и заметила, что ее жизненный опыт показывает, что писатель – тот, кто пишет что-нибудь хорошее.

– Я получила книгу, которая выйдет весной. Это сборник интервью, я как раз закончила часть, которую я делала с тобой в конце, дорогой, – обратилась она к Биллу.

Она и Билли были так влюблены, что не могли не касаться друг друга. Хелина тоскливо пыталась вспомнить время, когда они с Рупертом чувствовали то же самое. Попытка повторить медовый месяц после Олимпии не продлилась долго.

Принесли Маркуса, его накормили и все им восхищались. Как такие красивые родители могли произвести на свет такого отвратительного ребенка, – подумала Дженни. Но спросила, может ли она подать Маркусу его бутылочку, сознавая, что этим внушит Хелине любовь к себе.

– Билли сказал, что вы нанимаете нянечку?

– Да, нанимаем девушку. – ответила Хелина. Это даст мне возможность проводить больше времени с Рупертом. Она должна постараться полюбить это самоуверенное, сексуальное создание. – Я так довольна, что вы с Билли поженитесь. – сказала она, когда они остались одни. – Он такой замечательный, но он очень уязвим. Вы будете заботиться о нем?

– Забавно, но Руперт сказал то же самое, – проронила Дженни. – Вообще же я надеялась, что это он будет заботиться обо мне.

Все, кроме Хелины, находили ее изумительной – собаки, конюхи, Маркус, мисс Хокинс, миссис Бодкин – все, кому Хелена, давала подачки. Однажды в субботу вечером Дженни переодевалась к обеду и поленилась спуститься вниз по переходу в туалет. Она подставила стул и взобравшись на него присела пописать над бассейном. Как раз в этот момент зашла Хелина, чтобы перестелить постели, и была шокирована поведением Дженни. И рассердилась еще больше, когда Руперт нашел эту сценку смешной. Дженни, чувствительная как радар, поняла, что Хелина не одобряет ее.

– По ее высказываниям можно сделать вывод, что она или полуженщина, полуребенок, или полоумная, не так ли? – обратилась она к Билли. – Держу пари, она занимается любовью в длинных резиновых перчатках.

Билли засмеялся, но отказался слушать выражение недовольства по поводу Хелины.

– Мы действительно должны поскорее присмотреть себе дом. – сказала Дженни.

Руперт уговорил Хелину устроить в Пенскомбе вечер в честь Билли и Дженни. Он сказал, что поскольку она так великолепно обустроила дом, было бы хорошо, чтобы все знакомые увидели его; ведь они не устраивали вечеров с тех пор, как поженились. Ей не нужно будет ничего делать. Они обратятся к фирме, обслуживающей банкеты, а так как их гостиная недостаточно велика для танцев, они возьмут на прокат шатер. Вечер будет назначен на середину декабря, как раз перед рождественскими соревнованиями в Олимпии; в это время в стране соберутся все зарубежные наездники.

Вокруг списка гостей велись ужасные споры; конечно, должны быть приглашены все наездники, участствующие в соревнованиях.

– Но только не Мелиз Грэхем и не полковник Роксборо. Я не хочу никаких стариков, – сказал Руперт.

– Мы должны пригласить Мелиза, – возразила Хелина – он такой воспитанный.

– Он не был очень воспитанным, когда на прошлой неделе Айвор Брейн неправильно выбрал скаковой круг в соревнованиях за Национальный кубок. Если он появится на вечере, он будет напоминать мне о том, что надо пораньше ложиться спать, т. к. у меня в следующем году соревнования по выездке.

– Ты должен пригласить его, – возразил Билли, – иначе он страшно обидится.

– Ну ладно уж. Но тогда я не буду приглашать Джейка Ловелла. Его толстая жена не пройдет в дверь.

К тому времени, когда в список были внесены все друзья Дженни с Флит Стрит и большинство знаменитостей, у которых она когда-либо брала интервью и которые хоть немного знали Руперта или Билли, а также все самые остроумные друзья Руперта, количество гостей достигло 300. Руперт взялся за окончательный отбор.

– Я спал практически со всеми женщинами из этого списка. Это дает мне ощущение deja vu, – сказал он Билли.

– Ты не спал с Хилари.

– Она не придет.

– Ошибаешься. По словам миссис Б. она будет здесь довольно скоро, на днях.

Руперт, взбешенный, понесся искать Хелину.

– Или этой женщины не будет на вечере, или меня.

– Приглашены все твои друзья. – Ответила Хелина. – Я не понимаю, почему я не могу пригласить одну мою подругу.

– Она принесет этого отвратительного ребенка и посреди вечера начнет доставать свою треуголную сиську.

– Хилари не очень хорошая художница, но она очень интеллигентный человек и заинтересованная особа.

– Чепуха! – взорвался Руперт. – Хорошо. Тогда я приглашу всех конюхов.

– Ты этого не сделаешь. – Ответила ошеломленная Хелина. – Они не умеют воздерживаться от лишней выпивки.

За неделю до вечера, в то время, когда Билли и Руперт были в Амстердаме, служанка Мари-Клер подскользнулась на ступенях лестницы из желтого камня, ведущей в холл, и болезненно приземлилась на копчик. На следующий день подскользнулась Хилари, неся Германа, но ей удалось сохранить равновесие. Тогда Хелина решила закрыть ковром цвета бледно-зеленого авокадо холл и ступени. Он, по ее мнению, должен был гармонировать с обоями, в которых сочетались бледно-розовый цвет и цвет зелени пиона. Рабочие, настилающие ковры, работали сверхурочно, собаки мучились от шума и заточения, но все было закончено и приведено в порядок накануне вечера к моменту ожидаемого прибытия Руперта и Билли.

Хелина только-только уложила Маркуса спать, когда прибыли Руперт с Билли и разбудили его шумом и грохотом, в котором смешались собачий лай, ржание лошадей и громкое хлопанье бортов грузовика. Какого черта они наделали столько шума? Она провела почти четверть часа, успокаивая и убаюкивая Маркуса, а затем сошла на кухню как раз в тот момент, когда Руперт заходил туда через заднюю дверь. На волосах у него лежали снежинки.

– Привет, дорогая. – Сказал он, целуя ее. – Все в порядке? Я проверил, как устанавливают шатер. Будут все – и немцы, и французская команда, и итальянцы, и все ирландцы – полный состав.

– Пойди и приготовь себе что-нибудь выпить. В холле тебя ждет сюрприз. – Сказала Хелина.

Руперт вышел, возникла долгая пауза. Новый ковер был таким мягким, что Хелина не услышала, когда он возвратился в кухню. Его лицо ничего не выражало.

– Тебе понравилось?

– Я не знал, что Маркус так болен, – пошутил Руперт. – Этот ковер такого цвета, как будто на него изрыгнули гейцовский горох и бекон, съеденные за обедом. Какого черта ты это сделала?

– Хелина с трудом сдержалась. – Этот цвет называется фисташковым.

– Он будет цвета мочи, после того, как гости завтра вечером забрызгают его красным вином. – Сказал Руперт.

– Эта лестница была смертельной западней – огрызнулась Хелина.

– Очень жаль, что твоя подруга Хилари не падала там почаще. Ты закрыла ковром Котсволдский камень!

– Эти ступени были опасны. Через несколько месяцев Маркус будет ходить.

– Он убежит из дома, когда увидит этот ковер.

– Но все считают его очень симпатичным, – голос Хелены стал подниматься, – и миссис Бодкин, и Мари-Клер.

– Это потому, что ты им платишь. Кто еще? Трепетная Хилари, я полагаю. Думаю, это ее идея, соответствует ее комплекции.

Это был действительно грандиозный вечер. Руперт и Билли в начале вечера смешивали коктейли с шампанским, и за полтора часа непрерывного питья все здорово опьянели. Дженни выглядела сенсационно в прозрачном черном платье и имела такой огромный успех у всех иностранцев-наездников, что Билли накинул на нее вожжи и, неудержимо хохоча, потащил ее за собой. Их счастье было заразительным для всех. Даже Дриффилд не находил повода поворчать.

И только Хелина, в восхитительном шелковом платье цвета зелени плюща с вырезом в форме лодочки, открывающем ее стройные белые плечи, выглядела натянуто. Она не была настоящей хозяйкой вечера. И потом она слишком хорошо была осведомлена о всех Бьянках, Граньях и Габриэллах из прошлых похождений Руперта. Она с большим трудом сдерживалась, наблюдая, как круги от фужеров покрывают мебель миллионами олимпийских колец, а пепел от сигарет и вино пятнают новый ковер.

Руперт пытался убедить ее наслаждаться вечером. После завершения обеда он почувствовал, что может быть свободен от обязанностей хозяина. Все уже знали, где можно взять напитки. С этого момента он все время находился на танцплощадке то с одной красоткой, то с другой.

Хилари появилась поздно. Нагруженная детской переносной коляской, она прошагала через холл, посылая воздушные приветсвия всем гостям, и поднялась наверх.

– Направилась прямо в спальню моей жены, – раздраженно прокомментировал Руперт.

В следующее мгновение мимо прошла Хелина с детской бутылочкой.

– Это для Хилари?

– Маркус плачет.

– Ты должна была послать его к миссис Бодкин. А где, черт побери, Мари-Клер?

– Она исчезла в кустарнике с одним из членов французской команды два часа назад и с тех пор не появлялась, – огрызнулась Хелина. – Я говорила тебе, что напитки слишком крепкие.

Наверху Хелина собрала Маркуса и вошла в спальню, где она увидела расчесывающую волосы Хилари.

– О, ты выглядишь так прекрасно, – открыв рот от изумления, воскликнула Хелина.

Хилари была в парихмахерской и теперь ее темные волосы беспорядочными локонами змеились вокруг лица. Она нарумянила скулы и наложила тени, на ней было красное с черным платье в цыганском стиле с юбкой в оборки и серьги в виде обручей.

– Я никогда не думала, что ты можешь выглядеть так замечательно, – сказала Хелина с неподдельным восхищением.

– Я хотела доказать твоему чертовому мужу, что я не старая карга, – ответила Хилари. – Я даже подбрила подмышки. – Она подняла руки, демонстрируя полное отсутствие волосков. – И я совершенно ненавижу себя.

– Я уверена, что понимаю тебя.

Хилари, воспользовавшись духами Хелины «Мисс Диор», спросила: «Как вечер? Звучит достаточно дико.»

– Я не очень большая любительница вечеров.

– Руперт не переутомлял тебя ими. Что он сказал по поводу ковра?

– Он ненавидит его.

Почему разговор всегда возвращается к Руперту? – удивилась Хелина. Когда они спустились вниз, то увидели, что всеобщее возбуждение возросло. Людвиг трубил в охотничий рог. Билли, пьяный, в блаженном состоянии, обнимался на софе с Дженни, Мевис с покорным видом крутилась возле них.

– Хелина, давай потанцуем, – обратился к ней Хампти Гамильтон. На голове у него была одна из твидовых кепок Руперта, одетая задом наперед.

– Ты не знаком с Хилари? – спросила Хелина.

В этот момент, покинув танцплощадку, подошел Руперт в сопровождении заносчивой блондинки.

Он поздоровался с Хилари, в его голосе не было теплоты.

– Разве Хилари не восхитительна? – обратилась к нему Хелина.

Руперт осмотрел ее с ног до головы. – Весьма похожа на родственниц Джейка Ловелла.

Подошел, шатаясь, совсем пьяный Ганс и с трудом пробивая путь, увел Хелину танцевать. – Какой у Вас прекрасный дом, миссис Хелина, какая Вы прекрасная женщина. – вздохнул он. – Счастливый Руперт.

Перед собой в сумеречном свете она заметила графа Гая, обвивающего Мари-Клер, как мокрое полотенце. – Так вот кто занялся Мари-Клер, – подумала она и задумалась над тем, не следует ли ей остановить их.

– Бедная Лавиния. – Ганс встряхнул головой. – Держу пари, ей хотелось бы сейчас быть женой Билли. Но какую красотку он отхватил, какая красивая девочка!

– Да, она очень славная.

– Знаете ли Вы, что Людвиг преподнес Билли лошадь в качестве свадебного подарка? Очень хорошая лошадь – Мандрика.

Рука графа Гая уже по локоть была под платьем у Мари-Клер. Право, Мари-Клер не очень подходящая персона, чтобы присматривать за Маркусом. – подумала Хелина. В углу она заметила Хилери, танцующую с Мелизом. Они были поглощены разговором. Это хорошо. Они подходят друг другу.

Вечер продолжался. Наездник местной команды, пытаясь найти дорогу домой, хохоча изображал езду. Подж отдыхала в кровати из цветов. Хелина танцевала с Билли, ее волосы совсем разметались.

– Прекрасный вечер, мой ангел. Я не могу выразить, как я благодарен тебе. Ты так сердечно приняля Дженни, она еще не свыклась с этим. О, да это Хилари танцует с Людвигом танго. Ты же знаешь, я не самый большой ее поклонник, но могу сказать, что сегодня она выглядит очень сексуально.

Билли возвратился к Дженни. Хелина решила проверить, все ли в порядке у Маркуса, используя это как предлог, чтобы покинуть вечеринку хоть на минуту. Ее прекрасный ковер был весь покрыт пятнами от вина. – Почему они не могут уже уйти, чтобы она могла здесь навести порядок. – В холле Руперт разговаривал с Гансом и парой итальянцев. Когда он слишком много выпивал, то по его внешнему виду ничего нельзя было заметить, но его глаза начинали сверкать. Теперь глаза его блестели, как сверкают сапфиры при вспышке фонарика вора-взломщика.

– Куда ты собралась? – спросил он, не поворачиваясь.

– Хочу только проверить, как там Маркус.

– Если он не закроется, я подымусь наверх и вколочу ему в задницу крикетную спицу.

Дрожа от ярости, Хелина взбежала наверх. – Как мог Руперт говорить такие ужасные вещи только для того, чтобы вызвать смех. И это о Маркусе, о ее замечательном сыне. – Несмотря на шум Маркус крепко спал.

Гиканье и пронзительные крики, доносящиеся снизу, заставили ее выбежать на лестничную площадку. Склонившись над перилами, она услышала, что Руперт говорит очень бледной Подж: «Иди дорогая. Иди и приведи его.»

– Миссис С-Б это не понравится.

– Она должна будет примириться с этим.

Подж открыла парадную дверь. Хелина увидела круговерть снежинок. Подж вышла.

– Ты не должен этого делать, Руперт, – сказала Дженни, посмеиваясь. – Не сходи с ума, только не на новом ковре Хелины. Она уже и так достаточно наказана.

Хелина вернулась назад и выключила свет в комнате Маркуса. – О чем они говорили? – Она припудрила нос и привела в порядок волосы. – О господи, как она устала. Если бы она могла сейчас лечь в постель и читать «Мансфилдский парк». – Затем она услышала, как внизу началась какая-то суматоха, до нее донеслись крики «ура» и аплодисменты. Она посмотрела вниз. На минуту ей показалось, что она спит, так как она увидела в холле Реванша, увидела, как Руперт вскочил ему на спину, въехал в гостиную под громогласное «ура» и пронзительный хохот гостей. Вспыхнув от ярости, она сбежала вниз.

– Черт побери, что ты делаешь? – пронзительно закричала она. Но за взрывами хохота никто ее не услышал.

– Ставлю 25 фунтов, что ты не сможешь перепрыгнуть через софу, – сказал граф Гай.

– Сделано, – ответил Руперт, и в следующее мгновение он взял препятствие, чуть не задев при этом люстру.

– Руперт, – завопила Хелина, – что ты делаешь в доме на лошади?

Внезапно все затихли.

– Никакой вечер не может считаться законченным без Реванша, – произнес Руперт и опять направил его к софе.

– Сейчас же выведи его отсюда, – истерично закричала Хелина. – Вон, вон, вон!

– Хорошо, – ответил Руперт. Когда Реванш вышел в холл, то выбитый из колеи непривычной обстановкой, он навалил огромную кучу, что было встречено бурным ревом.

– Я думаю, он хотел сказать, что ему не нравится твой новый ковер, – сказал Руперт. Хелина с ужасом вскрикнула, побежала наверх и бросилась на кровать, рыдая навзрыд. – Как он мог так поступить с ней, как он мог, как он мог?

Мелиз столкнулся с Хилари внизу у лестницы. У них уже был долгий разговор о семейной жизни Кемпбеллов-Блеков и они знали, кто на чьей стороне.

– Идите к ней, – сказал Мелиз, – сейчас же. Я пригляжу, чтобы кто-нибудь убрал кучу.

Хилари нашла Хелину лежащей на кровати, совсем сраженной. – Я не вынесу этого, я не вынесу этого. Зачем он меня так унизил?

– Я не знаю, дорогая. – Хилари стала поглаживать ее волосы. – Он просто чудовище, я всегда тебе это говорила. Ты сильно устала. Прими две таблетки Могадона и попробуй заснуть. Я помогу тебе раздеться.

Только она освободила все еще всхлипывающую Хелину от одежды и стала доставать из под подушки ночную рубашку, как вошел Руперт.

– Выйди, – обратился он к Хилари. – Я должен был догадаться, что ты здесь.

– Я только-что дала твоей жене снотворное. Оставь ее одну.

– Она не должна сейчас спать. Она – хозяйка вечера.

– Женщина перестает быть хозяйкой вечера, когда случается нечто подобное. Как ты мог сделать такое? Ты наиболее безответственный человек, которого я когда-либо встречала.

– Это была шутка, причем на пари, – невыразительно пробурчал Руперт. – Кучу уже убрали. На ковре нет и следа. Теперь выйди.

– Пожалуйста, останься, – всхлипнула Хелина.

– Я не уйду, пока ты не уснешь, дорогая, – сказала Хилари.

– О господи, – взорвался Руперт и вихрем выбежал из комнаты.

Хелина была так вымотана, что, на удивление, заснула почти мгновенно. Хилари подождала еще пару минут, складывая одежду, приводя в порядок комнату, а затем свою внешность. Выключив свет, она тихонько прикрыла дверь, а затем пройдя по лестничной площадке, заглянула к Маркусу и Кейт, проверяя, все ли у них в порядке. У лестничной площадки она увидела Руперта, стоящего со стаканом в руке. Его ненависть была почти осязаема.

– Они все спят, но не благодаря тебе, – сказала она.

Снизу доносился быстрый галоп. Оркестр играл мелодию Post Horn Gallop. Руперт наклонился, чтобы похлопать Беджера, который весь дрожал. Беджер ненавидел шум и вскипал как суфле в одной из корзинок Джека Рассела.

– Почему ты так заботишься о собаке и пренебрегаешь Хелиной? Что она сделала тебе?

Руперт выпрямился. – Она была абсолютно счастлива, пока ты не появилась в этом доме и не начала кормить ее своей феминистской кашкой.

– Это неправда. Она почти умирала, когда я впервые встретила ее, а тебя не было рядом.

– Так получилось, что тогда я попал в наихудший буран, который когда-либо случался зимой; так что я ничего не мог поделать.

– Ты вечно ворчишь, что у нее нет друзей, а когда она находит подругу, ты оскорбляешь ее. Ты всегда обращаешься со мной как с пустым местом.

– Возможно нет. Я ненавижу женщин, которые появляются как супердевочки, а ты ненавидишь меня, – сказал он, подходя к ней и вдыхая горячий дикий аромат ее тела, – потому что твои мужские ягодицы не могут удовлетворить даже хомяка.

– Ты не осмелишься сказать что-нибудь против Криспина, – вскрикнула Хилари.

– Ты всегда отравляешь семейную жизнь других людей, – продолжал Руперт. – Проклятье! Держись подальше от Хелины.

– Она нуждается в союзниках.

– Не таких как ты, – теперь он насмехался над ней, – я знаю твою игру. Ты любишь раздевать ее, не так ли? Она красивая, не так ли? И ты будешь бегать за ней, пока твои небритые ноги носят тебя, ты – сточная канава. Да, ей не очень понравится это; надо заметить, что она не очень проницательна по поводу таких вещей.

В следующую минуту Хилари отвесила ему пощечину. Не раздумывая, Руперт в ответ сильно ударил ее по спине. Она залилась слезами и как-то так получилось, что в следующую минуту она оказалась в его объятиях и он целовал ее, стараясь приоткрыть ее губы. Она честно боролась, молотя кулаками его спину, гораздо более широкую и более мускулистую, чем у Криспина. Внезапно она обмякла, ее губы приоткрылись и она ответила ему неистовым поцелуем.

– Я ненавижу тебя, – всхлипнула она.

– Ничего подобного. Ты очень сильно хочешь меня. Ты желаешь меня с тех пор, как ты увидела меня в Глочестерской больнице. Именно поэтому ты ублажаешь Хелину все это время.

– Ты жестокий.

– Конечно. – Он схватил ее за волосы и резко запрокинул ее голову, и начал опять целовать ее. Затем его ладони заскользили вниз по ее спине, пальцы стали ласкать ее бритые подмышки. – Большое достижение, – сказал он мягко. – Это тянулось так долго, что ты могла уже заплетать косы из этих волос.

Руперт откинул занавеску. На краю окна уже было около 3 дюймов снега, а он все продолжал падать.

– Мы не должны, – сказала Хилари, отстраняясь от него, – это невыносимо.

– Это также нестерпимо, как невыносима ты сама, – шепнул он зло. Завтра я отправляюсь на охоту. Отделайся от Криспина после ленча. Он может пойти покататься с немцами на салазках час или больше.

27

Не желая иметь дело с сутолокой больших свадеб, Билли расписался с Дженни в Глочестерском бюро регистрации браков в начале января, таким образом утратив возможность получить большое количество свадебных подарков, которые бывают так полезны, когда молодая пара обзаводится домом. Руперт был шафером. Хелина была огорчена тем, что они не побеспокоились освятить свой брак в Пенскомбской церкви, но Билли чувствовал в этот первый год их совместной жизни с Дженни, что господь благословил его. Еще никогда он не был так счастлив.

Как раз перед свадьбой Дженни провела переговоры и заключила выгодное соглашение с газетой «Пост» о том, что она напишет серию острых интервью, путешествуя вокруг света. Это дало возможность им с Билли путешествовать, причем все расходы были оплачены. Ее портативная машинка была вся облеплена этикетками разных аэропортов, по ним можно было проследить весь их маршрут от Антверпена до Парижа, Мадрида, Афин, Медисон Сквер. И везде она брала интервью у президентов, рок-звезд и выдающихся персон, скрывающихся за рубежом от уплаты налогов.

Часто, когда наступал срок сдачи недельной порции материала, возникали напряженные ситуации. Потная, вся в слезах, сквозь зубы разговаривающая Дженни, тарабанящая на пишущей машинке в спальне какого-то иностранного отеля, не способствовала тому, чтобы Билли мог выспаться перед выступлениями в высшей школе. Безнадежно непунктуальная, Джении не могла внушить любовь к себе другим членам команды, так как из-за нее они всегда опаздывали на обеды и вечера. Билли был слишком одуревшим от любви, чтобы замечать это. Его лошади выступали хорошо. Мандрика, темно-коричневый ганноверец, преподнесенный в качестве свадебного подарка Людвигом фон Шелленбергом, отличился невероятно быстро и во всех упражнениях показал результаты не хуже, чем такая выдающаяся лошадь как Бал, теперь переименованный в Магги Мил Эл. Билли это имя не очень нравилось. Но за 50000 фунтов в год, которые платил ему Кевин Кали, можно было потерпеть. В любом случае в конюшне он оставался все тем же Балом.

В первый год семейной жизни Дженни и Билли были чрезвычайно богаты. Зарплата Дженни плюс оплата газетой всех дорожных расходов плюс деньги за постоянные победы Билли плюс спонсорство Кевина – все это в сумме составляло около 100000 фунтов в год. И хотя Билли всегда закупал напитки для Руперта и отдавал Хелене свои выиграши на ведение хозяйства (если, конечно, эти деньги не тратились на то, чтобы отпраздновать победу), все счета за газ, электричество, телефон и отопление в Пенскомбе неизменно доставались Руперту.

Когда Билли и Дженни находились в Англии, они останавливались в доме Хелины и Руперта и бормотали что-то неопределенное о поисках дома для себя. В конце концов Руперт опять проявил огромное великодушие по отношению к Билли и позволил им занять Дом под Липами – очаровательный, но запущенный котедж XVII века, расположенный в имении Пенскомб, который как раз освободился, но при условии, что они заплатят за его переоборудование. Чтобы расширить кухню и построить столовую, еще две спальни и детскую, необходимоо было получить разрешение на проектирование. Будучи 29 лет, Дженни собиралась завести ребенка немедленно. Со временем они переоборудуют рассыпающиеся, покрытые мохом надворные строения в конюшню для дюжины лошадей. Хелена приезжала осмотреть котедж, она много говорила о вспомогательных помещениях и о сносе стен и, вдохновленная красотой Пенскомба, Дженни почувствовала, что не стоит жалеть расходов не переоборудование дома.

Для Дженни и Билли этот первый год прошел без усилий, так как в доме Руперта они попадали в сферу действия прислуги, работающей с точностью часового механизма по заведенному Хеленой порядку, которая гладила бриджи Билла, стирала его рубашки, не забывала забрать из чистки его красные пиджаки для выступлений и смокинги, и в сферу деятельности мисс Хокинс, которая следила, чтобы заявки на выступления была вовремя отосланы, счета оплачены, а время условленных встреч занесено в записную книжку.

Из-за симпатий Дженни они очень много времени проводили в компании с Кевином и Энид Кали, которые присутствовали на некоторых зарубежных показах и всегда околачивались в Уэмбли, Критлдене и Олимпии.

Билли многое прощал Кевину, так как он искренне гордился тем, что лошади Билли выступают так хорошо, и особенно тем, что Магги Мил Эл пришел вторым на европейском первенстве в Париже. И если Кевин рассказывал Билли, как надо ездить верхом, а Мелиз о том, как руководить британской командой, Билли понимал, что Мелиз прекрасно может позаботится о себе сам. Дженни была менее терпимой. В качестве свадебного подарка Кали подарил им громадного фарфорового пуделя, поднимающего ногу на подпорку для лампы. Дженни написала Энид письмо с излиянием благодарностей, а пуделя поместила в подвал.

Всегда было много приглашений посетить Шато Китч, так Дженни называла замок Кевина, пародирующий стиль тюдор, в Санингдейле, где было много грубых развлечений и в любой момент каждого могли столкнуть в бассейн с подогреваемой водой. А по пути домой они наслаждались, насмехаясь над электрическими поганками, которые ночью зажигались по обеим сторонам дороги, и над громадной светящейся эмблемой Кота Магги Мила на парадной двери, который начинал подмигивать и мяукать, когда нажимали на дверной звонок, и над кнопкой в маленьком рабочем кабинете Кевина, которую стоило лишь слегка нажать и шкаф с полным собранием сочинений Диккенса и Скотта в кожаном переплете скользил назад, открывая любопытным взорам бар, скрывающий все напитки, какие известны человечеству.

Дженни, воспитанная на Флит Стрит, могла пить даже тогда, когда Билли уже валился под стол. Выглянув в окно однажды вечером, Хелина увидела их идущими по дороге и истерически смеющимися, когда Билли представлял, что подымает ногу на каждое каштановое дерево.

– Билли был фарфоровым изделием Кевина, – объяснила Дженни. – О господи, у меня отваливаются ноги. У нас закончился бензин и мы должны были из Страуда идти пешком.

Хелина испытывала двойственные чувства к Дженни. В конце концов ее нельзя было не полюбить. Дженни была забавной и относилась без предрассудков к конному спорту, но она была слишком легкомысленной в разговорах. Любой секрет, доверенный ей, становился известен всему Пенскомбу или всей Флит Стрит мгновенно. И потом, Дженни была таким беспорядочным существом. Бродя по дому со своим котом Гарольдом Эвансом, который сидел у нее на плече, как попугай, и щурил глаза от сигаретного дыма, она стряхивала пепел куда попало и повсюду за ней тянулся след из грязных чашек, а после полудня, грязных стаканов.

Хелину, такую разборчивую, раздражало то, что Дженни брала ее духи и косметику и пользовалась ее одеждой. Однажды, когда Хелина и Руперт уехали на уикэнд, Дженни взяла одно из платьев Хелины, чтобы поехать в нем на обед к Кали, и порвала его так, что оно уже не подлежало ремонту.

Другой случай был еще хуже. Как-то Хелина сошла вниз мертвенно-бледная. Она обнаружила, что пропала норковая шуба, которую подарил ей Руперт ко второй годовщине их свадьбы. Она хотела сообщить в полицию, но Дженни предложила сначала хорошенько поискать в доме.

– Кажется, это она лежит свернутая в узел в чулане под лестницей, – объявила Дженни небрежно двумя минутами позже. – Должно быть миссис Бодкин снесла ее вниз, чтобы почистить или что-то в этом роде. Шучу, – добавила она, рассмеявшись.

К несчастью для Дженни в кармане шубы были обнаружены 3 конфетных фантика и програмка к пьесе Михаила Фрейна, которую ставили в Бесе. Хелина очень рассердилась, но была так добра, что не стала кричать на Дженни. Вместо этого она пошла в церковь и стала молиться, чтобы Бог сделал ее более терпимой.

Иногда Дженни готовила, но при этом устраивала такой беспорядок, что Хелине требовалось в два раза больше времени, чтобы навести на кухне порядок. Хелина высказала пожелание Дженни, чтобы та не брала книги на ее библиотечные абонементы, а если уж она взяла их, то чтобы не читала книг в ванной и не забывала их возвращать и, что еще хуже, не оставляла их где-нибудь заграницей. Хелина, которая никогда не держала библиотечную книгу слишком долго, всегда вовремя обменивала ее, расстраивалась и нервничала из-за неаккуратности Дженни.

Но некоторым образом присутствие Билли и Дженни помогло Руперту и Хелине, иначе их семейная жизнь уже бы дала трещину. Все-таки при посторонних Руперт сдерживал себя и старался быть более терпимым.

Руперт дико завидовал той любви, которую Хелина изливала на Маркуса. – Я получаю большое удовольствие, общаясь с ним, – часто говорила она. (– Как будто Маркус – учетверенная водка с тоником – замечала по этому поводу Дженни). Он также завидовал свободным гедоническим отношениям между Билли и Дженни. – Была ли Хелина когда-нибудь так близка с ним? Когда они последний раз покатывались от хохота? – Он слышал хихиканье и затрудненное дыхание, доносящиеся из их спальни. Миссис Бодкин всегда находила пустые бутылки под их кроватью.

Хелина же считала, что Дженни плохо влияет на Билли. Дженни поощряла его пить больше, больше биться об заклад, часто посещать обеды вместо того, чтобы кушать дома. Билли, более эмоциональный и физически менее сильный, чем Руперт, не мог все время справляться с таким неумеренным образом жизни.

Крикливая сексуальность их связи также нервировала Хелину. Билли и Дженни всегда оставляли постель в страшном беспорядке. А стоило посмотреть на белье Дженни, которое она развешивала сушить. Миссис Бодкин неодобрительно поджимала губы, глядя на черные и красные трико без ластовиц, на глубоко вырезанные бюстгальтеры, завязки, поясаподвязки и чулки-сеточки. Дженни, легкомысленная и невнимательная, однажды даже оставила вибратор в неубранной постели, где его и обнаружила миссис Бодкин.

– У Билли болела спина. Я массажировала ему позвоночник, – объяснила Дженни беззаботно. Но миссис Бодкин не убедили ее слова, она считала Дженни распутницей.

Отношение Хелины и Дженни друг к другу было двусмысленным. Дженни завидовала красоте Хелины. Хелина выглядела великолепно даже в купальной шапочке, и Билли никогда не сказал и слова против нее. Хелина, подстрекаемая славой и журналистскими успехами Дженни, снова начала работать над своим романом.

– Она говорит о нем так, как будто пишет «Гамлета», – ворчала Дженни. Дженни сильно раздражало то, что Хелина всегда была слегка отстраненной от ее журналистской работы. Она никогда не обсуждала написанное Дженни, даже, если ее статьи занимали две страницы в «Пост». Когда Дженни напечатала свое наиболее нашумевшее интервью с Киссинджером, озаглавленное «Вы хороши настолько, насколько хорош Ваш мир», Хелина только сказала, и то под нажимом, что ей кажется, что Дженни не совсем уловила всю значимость фигуры Киссинджера. Одна из заповедей пуританского воспитания Хелены гласила, что нельзя восхвалять то, чем ты не восхищаешься. А в этом случае долг становился удовольствием.

– Она не имела в виду, что статья плохая, – оправдывал ее Билли.

– Нет, имела в виду, имела, – мрачно ответила Дженни.

На самом деле Хелена завидовала сексуальности Дженни. Время от времени она беспокоилась из-за того, что Билли, Руперт и Дженни проводят так много времени зарубежом вместе. Руперт почти ничего не предпринимал, чтобы рассеять эти страхи. Для него это было удобно, так как отводило подозрения, которые могли у нее возникнуть относительно него и Хилари.

С середины семидесятых и конный спорт и Руперт изменились. Так как этот вид спорта стал более популярным и количество спонсоров увеличилось, увеличились и призовые ставки. Раньше сезон соревнований по конному спорту продолжался с апреля по октябрь; теперь наездники могли работать круглый год, а благодаря тому, что многие залы были оборудованы для вечерних показов, они были заняты и вечером, и днем. Когда Руперт пришел в спорт, то чтобы сыграть в поло, нужно было лететь в Аргентину, на скачки нужно было ехать в Лонгхемс, а катались на лыжах в Клостерсе. Теперь конный спорт стал всепоглощающей страстью. Всегда на выездках он заставлял лошадей работать так тяжело, что они изнурялись в течении года или чуть более года, и поэтому он бесконечно занимался поиском новых лошадей. Когда он был дома, он тренировал лошадей или торговал их. Лошади занимали всю его жизнь, и он определенно не хотел становиться профессионалом.

Подж путешествовала с ним, восхищаясь им, удовлетворяя его физические потребности, страдая, но не ропща, если какая-то другая женщина занимала его воображение. А в редких случаях, когда он возвращался в Глочестершир, там была Хилари, шумная, сварливая и ненасытная, но представляющая для него огромное очарование.

После вечера, данного в честь Билли и Дженни, Хелина ушла в себя, уделяя все больше и больше внимания домашним делам. – Она проводит время, стирая с Руперта отпечатки женских пальчиков, – отметила Дженни. Хелена тратила много денег на одежду и парикмахерские и много занималась благотворительностью. Хилари не помогала ей. В своих интересах она продолжала убеждать Хелину расстаться с Рупертом.

– Ты талантливая писательница, подавляемая свиньей с устаревшими взглядами, твоя семья, в сущности, – это семья с одним родителем. Какую поддержку он оказывает тебе при уходе за Маркусом? – возмущалась она.

– Неограниченные денежные средства, – честно ответила Хелина.

– Женщины поколения наших родителей жертвовали карьерой ради семейной жизни, – продолжала Хилари, – у тебя же нет необходимости в такой жертве. Практически невозможно быть счастливой в браке, делать карьеру и быть хорошей матерью.

Хелина надеялась, что она хорошая мать. Она действительно была обожающей матерью. Маркус уже начал ходить и его первым словом было слово «мама». У него уже было несколько зубов. Он превратился в красивого, застенчивого ребенка с огромными серьезными глазами и беспорядочной копной тициановских кудрей, которые Руперт настойчиво предлагал состричь. Маркус всегда вел себя настороженно с Рупертом, которого не забавляли ни отпечатки пальчиков, вымазанных джемом, на его чистых белых бриджах, ни тот факт, что Маркус всегда начинал вопить, как только он сажал его на лошадь. Спокойный и веселый, когда отца не было дома, Маркус, улавливая обстановку, становился вечно хныкающим и требовательным, как только Руперт возвращался домой.

Другой причиной раздоров были собаки. Начитавшись статей в «Гардиан», Хелина очень боялась, что от собак Маркус может заразиться болезнью, вызывающей помутнение глаза. Она хотела, чтобы их держали снаружи. Руперт решительно отказался. Собаки были в доме еще до того, как она в нем появилась, холодно заметил он. – Фактически, с тех пор, как появился Маркус, – размышлял Руперт, – собаки были действительно единственными существами, которые радовались его возвращениям домой. – И Руперт, и Хелина мучились от чувства обиды.

Билли огорчался, наблюдая все более ухудшающиеся семейные отношения Руперта и обсуждал их в подробностях с Дженни. Жарким вечером в конце июля накануне их отъезда в Аахен, они лежали в кровати в Пенскомбе, распивая бутылочку Моета.

– Как может такая красивая женщина быть такой озабоченной? – сказала Дженни. – Да если бы я выглядела так как она…

– Ты и выглядишь так, – перебил ее Билли, прижимаясь к зовущей округлости ее бедер, ощущая ее груди.

– Как ты думаешь, я буду выглядеть мило, если заколю волосы, как это делает Хелина? – спросила Дженни.

– Я думаю, лучше побрить твои заросли.

– Ты думаешь, они разведутся?

– Нет. Я думаю, они все еще любят друг друга. Кроме того, внешний мир пугает Хелину, а Руперт не придает значения разводу. В конце концов, семейная жизнь – для того, чтобы иметь детей, и чтобы кто-то вел домашнее хозяйство, а удовольствие можно получить где угодно.

– Я надеюсь, что ты так не относишься к семейной жизни.

– Нет, – ответил Билли и его руки заскользили вдоль гладких складок ее живота.

Дженни втянула живот. – Я должна похудеть. Как ты думаешь, они еще спят вместе?

– Трудно сказать. Он чуть не убил итальянского дипломата, который вздумал приволокнуться за ней пару лет назад. Она – его собственность. А он очень большой собственник.

– Ты думаешь, он хорош в постели?

– У него член, как бейсбольная бита. Отбивал хлебные шарики вдоль всей комнаты, когда мы были в школе.

– Счастливая Хелина, – Джинни села, мысленно возбуждаясь.

– А мой член хорош для тебя? – спросил Билли с беспокойством. Дженни взобралась на него, держась за край кровати, которая устрашающе заскрипела.

– Вполне. Сейчас посмотришь, как хорошо я езжу рысью.

28

Фактически Хилари была первым серьезным увлечением Руперта с тех пор, как он встретил Хелину; их связь была полна любви и ненависти. Несмотря на ее заявления, что все мужчины – дикие звери, сама Хилари в постели была животным, причем ненасытным; она была практически нимфоманкой. Она редко мылась, была неряхой, у нее был плохой характер. Руперту приходилось все время целовать ее, чтобы закрыть ей рот, а затем еще и обрезать ногти, чтобы она не зарапала ему спину. Он ненавидел ее притворство, когда она все еще продолжала изображать из себя подругу Хелины.

Это была единственная любовная связь, которой он никогда не похвастался перед Билли, понимая, что тот просто ужаснется, если узнает. Заниматься любовью с Хилари было все равно, что ощущая ужасный голод, съесть пирог из свинины, а затем обнаружить по дате на сброшенной обортке, что его нужно было съесть на месяц раньше.

– Если ты хоть словом обмолвишься Хелине о наших отношениях, я удушу тебя, – часто предупреждал Руперт, и она знала, что он не шутит. Это однако не предостерегло ее и не спасло ее от крушения. За ночь до того, как Руперт должен был отправиться в Аахен, он оставил ее, и она в ярости позвонила в Пенскомб, вопя на Руперта по телефону. Руперт, который лежал в это время в постели рядом с Хелиной и читал свой гороскоп в «Гарперс», минуту держал трубку возле уха, а затем сказал спокойно: «Поговори об этом с Хелиной. Она как раз здесь». И Хилари вынуждена была взять себя в руки и выдумать экспромтом приглашение на обед, который якобы состоится через три недели, а это означало, что ей придется раскошелиться и организовать таковой.

Хилари, несмотря на все ее напыщенные речи, сходила с ума из-за Руперта и становилась все более резкой по мере того, как начала понимать, что он не проявляет желания оставить Хелину. А для него очарование их связи частично и состояло в том, что они видели друг друга очень редко, возможно всего пару часов в месяц.

Хилари была уверена, что она может прижать его к стенке, если они чуть больше времени проведут вместе. В то время как Руперт находился в Аахене в конце июля, она вылетела в Германию, оставив детей на многострадального Криспина. Она объяснила это тем, что для того, чтобы рисовать, ей нужно побыть одной. После завершения соревнований в Аахене Руперт отослал домой Подж с Билли и лошадьми, сказав, что пробудет здесь еще день-другой, присматривая новых лошадей. Всю неделю он был очень вспыльчив с Подж, потому что чувствовал себя виноватым и нервничал из-за того, что должна была приехать Хилари. Вместе с Хилари они поехали в гостинницу в Черном лесу, которую выбрала Хилари. Их пребывание там было просто мукой. Не ладя с ней, Руперт обнаружил, что для него стало кошмаром разговаривать с ней за обедом, гулять с ней в лесу или, просыпаясь поутру, слышать ее злой голос. После 48 часов, проведенных вместе, они крупно поскандалили и возвратились домой разными рейсами.

Тем временем Подж вернулась домой 24 часами ранее с Билли и Дженни и нашла Англию во власти засухи. День за днем немилосердно сверкало солнце, молодые деревья и цветы засыхали; зеленая Пенскомбская долина стала желтой; речки превратились в ручейки; опадали листья на деревьях. В Глочестершире людям запретили поливать сады и мыть машины; разговоры постоянно вращались вокруг водонапорных труб и нормирования воды.

Возвратившись домой, Билли и Дженни сразу свалились в постель на 16 часов, отдыхая после путешествия. Но Подж и Треси на следующее утро должны были встать в 6 часов, так как лошади требовали постоянного ухода. Когда пришло телефонное сообщение, что Руперт прибывает вечером, Подж удвоила усилия. Обычно, чтобы восстановить свою власть хозяина в доме и на конюшне, Руперт появлялся домой в привередливом настроении, критикуя все, что она делала, и язвя над тем, что она дуется. Даже после полудня безжалостная жара все никак не спадала. Большинство лошадей находилось в конюшне, спасаясь от мух. Они выходили из нее только ночью. Арктурус, серый жеребец ирландских кровей, был последним приобретением Руперта. Одетая в черное бикини и эспадриллы, завязав потные волосы конским хвостом, Подж стягивала ремнем покрывающий бандаж для укрепления мускулов коня и болтала с ним.

– Ах ты, безобразник мой дорогой, – обратилась она к нему в то время как Арктурус легонько, с любовью подталкивал ее в спину. – Твой хозяин приезжает домой и он хочет, чтобы ты выглядел хорошо. Будем надеяться, что он будет в хорошем настроении и не будет на нас сердиться, Арчи. Ты не хотел задеть препятствие в тройном прыжке, а я не хочу придавать этому значение. Он может быть просто ужасен, Арчи. Если он не будет с нами хорошим, когда он должен быть хорошим, я не думаю, что мы ответим ему язвительными замечаниями.

– А я и не ожидаю этого от тебя. – Раздался голос у нее за спиной. – Но я сегодня в хорошем настроении.

Арктурус дернул головой, а Подж подскочила от неожиданности, уронила скребок и покраснела. – Я не ожидала, что ты появишься так рано.

– Конечно нет. Иначе ты бы соответственно оделась.

– Извини. – Она подняла соломенный скребок и вновь с жаром принялась обтирать бока Арктуруса, которые уже блестели. – Но сегодня очень жарко.

– Ты выглядишь очень привлекательно, – сказал Руперт, дергая ее за хвостик. – Я не хотел бы, чтобы у Филлипса возникали какие-то подозрения. – Филлипс, помощник садовника, питал безответную любовь к Подж. – Ты – моя собственность, – добавил Руперт.

Подж охватило такое безмерное ощущение счастья, что даже слезы брызнули у нее из глаз.

– Хей, – Руперт вновь мягко дернул ее за хвост. – Ты, кажется, не очень рада видеть меня.

Я рада, рада. – Она смахнула слезы тыльной стороной ладони, оставляя полоску грязи на лице. – Я просто думала, что ты сердился на меня, и если я сделаю все отлично до твоего приезда, ты не будешь сердиться.

– Все прекрасно, – успокоил ее Руперт. – Я должен переодеться. Заканчивай с Арчи и пойдем прогуляемся по полям, а заодно посмотрим на жеребенка от Джемини.

Он неспеша удалился, сопровождаемый Беджером и двумя собаками Джека Рассела.

Руки Подж дрожали, когда она заполняла сеном кормушку Арктуруса и наполняла водой его бадью для питья. Затем она поднялась к себе на верхний этаж и тщательно вымыла лицо. – Такое ужасное, грязное пятно на лице. – Ей захотелось также вымыть волосы до его возвращения. Они, наверное, до сих пор пахнут дымом от того, что Билли и Дженни бесконечно курили по дороге домой. Она приняла душ, дважды помыла подмышки, трижды подмылась и расчихалась, посыпая себя огромным количеством талька. Она только успела одеть причудливую оранжевую Т-образную блузку и юбку, которые тут же прилипли к ее мокрому телу, как услышала, что Руперт зовет ее снизу. Руперт уже ожидал ее внизу, когда она спускалась по пристав ной лестнице из своей мансарды, его руки скользнули ей под юбку, большие пальцы вжались в пухлые бедра.

– Не надо, – вскрикнула она.

На нем не было ничего, кроме пары старых джинсов и от него пахло дорогим французским кремом после бритья, название которого она не могла произнести. Внезапно ей стало нечем дышать.

– Не здесь, – сказала она, задыхаясь. – Как насчет Филлипса и миссис Кемпбелл-Блек?

– В Лондоне. Подойди. Почему ты изменилась? Ты выглядишь очень сексуально в бикини.

– Слишком толстая, – пробормотала Подж, одевая резиновые сапоги.

– Какого черта ты одеваешь сапоги?

– Гадюки, – ответила Подж. – На прошлой неделе Филлипс убил одну на теннисном корте. А крапива, а татарник…

Они шли по выжженым полям. Руперт нес фотоаппарат Хассельблад, который он получил в качестве приза в Аахене. Каштаны роняли оранжевые листья, головки чертополоха начинали пушиться, маленькая рощица грабов, которую Руперт насадил в начале года, уже засохла. Земля была покрыта громадными трещинами. Вдали слышался слитный шум, который издавала пожарная машина.

– Если на днях не будет дождя, то у нас будут трудности, – сказал Руперт. – В Критлдене будет убийство.

Крапива на пути к потайному водоему Билли, обычно достигающая 4 футов и скрывающая прохожего почти с головой, теперь еле поднялась на 18 дюймов и сегодня не представляла опасности для ног Подж. Водоем был почти пустой. Пот ручьями сбегал между грудями Подж и струился по ее бедрам. Ее сердце тяжело колотилось.

– Каких лошадей ты возьмешь в Роттердам? – спросила она.

– Ты спрашивала меня об этом 5 минут тому назад. Ты сегодня невнимательна, – сказал Руперт, посмеиваясь над ней. Когда они дошли до конца тропинки, он взял ее за руку и повернул вправо.

– Джемини на Дубовом лугу, – быстро сказала Подж.

– Мы наведаемся к ней позже, – ответил Руперт. – У меня более неотложные планы относительно тебя. – Он положил ей руку на талию, затем его рука заскользила вверх и сжала ее грудь. – Очень неотложные. – Он отпустил ее.

Они дошли до речки, протекавшейпо по долине, по обеим берегам которой расстилались заливные луга. Здесь еще была зелень, берега речушки поросли коричником и незабудками. Стоящие кружком ясени образовали шатер, скрывающий их от солнца. С дороги Руперт и Подж не были видны.

– Что будет, если кто-то будит проходить по полям?

– Частная собственность. Я подам на него за нарушение границ частной собственности. – Руперт поднял руку и отер пот с ее лица. – Я скучал по тебе, Подж, – сказал он мягко. – Сними одежду.

В ее глазах промелькнуло сомнение, но она сняла оранжевую блузку и показались ее груди, полные, острые, наклоненные вниз.

– Прислонись к дереву, – попросил Руперт, корректируя световую установку фотоаппарата.

Инстинктивно Подж подняла руки, чтобы распустить волосы.

– Нет, пусть они будут связаны. Я хочу видеть выражение твоего лица.

– Но я не накрашена.

– Тебе идет. Подыми руки над головой и обопрись о ствол. Прекрасно. Господи, у тебя просто великолепные сиськи. Теперь повернись боком. Держи руки вверху. Очень хорошо. – Он сделал еще один снимок, затем подошел к ней, положил руки ей на груди и поцеловал ее. Он ощутил вкус зубной пасты, звериного здоровья и желания все усваивать. Обняв Руперта, Подж поцеловала его так порывисто, что они чуть не упали.

– Успокойся, – прошептал он, – я еще не закончил.

Он расстегнул застежку на юбке. Юбка скользнула вниз. Подж переступила через нее. Затем он снял с нее трусики. Мышино-коричневые волосы на лобке были примяты и он вспушил их. Затем разгладил розовые губы. Ее бедра влажно блестели.

– Хорошо, разведи ножки. Не стесняйся, дорогая. Ты выглядишь просто фантастически. Теперь повернись спиной. Не напрягай задницу. Расслабься. – Подж услышала еще два щелчка. Она ждала, прильнув к ребристой поверхности дерева. У нее пересохло в горле, а сердце сильно стучало. Затем она почувствовала прикосновение теплой руки к спине. Руперт даже не был потный.

– Восхитительная попка, – сказал он мягко, скользя пальцем вдоль щели, пока не погрузился в липкую теплоту между ее ног.

– О господи, ты самая желанная женщина, – сказал он. Его рука, как зверек, роющий нору, все глубже погружалась между ее ног.

Он вспомнил вспышки раздражения Хилари, ее стерильные поцелуи, острые зубы и царапающие руки. Он подумал о холодном отвращении Хелины и сравнил их с восторженноблагодарной мягкостью Подж.

– А почему ты не снимаешь одежду? – спросила она, поворачиваясь и страстно целуя его. Она неумело расстегнула молнию на джинсах и опустила его трусы. Затем, опустившись на колени, она погрузила лицо в светлые волосы его паха и стала посасывать член с таким же наслаждением, как дитя сосет соску.

Спокойно, дорогая. Я не хочу еще заканчивать.

Когда он наклонился, чтобы снять брюки, она схватила фотоаппарат. – Теперь я сфотографирую тебя.

Истерически хихикая, она сфотографировала его, когда он выпрямился, а затем сняла его еще раз, когда он направился к ней полусмеясь, полусердясь.

В следующее мгновение он поймал ее, опрокинул на траву, раздвинув ее ноги, целуя влажные волосики на лобке. Она извивалась, затем напряглась, задыхаясь от наслаждения, и закончила. – Так блаженно быстро, – подумал Руперт. Совсем недавно, когда он был с Хилари, ему казалось, что она заканчивает все позже, и позже. Он перевернулся, лег на спину и положил Подж сверху, чувствуя ее мускулы так туго, но вместе с тем мягко сжимавшие его; ее груди качались как расскачиваются праздничные шары, когда открывается парадная дверь. Она действительно была великолепна.

Когда они закончили заниматься любовью, пресыщенные наслаждением до изнеможения, солнце уже скрылось за ясенями. Подж поплескалась в речке, распугав пескарей. Когда они шли домой по освещенной солнцем долине, он выбирал семена травы из ее волос.

– Уже нет времени посмотреть на жеребенка Джемени, – сказал Руперт. – Я должен ехать и брать призы на Хелтенхемской выставке цветов.

Во дворе их приветствовали Треси и Филлипс. – Только что звонила миссис Кемпбелл-Блек из Лондона, – сказал Треси. – Я не мог найти Вас. Вы ей перезвоните?

– Ходил на Дубовый луг фотографировать жеребенка Джемини, – холодно ответил Руперт.

– Это интересно, – пробормотал Филлипс, сгорая от ревности. И обратился к удаляющемуся Руперту: «На лугу травы было мало. И мы утром перевели их на Длинный акр.»

Двумя днями позже Руперт отправился в Роттердам. За день до того, как он должен был возвратиться, Хелина поехала в Сиренчестер, чтобы сделать кое-какие покупки, и в магазине столкнулась с Хилари, сварливо выбирающей сыр для обеда, который она давала завтра вечером.

– Руперт приезжает завтра, не так ли? – Требовательно спросила она. – Он, конечно, не самый желанный гость для моего обеда, всегда делает консервативные замечания и засыпает на вечере. Но я достала 10 копченых форелей и мне бы не хотелось, чтобы вносился беспорядок в количество гостей.

Хелина вдруг обнаружила, что Хилари вызывает в ней все возрастающее раздражение, и ответила, что о Руперте никогда ничего нельзя сказать наверняка, но на 99 % можно быть уверенной, что он появится завтра.

– Будем надеяться, что он придет завтра, сказала Хилари. – Нет немного больше Дольчелата, пожалуйста.

С того момента, как они расстались в Черном лесу, Хилари осознала, какое возбуждение Руперт вносил в ее скучную, однообразную жизнь и как много она потеряла. Она должна его вернуть. Это будет очень жестоко, если он не вернется завтра к вечеру.

Расставшись с Хилари, Хелина забежала в химическую лабораторию, чтобы забрать кассеты с пленкой, которые она отдавала на проявку. Эти кассеты она нашла на туалетном столике Руперта. В последний раз, когда он был дома, он снимал Маркуса и Хелине не терпелось посмотреть фотографии. Мистер Вайс, фотограф, куда-то вышел и не успел просмотреть и проверить фотографии, как он это делал всегда. Ему нравилось просматривать папку с фотографиями КемпбелловБлеков; в ней часто бывали фотографии известных людей и снимки интересных мест зарубежом.

Засуха, казалось, совсем не отпугивала путешественников. Застряв в заторе машин по дороге домой, Хелина не могла больше сопротивляться желанию просмотреть фотографии. Тут была великолепная фотография Маркуса, но ей не понрави лось, что Беджер лижет его лицо. И восхитительная фотография беседки из роз и страшно надоевшее ей изображение Джека Рассела и Арктуруса. Почему Руперт всегда фотографирует животных? А вот прекрасный цветочный бордюр, и долина, такая желтая. Это должно быть там, где выпасают жеребенка Джемини. Она закончила просматривать одну папку и вытряхнула фотографии из другой. Первое, что она увидела, было изображение нижней части какой-то толстушки. Мистер Вайс, наверное, перепутал пакеты фотографий. Потом она увидела другой снимок этой же толстушки в полный рост с расставленными ногами в отвратительной вызывающей позе. Хелина присмотрелась и окаменела. Девушка была похожа на Подж. Она просмотрела еще четыре фотографии, все очень вызывающие. Да, на всех этих фотографиях определенно была Подж. На следующем снимке, снятом под углом, было изображение мужчины, голова была наполовину срезана краем фотографии, но видимая часть была ей явно знакома. На другой фотографии, тоже оголенный, был несомненно Руперт в полный рост, покатывающийся от хохота.

В следующее мгновение Хелина протаранила Поршем стоявшую впереди машину, раздался неприятный треск. Хелина сильно ударилась головой. Капот машины сморщился и стал похож на морду бульдога из мультфильмов.

– Почему Вы не смотрите, куда Вы едете? – закричал водитель впереди стоявшей машины. Он подошел и увидел Хелину, истерически рыдающую и пытающуюся собрать рассыпавшиеся фотографии, пока их никто не увидел.

Руперт прилетел из Роттердама на следующий день около 6 часов вечера, уставший, но опять с победой. Он поручил доставку лошадей домой конюхам. Филлипс встречал Руперта в аэропорту на Мини Хелины и, с трудом скрывая радость, сообщил ему, что миссис Кемпбелл-Блек вчера после полудня попала в аварию. – Поделом тебе, ублюдок, – подумал он, заметив яростный взгляд Руперта. – Не будешь ходить в лес с Подж.

Хелина ходила по спальне из угла в угол, раздумывая, как, черт побери, поступить с Рупертом. Каким-то чудом за 4 года их семейной жизни она фактически никогда не поймала его на измене. У нее были подозрения относительно многих женщин – Маргерит, Дженни, Грании Притчел и других «бывших» пассий Руперта, но она никогда не думала о Подж с ее жирными ногами, ее произношением кокни, с ее простым домашним лицом. Для Хелины это было страшное потрясение, она до сих пор вся дрожала. – Это так возмутительно, фотографировать ее на одном из собственных полей, где мог кто-нибудь проходить. – Ей бы хотелось иметь подругу, которой можно было бы излить все, что было у нее на сердце, но Дженни не приехала с Билли из Роттердама, да и ей нельзя было довериться. Она подумала было позвонить Хилари, но та как всегда скажет: «Я же тебе говорила». У нее все еще сильно болела голова после вчерашней аварии, а на лбу под волосами красовался огромный кровоподтек.

Как обычно неистовый лай предупредил ее о том, что Руперт прибыл домой. На этот раз, вместо того, чтобы зайти в конюшню, Руперт сразу поднялся в ее спальню.

– Я слышал, ты попала в аварию. С тобой все в порядке?

– Я попала в затор и рассматривала фотографии, которые только забрала. – Она повернулась и вручила ему папки. – Некоторые очень интересные. Посмотри.

Руперт взял их небрежно. Когда он чувствовал ловушку, его глаза, казалось, темнели, становились непроницаемыми, с оттенком голубизны, они теряли свой блеск.

– Я думаю, несколько фотографий Маркуса должны были получиться неплохо. Вот хороший снимок, а вот еще один, а вот просто великолепная фотография Беджера и Арчи. Господи, какая великолепная лошадь. Жаль, что тебе не нравятся такие снимки. – Он издал долгий свист. – А это что такое?

– Ты прекрасно знаешь, – всхлипнула Хелина, – это эта девчонка Подж.

– Наверное, Филлипс одолжил мой фотоаппарат. – О господи, ну и формы у нее.

– Это ты сделал эти фотографии, – прошипела Хелина. – И твои руки были удивительно спокойны, чего не скажешь о Подж, когда она снимала тебя.

Руперт просматривал фотографии, оттягивая время. – А кто этот парень без головы? Его член – как башня нашей почты.

– Это ты, – сказала Хелина сдавленным голосом. – Я полагаю, ты не будешь отрицать тот факт, что на следующей фотографии снят ты.

– Боюсь, что это так, – ответил Руперт. Затем он совершил принципиальную ошибку, начав вовсю хохотать.

Хелина вышла из себя. – Как ты мог спать с ней!

– А кто сказал, что я спал с ней?

– Не будь смешным. Я думаю, что Билли и Дженни знают все. Как ты мог, как ты мог?

Руперт почесал ухо и посмотрел на нее задумчиво. – Ты действительно хочешь знать? – спросил он мягко.

– Да, черт побери, я хочу знать.

– Я трахнул ее, потому что она была дома, когда я вернулся, и хотела меня.

Хелина вздрогнула.

– И она, черт побери, просто чудо в постели.

– А я, полагаю, нет?

– Да, моя любимая, ты далеко не чудо. Если ты хочешь знать правду, то ты как замороженный цыпленок. Трахать тебя – это все равно, что запихивать сосисочное мясо в бройлера. Я всегда боюсь, что обнаружу гусиные потроха.

У Хелины перехватило дыхание, она ничего не могла ответить.

– Ты никак не реагируешь, не выражаешь удовлетворения, за все 4 года нашей семейной жизни ты никогда не попросила меня заняться с тобой любовью. Если у меня появляется желание, то я должен просить тебя об этом, как нищий, который на улице просит милостыню; мне это чертовски надоело. Каждый раз, когда ты разводишь ноги, ты выглядишь так, как будто даровала мне царскую милость. Это не твоя вина. Твоя чертова мамаша воспитала тебя так. – Веди себя, как леди, в любых ситуациях. О господи!

Хелина уставилась на него, слишком ошеломленная, чтобы что-нибудь сказать. Она наблюдала, как он, стоя перед ней, снимает одежду, обнажая худощавое, прекрасное, загорелое тело, которое напомнило ей об этих ужасных снимках. На какую-то секунду она с ужасом подумала, что он бросится на нее, но он просто вышел в ванную комнату и через пять минут появился, отряхивая волосы и вытирая их насухо большим розовым полотенцем.

– Ты получила приглашение? – спросил он. – Я не получаю свою долю удовольствий дома, значит, я получу их гденибудь в другом месте.

– Я должна уничтожить ее, – прошептала Хелина побелевшими губами. – Я не могу продолжать встречаться с ней, зная все это, увидев эти отвратительные снимки.

– Что отвратительного в этих фотографиях? Фирме Кодак они понравились бы. У нее прекрасное тело, и что самое важное – она не стыдиться его. Ты можешь взять у нее несколько уроков.

Он вышел в туалетную комнату и начал одевать белую рубашку и смокинг.

– Куда ты собираешься? – спросила Хелина, оцепенев.

– На обед. Сегодня Хилари дает обед, ты помнишь об этом? Ты же настаивала, чтобы я вернулся вовремя с соревнований.

Никто не одевался быстрее Руперта, когда он собирался идти куда-то.

– Ты не можешь идти на обед после всего этого, – прошептала Хелина в замешательстве.

– Почему? Дармовая выпивка. Это гораздо лучше, чем оставаться здесь и выслушивать твои истерики. И потом я не люблю, когда в меня швыряют книгами, а этот флакон духов угрощающе большой. Не лучше ли будет, если ты тоже переоденешься? – Он завязывал галстук и неодобрительно рассматривал себя в зеркале.

– Неужели ты даже не извинишься за свою интрижку с Подж?

Руперт исскусно продел конец галстука в петлю. – Почему я должен извиняться за твои недостатки?

Теперь он причесывал все еще мокрые волосы, зачесывая их назад от висков и укладывая их двумя крыльями над ушами. Он отряхнул смокинг. – Можешь не беспокоиться и не просыпаться из-за меня. Я скажу Ортруде, или кто там у нас на этой неделе, что у тебя мигрень.

Хелина просто не могла поверить, что он может так легкомысленно отнестись к событию такой важности. А какие ужасные вещи он ей говорил. Действительно ли она так ужасна в постели? Только ли она виновата во всем? В ту минуту, когда Руперт вышел, она бросилась на кровать, ее сердце разрывалось от рыданий. Не в первый раз она пожалела о том, что расположила детскую рядом с их спальней. Она услышала царапанье в дверь и крики «мама», «мама». Хелина заскрежетала зубами. – Куда, черт бы ее побрал, делась Ортруда? – Царапанье стало более настойчивым. – Мамочка, почему ты плачешь?

Хелина одела темные очки и открыла дверь. Маркус почти что ввалился вовнутрь. На нем была голубая в белую полосочку пижамка, а в руках он сжимал матерчатого пурпурного скунса, которого Руперт привез ему из Аахена.

– Мамочка плачет, – сказал он с сомнением.

Хелина подняла его, наслаждаясь его мягкостью и запахом свежевыкупанного тельца.

– У мамы болит головка. Она понарошку ударила себя в висок, а затем головкой скунса показала на окно. – Мамочка ударилась в машине. Вот почему мамочка плачет.

Было похоже, что Маркус принял это объяснение. Хелина нервно высматривала, не появится ли тонкая струйка слизи из носа, что всегда возвещало о приближении астматического приступа (обычно вызываемого присутствием Руперта), но не заметила никаких признаков.

– Сказку, – оживляясь, потребовал Маркус.

– О, только не это, – подумала Хелина. – Ортруда, – позвала она. Но Ортруда, услышав, что Хелина остается дома, уже махнула в Страуд в «Веселую козу» на встречу с приятелями.

Руперт, дав выход своей ярости при Хелине, не получал удовольствия от обеда у Хилари, так как чувствовал себя очень виноватым. Хилари, несмотря на свои деспотичные рассуждения о точном количестве гостей, была обрадована, что он появился один.

– Что случилось с Хелиной? – спросила она.

– Мигрень, – коротко ответил Руперт.

– Это значит, что была ссора, – краешком губ произнесла Хилари. – Выпей выдержанного вина, это приободрит тебя.

Руперт остраненно смотрел на важных дам, все выпуклости которых были скрыты под строгими одеяниями, на их бородатых мужей, выглядевших так самоуверенно в смокингах. Если бы это не была годовщина свадьбы Хилари и Криспина, они бы не стали одеваться так изысканно. Все, за исключением Руперта, принесли подарки.

За обедом Хилари посадила его справа от себя. За столом не было ни одной подходящей женщины, с которой можно было бы пофлиртовать, некому было даже строить глазки. Обед был отвратительным – копченая форель, а затем заяц, тушенный во всем, что только произрастает и не произрастает в августе. Зная неряшливость Хилари, это блюдо с таким же успехом можно было назвать «тушеные волосы».[2]

– В чем дело? Что-то ты сегодня не блещешь, как обычно, – шепотом спросила Хилари и погладила его руку, передавая ему желе из красной смородины. Руперт не ответил на ее поглаживание.

– Что на самом деле случилось с Хелиной? – спросила она. – Вчера у нее все было в порядке.

– Зато сейчас у нее все плохо, – сказал Руперт. Он повернулся к немке с косой вокруг головы, сидящей от него справа.

– Наверное, Вы живете очень одиноко, работая с лошадьми, – обратилась она к нему.

– Наоборот, – ответил Руперт, – слишком много народа.

Каким идиотом надо было быть, чтобы взять и нагадить у собственного порога. Теперь придется уволить Подж, а Арчи и другие лошади так привыкли к ней, что теперь будут выбиты из колеи по крайней мере до середины сезона. Конюха найти, конечно, несложно, но такого как Подж – практически невозможно. И опять же, какого черта он связался с Хилари? Теперь она вызывала в нем только отвращение. За кофе утомительно тянулось время; Хилари настойчиво твердила, что она ненавидит разбивать окружение.

Руперт становился все более беспокойным по мере того, как свет стал угасать на лоснящихся ненарисованных лицах. Женщина, сидевшая справа от Руперта, вышла в туалет. Криспин ушел из комнаты, чтобы приготовить еще одну порцию кофе, вне сомнения без кофеина. Мрачные картины Хилари смотрели со стен. Хилари не могла больше выдержать.

– Хелина узнала о нас?

Глаза Руперта сузились. – О ком?

– О нас, о тебе и обо мне, конечно.

Руперт рассмеялся. – Нет, она узнала о ком-то еще.

– Я не поняла.

– Хелина узнала, что я трахал одну особу.

– Давно?

– Нет, десять дней назад.

Хилари задохнулась. – Ты – ублюдок, отвратительный ублюдок, – прошипела она. – Ты нарочно так говоришь, чтобы порвать со мной. Я не верю тебе.

– О чем это вы секретничаете вдвоем? – Возле них появился Криспин. – Извини, дорогая, что я так долго задержался, пришлось переодеть Германа. Еще кофе, Руперт?

Руперт посмотрел на руки Криспина. Он мог держать пари, что тот их не моет. – Нет, спасибо. – Он встал. – Я должен идти. Прекрасный вечер, но сегодня я встал в 4 часа утра, и потом я не люблю надолго оставлять Хелину одну.

– Раньше он никогда не беспокоился, – подумала Хилари в бешенстве.

– Почему бы тебе не позвонить? Она, наверное, крепко спит. Жаль разбивать компанию.

Чью компанию? – сказал Руперт так, чтобы только она могла услышать его. – Наша личная компания уже закончилась, моя дорогая.

– Что случилось с твоим Поршем? – спросил Криспин, наблюдая, как Руперт устраивает свои длинные ноги в Мини Хелины.

– Хелина попала в аварию вчера. – Он отъехал.

Он был дома без четверти двенадцать. У Ортруды свет не горел, не светилось и у Подж в ее мансарде над конюшней. Наверное, все домочадцы знают, что он ушел после шумной ссоры с Хелиной. Он направился к конюшням. Было все еще невыносимо жарко. Полная луна блистала в окружении мириада звезд. Лошади беспрестанно двигались. Арктурус подошел к полуоткрытой двери. Руперт дал ему морковку, которую он прихватил у Хилари из тарелки с необработанными овощами.

– Хотелось бы мне быть таким жеребцом, как ты, – сказал он.

Арчи выкатил глаза и слегка укусил Руперта, а тот легонько ударил его по носу.

– Однажды, когда ты станешь известным, ты сможешь покрыть любую кобылу, какую пожелаешь, – сказал он коню. – Почему я не могу?

Руперт знал, что Подж будет ждать его, но он пошел прямо в дом. Он не любил спать в комнате для гостей. Она считалась убежищем изгнанника, а сегодня он был не настолько пьян, чтобы не чувствовать этого.

После того, как она наконец уложила Маркуса, Хелина приняла ванну, промыла глаза, помыла голову и одела ночную рубашку от Дженет Речер из черного шелка, которую подарил ей на Рождество Руперт и которую она еще ни разу не одевала, потому что она почти не прикрывала грудь. Теперь потушив свет, она лежала в кровати и мерцание луны струилось в окно. Когда Руперт на цыпочках проходил мимо двери, она окликнула его. Он зашел осторожно, ожидая услышать новый поток брани; его волосы отливали серебром, как его щетки для волос.

– Прости, – сказала Хелина сдавленным голосом. – Это моя вина.

Руперт, осознавая полностью свою неправоту, был тронут до глубины души.

– Я поняла, почему ты занимался любовью с Подж, – продолжала она. – Я безнадежна в постели. Это мое воспитание делало меня такой до ужаса сдержанной, но я очень люблю тебя. Я не могу вынести мысли, что потеряю тебя. Я буду стараться и сделаю так же много увертюр, как Россини, – попробовала она пошутить, но ее голос сорвался. Руперт сел и прижал ее к себе.

– Нет, это моя вина, – сказал он, поглаживая ее оголенные руки. – Я завтра же освобожусь от Подж, я рассчитаю ее и ты больше никогда ее не увидишь. Я полагаю, что тут виновато и мое воспитание. Верность в нашем семействе не считалась самой большой добродетелью. Но я люблю тебя.

– Я куплю сексуальное нижнее белье черного цвета, как у Дженни, буду читать книги о сексе и научусь, как вызвать у мужчины сильное желание.

– Но ты уже это сделала. Разве я когда-нибудь не хотел тебя? Я просто устал трахать ту, которая не хочет меня.

Этой ночью была зачата Табита.

29

Постепенно коттедж Билли и Дженни приобретал жилой вид. И хотя на данный момент Билли подвел черту под строительными работами, отложив обустройство плавательного бассейна и теннисного корта, дом имел все необходимые для жизни удобства.

– Если у меня будет фантастический сезон, а ты закончишь описывать ягодицы, то мы приведем все в порядок к концу следующего года и сможем тогда расщедриться на несколько бутылочек Белла, – сказал Билли, когда они с Дженни в октябре въехали в коттедж. Но он никак не ожидал, что счета будут такими астрономическими. Не получив свадебных подарков, они с Дженни должны были все покупать сами, начиная от давилки для чеснока до посудомойки. Мать Билли была очень богатой женщиной и могла бы им помочь. Но она не любила Дженни, которая называла ее старой калошей с твидовой задницей или более мягко – императором Веспасианом в экипаже. У миссис Ллойд-Фокс был крупный нос и густые серые локоны, которые больше бы подошли мужчине. Она считала Дженни слишком едкой и соглашалась с мнением Хелины, что Дженни пишет очень поверхностные статьи. На прошлой неделе Дженни написала статью о ее женитьбе, дав там слишком много интимных подробностей. Большинство их знакомых, и даже Билли, нашли статью забавной, но миссис Ллойд-Фокс не разделяла этого мнения.

– Как там дорогая Хелина и дорогуша Маркус? – спрашивала она всегда, когда звонила Дженни, зная, что это раздражает ее.

У миссис Ллойд-Фокс были дочери, которые делали детей с такой же легкостью, как куры несут яйца. Свекровь часто наме кала Дженни, что нужно поскорее родить сына. – Будет маленький Ллойд-Фокс – продолжатель рода.

Хелина, чувствуя легкое недомогание и счастливая после их сближения с Рупертом, была радостно взволнована, обнаружив, что ждет ребенка. Дженнни тоже хотелось забеременеть, она прекратила принимать таблетки с тех пор, как они с Билли поженились. Но каждый месяц было одно и то же. Она наведалась к своему доктору, но он сказал, что волноваться еще рано и предложил продувание труб.

– Вы слишком много и беспорядочно носитесь по свету, – сказал он ей. – Почему бы Вам на время не бросить работу, не заняться домашним хозяйством и Билли? Тогда появится настроение свить свое гнездо. Постарайтесь ограничивать свои сношения серединой периода между месячными.

На самом деле Дженни уже надоела эта беспорядочная жизнь. Она была сыта по горло этой жизнью на чемоданах, с вечным интервьюированием рок-звезд и глав государств. Она хотела оставаться дома, и наблюдать как желтеют липы вокруг коттеджа, и ходить ранним утром за грибами.

А тут еще возникла проблема с оплатой ее расходов, которые были огромны, и на которые у Дженни было всего несколько счетов, чтобы их можно было предъявить к оплате, так как остальные она потеряла. Было слишком много обедов на десятерых у Тиберио или Максима, на которых Билли и Дженни угощали остальных членов команды. Корреспондент «Дейли Пост», аккредитованный на соревнования по верховой езде и завидовавший положению Дженни, поссорившись с ней, наябедничал редактору спортивного отдела о ее излишней расточительности. Редактора Майка Пардю чуть не хватил инфаркт, когда он увидел сумму и он вызвал Дженни из Глочестершира.

Пардю когда-то был любовником Дженни. Когда Дженни вновь увидела его красивое, бдительное и хищное лицо, она подумала, насколько симпатичнее выглядит Билли.

– Эти расходы – просто посмешище, – сказал Пардю. – Какого черта ты потратила столько денег в Афинах? Ты что купила какой-то греческий остров?

– Материалы для статьи были прекрасны. Ты сам сказал это.

– Да, но они уже потеряли свою актуальность. Создается впечатление, что большая часть их написана в спальне гостинницы, причем твое перо при этом окуналось в Мутон Каде. Я хочу, чтобы ты возвратилась на Флит Стрит, где я смогу присматривать за тобой и направлять тебя. Ты хорошо пишешь, Дженни, но ты потеряла свою остроту.

– Мне хотелось бы написать дневник из провинции, нечто типа «Дневник провинциальной леди» – возразила Дженни.

– Кого, черт побери, это заинтересует?

Дженни побледнела. Она посмотрела на вытертую, пропитанную вином, кожаную софу, стоявшую в кабинете Пардю, на которую он однажды уложил ее много лет тому назад, и которая недавно была заново обтянута черной блестящей кожей. Она не хотела возвращаться к этому дикому, ненадежному существованию, которое она вела до появления Билли, с утренним дрожанием на платформе метро по дороге на работу, когда ты стоишь в вечернем платье и каждый понимает, что ты не ночевала дома.

Дженни вышла из редакции и пошла на ленч с другом-издателем. Она сказала ему, что хочет написать книгу о мужчинах и о их месте в борьбе полов. – Я хочу назвать ее «Донесения с неизвестного фронта».

– Прекрасная мысль, – поддержал ее друг. – Это приятно отличается от всех этих феминистских вздорных излияний нашей прессы. Взять все в совокупности: разводы, нарушения супружеской верности, домашние мужья. Разве «раскрепощенный» мужчина стал лучше в постели? Сделай свою книгу чертовски острой, забавной и задиристой. Я дам тебе аванс 21000 фунтов.

Сытая после ленча, Дженни вернулась к Пардю и вручила ему заявление. – Ты еще вернешься, – заметил он. – Если ты когда-нибудь закончишь эту книгу, в чем я очень сомневаюсь, я напечатаю ее в газете сериалом.

– Сомневаюь в этом, – ответила Дженни, – потому что ты точно будешь в ней, но не сможешь меня преследовать за это описание.

Дженни не беспокоилась о том, как долго она будет работать над книгой. Отец содержал ее мать. Почему Билли не сможет содержать ее? Когда Билли приехал из Гамбурга, он узнал, что Дженни уволилась, но зато получила огромный аванс.

– Теперь я стану «правильной» женой, как Хелина, – сообщила она.

Билли сказал, что он предпочитает неправильных жен, и хотя ему нравилась мысль о том, что она будет жить в «домике дровосека», как маленькая Красная шапочка, он надеялся, что в наше время не очень много волков рискнет переодеваться в бабушек. Он был также несколько обеспокоен тем, что кроме счета в 50000 фунтов от строителей были еще налоговый счет в размере 10000 фунтов и счет Дженни за налог на добавочную стоимость размером в 3000 фунтов. Внезапно обнаружилось, что по этим счетам нечем заплатить.

– Отдай счета Кеву, – сказала беззаботно Дженни. – Для этого он и существует.

Но все тревоги о деньгах отошли на второй план на фоне волнения, вызванного переездом в свой дом. Тут все доставляло удовольствие: и созерцание мебели, которая так хорошо сочеталась с каменными полами, и разжигание больших поленьев в каминах гостиной, и обрезка роз и жимолости, которые все еще были в цвету и затеняли окна. Затем было блаженство пробуждения в собственной постели в собственном доме, где сквозь липовые деревья можно было полюбоваться долиной. Разве могли они не быть счастливыми и преуспевающими в таком очаровательном жилище?

Дженни скучала за Билли, когда он стал уезжать на соревнования без нее; но она умела наслаждаться реальностями жизни: ведь было, ей богу, хорошо, что ей не приходится вставать в 5 часов утра и пробираться по горным проездам и спускаться вниз по обледенелым дорогам. Наступившая зима была очень холодной, и ветер задувал в их дверь прямо с Бристольского канала, но Дженни просто включала центральное отопление до тропической жары и лениво размышляла о книге. Музу нельзя насиловать, ей необходимо время, чтобы раскрыть свои секреты.

После переезда Билли и Дженни Руперт очень сильно скучал за ними обоими. Казалось, все веселье покинуло их дом. Он делал героические усилия, чтобы быть хорошим мужем, а Хелина тоже с трудом пыталась быть более сексуальной. Но при беременности, когда чувствуешь себя плохо, это было непросто. Беджер больше всего скучал за Мевис и если Руперт был в отъезде, он проводил дни в коттедже. Когда Руперт приезжал, чтобы забрать его, он ложился в замешательстве перед камином и закрывал глаза, притворяясь, что если он не видит Руперта, значит его здесь нет.

Чтобы снискать расположение, Дженни пригласила Кева и Энид Кали на свой первый обед. По этому поводу огромный китайский пудель был вынут из своего постоянного местопребывания, т. е. погреба, хорошенько вытерт и водружен на почетное место в гостиной. К несчастью, накануне обеда Дженни распылила в духовке средство для чистки плит и забыла смыть его, а когда она перед обедом вынула из печи утку, то кухня заполнилаь ядовитым дымом, а утка представляла собой обуглив шийся остов размером с птичку-крапивника. Все покатывались от хохота, а Билли послал в Страуд в китайский ресторанчик заказ с доставкой на дом. Возможно к лучшему. Когда же Билли проверил горчицу, которую Дженни поставила на стол, он обнаружил вместо нее шафранную мазь против мух, используемую для лошадей.

– Дженни очень привлекательна, но я не уверена, что она сможет вести домашнее хозяйство, – по дороге домой высказала свои соображения Энид Кали.

К Рождеству дела усложнились. Бал ушиб ногу перед соревнованиями в Олимпии, а другие лошади Билли не принесли ему ни одного приза. Он послал рождественскую открытку управляющему банком и решил, что «качнет» своих родителей, которые пригласили их к себе на Рождество.

Визит был безуспешным. Дженни, которая всегда откладывала покупки на последнюю минуту, вынуждена была потратить на рождественские подарки целое состояние, что шокировало бережливых родителей Билли. Вместо чека, который Билли и Дженни хотели бы получить, они подарили молодым безобразнейшую часть фамильного серебра.

Ллойд-Фоксы жили в доме, называвшемся Мелтингс (Пивоварни), таком холодном, что Дженни не могла себя заставить встать до ленча, а затем захватывала место у огня. Мать Билли вела себя нетактично. Она непрерывно возвращалась к теме о детях. – Так грустно бывает сидеть за партией бриджа и не иметь возможности похвастаться, что у них скоро будет маленький Ллойд-Фокс. Так приятно, что дорогая Хелина – благоразумная женщина и собирается иметь второго ребенка.

– Я поглажу рубашки Билли, – сказала она, заходя в спальню и подбирая их с пола. – Я знаю, как он любит выглаженные рубашки. И я сделаю вам яблочный пирог на дорогу, когда вы будете возвращаться в Глочестершир. Он так любит пудинги.

– Я заткну ей его в рот, если она не заткнется, – пробормотала Дженни.

В крайнем раздражении Дженни стрелой вылетела из спальни кипя от гнева, даже не побеспокоившись застелить одну кровать, в которой они спали, хотя в их распоряжение были предоставлены две раздельные кровати. Билли был для нее единственной формой центрального отопления в этом доме. А когда в полдень и в 6 часов вечера Дженни прикладывалась к водке, у матери Билли начинали ходить желваки. Она очень устала от стряпни, а от Дженни нельзя было дождаться ни помощи, ни похвал. Наконец вечером в «день подарков» Билли попросил отца о займе.

Мистер Ллойд-Фокс долго гмыкал, а затем сказал, что был неудачный год и они сами в затруднении и хотя у него был запас в 20 тысяч фунтов, он разделил его между сестрами Билли, Арабеллой и Люсиндой.

– Я думаю, что они больше, чем вы с Дженни, нуждаются в этих деньгах. Вы же оба работаете.

Дженни даже не потрудилась поцеловать свою свекровь на прощание. И только после того, как они уехали, миссис Ллойд-Фокс обнаружила, что Дженни закрасила букву «l» в названии их усадьбы, которое красовалось на воротах.[3]

После Рождества счета хлынули потоком. Билли, который никогда в своей жизни не оплачивал счета за газ, или телефон, или электричество, даже не представлял себе насколько они большие. Он также просмотрел состояние своего банковского счета и нашел его определенно плачевным после рождественских покупок Дженни.

– Неужели ты действительно потратила 60 фунтов на диван ную подушку для моей матери?

– Сожалею, что отложила ее для лица старой ведьмы, – сказала Дженни.

Налоговый инспектор и строители также торопили с оплатой. Еще одним ударом было то, что аванс в 21000 фунтов на самом деле делился на три части: 7000 фунтов выплачивались при подписании контракта, 7000 – при сдаче материала, 7000 – при издании книги.

– Как скоро ты сможешь сдать рукопись? – спросил Билли.

Первоначальной датой был март, но Дженни, сделавшая всего несколько случайных заметок, сказала, что рукопись вряд ли будет готова к лету, а это означало, что издание скорее всего не будет осуществлено осенью.

Дженни не интересовалась и не имела ни малейшего понятия как дорого обходится содержание и перевозка лошадей; не была она и надежным тылом для Билли.

Она по-прежнему забывала отсылать его заявки на участие в соревнованиях, а это означало, что Билли проезжал 200 миль к месту соревнований, чтобы там обнаружить, что он не допущен к соревнованиям. Часто при переговорах на месте ему всетаки удавалось попасть в число соревнующихся, но так получалось не всегда. Билли был одним из лучших наездников Англии, но он не был прирожденным жокеем, как Руперт. Он должен был много работать над собой и долго тренировать своих лошадей, чтобы получить действительно хорошие результаты. Дженни также не понимала темперамента Билли; ему не хватало уверенности в себе и перед выездкой ему необходимо было поддерживать полное спокойствие. Ссоры и постоянные просьбы о деньгах нарушали его сосредоточенность. Он должен был сдерживать себя. Имея дома любящую жену, ожидавшую его в теплой постели, он начал проводить меньше времени на вечерних тренировках и позже вставать по утрам.

В марте он возвращался домой после долгого трехнедельного путешествия зарубежом. Он отчаянно соскучился за Дженни и умышленно позвонил ей из Саутгемптона, чтобы предупредить, что он будет дома как раз к обеду, добавив очень жалобно, что он целый день ничего не ел. Когда он размещал лошадей в конюшне Руперта, из кухни до него донесся прекрасный запах говяжьих почек и он подумал, приготовит ли Дженни что-нибудь вкусненькое для него. Когда он подъехал к парадной двери, он обнаружил кучу молочных бутылок. Дома воняло котом, а не тушеным кроликом, а когда он налил себе последние капли виски и подошел к раковине, чтобы наполнить стакан водой, то увидел, что в ней полно грязной посуды. Как объяснила Дженни, машина для мытья посуды сломалась, а мастер, который мог бы ее починить, еще не приходил. Когда он опять вернулся в гостиную, то заметил пятна от стаканов на столике в стиле короля Георга, который подарила им к свадьбе Хелина. Дом выглядел как Пенскомб до того, как туда пришла Хелина и навела там порядок. Однако теперь беспорядок действовал ему на нервы. У него была очень плохая неделя, особенно плохо было с деньгами. Он старался не замечать груды нераспечатанных коричневых конвертов на столе в холле. Виски больше не было, была только водка, но не было тоника.

– Выпей водку с выжатым апельсиновым соком.

– Я умираю от голода.

– Прости, дорогой. Я забыла купить продукты, а когда ты позвонил, было уже поздно этим заниматься. Давай куда-нибудь пойдем.

– Чертовски дорого. Я поем кукурузных хлопьев.

Желудок Билли отозвался каким-то болезненным ощущением. Он подумал, не заработал ли он себе язву. Он очень рано встал сегодня утром. Он поднялся наверх. Шкаф был пуст. Ничего не было и в ящике комода.

– Могу я переодеться в чистую рубашку и бриджи?

– О господи, – вскрикнула Дженни, хватаясь за голову. Я забыла забрать их из прачечной в Страуде. Стиральная машина тоже вышла из строя.

– А когда открывается прачечная?

– Около 8. 30.

– Я должен выезжать в 6.

– Извини, дорогой. Я очень огорчена. Дай мне бриджи и рубашки, я постираю их вручную. Мы высушим их у камина, я встану пораньше с утра и поглажу их.

– Не страшно. Я одолжу у Руперта. На этот раз меня не будет дома всего несколько дней.

– Я очень виновата, – сказала Дженни и вдруг обратила внимание на две неотосланные заявки на участие в соревнованиях на своем подносе для писем. Она быстренько перетасовала их с грудой других бумаг. – Я смешаю тебе прекрасный коктейль.

После двух коктейлей водки с апельсиновым соком, которые в конце концов были не так уж плохи на вкус, Билли почувствовал, что он созрел для того, чтобы вскрыть коричневые конверты.

– Дженни, дорогая, – обратился к ней Билли минут через 5, – мы должны хоть немного сократить наши расходы. Эти счета просто устрашающие.

– А ты не можешь съездить в Шато Китч? Сегодня Гарольд Эванс поймал зяблика в саду и когда пришел домой, то рот у него был забит луком-скородой и петрушкой. У него, наверное, что-то не в порядке с печенью.

Билли взглянул на нее встревоженно. – Ты возила его к ветеринару?

Дженни захихикала. – Нет, его беда в том, что ему не хватает печени.

Билли ухмыльнулся, но не уклонился от темы.

– Золотко, мы должны постараться подэкономить. Нам сейчас не нужен плавательный бассейн. Мы просто не можем дать задаток и более того, не сможем заплатить за работу, если его сделают.

Дженни надула губы. – Как прекрасно было бы для тебя окунуться в бассейне после возвращения с соревнований.

– В Глочестершире в году всего три месяца достаточно тепло для таких купаний.

– Я стараюсь экономить. Миссис Бодкин заболела гриппом и я отвезла ей букет бледно-желтых нарциссов, которые я купила без листьев, так как они на 20 пенсов дешевле тех, что с листьями.

– Но мы еще не начали по-настоящему экономить, не так ли? Вон валяются 5 полуиспользованных консервных банок с питанием для котов и покрываются плесенью, нет необходимости и в том, чтобы скармливать Мевис полцыпленка каждый день. Она и так уже просто ужасно толстая.

– Да, но Беджер часто прибегает на ленч. Ты же знаешь, что Хелина просто морит собак голодом.

– Я думаю, мы должны пользоваться услугами миссис Бодкин только полдня в неделю, – сказал Билли, не обращая внимания на хмурый взгляд Дженни. – А от услуг мисс Хокинс нам придется отказаться. Ты сама можешь обрабатывать письма моих поклонников.

– Обрабатывать письма твоих поклонникоа? – Оскорбилась Дженни. – А как насчет писем от моих поклонников?

– Ну совсем недолго. До тех пор, пока мы немножко подзаработаем.

Дженни разозлилась и впала в истерику. – Я должна закончить свою книгу. Ее нужно сдать в июле. Ни на что больше у меня нет времени. Я пишу каждый день. Я встала в 8 и только вечером закончила работу. Глупо упускать вдохновение, когда оно есть.

Дженни не вспомнила, что большую часть сегодняшнего дня она провела сначала попивая кофе, а позже виски с одним из строителей. – В конце концов, – решила она, – как-нибудь напишу черновой вариант книги.

– Обратись к Кеву, – сказала Дженни, выливая остатки водки в его стакан. – Кев, большой подражатель, все уладит. Я сделаю тебе яичницу-болтунью. – Она ушла на кухню. Через минуту она высунула голову из-за двери и сообщила: «Сегодня Хелина дала мне на прочтение главу своего романа».

– Ничего?

– Она не может написать даже слово задница на стене. Хелина сказала мне: «Дженни, я хочу, чтобы ты искренне выразила свое мнение «, а это означает, что ей хочется, чтобы я поубедительнее соврала. Но сегодня она рассказала мне очень забавную историю. Она стала просто неразлучна с новым викарием и когда Руперт неожиданно прилетел из Женевы ночью на прошлой неделе, он обнаружил в доме викария, читающего великолепную проповедь в гостиной, при этом все, включая Беджера, медитировали с широко открытыми глазами.

Билли засмеялся. – Руп рассказывал мне.

Он прошел на кухню, стараясь не замечать ни беспорядка, который там царил, ни того, как Дженни бросала яичную скорлупу в огромный ящик, где они попадали в компанию тысячи других скорлупок, что было причиной странного запаха, который висел на кухне. Он взял банку кофе с кухонного стола и посмотрел на цену. – О господи, кофе – очень дорого для нас. В дальнейшем придется пить напиток.

Дженни подошла и обняла его. – Я люблю тебя, – сказала она. – Не беспокойся о деньгах. Я купила прекрасную бутылочку Стейт Эмильона.

После трех больших коктейлей с водкой и бутылки Стейт Эмильона денежная проблема уже не казалась такой страшной. Билли будет щеголять на лошадях, а Дженни будет писать как сумасшедшая, когда его не будет дома. Они скоро выберутся из этого неприятного положения.

Пришла весна, более долгожданная, чем всегда, потому что зима была слишком суровой; леса наполнились фиалками, анемонами, примулами и птичьим пением. Народ Чосера поду – мывал о паломничестве, а Дженни – о новых нарядах. Дикий чеснок наполнил ее ностальгической тоской по пьяным ленчам в Сохо. Она знала, что женитьба с Билли обеспечила ей более ценную и устойчивую жизнь, но все равно скучала за шутками и приятельской болтовней прежней жизни. Она постоянно висела на телефоне, болтая с мамой. Ей все труднее было возвращаться к своей книге. Она привыкла к поспешной поне – дельной журналистской работе, к постоянным письмам поклон – ников, к людям подходящим к ней на вечерах со словами:» Ты была на уровне на прошлой неделе».

В деревне не было ни второй почты, ни» Ивнинг Стан – дарт «, ни столичных радиопередач; она обнаружила, что ей трудно привыкнуть к медленному течению жизни в сельской местности. Глочестершир был нагоняющей сон провинцией и теперь она спала в послеполуденные часы. Она сделала продувание фаллопиевых труб; что оказалось, в принципе, не очень болезненной процедурой, но имело на нее воздействие гораздо большее, чем она ожидала. Она впадала в отчаяние и к напряженному состоянию перед менструацией добавлялась послеменструальная депрессия, когда она обнаруживала, что все еще не забеременела.

Однажды днем ее навестила мать Билли с подругой по бриджу. Коттедж выглядел ужасно. У Дженни не было пирога, а был только черствый хлеб, не было джема, а чайничек для заварки был полон сухих листьев. Миссис Ллойд – Фокс прошла за ней на кухню.

– Никаких новостей? – спросила она. Дженни покачала головой. Она так расстроилась, что у нее сгорели тосты.

– Какой чудесный вид, – сказала подруга по бриджу, выглядывая из окна.

– Единственный вид, который мне нравится все эти дни – это мой собственный, – сказала Дженни.

Со счетами дела обстояли все хуже. Пришел налоговый счет и Билли осознал, что как ее муж, он ответственен за уплату дополнительно еще 15000 фунтов, а к ним еще 3000 фунтов налога на добавленную стоимость.

Каждый раз, когда Дженни делала покупки, и где-либо замечала детскую одежду, она воспринимала это как насмешку над собой. Ей казалось, что она так одинока в этом мире матерей. Она каждый день измеряла температуру и записывала ее на обратной стороне роджественной открытки и предпола – галось, что Билли должен был вступать с ней в сношение, когда температура начинала повышаться. Но неизменно либо она теряла открытку, либо Билли не оказывался дома в нужный день.

В мае Хелина родила дочку, которую назвали Табитой. Руперт присутствовал при родах и хотя Хелине казалось, что большую часть времени он провел, строя глазки хорошеньким медсестрам и наблюдая, как работает вся эта машина, все же в конце концов он присутствовал, даже если и вел себя не совсем корректно. А с того момента, как он увидел Табиту и она открыла такие же кембриджские голубые глаза, как у него, Руперт был полностью очарован. Она и в самом деле была ангелоподобным ребенком. Она практически сразу начала угукать и смеяться, она спала по ночам, а если просыпалась, то именно Руперт без звука поднимался и подходил к ней, проявляя такую доброту и терпение, которых Хелина раньше не замечала в нем.

Что касается Руперта, то для него это была великая любовь столетия. Наконец появился некто, кого он любил безгранично и кто обожал его также. Позже, когда она начала говорить, то ее первым словом было «папа», а когда она делала свои первые шаги, то они были направлены к Руперту. И еще до того, как она начала ходить, она криком требовала, чтобы ее посадили на пони, и вопила еще громче когда ее снимали с него. Руперт делал все для нее, качал ее, играл с ней часами, наблюдал за ней спящей в детской кроватке, пухленькой, розовощекой, светловолосой и приводящей его в восторг. Сначала восхищавшаяся наслаждением Руперта, Хелина постепенно начала сердиться на него и стала еще ближе к Маркусу, который в свои два года не мог понять, почему папа не любит так сильно его, не приносит ему подарков и не обнимает его, сажая на колени. В результате, когда Руперта не было рядом, он мог щипать и бить маленькую Теб и закладывать ее кроватку игрушками. Однажды Руперт застал Маркуса, пытающегося задушить Теб подушкой. Он отвесил ему такой подзатыльник, что тот перелетел через всю комнату. Двумя часами позже у Маркуса начался сильнейший приступ астмы. Он выздоровел, но к тому времени Руперт уже уехал на следующие соревнования.

Крещение сильно выбило Дженни из колеи. Она была крестной матерью. Крестины представлялись как родовое дело, как ритуальное празднование в честь плодовитости. На них присутствовал весь клан Кемпебеллов-Блеков, пришедший в экстаз от такого восхитительного ребенка. Миссис Ллойд-Фокс подарила Теб прекрасный серебрянный кубок. Дженни сильно напилась и провела всю ночь, заливаясь потоками слез. Билли был в отчаянии. – Мы женаты всего полтора года, дорогая. Я схожу к доктору, может это моя вина.

30

Теперь все наездники срочно готовились к чемпионату мира, который должен был состояться в Ле Риво в Бретани в июле. Только 6 английских наездников будут отобраны для участия в чемпионате. Считая, что Билли без сомнения попадет в эту шестерку, Кевин Кали зарезервировал навес в Ле Риво и намеревался принимать в нем гостей, а поэтому пригласил всех своих самых значительны клиентов на праздник.

Так как был еще только май, Билли не очень тревожился по поводу квалификационной процедуры. Он был уже почти в форме. Бал переболев вирусным инфекционным заболеванием уже выздоровел и готовился к соревнованиям. Другим ключевым событием для конного спорта, по мнению Кевина Кали, был Вестернгейт – соревнование в центральных графствах Англии, проводящееся в конце мая. Фабрика «Магги – Мил» («Магическая пища») находилась всего в нескольких милях от Вестернгейта, у Кевина Кели был забронирован шатер на этих соревнованиях и ожидалось, что на соревнованиях будет весь управленческий аппарат в обществе самых значительных клиентов фирмы.

Главным событием для них была встреча с Билли и выступление его лошадей Магги Мил Эла («Бал» – буйвол) Магги Мил Китча («Китченер» – повар) и Магги Мил Дика («Мандрика»). Все также стремились познакомиться с очень красивой и известной женой Билли – Дженни, которую многие дамы знали по статьям в «Дейли Пост» и считали «последним шиком».

Вестернгейт находился 8 милями севернее от Пенскомба. Ожидалось, что Билли будет участвовать в показе все три дня соревнований, Кевин и Энид Кали были разочарованы тем, что Дженни работала в четверг и пятницу, но они надеялись увидеть ее на ленче в субботу.

– Мне обязательно нужно ехать? – проговорила Дженни.

– Это очень важно, – убеждал ее Билли, – они – наш хлеб с маслом.

– Я бы сказала – маргарин с ломтиком хлеба, если ты хочешь знать мое мнение. Мне ужасно не хочется бросать свою книгу, когда она так хорошо идет, – соврала Дженни.

– Я приеду домой в пятницу вечером и заберу тебя, – сказал Билли. – Мы можем отправиться утром, но должны выехать очень рано; у меня в 11. 30 выездка новичков.

В понедельник перед соревнованиями Билли ездил к Кевину Кали просить у него аванс в 20 000 фунтов, чтобы отбиться от кредиторов. Кевин немного подумал, а затем сказал: «Хорошо, Билли, я помогу тебе».

– Так мило с твоей стороны, – со вздохом облегчения сказал Билли.

– Ничего не мило, это чертовски великодушно, но я не собираюсь тебе давать столько, сколько ты просишь. Я дам тебе 2 000 фунтов, иначе ты потеряешь чувство голода.

Сердце Билли упало.

– Остальные ты должен выиграть. Перестань пить и сбрось немного вес. Мир жесток. Я расчитываю на тебя на мировом чемпионате. Я заказал навес в Ле Риво, так что ты постарайся выиграть и пройти квалификационную процедуру.

Билли подумал, что лучше бы Кевин не заказывал навес, не надо искушать судьбу.

Казалось неудача просто преследует его. У него было такое тяжелое похмелье в Фонтенбло, что он забыл проверить, укрепил ли Треси гвозди на подковах Китченера. Китченер вышел на круг и сразу же подскользнулся на месте, с которого отталкивался для прыжка, что вывело его из строя на целый сезон. И теперь Билли остался только с Балом и Мандрикой. Когда он звонил Дженни она мило с ним побеседовала, у нее была задержка 4 дня и она вся погрузилась в тайное ожидание.

Вечером в среду Билли вернулся из Фонтенбло и обнаружил, что Дженни положила в стиральную машину вместе с тремя парами бриджей и четырьмя белыми рубашками свой алый шелковый шарфик, отчего его вещи после стирки были испещрены красными полосами и напоминали утреннюю зарю. Билли очень устал, он не сдержался и выругался.

– Я не могу понять, что тебя так волнует? Я же не жалуюсь, – закричала в ответ Дженни. – Я испортила свой лучший шарф. Я так занята, ты должен быть счастлив, что я вообще постирала твои рубашки. Почему ты не выиграешь какойнибудь приз? Тогда ты сможешь отправлять их в прачечную.

Билли почувствовал ужасную разрывающую боль внутри, которая стала привычной за последние дни. Единственным спасением казался большой стакан виски.

Поднявшись наверх со слабой надеждой отыскать хоть одну чистую рубашку, он увидел в комнате для гостей красивое новое железное изголовье над кроватью.

– А это еще откуда?

– Я купила несколько недель тому назад.

– И заплатила за него?

– Еще нет. – Дженни старалась не смотреть ему в глаза.

– Почему ты покупаешь это чертово изголовье, когда я не могу купить себе сапоги?

– А почему ты не покупаешь дешевое вино, а платишь 3 фунта за бутылку? Почему ты всегда покупаешь выпивку для других, отдаешь им свои рубашки, даже если они в красную полоску, как утренняя заря? Почему ты не выиграешь приз? Мне уже надоело играть вторую скрипку при кучке твоих чертовых лошадей.

Билли ушел наверх. Когда она легла в постель, то увидела, что Билли лежит в пижаме, застегнутой на все пуговицы до подбородка. Несмотря на то, что он лежал лицом к стене, она уловила запах плохо переваренной пищи и спиртного.

– Билли, – позвала она примирительным тоном. Он не ответил, но она знала, что он не спит. Ничего, однако, не могло нарушить ее радость. У нее было 8 дней задержки. Ночью она проснулась. Билли лежал рядом так тихо, что она подумала, что он покончил с собой. В панике она начала будить его и он полусонный, инстинктивно обнял ее, забыв об ужасной ссоре.

Он уехал в Вестернгейт рано утром, когда она еще спала, но вернулся в пятницу вечером в хорошем настроении. Бал был вторым в высшей школе, так что может быть удача снова возвращается к нему.

Дженни была обрадована его удачей, но поинтересовалась: «А кто опередил тебя?»

– Джейк Ловелл. Он вернулся в конный спорт.

– А кто это?

– Да ты знаешь Джейка. А, я забыл. Наверное, ты не встречала его. Его включили в команду на Колумбийскую олимпиаду с двумя лошадьми высшего класса. У одной лошади случился сердечный приступ в Критлдене. Устрашающая неудача. Никогда не смогла больше прыгать. А Руперт прикипел сердцем ко второй.

И без сомнения, получил ее, – сказала Дженни, – он всегда получает то, что хочет.

– Да. Это был Реванш. Принадлежал отчиму жены Джейка. Руперт сделал ему предложение, от которого тот не смог отказаться; и оставил Джейка без единой лошади. Но Джейк возвратился в форме. Я рад. Я всегда чувствовал себя не очень хорошо из-за этого дела.

Вдохновленные вторым местом, которое выиграл Билли, они мягко прижались друг к другу. – Я так рад, что ты будешь завтра на соревнованиях, – сказал Билли. – Они все умирают от желания встретиться с тобой. Я хочу показать тебя всем.

Дженни не нравилось, когда ее показывали. Она чувствовала себя толстой и обрюзгшей; возможно, это были первые признаки беременности. В ожидании материнства и чтобы прикрыть выпуклость (у нее была задержка 10 дней), она одевала только полосатые рубашки Билли и больше ничего.

– Тебе нравятся короткие волосы? – Спросила Дженни, задержавшись взглядом на страничке мод в «Дейли Мейл».

– Да, у Мевис. Могу я побрить твои заросли сегодня вечером?

Это было очень эротично. Билли дал ей почитать порножурнал, уложил ее на полотенце на кровати и занялся работой, используя свою бритву, мыльную пену и горячую воду. Вздрагивая, когда он дотрагивался до нее лезвием, она читала рассказ о викторианской служанке и ее хозяине, который был слишком абсурден словестно и полон опечаток и анахронизмов. Отрывки она зачитывала вслух.

– Я хочу закрыть твой живот, – сказал викарий и его жаркий шесток поднялся.

Но вскоре она почувствовала, как закипает внутри; Дженни подумала, что либидо – ужасно плохой судья в литературных вопросах.

– О господи, ты выглядишь фантастически, – сказал Билли, споласкивая остатки мыла и волосков. Дженни посмотрела на себя. – Очень похожа на старую вареную курицу.

– Это просто фантастично – лечь на тебя. Ты позволяла кому-нибудь из мужчин делать такое с тобой? – Спросил Билли, лежа на ней. – Мы можем поиграться подольше?

Дженни, однако, быстро закончив, хотела прекратить эту процедуру побыстрее. Она внезапно почувствовала себя очень уставшей, но честно продолжала изгибаться, чтобы довести до кипения и его. А затем развлекала его историей о том, как однажды летней ночью Пардю трахал ее на заднем сиденье «Ягуара».

После этого Дженни сразу же заснула. Билли лежал без сна и переживал. Вчера Мандрика сделал опасную задержку. Он должен пораньше попасть в Вестернгейт и разобраться во всем. Утром Дженни проснулась, как после большой попойки, и почувствовала, что член Билли слегка подталкивает ее сзади, а его рука ласкает ее бритое тело.

– Во сколько мы должны выехать?

– Самое позднее в 10. Я еще не объявлен, и потом я обещал Кеву, что мы приедем, чтобы пропустить стаканчик перед ленчем.

Дженни не хотелось заниматься любовью, и чтобы создать себе соответствующее настроение, она стала представлять себя школьницей в гимнастическом костюме, которую «отделал» очень строгий директор школы в собачьем ошейнике. Затем вошла жена директора и они оба решают взять ее.

– Может мне рассказать какую-нибудь историю, чтобы развлечь тебя? – предложил Билли.

– Мне хорошо, – ответила Дженни, погруженная в раздумья о директоре. – Еще немножко. – В следующее мгновение волна наслаждения затопила ее. Ей страшно захотелось спать.

– Ты выглядишь просто фантастически, как насчет soixante-neuf? – спросил Билли.

Дженни сейчас не хотела, чтобы этот большой член оказался у нее во рту.

– Я не могу, Билли, только не с похмелья. Пожалуйста, оставайся внутри меня. Я хочу почувствовать, что ты закончил.

После этого они оба заснули. Когда они проснулись, было без 5 минут десять.

– Что ты делаешь? – спросил Билли, заходя в ванную пятью минутами позже.

– Мою голову.

– Но ты не можешь, мы должны выехать сию минуту.

– Или ты поедешь чуть быстрее, или поедешь без меня.

– Я не могу, – сказал он, ошелемленный. – Они ожидают тебя. Твои волосы выглядят прекрасно. Это же только соревнования. Они же хотят увидеть тебя, а не твои волосы.

– Я знаю, что они скажут. Не такая привлекательная, как на фотографии. Вживье не на что смотреть. – Огрызнулась Дженни, наклонив голову над ванной и втирая шампунь. – Я должна сохранять свой имидж. Это ты хотел заниматься этим чертовым сексом. – Они выехали только после 11.

– Превышение скорости дает основание для судебного преследования, – прошипела Дженни, садясь в машину.

– Итак, выезжаем на час позже, огрызнулся Билли.

То, что было одето на Дженни, – полосатая спортивная рубашка с очень грязным белым воротничком, потертые джинсы и старый пиджак из грубой бумажной ткани – не казалось Билли подходящей для данного случая одеждой. Он он не сможет оспорить свое опоздание, если они задержаться еще на 20 минут. С испорченным настроением они неслись в Вестернгейт. Дженни всю дорогу пыталась накраситься, грызясь с Билли каждый раз, когда он делал крутой поворот. Движение было ужасное. Они задержались на 35 минут из-за того, что несколько парней разгружали ковер в антикварный магазин на Бродвей Хай Стрит.

Билли поглядывал на часы. – Кев, наверное, уже щелкает крышкой часов. Кажется, я опоздал на объявление. – Желудок просто убивал его.

Они прибыли в 13. 30. Билли сразу побежал согласовывать свое опоздание с секретарем, оставив Дженни в машине, чтобы она припарковала ее на стоянке спонсоров. А вот и тент «Магги Мил». На флажке красовался ужасный подмигивающий кот. О господи, а вот и Кевин Кали направился к ней, одетый в костюм цвета жженного сахара. Он выглядел просто мертвенно бледным.

– Привет, Кев, – поздоровалась она небрежно. – Движение было просто ужасным.

– Где, черт побери, Билли? Он стал опаздывать чертовски часто и ему могут запретить участвовать в соревнованиях. Они уже направляются к старту. А это означает, что вероятно он будет вычеркнут из списка участников Королевских соревнований и соревнований в Аахене, и это, черт возьми, перед самым чемпионатом мира.

– Он пошел беседовать с распорядителями. Они допустят его. Толпа приехала увидеть Бала.

– Не очень полагайся на это. Все ожидали также и тебя. Мы задержали ленч и начали его только четверть часа назад. Это не очень, черт побери, здорово.

С большим трудом Дженни сдержала себя, чтобы не нахамить ему в ответ. Дела не улучшились даже когда возвратился Билли, униженно извиняясь, и сказал, что его допустили до скачек и что ему лучше сейчас идти и присоединиться к участникам на старте.

– Увидимся позже, дорогая, – обратился он к Дженни, – иди покушай немного. – Сжимая зубы, она проигнорировала его.

Кевин Кали взял ее за руку не очень нежно. – Тебе лучше сейчас же пройти к шатру и попробовать исправить положение. И улыбайся, ради Бога. Тебе за это платят.

В шатре они увидели клиентов и служащих фирмы, запихивающихся ростбифами и омарами. Большинство уже насытилось. Подчиненные Кевина были везде, все как один с соломенными волосами, легковесные, в костюмах светлых тонов. Казалось, что все жены также одеты в костюмы исключительно бежевого и пастельного оттенков. У многих были шапочки на затылке, открывающие слишком большую часть волос впереди, и туфли на высоких каблуках, которые постоянно цеплялись за плетение цыновок и утопали во влажной земле.

Энид Кали, в коричневом костюме в клеточку и желтой блузке с бантом в виде кошачьей мордочки, была не единственной женщиной, которая смотрела неодобрительно на джинсы и спортивную рубашку Дженни. – А мне все равно, все равно, – думала Дженни. – У меня задержка 11 дней и у меня будет ребенок. – Маленькие дети Кали, или Кильки, как их называл Билли, были здесь и носились вокруг, такие противные. – Я никогда не выращу своих детей такими, – подумала Дженни. Кевин поместил ее между двумя директорскими женами, которые ели клубнику со сливками.

– Сады здесь не так хороши, как в Букингемском дворце, – заметила одна.

– Да, хотя вообще-то не заметила ни одного, когда я первый раз туда попала, – ответила другая.

В следующее мгновение в шатер зашла Хелина, выглядевшая как миллион долларов, в очень светлом холщовом костюме и в темно-коричневых ботинках без каблуков.

– Я искренне сожалею, что не попала на ленч. Вы, наверное, получили сообщение, не так ли? Но с маленькими детьми так трудно вырваться куда-то. – Обратилась она к Кевину и Энид, которые выглядели так, как-будто целовались под омелой. Энид, порозовевшая от удовольствия, повела Хелину знакомиться с наиболее именитыми клиентами. Хелина была так мила со всеми. Затем неожиданно она увидела Дженни и ее лицо оживилось.

– Дженни, как приятно тебя видеть. Я не знала, сможешь ли ты приехать.

– Мы как раз говорили о том, что BSJA должна устроить складчину и купить тебе бюстгальтер, Дженни, – заметила Энид Кали.

Позже Дженни сидела на местах для наездников, наблюдая с Хелиной за выездкой лошадей. Дженни устраивали ее джинсы и спортивная рубашка до того момента, пока она не увидела костюм Хелины, явно французский и стоивший не меньше 300 фунтов. Когда они пробирались через толпу к своим местам, все мужчины таращили глаза на Хелину; тогда Дженни сняла темные очки, чтобы были видны ее сексуальные раскосые глаза, но они все равно продолжали смотреть только на Хелину; она сняла жакет из грубой ткани, чтобы все видели, какая у нее роскошная грудь, но они все также пялили глаза только на Хелину. – Почему, черт побери, Билли не может быть таким же богатым, как Руперт, чтобы она могла купить себе приличную одежду? – Ее все еще бесил Кев, сидевший с другой стороны от нее. В ложе через дверь от них он заказал места своим ужасным клиентам, которые хлопали и пронзительно кричали, когда наездники выходили из круга, и выкрикивали приветствия до завершения раундов, и все время вскакивали и обсуждали происходящее к ярости людей, сидящих за ними.

– Разве Кев не дьявол? – Прошептала Дженни на ушко Хелине. – Готова биться об заклад, что он выдергивает волоски на груди.

– Я думаю, он очарователен, – ответила Хелина с удивлением.

Желудок Билли просто убивал его, было такое ощущение, будьто великан сжимал огромный кулак в его внутренностях. Единственным выходом было быстро нырнуть в бар и выпить пару двойных, пока Кевин находился в ложе наездников.

– Что-то таблетки от похмелья, которые ты мне дал, не очень помогают, – пожаловался он Руперту, когда возвратился на место сбора.

– Нужно думать, что и не помогут, – сказал Руперт. – Они от болей в спине. Ты знаешь, я действительно думаю, что Теб очень смышленная. Она улыбалась мне сегодня. Они обычно не улыбаются до 3-х месяцев.

– Ты счастливый. Дженни не улыбается мне.

Внезапно Билли подумал о бритом лобке под джинсами и, переполненный вожделением, он помахал Дженни. Дженни проигнорировала его жест.

На соревнованиях существовала строгая очередность. Людвиг прошел чисто. Два американца, недавно прибывшие и приуча ющиеся к европейским изгородям перед чемпионатом мира, прошли чисто. Раздался обычный мощный гром аплодисментов, когда Билли и Бал въехали в круг. Все гости Кевина вскочили, чтобы сделать фотографии.

– Мой муж не самый удачливый, но зато, наверняка наиболее популярный наездник в Англии, – сказала Дженни, бросив ядовитый взгляд на Кевина, который дергал изо всех сил усы, напоминающие стойку ворот, и крутил браслет с инициалами.

– Давай, Билли, давай, Бал! – Выкрикивала толпа. Она также не желала принимать новую кличку – Магги Мил Эл.

– Я не могу смотреть, – сказала Дженни и не стала смотреть, продолжая беседовать с Хелиной о прямых джинсах.

Билли выполнял все чисто и прыгал прекрасно, пока не подъехал к предпоследней изгороди; и тут команда Магги Мил издала громкий приветственный клич, который отвлек Бала, и он вместо изгороди направился и прыгнул через ее крыло, его нога застряла и он перекувыркнулся через голову. Болельщики Магги Мил пронзительно закричали и неистово защелкали фотоаппаратом.

Билли не ушибся при падении, ему удалось повиснуть на поводьях, затем ему пришлось схватиться на ноги и бежать, как сумасшедшему, за быстро мчащимся Балом. Обрушившись на флаг, Билли сорвал его и замахнулся им с притворной яростью на Бала, который отскочил в сторону от испуга. Билли начал смеяться, бросил флаг, вырвал пучок травы и дал ее Балу, своим поведением доведя толпу до приступов хохота. Вскочив на спину Балу, он галопом покинул круг, широко ухмыляясь.

– Итак, уже две конченных лошади, – подумала Дженни. – Я не могу понять, почему он выглядит таким веселым.

Билли зашел в ложу, приветствовал поцелуем Хелину и сел между ней и Дженни.

– Извини Кев, – сказал он.

Дженни уловила запах виски и надеялась, что Кевин его не почувствует. Через две минуты Билли поднялся.

– Кто хочет выпить?

– Я не хочу, – ответил Кевин подчеркнуто.

– И я не буду, – сказала Хелина, подымаясь. – Я должна пойти позвонить Беджент. Кто-нибудь одолжит мне 10 пенсов?

– Будь моей гостьей, – сказал Кевин Кали и опять порозовел, вручая ей монету.

– Вот это настоящая леди, – заметил Кевин, наблюдая, как Хелина пробирается вдоль рядов, благодаря каждого, кто уступал ей дорогу.

– В отличии от меня, – сердито проворчала Дженни.

– Жаль, что она не очень часто появляется на соревнованиях. Но она такая заботливая мать. – Продолжил Кевин.

Дженни посмотрела с холодным безразличием на место старта; черноволосый наездник шел по направлению к пепельнобелой девушке-груму, с длинными мышиными волосами, которая вела большую серую лошадь.

– Кто это? Он привлекателен. – Сказала она Билли.

– Это Джейк Ловелл, – ответил Билли. – Я рассказывал тебе о нем прошлой ночью. А этот грум – сестра его жены, Финелла Максвелл. Она выиграла в школе для новичков сегодня утром, а ей ведь только 16. Она чертовски хороша. Джейк тренирует ее просто здорово. Разве она не хорошенькая?

– Она действительно самая привлекательная молодая леди, – сказал Кев.

– Я удивлена, что вы можете рассуждать о прыщиках, – заметила Дженни.

– Мяу, – ответил Кевин.

– Съешь свой собственный продукт, – огрызнулась Дженни.

Она спустилась в туалет. Она должна прекратить быть коровой. Посмотрев на свое отражение при люминисцентном освещении, она подумала, что ужасно выглядит, с поросячьими глазами и кругами под ними. Дженни надеялась, что она не будет одной из тех женщин, которые чувствуют себя плохо на протяжении всех девяти месяцев. Когда она присела на унитаз, то внезапно почувствовала что-то холодное на бритом лобке. Чтобы убедиться, она провела пальцем между ног и прижала его к белой блестящей стене. Она не могла поверить в это. Она просунула палец глубже во влагалище, нажимая на шейку матки. Она опять прижала палец к белой стене. Ошибки не было. Второй темно-красный отпечаток пальца. Она застонала, слезы хлынули из ее глаз. Она была просто убита. О господи, красный символ затруднений. Это была ирония судьбы. До замужества красный отпечаток – это было все, чего она страстно желала, она страшилась забеременеть. Теперь она знала, почему это зовется проклятием, проклятием не иметь детей. Она смотрела на стену и плакала.

Через 20 минут она вышла из туалета, поспешно спрятав глаза за черными очками. Кевин ждал ее снаружи. – Где, черт побери, ты была? Билли искал тебя. Он сейчас будет прыгать на Магги Мил Дике. Он просил передать тебе это. Что случилось? – Он опустил ее темные очки. – Почему ты плачешь?

– Ничего, ничего.

– Беспокоишься о деньгах?

Ее губы дрожали. – Я думала, что я в положении. У меня была задержка 10 дней. а сейчас обнаружилось, что я не беременна.

– Давно пробуете?

– Около 18 месяцев. С момента, когда мы расписались.

– Может быть это не твоя вина.

Дженни резко засмеялась. – Мать Билли Думает, что моя.

Кевин посмотрел на нее задумчиво.

– У Энид первоклассный гинеколог. Я попрошу ее позаботиться о тебе.

Мандрика сделал 4 ошибки и был снят с дальнейших упражнений. Руперт был первым, Джейк Ловелл – вторым. Было замечено, что оба наездника с каменными лицами смотрели только вперед, не обменявшись ни словом, когда им вручали награды.

Хелина ехала домой вместе с Рупертом. – Я думаю, что Дженни нужно лучше присматривать за Билли. Все его сапоги требуют ремонта. Он был в грязной рубашке и Кевин сказал, что именно она явилась причиной их опоздания сегодня.

Руперт покачал головой. – Нет сомнений, что семейная жизнь Вильяма причиняет ему только неудобства.

31

Билли опять уехал зарубеж. Ему очень не хотелось оставлять Дженни, когда она была так подавлена, кроме того опять упускалась возможность вступить с ней в сношения в середине месяца, в момент, наиболее благоприятный для зачатия. Был большой соблазн прилететь на одну ночь домой, но он себе не мог этого позволить. Дженни обещала ему, что попробует не терзаться и сосредоточиться на книге.

Сосредоточение не давалось легко. Зашел налоговый инспектор, затем строители и крепкие парни по сбору налогов на добавленную стоимость, и все требовали денег. Дженни объяснила, что Билли в отъезде, а она не уполномочена подписывать чеки, когда его нет, но страх накатывал на нее волнами. Ей не понравилось как парни по сбору налога на добавленную стоимость смотрели на ее мебель. Дни тянулись очень долго. Она вставала очень рано, морила себя голодом до полудня, а затем начинала понемногу есть. Работая до 6 часов вечера, она чувствовала себя совершенно разбитой и готовой погрузится в учетверенную водку. А вечера проходили в зевоте.

Она проведала Хелину и пожаловалась, что ей все надоело. Хелина предложила ей заниматься благотворительностью. Она посоветовала Дженни вступить в местный комитет помощи нуждающемуся дворянству. На что Дженни остро ответила, что этим пусть занимаются те, кому делать нечего, а ей все надоело от того, что у нее и так слишком много работы.

На третий день после того, как Билли уехал, Дженни попыталась написать главу о мальчиках-школьниках, но у нее ничего не получалось. Она не знала этих мальчишек. Все ее братья были старше ее. Ей нужно было бы съездить в Итон или Харроу, или посетить местную единую школу и поговорить с кем-нибудь, но исследование отнимает время и обходится невозможно дорого.

Она составила список мужчин, с которыми когда-либо спала (получилось довольно много), надеясь, что это воодушевит ее. Не сработало. Она порвала список, боясь, что Билли обнаружит его и будет расстроен. Дом выглядел ужасно. Она слонялась из комнаты в комнату, пытаясь найти свободный кусочек стола для работы. Она писала в спальне, и на кухне, и в гостиной, и даже в столовой, и оставила все эти комнаты в полном беспорядке, – она была везде за исключением будущей детской. Туда она не заходила, эта комната вызывала у нее только слезы.

Сад выглядел так прекрасно, он был полон роз и мальв, и жимолости, тяжело свисающей в теплом июньском воздухе. Липы были усеяны желтыми цветами, наполнявшими воздух сладким, опьяняющим ароматом. Липы осеняют мою тюрьму, подумала она. Она снова взглянула на свой контракт и вздрогнула. В нем говорилось – 70000 слов. Она фактически еще не написала ни одного, а издатель постоянно звонил ей и говорил, что будет счастлив приехать и обсудить то, что она уже написала.

Ей хотелось быть сейчас в Афинах с Билли. Ничего хорошего не получалось из ее попыток работать. Она решила, что надо выйти и прополоть цветник перед домом и подумать о женатых мужчинах. Но после того, как она прополола траву вокруг двух львиных зевов, она решила, что лучше она будет думать о прополке. Возможно ее подсознание начнет работать сверхурочно.

Мевис села, огорченная и нарочно трясущаяся, за Дженни. Выходить на улицу – означало прогуливаться, а не полоть. Гарольд Эванс вышел и стал качаться в кошачьей мяте, Мевис сделала вид, что охотится за ним и Гарольд взлетел на дерево, его хвост свисал вниз, как ручка слива в туалете.

Прошло около получаса и Дженни пошла взглянуть на часы в кухне. Две минуты седьмого. Ура, наступило время выпить. Она вошла и налила себе водки. – На дюйм налить водки в стакан, или на два? А, все равно в основном это лед. – Она не стала заботиться о лимоне, а плеснула тоник.

О господи, какой изнурительный день. Она попробовала подумать о мужчинах в семьях, где оба работают. Это непросто. Ей и Билли не помешала бы женщина, которая приглядывала бы за ними обоими. Она оглядела кухню и содрогнулась от творящегося здесь беспорядка. Она обязательно должна все убрать к приезду Билли. Она развернула газету. Там была прекрасная статья ее конкурента, что подействовало на нее еще более угнетающе. В конце концов, чтобы развеяться, можно посмотреть многосерийный фильм по телевизору.

Она услышала звук голосов, но это были всего лишь рабочие с фермы, проходившие мимо ворот, уставшие и красные от солнца, возвращающиеся домой, где их ждал ужин, а возможно и пинта пива, потому что они заработали ее. Какие они счастливые. Безнадежность следующего изнурительного дня захлеснула ее.

После трех стаканов водки она почувствовала, что умирает от голода. Она стала делать омлет с травами из шести яиц, бросая яичную скорлупу в картонный ящик, который она до сих пор не опорожнила. Она собиралась разделить омлет, который превратился в яичницу-болтунью, с Мевис, но Мевис не понравились травы, поэтому Дженни вынуждена была съесть его одна. Надоевшая сковорода осталась грязной, она вычистит ее позже. Она рукой взъерошила волосы, посыпалось облако перхоти. Она не мыла волосы со времени Вестернгейтских соревнований. О господи, она должна забеременеть. Она заперла на засов все двери и, налив себе еще водки, собиралась включить телевизор, когда зазвенел дверной звонок. Кто, к черту, в это время может звонить? Может это какой-нибудь насильник выскочил из лесу, а может и того хуже, – судебные приставы. Она проигнорировала звонок. Мевис лаяла, высунув голову из окна, звонок зазвенел опять. Испуганная, Дженни отодвинула засов и, взяв дверь на цепочку, приоткрыла ее на дюйм.

– Кто там? – спросила она, выглядывая через щель. Сейчас на нее нападет Пако Рабан.

– Это я, Кевин.

Она могла видеть его медальон, улавливающий свет.

– Заходи, – сказала она слабо, – я думала это налоговый инспектор или насильник. Как на мою удачу, так возможно и оба сразу.

Облегчение от того, что это не чужие, уступило место панике. Какая же комната наименее грязная, чтобы можно было провести его туда?

– Я работаю, – предупредила она, остановившись на гостиной. Боюсь, я смогу навести порядок, только перед самым приездом Билли.

– Понимаю, – заметил Кевин.

Гостиная выходила на север и в ней было холодно. Сразу бросались в глаза давно засохшие цветы, в камине лежали недогоревшие поленья трехмесячной давности, везде были разбросаны кофейные чашки, собачьи и кошачьи тарелочки. Дженни вздрогнула.

– Давай переместимся в кухню.

Кевин последовал за ней, морща нос. Он выглядел совершенно изумительно в черном бархатном костюме, в белой шелковой рубахе с разрезом до пупка, с тремя медальонами, его светлые волосы были свежевымыты.

– Ты выглядишь как-то по другому, – отметила Дженни.

– Я сбрил усы.

– Точно, – пробормотала Дженни еле слышно. – Правильно, усы в виде стойки ворот должны сбриваться летом.

– Я только сегодня утром виделся с твоим мужем в Афинах. У меня были дела поблизости. Решил заглянуть и к тебе.

– Как он? – спросила Дженни, ее лицо повеселело.

– Немного задыхается. Магги Мил Эл, кажется, потерял уверенность с тех пор, как ударился о крыло изгороди в Вестернгейте. Магги Мил Дик регулярно допускает 4 ошибки.

– Которая из них его?

Кевин нахмурился. Его взгляд стал еще более неодобрительным, когда он увидел в беспорядке разбросанные чашки, и грязные бутылки из-под молока, и раковину, полную грязной посуды.

– Я так много работаю, – опять объяснила Дженни.

Кевин колко глянул на полупустой стакан, в котором еще плавали нерастаявшие кубики льда.

– Что ты будешь пить? – спросила Дженни.

– Сухое белое вино, пожалуйста.

– Будь душкой и достань его из погреба. Я должна подняться в туалетную комнату.

Наверху она посмотрела на себя в отчаянии. Ее волосы торчали как у пугала, лицо было красным, а глазки казались крошечными от выпитого и от того, что она была ненакрашена. В старых джинсах и севшей T-образной рубашке она выглядела просто «задницей», а ее грудь – слишком огромной. Вынув кусочки фланели из подмышек, побрызгав духами промежность, она наложила жидкую основу и попыталась привести в порядок, правда без особого успеха, свою спутанную гриву. Она подошла к пишущей машинке и напечатала одним пальцем: «Мужчины не должны сваливаться, как снег на голову».

Из погреба с бутылкой поднялся Кевин, он выглядел так, как будто его пнули ногой в лицо. – Я обнаружил, что тебе не нравится наш свадебный подарок.

Дженни позеленела. – О нет, что ты! Мы поместили его туда потому, э-э, что мать Билли приехала на обед, а у нее был пудель, который, э-э, умер, и мы думали, что вид вашего пуделя может ее травмировать. – Она беспомощно пожала плечами. Стоило попробовать.

Затем возникла проблема отыскать штопор и чистый стакан, а затем миску, в которой можно было бы помыть грязный.

– У меня есть миска в кладовке под лестницей, – сказала Дженни. Затем, обеспокоенная тем, что не может вспомнить, закрыла ли она дверь на цепочку, Дженни схватила стакан и вышла. Но все было в порядке. Дверь она закрыла.

– Почему ты покупаешь Вискас, а не Магги Мил? – Спросил Кевин, посмотрев на одну из тарелочек Гарольда, облепленную мухами.

– Извини, Кев. Я знаю, что я отвратительная жена, но я только запомнила клички лошадей, как ты все поменял, а в сельском магазине не продают Магги Мил. Я становлюсь невменяемой, когда пишу, и я не кушаю целый день.

Кев поднял бровь, посмотрев на остатки яичницы на сковородке.

– Как продвигается книга?

– Нормально. Я перешла к женатым мужчинам.

– Основываешься на Билли?

– Билли слишком хорош. Большинство женатых мужчин, которых я знаю, как дети – во всем.

Она раздумывала о том, будет ли он использовать горячие щипцы, чтобы вытянуть эту гладкую, похожую на конфету баттерскотч, пробку, или будет ее выбивать. Он был все-таки в хорошей форме, его плоский живот опоясывал большой пояс от Гуччи.

Она умирала от желания выпить еще один стакан, но он отпил только четверть своего. Кевин не пил много, так как при больших дозах его язык начинал заплетаться. Ее просто гипнотизировали его сверкающие золотые запонки и медальоны.

– Ты не боишься оставаться здесь одна? – спросил он.

– А у меня здесь есть сигнальное устройство, связанное с домом Руперта, и сигнал тревоги против взломщиков, но так как Гарольд постоянно его отключает, я перестала использовать его.

– Но ты была сильно напугана, когда я позвонил.

– Я думала, это судебные приставы. Пожалуйста, не приходи домой, Билл Судебный Пристав, – неубедительно захихикала она.

Кевин поднялся и обошел кухню. – Весь дом имеет ужасный вид, а ты выглядишь устрашающе. Я никогда не позволял Энид вести дом и выглядеть подобным образом.

Дженни побледнела. Она встала и налила себе еще стакан, но ничего не изменилось. – Это поможет, если ты закрутишь горлышко бутылки, – сказал Кевин.

– Ты действительно думаешь, – взорвалась Дженни, – что если ты пожалуешь в дом к Солженицыну, то он будет вытирать пыль, или мыть чашки в посудомойке, или готовить «чатни». Клянусь, что там есть миссис Солженицына, которая играет «Дубинушку», чтобы успокоить его нервы, и каждые 10 минут подает самовар и икру, и печатает его рукопись, и ведет домашнее хозяйство. Господи!

– Энид смотрит за мной.

– Конечно, черт побери. Потому что ты так восхитительно богат, что ей не приходится работать. У нее нет никаких денежных проблем, так же как у Хелины. Конечно, они могут проводить целый день, занимаясь мытьем головы или выщипыванием волос на ногах, и размышляя о рисовании, и начищая подносы до еще большего блеска.

– Моя мать ходила на работу, но мыла полы на кухне каждый день.

– Ну и что? – огрызнулась Дженни. – Она не была писательницей. Писатели думают о своей работе постоянно, не заботясь о деньгах, а если они начинают думать все время о деньгах, они не могут писать.

– Было бы лучше, – сказал Кевин, – если бы, вместо того, чтобы писать вздор о противоположном поле, что делает тебя беспокойной, ты бы бросила эту книгу, а уделила больше времени Билли. В Афинах он выглядел как бродяга: бриджи сколоты булавками, обветшавшие рубашки, смокинг в пятнах, в туфлях дырки. – Он взял пачку конвертов, слегка щелкнул по ним. – Эти письма должны были быть отправлены неделю назад. Ты – неряха, – продолжил он, поворачиваясь к ней лицом, – и у тебя излишний вес. Если бы ты была моей женой, я бы отослал тебя в санаторий.

– Чертовски дорого, – ответила Дженни, краснея от стыда. Я лучше куплю висячий замок на холодильник. Я пытаюсь писать книгу.

– Ты пьешь слишком много. И Билли тоже. Это повредит его репутации. Если он не будет осторожен, его не выберут для участия в мировом чемпионате.

– Мне кажется, что он как-нибудь прокормится, даже поссорившись с тобой.

– А я думаю, что так не разговаривают со спонсором мужа, – сказал Кевин, вставая и ставя свой недопитый стакан. – Я пошел.

Дженни была потрясена. Она так привыкла к ссорам с Билли, которые заканчивались постелью, что не смогла справиться с развитием данной.

– Ты не допьешь?

– Нет, спасибо. Иди поспи, а когда ты протрезвеешь, у нас еще будет прямой разговор.

– А сегодня у нас едва ли был непрямой разговор, – ответила Дженни мрачно, нетвердо следуя за ним до двери. В дверях он обернулся и ткнул ее кулаком в живот, который за секунду до того она успела втянуть.

– Господи, эта молния – ну просто наказание. Я вернусь в среду и мы сходим пообедать, – сказал он.

Это вина Билли, что он попросил Кева заглянуть к ней, думала Дженни тремя днями позже, брея ноги. Ужасно бросает в дрожь. Ванна выглядела так, как-будто в ней стригли овцу, ни одного лишнего волоска не осталось на теле. Ее лобок начал уже зарастать и имел вид плохо ощипанной курицы, она побрила и его. С того момента, как она видела Кевина, она не взяла в рот ничего, кроме 3 грейпфрутов и 2 бутылок Перье. Она убрала в доме, и вымыла волосы, и покрасила погти и втерла крем для тела куда только было возможно, даже в затылок. Она не расскажет Билли о Кеве, потому что он не позвонил, что было плохим признаком. Он всегда звонил, когда выигрывал.

Она будет хорошей женой и будет мила со спонсором Билли и по крайней мере Кев будет полезен для главы о карьеристах. Дженни питала отвращение к Кевину Кали, но она убрала спальню очень тщательно, поставив розы на столик, стоящий по одну сторону кровати, и положив спонсорскую книгу с родословной котов Магги Мил рядом с библией на столик, стоящий с другой стороны кровати. Она чувствовала себя похудевшей, но нервы ее были напряжены от такого большого количества таблеток для похудения. Ничего не должно случиться этой ночью, уговаривала она себя, но она не нервничала так с тех пор, как она ехала в Уэмбли на свое первое свидание с Билли. Кев не сказал, когда он приедет. Возможно он захочет попасть на ранний ужин с чаем, тогда он приедет к пяти.

Он приехал в 8. Когда Дженни открыла дверь, он сказал: «Извините, я наверное перепутал дом», ивернулся обратно на дорожку.

– Кевин, ты что, выпил?

Он обернулся, усмехаясь. – Это действительно ты? Твой вид несколько отличается от вида той леди, которую я видел 3 дня тому. – Он рассматривал ее в течении минуты. – Ой, ты выглядишь восхитительно, теперь опять прежняя Дженни, – сказал он, обняв ее за талию.

В течении минуты он ощупывал ее свободные одежды над облегающими белыми брюками. – Ты можешь спустить еще фунтов 20 и при этом не потеряешь штанов. Ну, главное, ты уже на правильном пути, да и дом пахнет намного лучше.

– Не дом пахнет, – отметила про себя Дженни, – а не что иное, как Пако Рабан.

– Я иду с тобой только для того, чтобы провести исследование для моей главы о женатых мужчинах, – сказала она.

Он приехал на темно-желтом Мерседесе. Магнитофон был включен и крутилась запись песен Френка Синатры. – Господи, а он должно быть уже немолод, раз любит такого рода музыку, – подумала Дженни. Эти зачесанные вперед волосы должнобыть скрывают множество морщин. Сельские парни, незанятые вечером, непринужденно болтая и грубо хохоча, проходили мимо и долго смотрели на них. Это дойдет до миссис Бодкин и возможно Хелины уже завтра, подумала Дженни.

– Прекрасное имение, – заметил Кев, когда они уже ехали, – великолепные старые Котсуолдовские места.

На нем был белый костюм с черной рубашкой и тяжелый гагатовый медальон. – Этот медальон будет как черный глаз, если он не снимет его в постели. – Дженни ужаснулась, поймав себя на этих мыслях. Интересно, что он так оделся ради нее. Билли не думал об одежде, ему важно было одно: чтобы костюм был хорошего покроя. Он был нетщеславен; и это было одно из качеств, которое она так любила в нем.

Кев повел ее в очень дорогой ресторан в Челтенхеме. В меню не были проставлены цены, и несмотря на то, что он пускал пыль в глаза, и был груб с официантами, подзывая их щелчком пальцев, и объясняя, что вино недостаточно охлаждено, и отсылая обратно блюда из принципа, они обслуживали его с несомненным почтением.

– Как тебе удается сохранять такую хорошую форму? – спросила она, осматривая его талию.

– Я много упражняюсь. Я и Энид вступили в местный клуб. Ты тоже можешь туда вступить. Я обязательно играю в гольф всякий раз, когда представляется такая возможность. В выходные дни занимаюсь йогой. По утрам упражняюсь с гантелями.

Дженни хихикнула. – Ты трахаешь Энид, стоя на голове?

– Не будь глупенькой, – холодно бросил Кевин.

Дженни принялась за старое и в качестве первого блюда заказала огромные жирные куски спаржи, с которых стекало растопленное масло.

– Гадко, – проворчал Кевин. – Не меньше 300 калорий.

– А я не беспокоюсь, – ответила Дженни, сладострастно кладя головку спаржи себе в рот. – Завтра я опять перейду на грейпфруты.

Кевин ел дыню и оставил вишни maraschino, затем последовал бифштекс, прекрасно приготовленный, с бобами и зеленым салатом. Дженни заметила, что лук он не ел. Она очень скучала, может быть потому, что ей не хватало выпивки. Она была по уши сыта разговорами о свойствах продуктов и потенциале роста. Когда она решила, что надежд на улучшение нет, неожиданно подошли закадычные друзья Кевина, на которых Дженни явно произвела впечатление, он заказал еще бутылку Сансерре.

– Я забочусь о ней, пока Билли за границей, – сказал он и подмигнул ей. Неожиданно Дженни стала получать наслаждение. Это было ни что иное, как прямой путь к началу любовной связи. Кев продолжал смотреть на нее, удерживая ее взгляд на секунду дольше, чем положено, как будто он ласкал ее. Он был сильный и такой положительный, и точно знал, что он должен делать.

– Хочешь пойти куда-нибудь потанцевать? – Спросил он, подписав счет.

Она покачала головой, пристыженная тем, что желание безнадежно заливало ее. Когда они выходили из ресторана, Дженни покачнулась и он схватил ее за руку.

– Прости, Кев. Не заставляй больше девочку пить и быть на диете.

Был жаркий день, за которым наступила короткая влажная ночь. Было время сенокоса. С полей доносился сладостный запах скошенной травы и сухого навоза. Когда они приехали домой, Дженни сказала: «Ты – мой первый мужчина после Билли».

– Надеюсь.

– Я чувствую себя так, как будто вновь теряю свою девственность.

Кевин положил свою ухоженную руку ей на бедро. Бриллиант в центре толстого золотого кольца, одетого на безымянный палец, заблестел в свете луны.

– Я хочу тебя с того самого вечера, когда мы впервые встретились, но ты всегда была такой чертовски недосягаемой.

– Не леди, как Хелина?

– Ты – сноб. Она никогда не насмехалась и не выбивала меня из колеи, как ты.

Извини. Я думаю, мне просто очень не нравилось то, что Билли зависим от кого-то.

Он снял один из двух браслетов с ееправого запястья и кинул ей на колени. – Чтобы не шумел.

– Ты будешь сам достаточно шуметь, – сказала она. Когда они вернулись обратно в коттедж, Мевис стала ходить хвостиком за Дженни, как дуэнья. Кевин вышел в туалет. Дженни зашла на кухню. Было так жарко. Она открыла холодильник и, достав кусочек льда с подноса, протерла соски льдом, чтобы они стояли. Потом плеснула себе приличную дозу для успокоения нервов. В эту минуту зашел Кев, забрал у нее стакан и вылил его содержимое в раковину. – Ты больше не нуждаешься в такогорода возбудителе, – сказал он ей.

– Я ненавижу его, – подумала она. – Он – всето, чего нет у дорогого Билли.

Мевис, которая всегда зимой надежно служила вместо горячей грелки, приняла как оскорбление то, что Кев пытался выставить ее из спальни.

– Она всегда заходит сюда, – пыталась возразить Дженни.

– С этого момента не будет, – ответил Кевин, ударяя Мевис ногой.

– Ты мог бы прекрасно поладить в этом плане с Хелиной, – вздохнула Дженни.

– Я не одобряю комнатных животных в спальне. Ой! – взвыл Кев, так как Мевис больно цапнула его за лодыжку.

Дженни пришлось сконцентрировать всю свою силу воли, чтобы не рассмеяться. В доме не было пластыря, но наконец Кев, туго замотав лодыжку носовым платком Билли, вскарабкался на постель.

– Я надеюсь, что твой будильник работает? – спросил он. – У меня встреча в Бристоле в 9. 30 утра.

Дженни посмотрела на него из-под плуприкрытых век. – Ты уверен, что ты не хочешь меня отослать, потому что я не комнатной температуры?

Она положила руку на его член, который постепенно стал подниматься, и был готов доказать, что он не плох сам по себе, но ей показалось, что это ему не нравиться. Он не сказал ни слова о ее бритом лобке, пока они не закончили.

– Ты это сделала?

– Нет, Билли.

– Значит связь все еще крепка?

– Да, – ответила Дженни.

Приятно было заниматься любовью с тем, кто был так надушен, напудрен и весь пропитан туалетной водой Голд Спорт (Дженни правда не была ее поклонницей), но даже все запахи Аравии не могли скрыть дикое пламя страстного убийцы из джунглей. За одухотворенной обманчивой внешностью Кева скрывался дикий человек, такой же безжалостный, как и Руперт.

Она стыдилась того, что изменила Билли в его собствен ной постели. С другой стороны, это было просто блаженство – находиться в своей кровати, не надо вставать и идти домой обслюнявленной. У Кева с собой был только легкий кожаный дипломат. В нем была чистая рубашка, зубная щетка и паста в футляре, а также безопасная бритва. Он олицетворял собой все то, чем не был Билли, опять подумала Дженни. Возможно именно поэтому я и люблю его, и это как раз то, что мне действительно нужно.

Билли позвонил на следующий день. Дела идут прекрасно. Он соскучился за ней. Он вернется в воскресенье.

– Кев звонил тебе? Хорошо. Мандрика занял вчера третье место, а Бал немного выдохшийся. Я дам ему на следующей неделе отдохнуть перед мировым чемпионатом. Как продвигается книга?

– Прекрасно, – ответила Дженни, хотя и не бралась за нее. Она чувствовала себя виноватой, но в большей безопасности. Кев не даст ей умереть с голоду.

– Кстати, где ты была вчера вечером? – Спросил Билли.

Мысли Дженни запрыгали. – Я обедала с Хелиной.

– Это прекрасно.

Положив трубку телефона, она тут же позвонила Хелине и предложила поужинать в местном бистро. Когда она уже собралась выйти, ее задержал телефонный звонок. Звонил Кев. Она ждала целый день, сомневаясь позвонит ли он. Она обнаружила, что ничего не может есть, и только перекладывала еду на тарелке.

– Ты не беременна? – спросила Хелина.

– Нет, нет. Я такая ужасающе толстая, что воспользовалась отсутствием Билли и перешла на диету. И кажется, слава Богу, мой желудок сократился.

– Не говори мне об ужасном похудении, – вздохнула Хелина, – Руперт отказался от спиртных напитков до мирового чемпионата. Он потерял 10 фунтов и выглядит шикарно, но, ей богу, это заставляет его задуматься.

Первый раз Хелина отбросила свою чопорность. Руперт купил ей спортивную тунику и хочет, чтобы она одевалась как школьница.

– Но я не могу. У меня некрасивые колени и я боюсь, он опять начнет волочиться за женщинами.

Дженни, припоминая рассказы Билли о Тифани Бетгейт подумала, что Руперт уже занимается этим.

– Я хотела бы, что бы Билли хоть когда-нибудь посмотрел на другую женщину, – сказала она лениво.

– Было бы так забавно, вернуть его.

Дженни совсем не работала над книгой, но дом теперь выглядел просто чудесно. Женщины очень редко заводят связь с новым мужчиной, не задумываясь над тем, на ком он хочет жениться, хотя и отрицают это. Дженни Кали звучало посто чертовски ужасно; этого действительно не могло быть.

В субботу утром Дженни развила бурную деятельность, чтобы открыть их банковский счет, затем заколебалась, а потом торопливо приписала к нему расходную сумму, пошла и купила белый комбинезон из хлопчатобумажной ткани, белую холщевую юбку и две полосатые тенниски. Погода была такой хорошей, что она легла на солнышке. Она всегда может сказать Билли, что она печатала в саду.

Кев приехал в субботу после обеда и они занялись любовью. Оба были трезвы и получили от любви еще более острое наслаждение. Дженни сбросила еще 8 фунтов и чувствовала себя прекрасной опять. Потом они лежали, обнявшись.

– Билли звонил тебе? – спрсил Кевин.

– Да, не очень много радости. Иногда мне хочется чтобы он был человеком, который не так легко переносит проигрыши.

– Он – неудачник, – грубо ответил Кевин. – Давай называть вещи своими именами.

– Как мы все вместе будем жить в Ле-Риво? Билли так влюблен, что не будет ничего подозревать, что касается Энид, то тут я не уверена.

Внезапно его рассуждения были прерваны звонком у двери.

Это был член партии тори, собирающий голоса перед предстоящими выборами.

– Я как раз переодеваюсь, – крикнула Дженни из окна, – но вы можете расчитывать на мой голос.

– Убрался бы этот чертов человек Каллагана куда-нибудь подальше, – выругался Кев.

Следующий раз звонок зазвонил, когда Кев закончил. Дженни нехотя подошла к окну. На этот раз это был представитель лейбористской партии.

– Нет, вам не нужно убеждать меня, вы можете расчитывать на мой голос, – крикнула она.

– Ну все. Я в любом случае должен уже уходить, – сказал Кев, вставая. Дженни устрашило то, что она почувствовала себя несчастной. Они вместе приняли ванну.

– Очень маленькая, – заметил Кев, вытираясь. Ты должна посетить мой jacuzzi в Санингдейле. Однажды ты это сделаешь.

Почувствоав себя немножечко счастливее, Дженни одела новый белый комбинезон, который еле прикрывал ее груди и больше ничего не стала одевать. Свежевымытые волосы разделились на две волны, ниспадающие на ее загорелые плечи. Когда Дженни стелила постель, она инстинктивно отбросила волосы, посматривая на Кевина-Улику, как она посмеиваясь называла его для себя. Она уговорила его выпить перед отъездом. Она была в гостиной, когда услышала шаги возле дома. Дженни подошла к окну. – Думаю, это представитель либеральной партии. О боже, это Билли.

– Все в порядке, – сказал спокойно Кев, – Билли говорил мне, какая ты подавленная, и просил меня, чтобы я заехал и поднял твое настроение. А у меня, по случаю, были дела в этих местах.

Дженни стоя у зеркала неистово расчесывала волосы.

– Как я выгляжу? Видно, что я только что из постели? – спросила Дженни.

Кев рассмеялся. – Ты всегда так выглядишь.

Билли был очень взволнован увидев их вместе. Его всегда бепокоило то, что они плохо ладили между собой, а теперь все будет гораздо проще. Он выглядел ужасно, совершенно уставший, волосы – один сплошной спутанный клубок, глаза чертовски осоловевшие. От него разило керри и спиртным. – Ему не помешало бы немножко Голд Спорт. – Подумала Дженни.

– Как прошли последние дни? – спросил Кевин.

– Чертовски плохо. Борьба была страшной, ведь каждый стремился попасть на международный чемпионат. Ты – счатливчик, если вообще получешь какие-либо деньги. Для тебя любимая, Арпедж. – Он также вынул свободную от пошлины бутылку виски.

– Твоя жена на диете, – сказал Кев. – Посмотри, как она шикарно выглядит.

– Потрясающе, – ответил Билли. – И дом выглядит прекрасно. – Он огляделся вокруг. – Действительно, ты должно быть много поработала. Я очень грязный. Мне нужно принять ванну и переодеться.

– Сначала выпей, – предложила Дженни, наливая в стакан виски на высоту трех пальцев. Она нервничала, опасаясь, что Кев мог остивить в спальне что-нибудь из своих драгоценностей. Билли с удовольствием принял предложение. Ему нужна была зацепка, чтобы отсрочить просмотр коричневых конвертов и банковского отчета. Они обсуждали мировой чемпионат – должен ли он выступать с Мандрикой или с Балом.

– Бал, то есть Магги Мил Эл – немного уставший. Я собираюсь дать ему отдых в ближайшие две недели.

32

Боги, благосклонные к Билли в течение первого года семейной жизни, казалось отвернулись от него на второй год. На следующей неделе Билли позвонил, ликующий после соревнований на юге, и сказал, что он пришел первым в выездке и выиграл автомобиль стоимостью 5 000 фунтов. Он собирался прибыть в Лондон утром и пойти на назначенную на десять часов встречу с гинекологом Энид, который обещал провести тестирование, затем ему нужно было вернуться на соревнования и выступить днем, и только после этого он мог выехать на машине домой. Тресси должен был вести грузовик, а так как выигранный автомобиль только проходил обкатку, то Билли предполагал, что они прибудут только к полуночи.

– Но я чувствую, что моя удача возвращается ко мне, догорая.

Дженни провела время после полудня в постели с Кевином, поэтому она была рада, что Билли задержится. В полночь зазвонил телефон. Это был звонок из телефона-автомата.

– Билли?

– Да, дорогая.

– Где ты?

– На дороге Пентскомб-Безмер.

– С тобой все в порядке?

– Я не знаю. Я ехал домой, а тут внезапно появилась стена и я врезался в нее.

– О, господи.

– Я боюсь, что я немного перебрал, и думаю, что машина полностью разбита.

– Оставайся на месте, – скомадовала Дженни. – Я сейчас приеду за тобой.

Она выехала прямо в ночной рубашке, сходя с ума от беспокойства. Первое, что она увидела, была сплющенная куча металлического лома. Только богу известно, как Билли удалось спастись. Потом она увидела Билли, сидевшего на стене и поющего.

– Билли Ллойд-Фокс
Сидел на стене,
Билли Ллойд-Фокс
Свалился во сне.
Все Кевинские лошади и
Вся Кевинская рать
Не может Билли,
Не может Ллойд-Фокса,
Билли Ллойд-Фокса собрать.

Он был абсолютно пьян. Она должна забрать его до того, как приедет полиция и проверит его на алкоголь.

– Билли Ллойд-Фокс сидел на стене, – начал он опять.

– Закройся и садись в машину.

Она должна была помочь ему; его ноги продолжали идти туда, куда их направляли. Когда они приехали домой, она помогла ему подняться на верх. Он свалился на кровать, побелевший и трясущийся. Огромный кровопотек красовался у него на лбу.

– Хочу пипи.

– Он поднялся и шатаясь направился к шкафу, открыл дверь и хотел войти.

– Билли, туалет в другой стороне.

– Да. Он сделал два шага назад и, изменив направление, взял курс на туалет.

– Я не знаю никого, кто бы писал так долго, – сказала Дженни, когда он вернулся в спальню.

– Мой рекорд до сегоднящнего дня был одна минута 55 секунд. Руперт побил его. – Он снова свалился на кровать. Она села на колени позади него.

– Что случилось?

Он посмотрел на нею, не сосредотачивая взгляд. – Я ездил к врачу.

– И что он сказал?

– Это моя вина, не твоя. Я получил результат. По зильховскому счету спермы. Он показывал его мне под микроскопом. Ни одного головастика в пределах видимости.

Он повесил голову. – Он сказал, что мы должны серьезно задуматься об усыновлении. – Дженни обняла его.

– Мой ангел, мне так жаль, но это не важно. Конечно, мы можем усыновить ребенка.

– Но я хотел, чтобы ты имела моего ребенка. Ты так хотела ребенка, а я не могу тебе его сделать. О боже!

Она чувствовала отчаянную жалость к нему. И в то же время она отметила, что почувствовала облегчение для себя и злорадство по отношению к его матери. Она уложила его в кровать и через несколько секунд он уже спал. Билли проснулся с ужасной головной болью и пошел к врачу, который сказал, что у него сотрясение и ему нужно недельку отдохнуть. Билли игнорировал рекомендации доктора. На следующее утро он уехал с Рупертом в Аахен.

Как только Билли уехал, Дженни позвонила Кевину, и хотя она чувствовала, что поступает вероломно по отношению к Билли, она рассказала ему и о машине, и о тестировании спермы. Она понимала, что в некотором смысле она сдает крапленую карту. Она выходила замуж за Билли, считая его звездой, а звезда почти тот час начала падать с небосвода. То, что в этом падении почти полностью виновата была она, ей не приходило в голову. Она забыла, какой несчастной она была, ведя разгульный образ жизни на Флит Стрит, переходя от одного любовника к другому, отчаянно ожидая телефонных звонков и чувствуя себя лишней по выходным. Она вспоминала только веселье и возбуждение. Разговоры Кевина мягко, но смертоносно действовали на нее.

– Милая, Билли недостаточно мужественный для тебя. Ты подобна прекрасной лилии. Ты можешь только тогда пышно цвести, когда ты привязана к очень крепкому колышку. Билли слишком слаб. Он находится под влиянием Руперта. Он просто не может проводить свою линию. Он никогда не освободится от этого. Его вершины уже позади. Так все говорят.

В противоположность Билли Кев был такой положительный, и следил, чтобы она вела правильный образ жизни, оплачивал счета в ресторанах пачками «пятерок «. Она даже подозревала, что он возьмет ее на содержание.

Билли позвонил ей из Аахена. Его голос звучал подавленно и слегка натянуто. – Дорогая, пожалуйста не беспокойся о детях. Я обещаю, что разберусь с нашими проблемами после чемпионата. Я ужасно скучаю по тебе. Мне очень бы хотелось, чтобы ты была со мной.

Она продолжала просить его не звонить ей до его возвращения домой. – Я очень не люблю разговаривать с тобой, когда ты выбит из колеи. Это расстраивает меня, мешает мне работать. Я знаю, что скоро ты получешь деньги.

Не сильно виня себя, Дженни оставила Мевис у миссис Бодкин и улетела с Кевом в Испанию. Билли долженбыл вернуться в воскресенье. Она планировала приехать в субботу к ленчу. Она потратила целое состояние на одежду и парикмахеров, чтобы поддерживать свою стрижку в порядке. Она подсознательно чувствовала, чте если она ухудшит финансовую ситуацию, то может быть сделано определенное сопоставление. Кев никогда не упоминал о долговременной связи, он был слишком далек от этого. Но его страсть становилась жарче.

Билли вернулся в субботу днем, что-то почуяв сердцем. Не было слышно лая. Наверно, Дженни повела Мевис на прогулку. Он с трудом открыл парадную дверь из-за писем, которые находились на половичке, лежащем у двери. Он был очень уставшим, до него не сразу дошло, что среди этих писем валяются и его письма и открытки, которые он посылал из Аахена. Тут же была и неоткрытая телеграмма, которую он послал вчера, предупреждая, что прибудет домой раньше.

Дом был очень опрятный. Гарольд Эванс терся о его ноги. Но нигде не было ни следа Дженни. Он почувствовал дурноту от ужаса. Может быть ее убили или выкрали. Он налил себе виски и позвонил миссис Бодкин.

– Она уехала в Норфолк проводить исследования по своей книге, – объяснила миссис Бодкин. – И будет у своей матери. Она приедет домой сегодня. Мевис у меня. Она прекрасное создание. Вы будете забирать ее?

Чувство облегчения затем смешалось с тупым раздражением. Когда он приехал к миссис Бодкин, она выглядела очень таинственной и перевозбужденной, на лице выражалось неодобрение. Она любила Билли, он был такой приятный джентельмен и такой внимательный. Но он не должен был жениться на такой потаскушке.

Дома он выпил еще два коктейля. Затем он услышал шум подъехавшей машины. По дорожке к дому шла Дженни в поблекшей пурпурной тенниске и обтрепанных розовых брюках. Ее скрепленные черепаховым гребнем волосы сильно выгорели на солнце (в раздражении Билли даже не осознал этого), она еще больше загорела и похудела. Билли мучила боль от язвы и, в то же время, его захлестывала волна желания. Единственное, о чем он мог думать сейчас, это о том, как сильно он ее хочет.

– Дорогой, как великолепно. Ты же сказал, что не появишься до воскресенья, – воскликнула Дженни. – Ой, очень хочется писать.

По ее виду было не похоже на то, что она провела время у матери, подумал Билли. Когда она бывала там, она не заботилась о гриме и не душилась.

– Я купила тебе клубники в Норфолке, дорогой, – соврала она. В действительности она купила ее в Челтенхеме по пути из аэропорта на случай, если ей понадобится алиби. Они зашли в дом.

– Любимый, ты ужасно бледен, – сказала Дженни, внезапно обратив внимание на его лицо. – Что случилось?

– Я послал тебе эту телеграмму. Ты не читала ее.

Он отвернулся, борясь с желанием упасть и разрыдаться. Дженни поняла это по его трясущимся рукам. Может он услышал что-нибудь о ней и Кеве? Разгладив бумагу, она прочла: «Мандрика сломал ногу. Пришлось его застрелить. Приезжаю домой. Люблю. Билли».

Она обернулась в ужасе.

– Ой, мой ангел, прости. – Она подошла и обняла его трясущиеся плечи. – Как это случилось?

– Это была моя вина. Он неправильно оттолкнулся перед прыжком, сильно ударился о верхнюю жердь и застрял в остальных жердях, тут это и случилось. Это было ужасно. – Его лицо стало похоже на лицо маленького мальчика, собирающегося разреветься. – Он был таким прекрасным конем. Я знаю, у него был плохой нрав, но он умел быть мужественным.

– Ложись в постель, – сказала она мягко, – я позабочусь о тебе.

Наверху он лег на нее сверху, механически овладел ею и сразу же заснул.

– Теперь нет выбора, – сказал Билли на следующее утро, трезво оценив неудачу. – Для мирового чемпионата остается только Бал. – По крайней мере хорошо, что сейчас нет Кева и он не дышит мне в спину. Только господь Бог знает, что он мне скажет по поводу Мандрики.

Следующие два дня Билли не было дома, он прыгал в Критлдене по классу B и C. На второй день Дженни провела послеполуденное время в постели с Кевином, где они больше разговаривали, чем занимались любовью. Кевин сказал, что Билли был пьян, когда прыгал на Магги Мил Дике в Аахене. Поэтому он и неверно направил коня на изгородь, где тот сломал ногу. Все говорят об этом.

Кевин уехал задолго до того, как Билли вернулся домой, оставив Дженни достаточно времени, чтобы смыть грим и уничтожить запах духов, натянуть на себя старую одежду и сесть за печатную машинку.

– Удачный день? – Спросила она.

– Неплохой. Вот номер «Тэтлера». Руперт дал мне его. Здесь фотография Теб и Хелины. Я думаю, Руп раскупил все экземпляры, он такой неотесанный.

Билли поднялся наверх и переоделся в домашний халат, подвязав его своим галстуком воспитанника школы г. Харроу, так как пояс был утерян давно. Поскольку не было и признака обеда, он сделал себе коктейль и начал разбирать новую кучу коричневых конвертов. Он пришел в сильное волнение. Билли знал, что Дженни была сильно подавлена из-за невозможности иметь детей и вероятно нуждалась в чем-то, что могло подбодрить ее, но эти счета за одежду были просто нелепы. А какого черта она потратила 50 фунтов в парикмахерской? Ведь она вроде бы не стриглась. Он сделал себе еще один коктейль и сел на софу.

– Дорогая, мы должны поговорить о деньгах.

Дженни, однако, углубилась в изучение «Тэтлера». – О посмотри, это Майк Пардю, а вот мать Руперта. Она просто прекрасно сохранилась. Ей ведь уже за 50.

Билли попробовал еще раз. – Я просматриваю чеки. Банк сообщает, что они будут отклонять все наши представления к выплате. Скоро я не смогу кормить лошадей.

О дорогой, – воскликнула Дженни в притворном страхе. – Конечно, лошади всегда значат больше, чем что-нибудь другое.

– Как ты думаешь, сколько тебе времени понадобится, чтобы закончить книгу?

– Как я могу сказать? О, вот прелестная фотография Теб и Хелина выглядит восхитительно. Она чертовски фотогенична. А вот Каролина Меннерс. Какой ужасно некрасивый ребенок.

– Прошлый раз ты сказала, что закончишь в июле.

– Вероятнее всего в октябре.

– Итак, она не будет опубликована в этом году?

– Нет. О посмотри, Генриетта Поллак обручилась. Бедный мужчина.

Сердце Билли упало. Он собирался ублажить управляющего, пообещав на Рождество выплатить 14000 фунтов.

Он вновь попробовал продолжить разговор. – Мы не можем так дальше продолжать. У нас превышение кредита в банке составляет 30000 фунтов. Мы задолжали налоговому инспектору 20 тысяч, и строителям 50 тысяч, инспектор по налогам на добавленную стоимость грозится передать дело в суд, а ты тратишь 50 фунтов на парикмахера и 250 – на одежду, думая, что я не замечу этого. Ты что, считаешь меня полным дураком?

– Не полным. Сожалею, что ты разбил машину. О, а вот Эйнсли Гиберт. Она перекрасилась в бондинку. С ней очень неплохой парень.

– Дженни, ты слышала хоть слово из того, что я тебе сказал?

– Да, конечно. Мы задолжали очень много денег, фактически около 100000 фунтов. Ты должен просигналить своей дорогой мамочке, не так ли? Она не даст бедному Билли умереть с голоду.

Билли с трудом сдерживал себя.

– Если ты не можешь сейчас завершить свою книгу, может ты займешься немножко журналистской работой, чтобы мы могли оплатить хотя бы самые горящие счета?

Дженни встала. – Пойду и принесу пастернак.

– Я не хочу обедать. Если ты действительно думаешь, что я могу есть…

– Однако это не влияет на твое желание выпить. Почему ты не поедешь и не выиграешь какой-либо приз? Я ужасно устала быть замужем за неудачником.

Билли схватился за голову.

– Почему ты всегда заставляешь меня чувствовать себя никчемным?

– А ты и есть никчемный, маленький, – сказала Дженни. – Ты же говорил мне, что за последнее время значительно потерял в весе.

– О господи, можешь ты хоть что-нибудь воспринимать серьезно. Если мы действительно постараемся, я знаю, мы сможем выравнять наше положение.

– Одолжи что-нибудь у Руперта.

– В данный момент он стеснен в средствах.

– Оплачивает счета за новый открытый плавательный бассейн, – заметила Дженни, выходя из комнаты.

Двумя минутами позже Билли последовал за ней. Он обнял ее. – Мой ангел, мы не должны позволять себе ссориться.

Дженни засмеялась с иронией. – Я думаю, что это единственное, что мы можем позволить себе.

Зазвонил телефон. Билли взял трубку, – Хелло. Да, я понимаю. Конечно, я понимаю. Большое спасибо тебе за то, что ты дал мне знать. Удачи тебе. – Очень медленно он опустил трубку; когда он обернулся, казалось, что он постарел на 20 лет.

– Это звонил Мелиз. Я не попал в список участников мирового чемпионата. Он хотел, чтобы я узнал об этом до того, как я прочитаю утренние газеты. Вместо меня они выбрали Джейка Ловелла.

Что, подумала Дженни, скажет Кев, заказавший шатер в Ле Риво, и все его клиенты-мужчины, соберущиеся на холостяцкую вечеринку.

33

Несмотря на огромный престиж Олимпийских конных соревнований, все же это были соревнования любителей. Соревнованиями, в которых хотел бы больше всего победить любой наездник, был мировой чемпионат, который проводился между Олимпиадами через каждые два года и в котором могли принимать участие как любители, так и профессионалы. На мировых чемпионатах, как считалось, проводилась более строгая проверка исскуства верховой езды, так как на последней фазе соревнований 4 финалиста должны были выполнять круг, обменявшись лошадьми.

По мере того, как все больше наездников становилось профессионалами, мировые чемпионаты пользовались все большей популярностью. – В том то и дело, – говорил Людвиг в интервью, которое у него взял Дадли Диплок, – что на олимпийских соревнованиях отсутствует большое количество лучших наездников, которые не допускаются на Олимпиады и вынуждены наблюдать за борьбой на первенство по телевизору.

С большим трепетом Джейк вместе с Фен и Таней выехали в 6. 30 утра во вторник в середине июля на грузовике, чтобы пересесть на паром в Саутгемптоне. Они направлялись в Ле Риво. Грузовик был полностью загружен еще вчера сеном, зерновым кормом и опилками, служащими подстилкой для лошадей. Тори должна была выехать вслед за ними позже в легковом автомобиле с детьми и в сопровождении фургона. Все было спланировано до последней мелочи, включая большую банку лимонных шербетов для Макулая. И несмотря на все эти приготовления, путешествие было кошмарное. Температура поднялась до 80 градусов. Коровья петрушка по краям шоссе уступила место амброзиям, чьи плоские диски тянулись к серому небу в облаках, сквозь которые пыталось выглянуть солнце. Джейк сидел за рулем, Таня читала карту, а Фен подавала им обоим чашечки с черным кофе.

По мере их приближения к побережью небо темнело. В порту оказалось, что Фен потеряла справки о состоянии здоровья лошадей и грузовик завернули, пока они не нашли эти бумаги там, где они лежали все это время, а именно: в паспортах на лошадей. К этому времени они пропустили два парома и лошади, почувствовав тревогу людей, стали беспокоиться и бить копытами. После некоторой задержки паром решено было отправлять, несмотря на потемневшее небо и большие серые движущиеся в беспорядке волны. Шторм разразился как раз тогда, когда они были посредине канала, раскачивая паром из стороны в сторону и напугав новую пони Фен, молодую и малоопытную Дездемону до такой степени, что она чуть не разбила свой бокс.

Фен, все еще переживающая из-за слов, сказанных ей Джейком по поводу потери бумаг, была еще больше выбита из колеи маленькими телятами в двух грузовиках, которые так жалобно мычали и высовывали свои перепуганные мордочки между перекладинами стойла. В свою очередь, она пошла и выругала водителей этих грузовиков за то, что они не дали телятам воды.

Наконец, в семь часов они добрались до француского порта и направились в Ле Риво. Джейк сходил с ума от того, что им пришлось волочиться за большими дальнобойщиками, но для Фен – это было ее первое путешествие во Францию и она не могла сдержать восхищения, наблюдая как садится солнце и обращая внимание на все, мимо чего они проезжали: на огороды, на речки, обсаженные тополями, и на замки-шато, полускрытые деревьями и приводящие ее в восторг, на их отражения, мерцающие в озере. Она было сильно разочарована, что ее герой Билли Ллойд-Фокс не был выбран для участия в чемпионате. Он угостил ее коктейлем в Вестернгейте; но это ничего не означало, он всех угощал. Но может на мировом чемпионате она встретит прекрасного француза, который увезет ее в свой замок и одарит ее большой любовью за кожаными серыми ставнями. Ее мечты были грубо прерваны громким сигналом. Грузовик сильно вильнул; Джейку как-то удалось направить его в тихий переулок и, несмотря на ужасающий визг тормозов со всех сторон, избежать столкновения. Они должны были накачать шину и создали страшный затор, который нервировал апоплексических французов, без сомнения опаздывающих на обед и беспрерывно жмущих на клаксон, что явно не улучшало настроение Джейка.

В конце концов, когда прибыл аварийный фургон и отбуксировал их к краю дороги, мимо них пронесся громадный, темно-голубой дальнобойщик со знакомой изумрудно-зеленой надписью на борту: «Руперт Кемпбелл-Блек, Великобритания», исполняя на клаксоне насмешливый галоп и не делая попытки остановиться и помочь.

Было три часа утра, когда выпив громадное количество чашек черного кофе, они наконец подъехали к конюшням и здесь обнаружилось, и это была последняя капля, переполнившая чашу, что два их бокса были заняты лошадьми Руперта, а третий – лошадью, принадлежащей какому-то Дино Ферранти.

– Он американский наездник номер 3, – объяснил Джейк.

Фен любила Джейка, несмотря на то, что он так часто ругал ее, что она практически не замечала этого. Она знала, что перед чемпионатом стычки ему были ни к чему. Он хотел поместить лошадей в другие конюшни, а утром переставить их, но Фен, кипящая негодованием, решила вытянуть Диззи, нового конюха Руперта, из постели.

Найти фургон Руперта оказалось нетрудно, хотя он был припаркован под дубом несколько в стороне от других. Везде горел свет, а отзвуки смеха и пирушки так разносились в жаркой летней ночи, что даже звезды смотрели неодобрительно.

Рывком открыв дверь, она увидела Руперта, Людвига и томного очень красивого юношу со светлыми волосами, постриженными лесенкой, ленивыми серыми глазами и оливковой кожей, играющих в покер с раздеванием. Диззи в одной набедренной повязке вытянулась на скамье. Другая красивая темноволосая девушка сидела на коленях Руперта только в одной из его полосатых рубашек. На Людвиге не было ничего кроме белья, шапочки наездника и одного носка. Томный парень был в джинсах, а Руперт, который не пил и не курил, был единственным полностью одетым человеком. Они витали в облаках, как воздушные змеи, шумно смеясь и впол глаза наблюдая за голубым экраном видео, на котором рыжеволосая толстушка выделывала такие штучки с лежащим Дедом Морозом, что словами не передать.

Глянув на экран, Фен стала пунцовой и посмотрела на компанию у стола, и снова поспешно отвела взгляд, так как одна грудь у брюнетки вывалилась наружу.

– Добрый вечер, – сказал Руперт по-французски. – Заходите. – Затем перешел на английский. – В стойле 50 центов.

– Заходи, милая. – Пригласил красивый молодой человек, растягивая слова и произнося их с сильным южным акцентом, его глаза были раскосыми, как у сиамского кота. – Заходи и присаживайся ко мне на колени.

– Нет, лучше иди ко мне и обними меня, – сказал Людвиг, вставая и щелкая ногами, одной босой, а другой в носке.

– Вы отвратительны, – разбушевалась Фен. – А кроме того, – сказала она, поворачиваясь к Руперту, – Вы и какойто гад по имени Дино Ферранти украли наши конюшни.

– Милая, приди в мои объятия, – произнес американец, протягивая длинные загорелые руки.

– Вы лучше поищите где-нибудь другое место для ваших осликов, – сказал Руперт. – Вы не встречались с Дино Ферранти, не так ли?

– Нет, и не имею желания, – ответила Фен, выходя из себя. – Смотрите, – крикнула она, помахивая бумажками перд носом у Руперта. – Тут указано: номера один, два, три, четыре. Это так же очевидно, как нос на вашем лице.

– А мы не поняли, что это ваши конюшни, – вмешалась Диззи, строя недовольную гримасу.

– Я предполагаю, что ты слишком толстая, чтобы читать, как большинство конюхов Руперта.

– Спокойно, спокойно, – вмешался Руперт.

– Вы, черт побери, приехали и захватили их. Если бы вы были порядочными людьми, вы бы остановились на шоссе и помогли нам. Мы бы приехали все одновременно и тогда бы не было этой дурацкой путаницы. Я никогда еще не встречала человека, который был бы так напрочь лишен чувства командного товарищества.

– А что ты хочешь, чтоб я делал? – Спросил Руперт. – Начал петь «41 год». Это Билли у нас певец, но его не выбрали благодаря твоему чертовому родственничку.

Фен не ответила. Она повернулась и вышла.

– Хорошо, если вы не хотите перевести ваших лошадей, я уберу их сама.

– Не играй в дурацкие игры, – огрызнулся Руперт. – Ты будешь сожалеть об этом. Продолжай, Дино, ты сдаешь.

– Кто это? Она очень привлекательна, – медленно произнес американец, сделав глоток виски из бутылки и передавая ее Людвигу.

– Сестра жены Джейка Ловелла, – ответил Руперт.

– Он такой же?

– Дьявол. Он всегда ищет повода к ссоре, или как сказала бы моя жена он – французский фраер. Характерный для него недостаток обаяния, видно, передался и ей.

Пятью минутами позже Дино проиграл круг и вынужден был снимать джинсы. Встав, чтобы расстегнуть молнию, он выглянул в окно.

– Прекрасная ночь, – заметил он. – Луна светит так ярко, что вокруг светло, как днем. Посмотри, а вон Большая Медведица. Не пойму, или мне кажется, или это действительно серая лошадь трусит рысью мимо окна.

Людвиг неуверенно поднялся на ноги и выглянул.

– Это Змееныш и какая-то другая лошадь, – сказал он. – Маленькая Максвелл уводит их. Ты бы лучше высунул нос, Руперт.

Дино Ферранти рассмеялся. – Ничего себе, черт побери.

В одно мгновение Руперт сбросил брюнетку на пол и выскочил из фургона, трава колола его босые ноги.

– Вернись назад, – заорал он на Фен.

Фен трусила рысью, сохраняя безопасную дистанцию между ними. – Не вернусь, пока Вы не пообещаете, что уберете Ваших лошадей из наших конюшен.

Несмотря на то, что он месяц не пил и бегал каждое утро две мили, Руперт не мог поймать ее. Его выражения усилились.

– Ту, ту, и это при леди, – сказала Фен. – Если Вы не обещаете мне, я уведу их в лес и они там потеряются. Им нужно рассеяться. Наверное, не много радости принадлежать такому отвратительному разбойнику, как Вы.

– В течении 5 минут, которые показались Руперту вечностью, она легким галопом двигалась вперед, пока не оказалась на темном краю леса.

– Ну? – Донесся ее голос.

Руперт согласился. – Хорошо. Мы уберем их. Теперь верни их, маленькая сучка.

– А Вы будете бежать за мной? Я верну их и привяжу возле Вашей конюшни.

– Я буду преследовать тебя судебным порядком.

– Это мы можем подать на Вас в суд за то, что Вы забрали наши конюшни. – И сделав широкий круг, она умчалась, выкрикнув через плечо: «Думаю, что Вы будете плохо спать».

Конюхам не приходиться нежиться в постели. Через 2, 5 часа Фен уже должна была покинуть кровать, чтобы покормить и заняться выездкой лошадей. Не ев ничего вчера, так как она чувствовала себя плохо после поездки на пароме, Фен почувствовала отчаянный голод. Возвращаясь к грузовику, чтобы позавтракать, она встретила Бриди, конюха Хампти. После обмена замечаниями по поводу своих лошадей они решили позавтракать вместе.

Чертовски твердая, – сказала Бриди, пристально глядя на землю, которая вся была покрыта расселинами и трещинами, как большая коричневая картина. – Никаких признаков дождя, что не устраивает лорда Кемпбелл-Блека. – Она понизила голос. – Он перетрудил всех своих лошадей. Я видела их в Критлдене на прошлой неделе. Они только что приехали после Королевских соревнований и Аахена. Арктурус лежал в своем боксе такой изнуренный, что мне показалось, будто он умер. Это было полнейшее истощение. У них не было перерыва с января. Арчи не может двигаться, пока ему не сделают укол в глазное яблоко. Когда действие укола проходит, он просто в агонии.

– На какой лошади Руперт будет выступать на чемпионате?

– На Змееныше, – ответила Бриди.

Фен застонала. – Доверять Руперту – все равно, что положить в могилу.

– Ему нужны два человека в конюшнях. Один выполняет функции конюха, а другой следит за конем. У него ужасный удар. Он уже убил одного из Джеков Расселов Руперта.

– Возможно он не дойдет до финала.

– Он сейчас в очень хорошей форме и не сделает ошибок.

Они вошли в шатер, где можно было позавтракать. Фен намазывала абрикосовый джем на четвертый рогалик, когда Бриди спросила ее, встречала ли она Дино Ферранти.

– Мельком встречалась с ним прошлой ночью, – холодно ответила Фен.

– Ты думаешь он соблазнитель? – Вздохнула Бриди. – Такие змеиные бедра и ужасающе большие плечи, и такое ангельски развращенное лицо. И он так хорошо одевается.

– Когда я видела его последний раз, он был полуголый, – сказала Фен.

После этих слов она поведала о злоключениях прошлой ночи. Бриди смотрела на Фен с благоговейным страхом.

– Но ты не вывела лошадей Руперта?

– Вывела.

– И ехала верхом на Змееныше?

– Да.

– Ничего не случилось возможно потому, что ты не боялась енр. Помни, я думаю, что Руперт тоже соблазнитель. Если он направит палец в мою сторону, я тут же сдамся.

– Я нет. Я думаю, он дьявол.

Четырьмя часами позже Людвиг и Дино Ферранти, оба в темных очках и оба в состоянии ужасного похмелья, причем это состояние не улучшилось под лучами полуденного солнца, ковыляли к конюшням, чтобы поработать с лошадьми. Они задержались при виде Исы Ловелла, которому было не более 6 лет, прогоняющего легким галопом Макулая по тренировочному кругу.

– О'кей. Фен, – позвал он с пронзительным Бирмингемским акцентом, – поставь его, – и направив коня к забору, легко и чисто взял 5 футов и 3 дюйма.

У Дино Ферранти сегодня были отекшие глаза как у плохо выспавшегося человека, поэтому он в первый момент не поверил своим глазам.

– Ты только посмотри!

– Да, – заметил Людвиг, – с такими детками мне не при дется долго оставаться чемпионом мира.

Они остановились и несколько минут наблюдали, как ребенок управлял лошадью и сделал еще несколько прыжков.

– Смотри, девушка, которая приходила прошлой ночью, – отметил Дино.

– Ха, мисс Максвелл, – сказал Людвиг, – конюх Джейка Ловелла. Это, наверное, лошадь, на которой Джейк будет выступать. Выглядит очень знакомо. Но этого не может быть.

Выглядит чертовски хорошо, – подтвердил Дино.

Ле Риво – один из самых красивых приморских портов Бретани. Ипподром располагается в миле от города. Со стороны материка он был окружен полукольцом леса, в который Фен грозилась загнать лошадей Руперта. Перед ним расстилалось море. В день первых разминочных соревнований он выглядел с птичьего полета как снимок матери жемчужин, лежащей на платиново-белом песке.

– Слишком много иностранцев, – неодобрительно заметила необъятная англичанка-туристка, когда два итальянских наездника чуть не упали с лошадей при виде Диззи, грума Руперта, проезжавшей мимо в облегающей бирюзовой тенниске, надетой на голое тело без бюстгальтера.

Ле Риво кишел голландскими наездниками в кожанных куртках, португальцами с горячими глазами и прищелкивающими зубами, аргентинскими генералами, американцами в панамах и темных очках. Все трещали на разных языках, привнося недозволенный букет Риччи на место выступлений. Погода по-прежнему оставалась магически жаркой, и несмотря на то, что ласточки летали низко, а коровы лежали, не было и признаков дождя, который бы смягчил ужасно твердую землю.

Большая толпа собралась посмотреть на первое событие чемпионата – пробег на скорость на малой дистанции; большинство наездников демонстрировали в этом соревновании лошадей, на которых они затем будут участвовать в дальнейших соревнованиях. В послеполуденной выездке они продемонстрируют других лошадей.

По ипподрому уже циркулировали слухи, что Джейк Ловелл будет прыгать на одной из бывших лошадей Руперта. Никто не видел, чтобы Джейк, или Фен тянули жребий, и когда Руперт впервые увидел как Таня утром проводит неспеша Макулая и Дездемону по кругу сбора, он минуту присматривался к знакомой большой черной лошади с ногами, похожими на суповые тарелки, и безобразной белой мордой, но не сделал никаких замечаний.

Отличительной чертой Руперта было то, что состояние его нервов не влияло на его выступление. Он продолжал ругать и нападать на других наездников, таким образом психологически готовя себя к заезду, а затем он выполнял круг так, что приводил остальных в паническое состояние. Поражала не только его скорость быстрее света, но и то, что он всей своей грубой силой оказывал давление на Змееныша, чтобы удержать его на круге, так как эта лошадь без сомнения была просто дьяволом при езде.

Гай де ла Тур, звезда, с которой французы связывали свои надежды, проскакал медленнее, но в стилевом отношении чище, чем вызвал бурю аплодисментов. За ним следовал Людвиг, уже оправившийся после попойки, но несмотря на длинные ноги Клары, не смогший догнать Руперта. Скорость не была сильной стороной Макулая, он был очень осторожен и прыгал слишком высоко. Джейк был очень доволен чистотой выполнения этого заезда, которая дала возможность занять ему 11 место.

Так как американцы были жаркими почитателями национального кубка, возникал большой интерес к тому, как их лошади будут реагировать на французский круг. Ни наездник-мужчина номер 1, Кэрол Кеннеди, ни номер 2, рыжеволосая Мери Джо Вильсон, еще не вошли в форму и сделали, соответственно, 8 и 4 ошибки.

Теперь внимание было приковано к Дино Ферранти, выехавшем на молодой темногнедой чистокровной лошади по кличке Человек президента. Дино никогда до этого не принимал участия в европейских соревнованиях, но даже Фен, которая опять имела с ним стычку на тренировочном круге из-за того, что его грум начал разбирать забор как раз в тот момент, когда она собралась прыгнуть через него, должна была отметить, что он великолепный наездник. Приверженцы чистого стиля считали, что он сидит в седле развалясь, как ковбой, и чуточку сильнее, чем положено, откидывается назад, он он был таким гибким, как будто был сделан из резины, и мог полностью освободить лошадь от своего веса, когда она была в воздухе, но уже плавно касался ее спины в момент приземления.

С развевающимися, на американский манер несвязанными гривой и хвостом Человек президента проскакал дистанцию как кролик с хлопчатобумажным хвостом. Все оцепенели и подняли брови, когда по табло стало известно, что он прошел круг на 3 секунды быстрее, чем Руперт.

– Хорошо сделано, – отметили все, когда он покинул круг.

– Это большая удача – выиграть первый заезд в соревнованиях, – сказал Хампти. – Великолепное животное. Откуда он?

– Грандиозно, наша первая победа, – воскликнула Мери Джо, бросившись к Дино и крепко обнимая его. – Значит, Руперт второй, Людвиг третий, а Гай четвертый.

– Ты так думаешь? – Произнес резкий голос, пытаясь прорваться сквозь шум взаимного восхищения. – Я еще не выступала.

– Soixante-six, – вызвал распорядитель круга сбора. – Numero soixante-six.

– Я здесь, – закричала Фен, натягивая шапочку поглубже на лоб и галопом влетая в круг. Дездемона была ростом всего лишь 14. 3, чуть больше пони. Ее папа был чистокровкой, а мама – пони для поло; Она была быстрой и проворной, бежала с удивительным ускорением между препятствиями, но как и у ее хозяйки, на этой дистанции она продемонстрировала больше мужества, чем технического мастерства.

Смеясь и шутя, Людвиг, Дино, Руперт и Гай повернулись спинами к кругу, восхищаясь миловидной Мери Джо. Вдруг они услышали приветственные крики толпы и, обернувшись, увидели маленькую чалую кобылку, летящую по кругу. Она взлетела в воздух над препятствием, взяла двойное препятствие и перенеслась через стену на полном галопе, выполнив все очень чисто. Джейк закрыл руками глаза, когда она с быстротой молнии понеслась к комбинированным препятствиям.

Глядя с изумлением сквозь пальцы на Фен, он видел, что она перенеслась через три изгороди, как теннисный мячик. Опередив Дино на 1/10 секунды, она проскакала галопом еще полкруга, прежде чем смогла остановиться. Порозовевшая, с приподнятым настроением, она, покидая круг, сдержанно показала хорошо заметный знак V группе, собравшейся вокруг Мери Джо. Даклис и Иса визжали как дикари.

Джейк выругал ее за «чертовскую безответственность». – Вы могли разбиться в любой момент. – Затем его лицо смягчилось, – все-таки это был грандиозный заезд.

Были вызваны победители. Фен высокомерно задрала нос и въехала в круг. Дино догнал ее. В черном пиджаке, с белым галстуком, в облегающих белых бриджах, со свежевымытыми волосами, уложенными паутинкой, она была совсеим непохожа на ту рассерженную девчонку, которая неуклюже ворвалась в фургон Руперта вчера ночью.

– Леди, похоже я недооценил Вас.

Фен проигнорировала его слова.

– Ты выглядишь очень хорошенькой, когда взбешена, но мне бы хотелось увидеть, как ты улыбаешься.

– Увидишь, когда мне будут вручать награду.

– Я думал, что ты – конюх Джейка Ловелла.

– Да, и я, и Иса, и Даклис. Мы все выполняем грязную работу. Каждый умеет делать все.

– Ты будешь прыгать на этом пони в мировом чемпионате?

Фен с любовью похлопала Дездемону. – Нет. Я слишком молода для мирового чемпионата.

– Слава Богу, – произнес Дино, осматривая их с ног до головы. – Я полагаю, что это вопрос только времени.

Новости о покере с раздеванием у Руперта и о катании Фен при луне на его лошадях распространились по ипподрому, как пожар, с ними могли соперничать только сплетни о пьянстве Билли и спекуляции по поводу того, является ли лошадь Джейка, зарегистрированная как Паслен, на самом деле Макулаем. Затем итальянский наездник обнаружил в своей конюшне ведро с отрубями, которое никто из его окружения не приносил и сразу же все стали опасаться диверсий. Усилились меры по обеспечению безопасности. Американцы и немцы наняли службу, обеспечивающую безопасность, с ротвейлерами. Даже Руперт нанял человека, который проводил ночи возле бокса Змееныша.

– Боится. что Фен выпустит его опять, – сообщила Диззи.

– Держу пари, ты больше не будешь его трогать, – сказала она, обращаясь к Фен, – если бы ты знала, каким ублюдком он бывает – в такие минуты только хозяин может его усмирить. Я не знаю, что за чертовщина с ним происходит.

Руперт скучал за Билли. На всех больших соревнованиях, в которых он принимал участие, Билли был рядом, всегда валяя дурака, внезапно выдвигая идеи и утрясая проблемы. Руперт был слишком горд, чтобы ходить за советом к Мелизу. Мелиз читал ему наставления и раздражался, если Руперт не следовал его советам. Хелина была также несведуща и, по существу, не интересовалась его делами.

Достигнув вершины своих физических возможностей Руперт очень хотел бы поплавать в море, но плавание отвлекло бы его, а ему надо было обязательно присутствовать на национальном кубке. Ему страстно хотелось выпить, но он дал зарок не брать ни капли спиртного в рот до тех пор, пока не закончится мировой чемпионат. Француженки толпились вокруг него даже больше, чем англичанки, но он обнаружил, что легкие победы все менее удовлетворяют его, а завтрашний приезд Хелины вычеркнет и это удовольствие. Он был также страшно зол на Хелину за то, что она не хотела привезти детей. Лавиния де ла Тур пригласила их посетить замок Гая, расположенный в 30 милях отсюда, но Хелина беспокоилась о французской пище, и воде, и бешеных собаках, и как подействуют тепловые волны на нежную кожу Маркуса. А Теб, которую Руперт так хотел всем показать, как считала Хелина, была слишком мала.

Руперт никогда раньше не страдал от растройства нервов, но ему очень не хотелось ехать на Макулае в финале. Он наблюдал за цыганской толчеей банды Ловелла – эти прекрасные дети с ужасающим Бирмингемским акцентом, с абсолютным бесстрашием роящиеся вокруг лошадей Джейка, чистящие их, заплетающие им гривы и хвосты, целующие их, играющие возле ног лошадей, как будто это не лошади, а большие собаки. Он никогда не видел таких расслабленных лошадей и таких счастливых детей. Он вспомнил ужас Маркуса и поклялся, что Теб никогда не будет расти такой.

Он сошелся с Дино Ферранти, которого встретил, когда выступал во Флориде, так же как и с Людвигом, так как богатые, красивые и удачливые неизменно тянутся друг к другу.

Дино немного напоминал Руперту Билли. Они оба были добродушно-веселыми и у них было чувство юмора. Но в свои 26 лет Дино был сильнее и честолюбивее. Он был также тщеславнее Билли, он всегда носил светлые шелковые рубашки, прекрасные костюмы, от него всегда пахло только дорогим одеколоном, а его пепельно-белые волосы всегда были в порядке, независимо от того, как часто он проводил по ним рукой. Но за этой почти женственной томностью Дино скрывалась железная воля и такая же физическая сила, как у Руперта, которая позволяла ему гулять на вечеринке до 5 часов утра, а на следующий день утереть нос недоброжелателям.

Дед Дино был эмигрантом из Италии. Он любил колдовать с цветами и открыл маленький заводик по производству духов. Он создал духи, названные Экстази, которые стали так же известны и устойчиво популярны, как Джой, Арпедж и Шанель номер 5. Его сын, Пако, имел умную голову и скопил достаточно денег на папиных изобретениях, чтобы стать миллионером, президентом и основателем компании Ферранти, выпускающей все виды духов, одеколонов, мыла и кремов после бритья, которые продавались во всех уголках мира. Его три старших сына все покорно влились в семейное дело. Но Дино, его любимец, самый младший и самый красивый, восстал. С раннего детства он интересовался только лошадьми, катаясь на своих собственных пони и, даже несмотря на то, что его били за это, на скаковых лошадях отца. Полагая, что он перерастет эту одержимость лошадьми, Пако разрешил сыну ездить верхом столько, сколько он хочет, чувствуя большое облегчение, когда Дино достиг 6 футов в 17 лет и стал слишком высоким для жокея, участвующего в гладких скачках. Когда он вырос до 6, 2 футов, то стал слишком высоким для жокеев, преодолевающих препятствия. Он увлекся конным троеборьем, но на этом виде спорта в Америке нельзя было сделать больших денег. Когда он приезжал домой, его братья выражали неудовольствие, что от него пахнет конюшней и он увиливает от участия в деле поддержания империи Ферранти.

Решив сократить свои потери, Дино записался в Массачусетский технологический институт на отделение экономики бизнеса. Когда он сдавал экзамены за первы курс, его зачетная книжка была просто образцовой до последнего экзамена, на который он явился смертельно пьяный от отчаяния, в смокинге, тогда, когда все остальные студенты навострили свои ручки. Размахивая полупустой бутылкой джина, он направился к своему месту, предлагая выпить остальным шокированным и честно пытающимся утихомирить его кандидатам.

Но оценки в его зачетных бумагах были так блестящи, сплошные А по всем предметам, что экзаменаторы закрыли глаза на такой ляпсус. Дино был избран президентом следующего курса. Пако был так восхищен, что в день, когда Дино должен был выехать на каникулы домой, на университетскую взлетную полосу приземлился самолет – это была награда Пако за успехи сына.

Дино сразу влетел в дом, поцеловал мать и поблагодарив отца, попросил его пройти в библиотеку и уделить ему несколько минут.

– Папа, бизнес не для меня.

Пако был изумлен. – Но ведь учеба идет так хорошо.

– Я не хотел смущать тебя тем, что кто-то из Ферранти не имеет способностей, и я думаю, что я тоже ненавижу проигрывать, но я не хочу провести остальную часть моей жизни в офисе. У тебя для этого есть другие сыновья. Я собираюсь заниматься выездкой лошадей.

Пако вздохнул. – Спокойно, спокойно. Разве нельзя заниматься и тем и другим?

– Нет, потому что лошади требуют внимания 24 часа в сутки, так же, как и успешный бизнес. Я – великолепный наездник, я знаю это. Я хочу заниматься этим делом, соревнуясь с наилучшими наездниками мира. Это единственный образ жизни, который я хочу вести.

– Ты спрашиваешь моего совета или сообщаешь мне свое решение?

– Сообщаю свое решение, – мягко сказал Дино. – Если ты готов помочь мне, я буду признателен тебе отвсей души. Если нет, я смогу все сделать сам.

– Ты не сможешь зарабатывать этим себе на жизнь.

– В Европе смогу. – Он увидел печаль в глазах отца. – Не считай меня потерянным сыном. Я не буду голодать. Но я никогда не прощу себе, если не попробую.

Задумавшись, Пако смотрел на своего любимца. – По всем предметам высшие оценки, за исключением того, когда ты нагрузился. Я не предполагал, что ты так ненавидишь это дело. Для этого нужен характер. Может быть это тебе пригодится. Я заключаю с тобой сделку. Я буду помогать тебе первые 5 лет, так что ты можешь оставаться в Штатах.

Через 5 лет, почти что день в день, Дино прибыл в Ле Риво.

Мировой чемпионат начинается с национального кубка. Из всех наездников, которые принимали участие в этих соревнованиях, отбираются и допускаются к следующему туру 20 наездников, которые сделали наименьшее количество ошибок. Следующий тур состоит из 3 изнурительных индивидуальных соревнований. Четыре наездника, которые в среднем допустят наименьшее количество ошибок за тур, выходят в финал. Затем следуют обязательные дни отдыха. Потом начинается финал, в котором каждый из четырех участников сначала выступает на своей лошади, а за тем по очереди на лошадях своих трех соперников.

На национальном кубке команда Великобритании выступала с переменным успехом. Руперт провел два блестящих раунда на Змееныше и выполнил все прыжки без касания. Хампти, стремясь произвести впечатление на нового спонсора, прыгал безоглядно и сделал более 20 ошибок в обоих раундах. Дриффилд шел чисто в первом раунде, но выбился из сил во втором. У Джейка было 8 ошибок в первом круге, второй он прошел чисто.

Американцы выступали блестяще; так же выступала и немецкая команда, что позволило им завоевать, соответственно, первое и второе командные места, команда англичан заняла только третье место. Это означало, что в полуфинал вышли 4 американских наездника, 4 немца, Руперт, Джейк, Вишбоун, Пьеро Фратинелли, итальянец номер 1, пара мексиканцев и наконец, к бурной радости французских болельщиков, Гай де ла Тур.

К третьему и последнему туру Людвиг и Руперт по очкам сильно опередили соперников, так что фактически им достаточно было только принимать участие в этом туре, чтобы войти в четверку финалистов. Заезд включал 10 огромных изгородей с зачетом времени выполнения. Руперт сделал 8 ошибок, Людвиг – 12, что обеспечивало им выход в финал. Дино прошел чисто. Оставались Джейк и граф Гай.

– В финале буду я, ты, Людвиг и Гай, – сказал Руперт Дино, когда покидал круг. – По одному от каждой страны. Очень подходяще.

Джейк был так рассержен презрительным по отношению к нему заключением Руперта о том, что у него нет никакого шанса попасть в финал, что он готов был сам перенести Макулая через все изгороди, если это понадобится.

– Ты должен выиграть этот заезд, главное четко, спокойно готовься, – сказал Мелиз, похлопав Макулая, когда Джейк направлялся в круг.

Макулай видимо решил вызвать сердечный приступ у всех своих болельщиков. Дурачась, изображая смущение от большого сборища народу, брыкаясь и прибегая к о всякого рода шутовству между изгородями, он тем не менее прошел круг чисто, а покидая его подпрыгнул и сложил ноги в конское подобие знака V.

Все вынули калькуляторы и пытались подсчитать, войдет он в финал или нет. На очереди был Гай, который опережал по очкам и Дино, и Джейка. Смеющийся, красивый, он чувствовал поддержку большого количества народа, особенно французов. Он просто ощущал волны любви и восхищения, как дуновение горячего воздуха из сушильного аппарата.

Прыгая через предпоследнюю изгородь, представляющую собой огромный забор, который выбивал из колеи всех лошадей, кроме Макулая, импозантный черный мерин Гая по кличке Шарлеман сильно зацепил ее. Все затаили дыхание, но жерди остались стоять на месте. Увы, Гай сделал ошибку, оглянувшись назад, как Орфей, а его потеряной Эвридикой стало место в финале чемпионата мира. Его сосредоточенность была нарушена и он неправильно направил Шарлемана на комбинированное препятствие. Лошадь не получила соответствующего импульса, чтобы оказаться достаточно далеко за первым препятствием, а поэтому снесла второе и третье. Толпа взревела. Все наездники вне круга и их свита лихорадочно подсчитывали очки на калькуляторах.

– Это хуже, чем А уровня Maths, – проворчала Фен.

В следующее мгновение к Джейку подошел Мелиз с едва сдерживаемым выражением восхищения на лице.

– Ты вошел, – сказал он.

Американцы толпились вокруг Дино, ударяя его по руке.

– Мы вошли, мы вошли.

Никто не отваживался демонстрировать приподнятое настроение перед лицом такого горького отчаяния, которое охватило французов. Финансово и с точки зрения национального престижа было важно, чтобы нация, на чьей территории проходил чемпионат, имела хотя бы одного наездника в финальных соревнованиях. Комментатор был настолько ошеломлен, что даже не перевел на английский язык сообщение о том, что Руперт, Дино, Людвиг и Джейк вошли в финал.

Дино и Джейк решили не делать еще попытку и повторно не выступать. Они хотели дать отдых лошадям перед финалом. Они въехали на ринг вместе. 20 тысяч франков вполне можно было поделить на двоих, но к сожалению с большой вазой, которая предназначалась победителю полуфинала, дела обстояли сложнее. Она выглядела, как урна.

– О господи, мы же не можем разбить ее пополам, – сказал Дино.

– Лучше возьми ее себе, Джейк. Я думаю, она предназначена для твоего праха.

– Черт, мне таки придется выступать на этом черном придурке, – подумал Руперт.

34

Одно дело пройти в финал, и совсем другое жить с этим следующие два дня. Людвигу повезло. В немецкой команде все любили друг друга, ели, пили, осматривали достопримечательности и работали с лошадьми вместе. Все старались поддерживать Людвига. Имела значение только победа Германии. Такую же поддержку получал от американской команды и Дино.

Мелиз вздохнул. Ему тоже хотелось бы объединить подобным образом британскую команду. Но Руперт, Хампти и Дриффилд были личностями, все поступки которых объяснялись своекорыстием, амбициями и безумной завистью. Нельзя ожидать солидар – ности и от Джейка Ловелла – одиночки, который на всех мероприятиях предпочитал держаться особняком. Билли раньше был мил со всеми, особенно с Рупертом. Теперь его характер испортился, и он прямо пылал ненавистью. Постоянные жалобы Дриффилда действовали всем на нервы. Хампти был в отчаяньи, зная, что его новые спонсоры будут далеко не в восторге от того, что он не попал в финал. Руперт и Джейк те вообще не делали секрета из своей взаимной вражды. Смешно, подумал Мелиз, но они, наверное, получат больше удовольствия от того, что один финиширует впереди другого, чем от победы в чемпионате.

Однако, преисполненный решимости создать хоть какоенибудь чувство единения, Мелиз настоял, чтобы вечером вся команда вместе с женами, включая Фен, выбралась на торжественный обед отпраздновать участие в финале двух британских наездников. Завтра должен был быть обязательный день отдыха, так что небольшое похмелье им не повредит.

Джейк сразу отказался на том основании, что им не удастся найти няню. Увы, когда они вернулись в отель, то встретились с женой хозяина, поселившей их накануне в безобразные комнаты с окнами на шумную главную улицу. Прочитав вечерние газеты она неожиданно открыла, что дает приют потенциальному чемпиону мира. Она тут же настояла на том, что для месье Ловелла ничего не будет чрезмерным. Вместе со своим мужем она немедленно освободит тихую спальню, выходящую во внутренний дворик, так что Джейк и Тори смогут получить двуспальную кровать и обеспечить себе спокойный сон в течение двух ночей перед великим суровым испытанием.

Мелиз все это подслушал, так как сам остановился в этом же отеле. Поэтому он рискнул спросить у мадам, может быть та сможет сегодня вечером побыть нянечкой.

К ярости Джейка мадам была счастлива. Даклис и Иса смогут пообедать на кухне, а потом посмотрят по телевизору «Звуки музыки». Можно было поспорить, что в этот момент и месье и Джейк наверняка ощущали потребность удушить мадам.

Из-за перераспределения комнат, Фен, Джейк и Тори оказались последними, пришедшими на обед. Ресторан, расположенный в конце города, занимал весь нижний этаж замка 18-го века, который возвышался над устьем реки. Светящийся в лунном свете дикий виноград покрывал все стены и угрожал совсем закрыть ставни. Бледно-красные кусты герани каскадами спускались к воде цвета хаки.

– Пахнет вином и чесноком, – в восторге вздохнула Фен. – О, веселее, Джейк. По крайней мере это внесет разнообразие по сравнению с гамбургерами и шоколадными палочками Марс.

Их встали поприветствовать Мелиз – загорелый и элегантный в своем в кремовую полоску костюме и в темносинем галстуке, и полковник Роксборо, потевший в фланелевом наряде. Но перед этим Руперт повернулся к Хампти и проговорил:

– А вот и явился принц Непривлекательность со своими двумя уродливыми сестричками.

– Руперт, – умоляюще прошептала Хелина, покрываясь пурпурным румянцем. – Хай, Джейк. Поздравляю. Меня так взволновало известие, что ты попал в финал.

– Сказала актриса епископу, – тут же заметил Руперт. – Джейк, у тебя привилегия. Ты, наверно, единственная существо, которое возбуждает мою дорогую жену в последние годы. Я определенно нет.

Хелина приехала в Ле Риво, сделав длинный, длинный крюк, чтобы посмотреть какой-то собор, так что она пропустила часть соревнований и не видела как он прошел в финал. Они даже поссорились из-за того, что она отказалась спать с ним, настаивая на необходимости помыть перед обедом волосы.

– Это не правда. Я на седьмом небе, что ты будешь в финале. Но ведь это здорово, что два британских наездника в финале.

– Тебе, наверно, будет трудно, Хелина. Ты поддерживаешь нас или янки? – спросил Хампти.

– Особенно, когда ты увидишь Дино Ферранти, – вставила жена Хампти Дорин. – Он великолепен.

– Давайте, садитесь, – сказал Мелиз. – Ты, Джейк, присаживайся рядом с Дорин, Фен, иди сюда между мной и Рупертом, а Тори пусть сядет по другую сторону от Руперта.

– Тори понадобится длинная ложка, – вставила Фен, глядя на Руперта.

– Туше, – ответил тот и рассмеялся.

– Кто что будет пить? – спросил полковник Роксборо. – Руперт, ты все еще воздерживаешься?

– Только до субботы. Потом собираюсь надраться. Боже, какой я голодный!

Он бросил взгляд на столик сбоку, на котором официант хлебным ножом нарезал длинный французский батон. – Представте, что это был бы чей-то член, – проговорил он с содроганием.

Полагая, что ей следует сделать попытку завязать беседу, и чувствуя себя снова восемнадцатилетней и полноватой дебютанткой, Тори поинтересовалась у Руперта, как дела у Табиты.

– Прекрасно, – ответил Руперт, продолжая полностью игнорировать ее, разговаривая с полковником Роксборо о падении графа Гая и поглядывая на сладкую брюнетку за соседним столиком.

Джейк хотел спасти Тори, но его захватила Дорин Гамильтон. Изолированный накатывающимися чередой волнами экзальтации и дурных предчувствий относительно финала, он смотрел на кусочек лимона в своем джине с тоником и считал зернышки: выиграю, не выиграю, выиграю. Так, надо посмотреть по трем попыткам. В лимоне миссис Гамильтон было два зернышка: выиграю, не выиграю. Печальный результат. Затем он бросил взгляд на бокал полковника Роксборо: два ломтика, в верхнем два зернышка, он склонил голову – три в нижнем, что в сумме дает нечетное число. Его охватило облегчение; он выиграет.

Дорин Гамильтон посмотрела на него с удивлением. – Что это ты делаешь?

Джейк ухмыльнулся. – Считаю лимонные зернышки. Нечетное количество – я выиграю, четное – нет.

– Это мошенничество. Ты начал с нечетного числа, а значит больше шансов и закончить нечетным. Скажи мне, – она понизила голос, – как себя поведет Макулай, когда на него сядет Руперт?

– Надеюсь, паршиво.

Руперт не делал секрета из того, что считал компанию скучной.

Беспрерывная болтовня Дорин давала Джейку богатые возможности оглядется. Хелина с печалью на лице и рыжими волосами напоминала ему осень. Он заметил восхищение на лице Мелиза, когда тот говорил с ней. Значит вот откуда ветер дует. Он, конечно, позаботился бы о ней, но он слишком честен и слишком старомоден, чтобы пуститься в игры.

– Суп de Bonne Femme. – Дриффилд смотрел в меню. – Кто такая Bonne Femme?

– Добропорядочная женщина, которая никого не интересует, – ответил Руперт.

В конце концов появилась еда и несколько бутылок вина. – Уверен, этого осьминога извлекли из консервной банки, – проворчал Дриффилд.

– Наверно, мне надо было заказать закуску как и ты, Фен, – сказал Хампти, печально глядя на свой кусок паштета размером со спичечную коробку.

– Должна сказать, я ужасно голодна. – Фен вонзила вилку в анчоус.

Руперт ел моллюсков. Он поднял глаза и перехватил взгляд, который бросила на него Фен. – Франк за твои мысли.

– Я надеюсь, что один из них отравлен.

– Не бойся, даже если и так, то к финалу я буду в норме. Неуже ли ты серьезно думаешь, что этот Одноногий девственник имеет против меня хоть шанс?

– Ничего, он отобьет тебе охоту шутить, – выпалила Фен. – И не смей его так называть.

– У него нет темперамента для серьезных соревнований. Он про валится.

– На Олимпиаде он же побил тебя.

– Когда это было.

Несколько секунд он смотрел ей прямо в глаза. Неожиданно этот взгляд словно околдовал ее.

– Через пару лет ты будешь сногсшибательной девчонкой, – проговорил он, понижая голос.

– Большое дело для уродливой сестренки.

– Значит, ты слышала? Извини.

Почти обыденным движением, словно проверяя лошадь, он оценивающим пальцем провел ей с верху в низ по щеке. Она отдернулась, прекрасно осознавая выпуклые формы своего лица.

– Вот эти прыщики при регулярном занятии сексом пройдут, а вскоре ты лишишься своего девичьего жирка. Знаешь, ты должна приехать и поработать на меня. Я позволю тебе участвовать в выездках. Ты готова к этому. В конце недели была оглушительная победа. Джейк просто сдерживает тебя.

– Наверно, хочешь поступить как с Реваншем. Я так быстро не забываю. – Кровь бросилась ей в лицо.

– Реванш выиграл две медали. Я совершенно серьезно. Ты и я составили бы великолепную команду, в постели и вне ее.

Он говорил почти в петлицу, так что никто из находившихся за столом, кроме нее, не мог слышать его слов.

– А как на счет Хелины? – прошипела Фен. – Полагаю, она не поймет тебя.

Какое-то время мерцающий свет свечей освещал хищное холодное неулыбающееся лицо. Затем он рассмеялся, что снова вернуло ему человеческое выражение.

– Наоборот, это я не понимаю ее. Она использует слишком длинные слова.

Фен расхохоталась. Затем, когда улыбка сошла, и он снова начал в упор смотреть на нее, ее испугало ощущение верчения в животе, вызванное непреодолимым и неприятным чувством беспомощного влечения к нему.

Ее тарелку с закуской унесли едва тронутой.

– Какая потеря. – Хампти бросил укоризненный взгляд.

Цыпленка по-киевски она тоже есть не смогла.

Джейк, поглощенный беседой с Дорин и полковником Роксборо о лошадях других наездников, тоже пил значительно больше, чем ел. Вдруг он обвел взглядом стол и увидел маленькую Фен, смотрящую во все глаза на Руперта. Она была странным образом скованной. Ему уже приходилось видеть такой взгляд у испуганных кобыл, поставленных перед жеребцами – полный ужаса и вместе с тем сексуального возбуждения. Он сам чувствовал такой ужас, но без возбуждения, когда у него забирали Реванша. Руперт не собирался забирать Фен.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

главы 2 – 25 отсутствуют

Вернуться

2

игра слов: английские слова «заяц» – «hare» и «волосы» – «hair» произносятся похоже

Вернуться

3

по-английски Maltings означает «Пивоварни», а Matings – «Подстилки»

Вернуться