Анатолий Голубев
Тогда умирает футбол

1

Мрачный вокзал метрополитена встретил Дональда ласковой прохладой. После зноя и суеты римских улиц холодок подземки освежал. Контролер-автомат с громким треском проштамповал билет, и Роуз протиснулся на платформу.

В поезде зажатый со всех сторон людьми, вцепившимися в мягкие кожаные поручни, Дональд впервые пожалел, что отправился на Лидо.

«Не стоило тащиться туда в воскресенье. На пляжах, наверно, столько людей, что к воде не проберешься. Да и какой, к дьяволу, отдых, если тебя так измотает за дорогу?! А что будет вечером, на обратном пути?!»

Дональд машинально ощупал задний карман брюк, где у него лежал абонемент.

«25 тысяч лир за право провести на песке одни сутки. Гм-м… Такой песок должен быть золотым».

Собственно, и на пляж он поехал скорее из любопытства, а не потому, что действительно устал. Вчера последний материал в Лондон он передал еще до полуночи и около двух часов просидел в баре, прежде чем отправиться спать. Марчелло, спортивный обозреватель газеты «Паэзе сера», прощаясь, протянул ему редакционный абонемент на самый дорогой пляж Лидо.

– Пойди отдохни! Ты славно потрудился в эти дни! На Лидо есть девочки. Обворожительные создания! Только не обожгись – они стоят миллионы лир! Лучше выбери себе какую-нибудь красотку лет под сорок, и ты отлично сможешь повеселиться. В Риме это трудно сделать без машины. А у таких старушек всегда найдется четверка роскошных колес…

Тогда Дональд пожал плечами, не зная, воспользуется ли он любезным предложением Марчелло.

В переполненный автобус, который шел вдоль вытянувшихся плавной дугой белоснежных разнокалиберных отелей, он втиснулся с трудом. Поленившись идти пешком, Роуз обрек себя на десятиминутную баню. Вдобавок ко всему он не смог вовремя пробиться к двери.

«Идешь в чужой дом, найди сначала выход!» – эту восточную поговорку он вспомнил, лишь когда автобус пронесся мимо его фешенебельного пляжа, мимо еще десятка других, более дешевых. В автобусе ехала молодежь. Она направлялась на самый дальний, самый дешевый конец песчаной полосы Лидо. Через несколько минут толпа молодых итальянцев вынесла его из автобуса на краю пестрого ряда особняков. Роуз собрался было пересесть на машину, идущую обратно, но передумал и, заплатив сто восемьдесят лир, вошел на пляж.

Среди обнаженных тел Дональд едва отыскал свободный «пятачок». Раздеваясь, он с любопытством смотрел, как черномазые от загара парни умудрялись играть в футбол здесь же, на песке, успевая обводить друг друга и перепрыгивать через отдыхающих. Частенько мяч ударял кого-нибудь по спине, но пострадавший отвечал лишь улыбкой на дружный хор голосов: «Извините, синьор! Ради бога, синьорина!»

Перед пляжным кафе на маленькой бетонной площадке с десяток пар в купальных костюмах танцевали под звуки музыкального комбайна, педантично глотавшего большие тяжелые монеты по пятьдесят лир. Во время одного из танцев Дональда заинтересовала необычная пара. Постепенно, кроме нее, все прекратили танцевать и, дружно отбивая ладонями ритм, стали подбадривать оставшихся на площадке танцоров. Дональд встал и подошел ближе.

В центре круга изящно двигалась женщина лет тридцати пяти, высокая даже для англичанки, с красивой, слегка полноватой фигурой. Перед ней неуклюже топтался трехлетний малыш в полосатых трусиках. Мать учила сына танцевать «Ча-ча-ча». Малыш, забавно вскинув руки, старательно имитировал движение маминых бедер, и его маленький таз смешно вилял из стороны в сторону.

Мать раскраснелась. Длинные черные волосы бились на ее плечах в такт музыке.

Дональд огляделся. Открытые от восхищения рты… Смеющиеся глаза… Дергающиеся в музыкальном экстазе головы… Босые ступни, отшлепывающие ритм по бетону…

Дональду самому захотелось потанцевать. Он присел на корточки, радуясь внезапному развлечению.

Потом, когда пары вновь закружились в танце, а мать с сыном пошли купаться, Роуз отправился вдоль берега от пляжа к пляжу. Он с наслаждением шагал по влажному песку, который неутомимо и тщательно подметали прозрачные волны.

Чувство непринужденности оставляло Дональда по мере того, как он вступал на более дорогие пляжи. Людей на песке нежилось все меньше и меньше. Замкнутость и тишина. Купались лишь редкие посетители. И те скучно плескались возле самого берега. Пляжи так не походили друг на друга, словно их разделяли глухие границы, а не тонкая проволока, через которую легко перешагивал Дональд.

Подойдя к ультрасовременным лимонного цвета строениям, аккуратно, даже с пунктуальной точностью, расставленным в пятидесяти метрах от воды, Роуз убедился, что это нужная ему купальня.

Никто не остановил его, когда он перешагнул через ограду: видно, посторонние на такой пляж никогда не заглядывали.

Он без труда нашел свой домик. Вернее, полагавшуюся ему половину. Крохотная терраска. Просторная комната. Большая двухспальная кровать с синеватым в полумраке бельем. Белая коробка телефонного аппарата. Плоский телевизор на шесть каналов. Стол и два кресла. Вделанный в стену шкаф. Вот, пожалуй, и все. Повесив костюм, Дональд вышел на терраску и с наслаждением растянулся в качалке.

«В комнате очень мило. Но и только… За что же все-таки брать такую уйму денег? Разве вот за те катера?»

И чем внимательнее Дональд присматривался к окружающему, тем больше открывал своеобразия.

И не в двух пластмассовых катерах, будто пришитых недалеко от берега, сказывалось оно, не в водных велосипедах, популярных на дешевых пляжах, а здесь за ненадобностью выброшенных к откосу, не в ковровых дорожках до самой воды, не в идеальной чистоте, так пришедшейся Роузу по душе, а в том едва уловимом и непривычном для него настроении, которое царило среди желтых домиков.

Несколько мужчин, полных, лет за пятьдесят, с не тронутой загаром белоснежной кожей, устроились, как и он, в качалках на соседних террасах. В тени одного из домов дамы примерно того же возраста играли в покер. Четверо перебрасывались картами, а пятеро других, холодных и чопорных, потягивая коньяк, следили за игрой равнодушно, словно она их совершенно не интересовала. Несколько молодых пар лежали на самом откосе, под яркими «грибами» из нейлона, к целовались так же лениво, как пожилые женщины метали карты.

Только двое мальчишек, увлеченно игравших с мячом, оживляли картину. Царившая вокруг лень еще не коснулась их. Кожаный шар с грохотом бил в легкую деревянную стену домика, заменявшую футбольные ворота.

Дональд, ухмыльнувшись, представил себе, как весело живется в нем хозяину. Он увлекся наблюдением за мальчишками и даже испугался за них, когда старший случайным ударом послал мяч в голову пожилого итальянца, дремавшего в качалке.

«Не миновать скандала… Стоило платить бешеные деньги, чтобы тебя будили таким способом!»

Мужчина действительно вскочил, недоуменно озираясь. Но, поняв, что это лишь удар мячом, которым играют ребята, с улыбкой погрозил пальцем и улегся вновь.

«Что это – леность или всепрощение футболу?»

Затем Роуз увидел двух парней, вразвалочку направившихся к воде. Взобравшись на катер, они запустили семидесятисильный «Эвенруд», и суденышко, громко хлюпая днищем по мелкой зяби залива, сделало большой плавный круг. Не доходя до берега метров сто, парни заглушили мотор, бросились в воду и поплыли, оставив катер болтаться по волнам.

Роуз не заметил, откуда появилась безмолвная фигура человека в белом костюме. Он быстро погнал к катеру крохотный ялик.

Загорелый, с тяжелым торсом негра-молотобойца, гребец был ничуть не старше катавшихся на катере молодых людей, которые в эту минуту выбирались на берег.

Служащий пригнал брошенный парнями катер и поставил его на место. А потом скрылся в небольшом, напоминавшем конуру, домике, спрятанном так, что его почти не было видно с пляжа.

Двое же молодых людей подошли к черноволосой девушке в розовом купальнике и улеглись рядом. В то время как они ей что-то говорили, она продолжала читать модный – в виде свитка египетского папируса, – ярко раскрашенный детектив. Порой она поднимала длинный, сантиметров в пятьдесят, мундштук и затягивалась.

Парни взяли девушку за ноги и, перевернув вниз лицом, поволокли по песку к воде. Стащили ее в море и теперь уже втроем поплыли к катеру. Вновь запустили мотор. Вновь дали большой плавный круг. Вновь бросили катер метрах в ста от берега. Так же бесшумно появился из своего домика ловкий итальянец и, пригнав катер, поставил его на место.

Дональд даже выругался.

«Какого черта я на всякую ерунду обращаю внимание?!»

Но, странное дело, на этом пляже все мелочи принимали самостоятельное, гипертрофированное значение, словно только в них и был смысл жизни.

Роуз направился к выходу, чтобы в киоске, увешанном журнальными обложками, купить свежую газету. Вернувшись на террасу, он раскрыл континентальный выпуск «Дейли экспресс». Привычно пробежав первую и вторую полосы, он собрался было углубиться в отдел спорта. Неожиданно в глаза ему бросился жирный, в несколько строк заголовок. В первое мгновенье до сознания дошли только два слова «Манчестер Рейнджерс».

«В отделе судебной хроники? Странно!…»

Содержание самой заметки настолько поразило Роуза, что он даже растерялся.

«Манчестер Рейнджерс» требует четверть миллиона!»

«Из неофициальных, хорошо осведомленных кругов Английской футбольной лиги стало известно, что руководство клуба «Манчестер Рейнджерс» намерено возбудить процесс против компании Британских европейских авиалиний.

В феврале 1958 года под Мюнхеном разбился самолет «Лорд Беверли», принадлежавший этой авиакомпании. В катастрофе погибло несколько известных футболистов первой команды «Манчестер Рейнджерс». И вот спустя почти три года клуб решил потребовать от БЕА возмещения убытков.

Требования, выдвигаемые руководством клуба, явно не укладываются в обычные юридические рамки. Дирекция требует, в частности, возместить материально потерю клубного престижа, вызванную гибелью лучших футболистов. Предъявляет счет за убытки, понесенные в результате отмены нескольких матчей, не состоявшихся из-за катастрофы. В особую статью выделена потеря продажной стоимости ведущих «звезд».

В случае удовлетворения иска авиационной компании придется расстаться с крупной суммой в 253 тысячи 24 фунта стерлингов…»

«Потеря продажной стоимости ведущих «звезд»… С точностью до 24 фунтов. Ну, это уж слишком! Можно всякое писать, но такое… Надо же было вспомнить кому-то о страшной катастрофе 1958 года! Ничего себе утка, да еще в отделе судебной хроники!»

Дональд с отвращением отбросил газету.

«А если это правда?! Не может быть. Я же разговаривал с Уинстоном Мейслом перед самым отлетом в Рим, и он ничего не сказал. Мейсл не стал бы скрывать от меня такую серьезную штуку, как процесс. Нет, это ужасно! Имена ребят, которых мы так любили, называли «надеждой Англии», будут трепать по газетным полосам».

Он встал и пошел к телефону. С третьей попытки дозвонился Марчелло, когда уже совсем отчаялся услышать его голос.

– Добрый день, Дон! Что-нибудь случилось?! Тебе, наверно, нужен тот самый миллион, который стоит девочка, лежащая рядом? Так скажи ей, что он у тебя в швейцарском банке, а ты сможешь получить его лишь завтра!

– Подожди, Марчелло! – остановил его Роуз. – Ты читал «Дейли экспресс»?

– А как же?! Я ведь дежурный и готовлю сегодняшний номер! Половина «Дейли экспресс», как всегда, будет перепечатана нашими машинистками, и ты вечером спокойно прочтешь у нас все, что не успел выудить в оригинале. Это называется «по сообщениям зарубежных корреспондентов».

– Я имею в виду сообщение о «Манчестер Рейнджерс», – перебил, раздражаясь, Дональд.

– А-а!… О твоих любимцах… Читал… Они затеяли недурное дельце. С материальной стороны, конечно… Но, прости, такое не пришло бы в голову даже на нашей грешной итальянской земле.

– Так это правда? Не просто газетная утка?

– Думаю, что нет. Мы получили ленту агентства «Рейтер». Их парень взял интервью у директора клуба…

– У Мейсла?!

– Да, вроде бы у него. И тот подтвердил официально. Веселенькая может быть история! Не плохая кормушка для нашего брата журналиста, а?!

– Ужасно все это, Марчелло…

– О, да я вижу, ты там сидишь без девочек и совсем загрустил! Вместо отдыха ты опять занимаешься делами большой спортивной политики.

Огорченный Дональд задумчиво опустил трубку на рычаг, не дослушав острот Марчелло.

«Если процесс не утка, надо ехать домой. Жаль, так хотелось поболтаться пару дней в Риме!

Ничего не выйдет. Завтра с аэродрома позвоню Барбаре… Она-то должна что-нибудь знать о процессе…»

Он стал собираться в город, хотя до вечера было еще далеко. Дональд не думал о том, как проведет остаток дня в душном Риме, ибо мысли его были уже там, в Манчестере, дома.

На вопрос пляжного швейцара: «Вы еще сегодня вернетесь, синьор?» – он вежливо раскланялся: «Нет. Спасибо!»

Роуз был, пожалуй, единственный, кто в этот полуденный час спешил в Рим, а не из пыльного города к морю.

2

Утром, выпив натощак стакан вина, самого легкого «кьянти», и проглотив бутерброд с холодным вареным мясом, он поехал на аэродром. С Марчелло они попрощались по телефону, и перед уходом Дональду пришлось оставить вчерашний абонемент у портье.

В аэропорт он поехал заведомо рано, чтобы успеть переговорить с Манчестером. Заказав разговор с Барбарой, Роуз направился к билетной кассе.

– Синьора выдаст билет до Манчестера на имя Роуза? Я бронировал вчера.

– Первый класс?

– Нет. Туристский. На рейс № 110.

Едва он успел получить билет, как его вызвали на переговорный пункт.

В трубке он услышал знакомый, очень явственный, словно Манчестер не лежал отсюда в четырех часах полета на «боинге», голос Барбары.

– Барбара?! Как ты себя чувствуешь?

– Дон?! Рада слышать твой голос! Я – отлично! Kaк у тебя дела?

– Говорят, все дела у вас. Послушай, Барбара… Я сегодня буду дома и вечером зайду к тебе. Мне хотелось просто узнать, что ты никуда не уехала. И еще… Ты ничего не слышала о решении совета директоров? Во вчерашних газетах сообщалось, что Мейсл намерен судиться с БЕА?

– Да. Я встретила на днях Криса. И он сказал, что процесс состоится. Не знаю, плохо ли это или хорошо, но я не заметила особого восторга на лице старого Марфи. А процесс как-нибудь нарушает твои римские планы? И ты вынужден вернуться?

– Мне просто хочется как можно скорее быть дома.

– Жду. Только умоляю, не рассказывай соседям по самолету об ужасах авиационных катастроф.

– Обещаю… До встречи!

Роуз усмехнулся. Барбара всегда напоминала о его злой привычке пугать спутников рассказами о самых страшных случаях на воздушных трассах. Знал он их сотни и рассказывал мастерски. В течение всего полета соседи боялись шевельнуться, будто от их неловкого движения мог пополниться список чудовищных происшествий, о которых они только что слышали. Дональд не был садистом. Наоборот, ему доставляло огромное удовольствие видеть, как после посадки соседи радовались счастливому исходу путешествия, словно сами пережили по крайней мере половину возможных злоключений.

Но предупреждение Барбары было излишним. Машина шла почти пустой. В салоне сидел, угрюмо уставившись в иллюминатор, полноватый немец. Где-то за портьерой, в первом классе, громко спорили два американца – в их рокочущий говор вплетался легкий свист моторов. Прошла по машине женщина с ребенком лет четырех – вот и все, пожалуй, кто мог бы слушать страшные рассказы Дональда.

Но сейчас ему и не хотелось с кем-то говорить. Он сидел, глубоко забившись в мягкое кресло, и никак не мог отделаться от одного воспоминания…

3

Был ненастный февральский вечер. Дональд только что вернулся с Мюнхенского аэродрома в гостиницу, когда у него в номере зазвонил телефон. Нехотя снял трубку и услышал голос Тони Гарднера, журналиста из «Ивнинг ньюс», с которым чуть больше часа назад простился в холле аэропорта. Тони летел с командой «Манчестер Рейнджерс» из Белграда после трудной ничьей в матче на кубок европейских чемпионов. Это был один из центральных поединков в футбольной летописи 1958 года накануне чемпионата мира.

Дональд от всей души поздравил ребят: ведь ничья на чужом поле почти равна победе. Он не стал дожидаться отправления самолета, приземлившегося лишь затем, чтобы заправиться горючим.

– Вы еще не улетели, Тони?

– Несчастье, Дон… Наш самолет упал при взлете… Приезжай быстрее… Что-то страшное, Дон… Многих уже нет… Все. Телефон перегружен. Сам понимаешь…

Их разъединили. Роуз стремглав бросился вниз.

Поймав такси, он через двадцать минут уже подъезжал к аэродрому. По тому, как с бешеной скоростью в том же направлении под вой сирен пронеслись, обгоняя их, санитарные машины с огненными красными крестами, Дональд понял, что произошло действительно страшное несчастье.

По ухабам проселочной дороги, которой, видно, не пользовались с осени, машина пробралась к небольшой деревне возле самого летного поля. Десяток прожекторов настойчиво пробивали пелену густого снега, медленно падавшего на изуродованное тело самолета. Громоздкая машина лежала с расплющенным носом, развороченными моторами, подмяв крыло, словно чайка, выброшенная на скалистый берег во время шторма.

Голубоватыми глазами вспыхивали в темноте огни газовой резки. Все почерневшее, перепаханное машинами и тягачами снежное поле было оцеплено двойным рядом полиции и солдат. Офицер придирчиво проверил удостоверение английского корреспондента и, козырнув, тихо сказал Дональду:

– Я вам очень сочувствую…

Вокруг груды искореженного алюминия кипела работа. Люди в белом вытаскивали тела из перекошенного люка и из вырезанных автогеном окон. Резчики пытались пробраться в хвост самолета снаружи, ибо двери из салона в салон заклинило наглухо.

Тони он нашел возле большой, наспех установленной палатки «Скорой помощи», куда сносили тех, кого успели достать из самолета.

– Дональд, это страшно… – Тони стоял, держась за плечо, по его лбу из под белой свежей повязки сочилась кровь и капала на блокнот. Время от времени он пытался что-то машинально записать, но кровь, таявшие снежинки и чернила смешивались в непонятного цвета жидкость, расплывавшуюся по бумаге.

– Давай я тебе помогу. – Дональд взял у него блокнот и достал паркеровскую ручку с несмываемыми чернилами. – Ты можешь диктовать. Я запишу…

– Спасибо. А то чертовски болит голова и плечо. Никак не могу прийти в себя после падения. После всего этого ужаса. Я тебе говорил – уже достали Дункана. Сказали, мертв…

– Тейлор?!

– Да. Он лежит вон там, за палаткой. Туда складывают трупы. Лесли Уайт, Нед Гринхэм… Дик Пегг и Генри Томсон… тоже там… Марфи в очень тяжелом состоянии, но пока жив…

– Что же случилось, Тони?

– Кто знает… Было очень весело. Ты понимаешь, ведь мы в дороге не скучаем. В хвостовом отсеке сидели трепачи Альф из «Ивнинг кроникл», Эрик из «Дейли мейл», Арчи из «Дейли миррор». Говорят, раньше чем за час до них не добраться… Да, ты спрашиваешь, что произошло? Никто не знает…

Тони говорил как во сне, не сводя глаз с громады самолета, жадно всматриваясь в лица рабочих:

«Скоро ли вынесут остальных? А может быть, они выйдут сами?»

– Все началось, как обычно. Одна из стюардесс «Лорда Беверли» едва успела сообщить условия полета, как машина словно клюнула… Потом страшный удар… еще удар… еще… Я очнулся только на улице. Стоял по щиколотку в снегу, далеко от самолета. До сих пор не могу себе представить, как выскочил из машины, пробежал эти десятки метров… Думал – сейчас качнут рваться бензобаки, и тогда все…

Но взрыва не было. Я побрел обратно к машине. Забрался внутрь. Кресла сорваны со своих мест… Стоны… Хрипенье… Битые бутылки… Тройка пик – карта из последней розданной для бриджа колоды.,… Мягкие сумки вспороты, словно во время обыска. Не понимаю, как из этого кошмара я смог выбраться живым…

Тони умолк. Тем временем вскрыли обшивку хвостовой части машины, и они перешли поближе к палатке.

– Председатель Мюнхенской комиссии безопасности Ганс Ритшель, – отрекомендовался стоявший рядом человек в летной форме. Он довольно свободно говорил по-английски, но с резким акцентом баварца. – Вот список ваших ребят, которых успели достать. Кто погиб и кого отправили в больницу…

– А не могли бы вы сказать, что все-таки произошло с самолетом? – спросил Дональд, тупо уставившись на лист бумаги, разделенный надвое жирной красной линией: слева – мертвые, справа – раненые.

– Сейчас трудно сказать. Наблюдатель с контрольного пункта видел, как машина оторвалась от земли футов на шестьдесят и упала. Рация передала лишь два слова: «Бог мой!…» Наблюдатель сразу же дал сигнал тревоги. Техническая группа – в ней прекрасные специалисты нашего гражданского авиационного института – сейчас обследует мотор и машину в целом. То, что от нее осталось. Маловероятно в таком хаосе сразу найти причину аварии. Возможно, что-нибудь разъяснит командир корабля Джеймс Пейн, если я не ошибаюсь. Он почти не пострадал.

Между тем к месту катастрофы все прибывали и прибывали журналисты. Кощунственно вспыхивали импульсные лампы. Мальчики-курьеры хватали кассеты и бросались к машинам, унося первые снимки в экстренные выпуски газет. А фотокорреспонденты продолжали бродить по площадке, заговорщически перемигиваясь синими всполохами.

– Боже, Дон… В хвостовом отсеке все мертвые… Понимаешь?! И Дэвид Сеттерс и Джордж Эвардс… Они тоже…

Роуз положил руку на плечо Тони.

– Я пойду к врачам. Может быть, кто-то лишь ранен… Сейчас нелегко разобраться.

Через несколько минут Дональд вернулся как-то сразу осунувшийся.

– Они погибли… – Он говорил, с трудом выжимая из себя слова. – Я видел их своими глазами… У Бэна Солмана тяжелая контузия. У Роджера Комптона помяты ребра, перелом ноги. А насчет Дункана Тейлора ошиблись – он пока жив. Его отправили в больницу… – Дональд заглянул в блокнот, – «Рехтс дер изар». Это в центре города.

Но говорят, он безнадежен – увезли в кислородной камере. И Джо Гест с ним… Ты знаешь его, отличный парень из «Дейли уоркер». Тоже плох, но считают, что есть слабая надежда.

Дональд мельком взглянул на часы.

– Через пятнадцать минут можешь идти передавать: на проводе будет твоя газета.

– Спасибо. Я совсем растерялся и забыл, что надо работать. Шеф не простит мне молчания. Коль я все-таки выжил…

– Звони, а я вернусь к самолету… В машине еще осталось несколько человек.

Дональд разыскал членов комиссии безопасности английской авиационной компании, которые только что прибыли и со скрупулезной точностью устанавливали степени увечий и имена погибших. Страховые полисы не любят неточностей! А врачи давали противоречивые сведения. Ганс Ритшель был едва ли не единственным, кто представлял себе все размеры катастрофы.

– Я пока ничего не могу добавить к тому, что вы видите, – сдержанно сказал представитель БЕА. – Спросите капитана Пейна. Может быть, он вам сообщит что-нибудь интересное.

Подойдя к капитану, безучастно взиравшему на все, что творилось вокруг, Дональд попытался вытянуть из него дополнительные сведения для Тони. Капитан стоял, засунув руки в карманы брюк и покачиваясь с носков на пятки, туда и обратно. Туда и обратно. Как маятник.

– Часа через три состоится пресс-конференция экипажа и пассажиров, которые смогут на ней присутствовать. Там узнаете все, что вас интересует, – нехотя ответил командир корабля.

Но не успел Роуз возмутиться, как тот, смягчившись, а скорее чтобы отвести душу, заговорил вновь:

– Извините… Кажется, у меня сдают нервы… Я летаю много лет, но… Самое чудовищное – в непонятности происшедшего. Вчера, когда я заводил моторы на Белградском аэродроме, оба работали с полной нагрузкой. Правда, мне не понравился звук одного из них. Я немедленно вернул машину на профилактический осмотр. Но ничего не было обнаружено – осматривал лучший механик авиакомпании. До этого «Лорд Беверли» пробыл в воздухе более восьми тысяч часов и спокойно мог продержаться еще столько же. Думаю, подобное несчастье могло произойти с любой машиной.

– Это ужасно! Пожалуй, с этой катастрофой сравнится лишь итальянская трагедия. Если помните, самолет, на борту которого летела футбольная команда «Торино», врезался в кафедральный собор в самом центре города.

– Я помню эту историю… Но здесь нет ничего общего. Даже кафедрального собора. И столько смертей сразу!… Бедняга Рейнмент! Это был его первый полет в качестве старшего офицера. И последний…

«Ему жаль своего офицера… А что делать, когда ты знал близко почти всех погибших, когда со многими из них ты провел рядом не один час?…»

Подошел Тони.

– Я связывался с лорд-мэром Манчестера. Он потрясен. Он уже знает о трагедии. И знают семьи… К нему все время звонят. Он держит у телефона специального человека. Здесь журналисты пронюхали о разговоре, который якобы состоялся между контрольной вышкой аэродрома и пилотом перед роковой попыткой взлета. Но представитель БЕА категорически запретил сообщать прессе какие-либо подробности. Мне не удалось узнать ничего особенного. Судя по всему, БЕА отделается легким испугом и выплатой страховых полисов.

4

– Вам плохо? Простите, что я вас побеспокоила. Над ним склонилась стюардесса.

– Нет, ничего. – Дональд с трудом очнулся от воспоминаний.

Мюнхенская катастрофа, которую он уже столько раз мысленно переживал за эти три года, продолжала стоять перед глазами.

– Я чувствую себя вполне прилично. А мы еще летим?

– Да. – Стюардесса не могла понять скрытой иронии. Она улыбалась с профессиональным спокойствием, пока он внимательно осматривал ее.

– Ну, раз летим, тогда рюмочку коньяка. Если вас не затруднит.

Подавая коньяк, она сказала:

– Через час будем на месте.

– Возможно…

Но и на этот раз стюардесса не обратила внимания на мрачный подтекст.

– Вы давно летаете? – спросил Дональд, с удовольствием поглядывая на миловидную блондинку, которой очень шла темно-синяя с серебряными крыльями на рукавах форма.

– Два месяца, – зардевшись, ответила она. «Немного. В таком случае что ты можешь знать!

Ведь в школе стюардесс вряд ли рассказывают о погибших самолетах. Впрочем, какие-то инструкции на случай аварии им дают».

Остаток пути он пытался думать о встрече с Барбарой. Но мысли его невольно возвращались к мюнхенской катастрофе и к предстоящему, судя по всему, процессу. Он взял из кармана кресла первую попавшуюся газету. Пошелестел и бросил – читать не хотелось. Окинул взглядом пустой самолет.

«Пустой самолет… Пустой самолет? Ах, да!»

Вспомнил рассказ Джо Геста, бедного Джо, которого похоронили после Мюнхена…

Они встретились с Гестом в «Гадюшнике». Дональд до этого не был знаком с Джо, хотя много слышал о нем. У них была общая черта – оба не любили «Гадюшник» и редко бывали в этой журналистской таверне, где обычно собирались газетчики среднего калибра.

Своими сенсационными разоблачительными репортажами из гитлеровской Германии перед самой войной Гест скомпрометировал себя в глазах осторожных политиканов и вынужден был уйти из «Гардиан». Ему пришлось сменить несколько редакций. В последнее время он работал в «Дейли уоркер».

Дональду было абсолютно безразлично направление этой газеты. Он был далек от идеи установить на земле коммунистическое общество, и все идеологические споры проходили стороной, почти не касаясь его. Но он отдавал дань уважения ребятам, работавшим в «Дейли уоркер», которые в столь жестокой конкуренции с гораздо более богатыми редакциями, имеющими отличные журналистские кадры, неограниченные материальные и технические возможности, умудрялись так здорово вести газету. Когда «Дейли уоркер» впервые получила Большой приз за лучшую верстку среди английских газет, Роуз искренне порадовался за этих энергичных, смелых ребят, многих из которых он знал только по их материалам.

Одним из таких и был Джо. Он, пожалуй, слыл самым известным и талантливым журналистом, работавшим в коммунистической газете. Джо прекрасно разбирался в спорте и, как показала командировка в Германию, неплохо в политике. Во всяком случае, перед войной репортажи из Берлина наделали много шума в английской печати.

В тот вечер, когда они впервые встретились в «Гадюшнике», Гест неожиданно разговорился. Он рассказал, хотя делал это обычно неохотно, о создании своей блестящей книги политических памфлетов «Прежде чем забыть», вышедшей в 1943 году. В ней он поведал историю своей поездки в предвоенную нацистскую Германию на бой тяжеловесов немца Шмеллинга и южноафриканца Бена Фурда. Матч был обставлен со всей нацистской пышностью и пропагандистской истерией. Гест мог ограничиться передачей в «Гардиан» чисто спортивных репортажей, которые он честно писал в течение более чем двадцати лет, – о боксе, футболе, крикете и других видах спорта. Но он рассказал об атмосфере вокруг матча, об истинном лице нацистской Германии.

Разговор о фашизированном спорте на протяжении двух недель не сходил со страниц «Гардиан», нажившей на этом солидный политический багаж и массу неприятностей от правительства. Джо показал всему миру, как боксерский поединок был превращен в расистскую манифестацию, проходившую под пение «Германия превыше всего» и «Хорст Вессель».

– Я обратил внимание, – рассказывал в «Гадюшнике» Гест, – что даже иностранные журналисты, порой не знавшие слов этих бредовых гимнов, молча открывали рты и вскидывали руки в нацистском приветствии, чтобы не показаться нелояльными по отношению к «великому фюреру». Насмотревшись на гнусный маскарад, я так хотел поскорее забиться в свой маленький отель и лечь спать. Но я стал чрезвычайно «популярной» личностью у фашистских спортивных руководителей. Они не оставляли меня своим «вниманием» ни днем, ни ночью в течение всего пребывания в Германии. Накануне вылета из Гамбургского аэропорта некто позвонил по телефону и сказал, что в четырнадцатиместном самолете я полечу один, только один. И что он не гарантирует счастливого полета, но желает мне его «от души». Меня хотели припугнуть.

Наплевав на угрозы, я отправился на аэродром; и, надо сказать, пережил немало тоскливых минут за время своего путешествия в абсолютно пустом самолете.

Как ни печально, конечно, но репортажи, которые я позднее переделал в книгу, не понравились кое-кому в Англии. Мне пришлось уйти из «Гардиан», хотя мой труд щедро оплатили. Позднее, работая в «Дейли уоркер», я не раз имел «удовольствие» летать в пустом самолете.

Гест помолчал, медленно выцедив порцию виски с содовой. Потом заметил:

– Особенность нашей профессии в том, что ты можешь врать, сколько тебе захочется, но в границах определенного течения. Стоит же тебе сказать правду, стать поперек – и держись, ты полетишь в пустом самолете.

«В пустом самолете… В пустом самолете? Неужели мне тоже придется летать в пустом самолете?»

С этой мыслью Дональд и прибыл на Манчестерский аэродром.

Прямо из аэропорта Роуз, не удержавшись, позвонил в клуб. К телефону вместо Марфи, этого великого «Наполеона менаджеров», как его громко величала пресса, подошел старый Дасслер, клубный сапожник. Он сразу же узнал Дональда.

– С прибытием, Дон. Ни Криса, ни ребят нет. Они будут завтра. Все отправились на встречу с болельщиками.

– Послушайте, Джекки. Я знаю, что вы кладезь мудрости и можете по шипу узнать, кто шил пару истлевших бутсов. Но скажите мне, правда ли, что наши клубные боссы затевают процесс с БЕА?

Дасслер помолчал, вздохнул и как-то неохотно, чтобы было понятно без слов, прохрипел в трубку:

– Точно не знаю… Но слухи ходят разные. «Стреляный воробей! Ничего не сказал – и сказал все. Видно, об этом уже много говорят в клубе. Да и в городе».

Сразу же Дональд позвонил Барбаре и договорился с ней, что зайдет через час. Купив сигарет в ближайшем киоске, он отправился домой. Принял ванну, побрился и переоделся. По дороге к Тейлор пришлось завернуть на заправочную станцию, поскольку в его маленькой «волво» не оказалось и галлона горючего.

Тейлор жила одна в большом, несколько вычурном по архитектуре доме с хорошим зеленым газоном во дворе, на котором покойный Дункан делал по утрам зарядку и играл с ней в гольф.

Это было первое и последнее крупное приобретение Дункана Тейлора. Став «звездой» первой величины, он за три года заработал солидную сумму денег. И все-таки после покупки дома поползли слухи, что Тейлоры живут не по средствам. Дональд не придавал значения сплетням, хотя признавал, что неразумно на месте Дункана выкладывать все денежки наличными, когда можно купить в рассрочку. Но Тейлор заупрямился, настоял на своем и оказался прав: после несчастья Барбара ничего не платила, кроме налога, и у нее оставалась солидная недвижимость, которая в трудную минуту могла быть обращена в звонкую монету. При экономном расходовании ей, одинокой женщине, этих денег хватило бы надолго.

Отношения Роуза с Барбарой зашли за последние шесть месяцев так далеко, что Дональд твердо решил жениться на ней к рождеству. Не доставало малого – согласия самой Барбары. После смерти мужа Роуз стал для нее самым близким человеком.

Дональд знал это и со своей стороны делал все, чтобы Барбаре не пришлось в этом раскаиваться. Барбара нравилась Дональду, когда еще был жив Дункан., Он был не прочь поухаживать за ней, но Тейлоры составляли тогда такую подходящую и, казалось бы, ничем не разлучимую пару, что Дональд, несмотря на свои симпатии к всегда изящно одетой, следящей за собой Барбаре, не думал о ней, как о женщине. Она занимала в его жизни место, которое обычно отводится жене одного из многочисленных добрых друзей.

Но после гибели Дункана Дональд очень часто – это получилось как-то само собой – бывал в доме Тейлоров, стараясь поддержать Барбару, тяжело и искренне переживавшую потерю мужа. Он развлекал ее, таскал по танцевальным залам и на концерты, даже на загородные пикники, которые устраивал клуб. Делал все, чтобы вдова не ощущала одиночества. Она была, пожалуй, единственным в мире человеком, при котором он никогда бы не рискнул заговорить об авиационных катастрофах.

Он сам отнюдь не был уверен, что ему легко удастся избавиться от тени Дункана, незримо вставшей между ними. И когда их отношения стали особенно близкими, он это явственно почувствовал. Все разговоры, которые он начинал о женитьбе, заканчивались при упоминании имени Дункана.

Барбара, руководствуясь непонятной Роузу женской логикой, доказывала, будто теперешние их отношения более порядочны перед памятью покойного мужа, чем законный брак. Они спорили Долго, порой до ссоры. В конце концов она соглашалась, убежденная его доводами, но потом вновь Отказывалась от своего нее признания. Дональда чаще раздражала не столько неопределенность, сколько довольно не умное (иногда он подыскивал более мягкое слово, например, «женское») поведение Барбары. Рано или поздно все должно кончиться браком, и в этом Дональд не сомневался.

…Барбара встретила его ласковым воркованием, которое так не вязалось с ее крупной фигурой, строгим, восточного типа лицом. Она была в легкой шелковой пижаме, гладкие лоснящиеся волосы собирались сзади в тяжелый пук. Большие, чуть навыкате глаза, которым, казалось, было тесно в глубоких глазницах, смотрели мягко и успокаивающе.

В полутемном холле, занимавшем весь первый этаж просторного, в пять спальных комнат, дома, горела лишь лампа старинного торшера. Диванчик на колесиках был придвинут к самому камину, в котором вяло плескалось пламя. На экране телевизора лицо комика Тэда Мильброка, любимого актера Барбары, выглядело не мертвенно-синюшным, как всегда, а натуральным – его подкрашивали розоватые отблески каминных углей. Дональд не удивился, когда Барбара вдруг решительно выключила телевизор и показала на место рядом с собой.

– Садись и рассказывай.

Это было ее обычное начало любого разговора после возвращения Дональда из командировок. Барбара с неестественной жадностью любила слушать о светской жизни и модах страны, из которой он приехал.

Роуз поначалу хотел немедленно поговорить с Барбарой о предстоящем процессе. Но, увлекшись рассказом об Италии, пляжах Лидо, согретый теплом и ласками Барбары, решил отложить этот, наверное, неприятный для нее разговор. К тому же завтра в клубе он предполагал узнать все от самого Уинстона Мейсла.

5

Здание клуба «Манчестер Рейнджерс» открывалось внезапно за поворотом на широкую Тринити Роуд. Нарядный ансамбль зданий из красного кирпича с величественной лестницей главного входа, сложным хитросплетением башенок и колонн, неизменно приковывал взгляд любого прохожего, оказывавшегося здесь впервые или много лет подряд ходившего по этой дороге. Главный корпус в викторианском стиле – масса воздуха, высокие потолки, огромные оконные проемы, отчего комнаты становились как будто прозрачными – обрамлялся изумрудным газоном, охваченным, в свою очередь, резной чугунной решеткой.

Все здание выглядело настолько солидным и капитальным, что казалось, житейские штормы скорее развалят Букингемский дворец, чем колыбель «Манчестер Рейнджерс».

В этом году исполнялось девяностолетие клуба, и с его славной историей можно было ознакомиться здесь же, шагая по просторным холлам, уставленным сувенирами и призами. Они красовались везде, даже на цоколях теплых угольных каминов.

В этом доме настоящее соседствовало с прошлым.

Под светом современных голубоватых ламп рядом с фотографиями первых команд «рейнджерсов» висел документ, подтверждающий, что только в прошлом году чистый доход клуба составил огромную сумму в сто двадцать семь тысяч фунтов.

За парадным залом находилась комната, деревянные потемневшие от времени панели которой вот уже десятки лет были немыми свидетелями заседаний совета директоров клуба. И столько же лет висел на стене балансовый счет, гласивший, что первый доход клуба исчислялся тремя шиллингами девятью пенсами. Этот счет – словно катализатор деятельности людей, вершащих в этой комнате судьбами одного из крупнейших английских клубов и оказывающих влияние на развитие английского футбола.

Торопливо здороваясь со знакомыми, Дональд натолкнулся на Вернона Фокса, секретаря клуба. Сорок лет он занимает свой пост благодаря особому таланту вовремя замечать все и вся и, не без расчета – он никогда не забывал о себе, – расставив акценты, докладывать директорам.

«Мистер Детектив», как зовут его игроки за глаза, благоговейно сидел среди реликвий клуба, словно стараясь впитать в себя дух честной спортивной борьбы и рыцарской самоотверженности, которым они дышат.

«Вряд ли тебя это облагородит», – с усмешкой думает Дональд, направляясь в комнату Марфи. В боковых залах никого нет – все спустились в раздевалки.

«Я, кажется, опоздал, – глядя на часы, прикидывает Дональд. – Через пятнадцать минут начнется утренняя тренировка первой команды. Старик Марфи будет занят».

Когда он без стука вошел в небольшое рабочее помещение менаджера Криса Марфи, тот уже стоял в тренировочном костюме, готовый спуститься вниз, в раздевалку, – к команде. В комнате все сияло больничной чистотой.

Марфи сердечно и, как всегда, многословно поздоровался с Роузом.

– Приятно видеть тебя, мой мальчик, в полном здравии и величии, – заговорил он быстро, продолжая смахивать со стола в ящик какие-то бумаги. – Читал твои римские репортажи. Рад, что сумел рассмотреть дырки в игре этих зазнаек из «Астон Виллы». И хорошо, что пришел как раз перед самой тренировкой – я смогу тебе показать нашу новую штучку, которую мои ребята преподнесут завтра «Челси».

Дональд, улыбаясь, ждал, когда закончится хотя бы первая тирада Марфи. Перебивать его было бесполезно, Дональд знал это. Марфи считался не только крупнейшим менаджером: никто не смотрел на футбол серьезнее его и никто не знал тайны футбольного колдовства лучше. Он слыл и чемпионом по продолжительности телефонных бесед. Любовь поговорить была самой большой после футбола страстью пожилого, но по-мальчишески подвижного человека.

В позапрошлом году Дональд дал о «дядюшке Марфи» веселый репортаж, который до слез растрогал самого старика. История, рассказанная Роузом, несомненно, показалась большинству читателей анекдотом, хотя в ней с начала и до конца не было ни одного выдуманного факта.

Однажды Роуз разговаривал с Марфи по телефону в течение двух часов пяти минут. За это время Дональд сумел выпить три чашки чая, набросать планы двух корреспонденции, раз сто перекинуть телефонную трубку из правой руки в левую и только дважды вставить: «Да, Крис!» Тем временем и сам Марфи умудрился открыть дверь почтальону, попрощаться с секретаршей, которой диктовал с утра главу из своей новой книги, сбегать в кухню, чтобы перевернуть «этот проклятый бифштекс». Все это – не прекращая односторонней беседы с Дональдом о проблемах английского футбола.

Марфи успел выложить все. Это был сочный салат из комментариев, мнений, извлечений из истории и теории спорта. Одним словом, Марфи пользовался телефоном, как аппаратом-распылителем, чтобы рассеивать вокруг свои мысли и соображения, из которых он никогда не делал секрета.

Многие хорошо знавшие Марфи дважды не набирали номер, услышав короткие гудки. В «Гадюшнике» пошла гулять легенда, будто репортер, которому срочно потребовалось интервью с Марфи, нанял такси и отправился к нему домой, услышав, что телефон Наполеона менаджеров занят. Он проехал в часы «пик» десять миль до домика, где жил Марфи, и вошел к нему раньше, чем тот закончил разговор со своим собеседником.

Когда правительство ввело плату за пользование телефоном, исходя из времени работы аппарата, Дональд первым послал старому Крису телеграмму с «выражением своего искреннего соболезнования», за что Наполеон менаджеров при встрече дружески накрутил ему ухо.

Монолог Криса оборвался на полуслове, будто воспроизводился магнитофоном и внезапно закончилась пленка. Крис посмотрел на часы и направился к двери, приглашая Дональда следовать за собой.

Пока они шли вниз по крутой, мореного дуба лестнице, Дональд выяснил, что Уинстона Мейсла в клубе сегодня нет. Он в Лондоне, но ожидается с часу на час. В последнее время размеренный распорядок рабочего дня президента совета директоров полетел насмарку. Он нервничает, часто не в духе и весь ушел в подготовку к процессу.

– Ты, конечно, слышал о том, что Мейсл собирается судиться? – Марфи спросил, совершенно не интересуясь ответом. – Юристы у нас в клубе сейчас самые частые гости. Как, в сезон большой распродажи игроков.

– И вы спокойно говорите об этом? Процесс обольет грязью доброе имя клуба, которому вы отдали столько лет жизни, – и вы спокойны?! – Дональд поразился равнодушному тону Криса.

– Забота менаджера – поддерживать технический уровень команды, а не соваться в финансовые дела. – Марфи, говоря о себе в третьем лице, невольно высказал свое отношение к процессу, хотя, как Дональд почувствовал, Марфи не хотел этого.

Дональд не удержался:

– Разве вам, учившему жить и играть тех, за трупы которых завтра будут торговаться, безразлично все это?

Марфи промолчал.

И если еще вчера в Дональде зародился протест против процесса, больше основывавшийся на эмоциональном потрясении, то с каждым новым разговором о предстоящем судилище мысль о неприятии его все прочнее захватывала сознание Дональда.

Они спустились в гимнастический зал, расположенный прямо под главным холлом. Команда в сине-белых тренировочных костюмах уже сидела на низких скамейках, расставленных вдоль стен, и приветствовала Марфи дружным криком.

Спортивный зал, эта мастерская атлетизма, был одним из основных рабочих мест Марфи. Сила и выносливость ковались в этих стенах так же буднично и кропотливо, как в сельской кузне отбивается подкова.

Крису пришлось выдержать жестокий бой с руководством клуба, пока он не доказал, что нужен гимнастический зал, оборудованный по последнему слову спортивной техники. И Уинстон Мейсл, у него был отличный нюх на выгодные дела, согласился с Марфи. Совет директоров отпустил денег значительно больше, чем требовал Крис.

С тех пор «Манчестер Рейнджерс» обладал едва ли не самым совершенным спортивным залом во всей Англии. Он одновременно напоминал стеклянный аквариум и строгий деловой кабинет. Широкие двери зала вели на тщательно ухоженную территорию Рейнджерс-парка, в котором находились тренировочные поля и центральный стадион клуба.

В тенистых аллеях и на великолепных зеленых полях мужчины прокладывали себе дорогу к футбольному Олимпу. Самые удачливые и талантливые занимали одиннадцать почетных мест в составе первой команды. Многие пришли сюда школьниками.

Стали футболистами мирового класса. А потом бизнесменами: деньги, полученные в кассе клуба, позволили им по окончании футбольной карьеры открыть магазины и фирмы. Леонард Радефорд теперь солидный издатель – у него печатался первый роман Роуза. У Джо Стивенса – крупнейший магазин женского платья. Ну, а кто так и остался шустрым парнем с пустым карманом – не вина клуба. Просто у парня оказалась слаба деловая жилка.

Все сидящие сейчас в этом зале дружны и веселы. Клуб возглавляет таблицу высшей лиги, и нет причин огорчаться. Увы, бывает иначе.

Жители Манчестера тяжелей, чем лондонцы, воспринимают проигрыш любимой команды. Таков закон провинции. Ибо в городе все говорят только о двух вещах – футболе и деньгах. И самое яркое, что связано у них с двумя этими понятиями, непосредственно связано и с «Манчестер Рейнджерс». Когда клуб сразу же после войны неожиданно вылетел во вторую лигу, это вызвало, пожалуй, не меньший психологический шок, чем сигнал воздушной тревоги во время первой кровавой бомбардировки Манчестера немецкими самолетами.

Дональд мог бы безошибочно сказать, как будут вести себя эти ребята, переходящие от одного спортивного снаряда к другому, в минуты огорчения, в минуты торжества. Он почти написал книгу об истории клуба. До сдачи ее в набор осталось около двух месяцев. Дональд рассчитывал уложиться в срок, если ничто постороннее не отвлечет его от работы.

Вместе с командой, разобравшей мячи, Дональд вышел в парк и устроился на скамейке, глядя, как Марфи что-то доказывает главному тренеру Элмеру Бродбенту, кивая в сторону ворот. Потом Крис подозвал ассистента тренера Брайана Слейтора, сыгравшего за клуб в свое время более двухсот раз, и направился вместе с ним к вратарям.

Разбившись на группы, игроки трудились, как муравьи, до бесконечности перебрасывая мячи друг другу. Истинную цену этому бесхитростному занятию знал лишь один человек – Крис Марфи. Мальчишки непрерывной лентой вытянулись вдоль бровки поля. Сотни восхищенных, изучающих глаз…

«Сколько среди них Дунканов Тейлоров?» – думал Дональд, взирая на привычную, знакомую до мелочей картину.

Не дожидаясь конца тренировки и обещанного Марфи сюрприза, он отправился в кабинет Мейсла, но секретарша ответила, что «шефа нет и он даже не звонил. Его с утра разыскивают из городской регистратуры».

Оттого, что он второй день не может увидеть Уинстона Мейсла, Дональду стало тревожно, как солдату перед концом затянувшегося затишья: потому ли, что сознает, какой суровый предстоит бой, или потому, что даже предполагает, чем он может для него закончиться.

6

Утром Дональд позвонил в редакцию и узнал, что на отчет о сегодняшнем матче с «Челси» отводится двести строк. Игра обещала быть интересной.

и редактор спортивного отдела напомнил, чтобы Роуз смотрел в оба.

Дональд отшутился:

– Марфи еще вчера рассказал мне, как будет проходить матч и какой сюрприз приготовили они лондонцам, так что на стадионе мне и делать нечего.

На что редактор ответил:

– Ну и великолепно, Дон. Можешь сидеть дома, только вовремя пришли отчет. До вечера!

Сразу же после разговора Роуз отправился в клуб. Уинстон только что пришел и был свободен. Секретарша доложила и в дверях шепнула:

– Торопитесь, он собирается уходить.

Мейсл очень дружелюбно, Дональду даже стало неловко, поздоровался с ним, выйдя из-за своего огромного, в полкомнаты, письменного стола, по слухам, купленного у одного из отпрысков королевской фамилии.

Дональд всегда искренне восхищался Мейслом. Высокий, поджарый, похожий на чистокровного скакуна, застывшего перед стартовыми воротами на весенних скачках, Уинстон в свои шестьдесят пять лет был не просто красивым мужчиной. Он был красавцем. Седина элегантно мешалась с черными как смоль волосами, за которыми он следил не менее тщательно, чем первая модница. Большие («Как у Барбары!» – подумал Роуз) глаза смотрели спокойно, и в них нельзя было прочитать ничего, кроме того, что хотел бы сказать посетителю их хозяин.

Как всегда, Мейсл был одет в черный костюм. Других цветов он не признавал, хотя в ходу были синие тона. В спортивной среде манчестерцев, которые, подобно истым англичанам, не уделяли своему туалету особого внимания, Мейсл выглядел франтоватым.

Несмотря на почтенный возраст, Уинстон Мейсл обладал недюжинным здоровьем. Никто не помнит, чтобы он был когда-нибудь болен и пропустил хотя бы одну игру своего клуба. Вопреки всем предостережениям врачей, с которыми он совершенно не считался и в клубе терпел, поскольку это требовалось для дела, Уинстон глотал в день дюжину чашек кофе такой крепости, что его не могли пить отъявленные «кофейщики» секретарь Верной Фокс и второй директор Кларенс Хьюджис. В довершение всего он ежедневно в полдень поглощал фунтовый ковбойский бифштекс, который, казалось, только для проформы подносился к огню.

Зазвонили сразу два телефона на маленьком столике, и Мейсл, извинившись, быстро переговорил с обоими собеседниками, дав Дональду возможность собраться с мыслями. Роуз решил вести себя осторожно – пусть Мейсл сам заговорит о процессе.

Попросив секретаршу больше не соединять его ни с кем, кроме лондонского юриста, Мейсл, извинившись еще раз, повернулся к Дональду. Он начал расспрашивать о поездке, об Италии, мимоходом поведав одну из пикантных историй, «бывших с ним когда-то», хотя Дональд прекрасно знал, что таких историй не меньше случается и сейчас. Мейсл похвалил отчет из Рима, который, судя по замечаниям, прочитал внимательно.

Беседа велась о случайных вещах, время уходило, а разговора о процессе все не было. Дональд понимал, что такой разговор не доставит особого удовольствия Мейслу, и боялся показаться неблагодарным.

В последние годы Уинстон Мейсл относился к Дональду не только явно покровительственно, но далее отечески. Он опекал его сколько мог. Покупал абонементы в дорогие клубы города, открывая тем самым доступ к богатой информации, без которой немыслим настоящий журналист. Мейсл не скрывал, что ему нравятся серьезный тон материалов Дональда и стиль его работы – капитальный и четкий. Нередко Мейсл в шутку называл Дональда «пресс-атташе». Он фактически своей властью дал исключительное право писать о «Манчестер Рейнджерс» лишь Роузу, сделав его, таким образом, штатным корреспондентом клуба, о котором Дональд и рассказывал в печати уже более восьми лет. Такова была воля Мейсла, вознесшая Роуза на Олимп спортивной журналистики, и Дональд знал силу этой воли.

Насколько Дональд помнил, Мейсл всего один раз обрушил на него свой гнев, когда он, не посоветовавшись, разразился нашумевшей критической статьей, высмеяв существовавший тогда в клубе принцип «пусть плохо, но выиграть». Правда, потом президент согласился с доводами Дональда, неожиданно поддержанного и Марфи. И наконец, он и никто иной дал ему щедрый денежный аванс, предложив написать книгу об истории клуба. Эти деньги позволили Роузу спокойно закончить второй роман и расплатиться со всеми долгами за маленький домик в две спальни, который он приобрел недалеко от Рейнджерс-парка.

И вот теперь этот разговор. Для Дональда было совершенно ясно, что принять процесс он не сможет никогда. А это значит, что он выступит против Мейсла и всего руководства клуба, хотя в душе Poyз надеялся, что и само руководство, несмотря на бурную подготовку, не окончательно решилось судиться с авиационной компанией.

– Мистер Мейсл, это правда, что клуб возбуждает дело против БЕА? – Этим вопросом Дональд сам начал разговор о процессе, уже не надеясь, что это сделает президент. Однако приступил к нему в неподходящую минуту и так внезапно переменил тему разговора, что Мейсл вздрогнул.

– С этим вы пришли ко мне? – вопросом на вопрос ответил он, и Дональд понял, что Мейсл мучительно ищет причину, побудившую Роуза говорить о деле, которое в общем-то его совершенно не касается. Но потом, очевидно, Мейсл прикинул что-то в уме, потому что спокойно сказал:

– Да, мы приняли такое решение на последнем заседании совета директоров, когда вы были в Риме. И я весьма сожалею, что не первый сообщил вам о нашем намерении.

– И вы можете пойти на этот процесс с чистой совестью? – резко, хотя и пытался сдержать себя, спросил Дональд.

Мейсл как будто понял, что тревожило Дональда, и теперь вновь выглядел тем же хладнокровным, уверенным Мейслом, который умел надежно укрыться за маской внешнего спокойствия.

– Конечно, – мягко ответил он, – интересы клуба дороги мне так же, как и вам, и всем, кто связан с этим славным именем «Манчестер Рейнджерс». Меня удивляет ваш вопрос!

Последнее замечание было явно направлено на то, чтобы заставить Дональда высказаться. Но, почему-то передумав, Мейсл, не дожидаясь объяснений Роуза, сказал:

– Впрочем, вам сейчас трудно, Дон, судить обо всем, что стоит за этим процессом. Нам потребовалось немало времени, чтобы подготовиться к нему. Да и сегодня еще не все готово. Ловкие ребята из «Гадюшника», к сожалению, пронюхали о процессе слишком рано. Во всяком случае, раньше, чем того бы хотелось. Я думаю, лучше пока оставить процесс в покое. Разговор о нем сложен и требует времени, которого, мне кажется, сегодня ни у вас, ни у меня нет. Вечером матч. И суббота к тому же мало удобный для работы день. Я обещаю, что постараюсь объяснить нашу точку зрения на процесс и переговорить обо всем… – Он взглянул на свой деловой календарь в плотном кожаном переплете. – Вас устроит встреча в понедельник в десять утра?

Получив утвердительный ответ Дональда, он встал, тем самым давая понять, что беседа закончена.

– Кстати, Дональд, позвоните, пожалуйста, сыну. Он от вас без ума и все время спрашивает, не вернулся ли мистер Роуз. Сейчас он на ипподроме, где-то в конюшнях, но скоро вернется домой. Право, Рандольф будет очень рад встретиться с вами. Как, впрочем, и я. – Мейсл улыбнулся Дональду неожиданно мягко, по-человечески, а не той дежурной улыбкой, которая отводилась у него для деловых встреч.

Роуз вышел из кабинета, проклиная себя за свою нерешительность.

«Единственное, и это, впрочем, немало, что я узнал, – процесс будет. Значит, будет бой…»

И сразу вся теплота улыбки Мейсла остыла для него.

«Я не могу допустить, чтобы Мейсл спекулировал именами Дункана, Дэвиса, Неда и всех, кто погиб в этой проклятой катастрофе, чтобы он наживался на памяти погибших… Мейсл прекрасно понимает, что делает, и, судя по разговору, не собирается отступать от задуманного. А что, собственно, нужно мне?! Может быть, я действительно лезу не в свое дело?»

Дональд попытался представить ход судебного процесса.

«Обвиняющая сторона перечисляет фантастические способности игроков, погибших под Мюнхеном. Пересчитывает до шиллинга все деньги, потерянные из-за срыва очередных матчей. Доказывает, что за Тейлора недоплачено столько-то и столько-то за Эвардса… Перед завсегдатаями судебных залов будут стоять гигантские цифры – продажные стоимости игроков. Грязные «пептокс» – торги из-за каждого фунта стерлингов – будут внесены в святыню правосудия! Ерунда! Суд откажется рассматривать подобное дело! Это же всемирное посмешище! Ну, конечно, суд не будет рассматривать дело!»

Последняя мысль несколько успокоила Дональда. Он начал искать всевозможные доводы в пользу своего заключения. Но потом вспомнил о Мейсле и понял, что питает тщетную надежду, – такой человек, как Мейсл, не привык заниматься пустым делом.

Сомнения терзали его до самого вечера. В служебной ложе стадиона «Манчестер Рейнджерс», бетонный квадрат которого вмещал более восьмидесяти тысяч зрителей, он появился перед самым свистком судьи.

Матч – это зримый кульминационный момент деятельности огромного делового предприятия, каким является современный футбольный клуб. Поединок игроков – лишь спектакль, которым тешат себя тысячи болельщиков, которым тешит себя и он, спортивный журналист, копаясь во внутренностях футбольного организма.

Правда, Дональд не был столь слеп, как эти толпы неосведомленных болельщиков, занятых только результатом матча, положением команды в таблице да походкой своего кумира. Он и раньше был знаком с закулисной кухней, хотя и не слишком хорошо. Но пока это не касалось его так близко, не затрагивало его чувств и взглядов, он отмахивался от многих фактов, которые отнюдь не считал соответствующими высоким принципам спортивной борьбы и гражданской честности.

Сегодня он, быть может, в первый раз вошел в раздевалку «Манчестер Рейнджерс», не испытывая ни игрового возбуждения, ни тревоги за исход матча. Такое происходит с человеком, который всю жизнь верил в святость своего дела и вдруг увидел, что годами творил неладное.

Дональд вошел тихо, без приветствий и уселся в уголке, стараясь, как всегда, послушать, что говорится в комнате, наполненной нервным ожиданием борьбы. В этой комнате, со стенами канареечного цвета, отделанными темно-коричневыми деревянными панелями, он собирал те крупицы сведений о закулисной жизни команды, которые всегда заставляли «играть» его репортажи.

Независимо от того, с кем – с сильным или слабым противником – предстояло встречаться, в этой комнате жили смех и юмор.

«И заводилой был Дункан Тейлор! – невольно подумал Роуз. – Опять Тейлор! Нет, это становится выше моих сил!» И чтобы отвлечься, начал осматривать комнату, вслушиваясь в разговор.

Глядя на развешанную по толстым деревянным крюкам одежду, Дональд мог, не опуская глаз вниз, на общую скамью, где расселась команда, угадать хозяина. Так небрежно вешает костюм только Бен Солман. Ни у кого другого нет более яркого и безвкусного галстука, чем у Ральфа Мея. Неряшливостью Солмана и безвкусицей Мея отличается вратарь Денни Прегг. И наоборот, никто так не аккуратен и не изыскан, как Роджер Камптон.

Посередине комнаты красуется нечто среднее между операционным столом и высокой двухспальной кроватью, покрытой хрустящей простынью. Дробно перебирая шипами по деревянному полу, главный тренер Элмер Бродбент топчется вокруг стола и делает массаж Бену Солману.

Крис Марфи, одетый элегантно, как на прием, – черный костюм, белая рубашка, галстук бабочкой, букетом топорщащийся из кармана носовой платок, – по очереди переходит от Бобби Нилена к Гарри Миллару и что-то шепчет на ухо каждому. В ответ получает или улыбку, или громовой раскат смеха, или возглас удивления. Марфи верен себе до конца. Сегодняшняя игра с «Челси» – предварительный дележ первого места в лиге, а он шутит, словно это обычный бенефисный матч, скажем, Денни Прегга.

Марфи каждую минуту, даже перед самым выходом на поле, действует, руководствуясь своим излюбленным законом: «Хорошим футболистом рождаются, великие же футболисты воспитываются!» И сам неустанно воспитывает. Его глаз наметан, как у первоклассного портного, который, пройдя мимо случайного встречного, может сказать, сколько сантиметров надо убрать по шву на его пиджаке.

Дональд с улыбкой смотрит, как, добродушно ворча, Марфи подходит к Туфу Беккеру. Когда Крис в отличном настроении, он шутит напропалую и при этом очень сентиментально кладет голову на плечо игроку.

Прижавшись к Туфу, Марфи воркует ему на ухо так, что слышно во всей раздевалке.

– Что, мой мальчик, трясешься? Но так будет всю твою футбольную карьеру. Работа нервов. Я-то знаю. И меня в свое время знатно трясло перед матчем. Но это нормальное явление. Это часть того, за что тебе платят деньги…

«Наш Туф», как его называют болельщики, родился всего двадцать лет назад. Он шотландец, и этим уже многое сказано. Он второй сын потомственного торгового моряка. Месяц спустя после смерти мужа Лилиан Беккер забрала сыновей и переехала в Мадевал, ибо Ливерпуль зверски бомбили немцы. Оттуда Туф и прибыл в команду. У него страшный шотландский акцент. Немало мук приходится испытать журналисту, прежде чем он возьмет интервью у Беккера. Перед репортером встают две проблемы: как Туфа вообще заставить говорить и как разобраться в его ужасном произношении, если он все-таки заговорит? Такое случается с ним весьма редко. Вот и сейчас какая-то реплика Марфи, вызвавшая общий хохот команды, на Беккера почти не подействовала – он только улыбнулся, зашнуровывая бутсу.

Дональд обратил на него внимание отнюдь не из-за его экзотического характера. Роуза в свое время поразил очень серьезный, не часто встречающийся в обстановке футбольного мира взгляд на жизнь. Забив тридцать голов в прошлом сезоне, Беккер стал отличным товаром – один из шотландских клубов предлагал за него двадцать тысяч фунтов стерлингов. Мейсл дал согласие на сделку, но Туф воспротивился, заявив, что, пока он не получит диплом инженера, он будет играть в Манчестере, даже если за него будут давать пятьдесят тысяч и он лишится полагающихся ему лично десяти процентов с этой суммы.

И Мейсл оставил Туфа в клубе. Дональда поразила эта мужская решительность, уживающаяся в Туфе с явным ребячеством – страстным коллекционированием самых модных джазовых пластинок и мечтой водить скоростные автомобили.

Судейская сирена, в гулких бетонных коридорах скорее похожая на рев заводского гудка, заставила всех встать и отправиться по местам. Команду – на поле. Марфи и тренеров – на скамейку за воротами. Дональда – в служебную ложу.

Поднимаясь туда на лифте, Дональд представил себе, как «рейнджерсы» гуськом выбегают на поле. Кто-то из команды мальчиков стоит возле выхода из тоннеля и дает каждому по пакетику жевательной резинки. «Прегг возьмет, Ральф откажется, Бен возьмет и подарит мальчику, Роджер пройдет мимо молча…»

Когда Роуз вошел в ложу, там уже сидели и Мейсл и совет директоров в полном составе.

– Дон! Дон! – закричал Рандольф Мейсл из дальнего угла. – Я занял тебе место!

Дональд благодарно помахал рукой и, извиняясь, стал пробираться к Мейслу-младшему.

– Ну, как живешь, старина! – дружески хлопнув его по плечу, спросил Роуз.

Весь зардевшись от удовольствия, отпрыск Мейслов солидно произнес:

– Скрипим помаленьку!

И, не выдержав, расхохотался. Он не скрывал, что ему приятно чувствовать себя на равных с известным журналистом.

Это был славный девятнадцатилетний парень, с которым у Роуза сложились дружеские отношения. Рандольф тянулся к Дональду. Несмотря на всю сумбурность характера, у Мейсла-младшего была одна постоянная страсть – футбол. И здесь он был, как назло, абсолютно бесталанным. Он пробовал играть на всех местах в детских и юношеских командах клуба. Из уважения к отцу его старались натаскать, но У парня хватало самокритичности и ума, чтобы понять: он в команде обуза. Поэтому Мейсл-младший довольствовался игрой только в диких командах да той атмосферой футбольной жизни, которой он мог дышать вдоволь. Отец ни разу не пытался «пристроить» сына в своем же клубе силой власти. Более того, по слухам, именно ему принадлежат слова, сказанные по адресу сына: «Лучше пусть растет великолепным шалопаем, чем бездарным футболистом».

Мейсл-младший и Роуз в какой-то мере были друзьями по несчастью. Оба неудачники в спорте: Рандольф по причине бесталанности, Дональда вышибла из спортивного седла тяжелая травма. А в свое время ему прочили славу не менее громкую, чем у Стенли Мэтьюза. И кто знает, как бы сложилась его судьба, если бы не злосчастный перелом ноги, заставивший навсегда отказаться от карьеры футболиста и взяться за перо – единственная возможность служить футболу.

Мейсл-младший тоже мечтал о карьере спортивного журналиста, словно всем неудачникам в спорте только и остается, что идти в газету. Он всегда старался сидеть в ложе рядом с Дональдом и смотреть, как тот работает. Роуз писал сразу же на машинке, по ходу матча фиксируя все перипетии игры и сопровождая их комментариями. После финального свистка ему надо было лишь вставить несколько обобщений, критических замечаний и выводов. На это уходило минут двадцать, и он спокойно отправлялся к телефону диктовать отчет в редакцию.

Дональд огляделся.

– Полный сбор, – перехватив его взгляд, заметил Рандольф.

Этим замечанием он невольно отбил у Роуза желание браться за работу. Ему всегда стоило большого труда задать первый вопрос или отпечатать первую строку на машинке. Потом он мог работать сутками, забывая о пище и отдыхе. Но начало всегда было для него мукой. В этом отношении он походил на Прегга, вратаря «рейнджерсов», который нервничал до спазмы в желудке, пока в руки не попадал мяч, а затем действовал с ледяным спокойствием. Первое прикосновение к мячу играло роль бутылки валерьяновых капель.

– Ты прав. Сегодня тесновато, – запоздало ответил Дональд.

– На стадионе все восемьдесят тысяч, не считая пары тысяч безбилетников, – авторитетно уточнил Мейсл-старший.

«Да, славный клуб! Ему есть чем гордиться! Своим президентом совета директоров, своим менаджером и, наконец, своими болельщиками. Кажется, нет в Англии другого клуба с такой обширной организацией болельщиков, которым нечего делать, черт их побери, разве только организовываться. Десять тысяч человек платят членские взносы за право носить клубный значок «Манчестер Рейнджерс»! И они не только платят членские взносы, тратятся на билеты, которые получают в первую очередь, – они выкладывают еще деньги, и немалые, на поездки вслед за клубом. На полуфинальный матч в прошлом году эта организация отправила шестьдесят автобусов с болельщиками и два специальных поезда. Штатные болельщики дают заметную прибыль клубу. Только за последние пятнадцать лет, ведя борьбу с хулиганством и надзор за порядком на трибунах, организация болельщиков «Манчестер Рейнджерс» спасла клубу несколько тысяч фунтов стерлингов. Экономия на полицейских! Вот на таких Бобби!»

Дональд поздоровался с полицейским, который уже несколько лет из матча в матч дежурит возле их ложи. Он стоит, оглядывая трибуны безразличным взглядом, будто его не касается футбольная суета. Он возвышается над всеми своей большой головой, закованной в шлем. Маленький козырек прикрывает бычью шею, губы привычно жуют ремешок, нависающий на подбородок.

«Как начать репортаж? С настроения этого полицейского? Но он выручал меня уже трижды. Пусть отдохнет. А то потребует часть гонорара, и вполне справедливо».

Роуз открыл футляр маленькой, размером в два бумажника, пишущей машинки цвета слоновой кости и заложил чистый лист. Со вздохом отбил пять ударов, открывая красную строку…

7

Ночь прошла в тревожной дремоте.

Наутро, приготовив нехитрый холостяцкий завтрак, Роуз сел за стол, разложив перед собой блокноты с записями о мюнхенской трагедии. Он решил подготовиться к сегодняшней встрече с Мейслом. Чем больше копался в записях, чем ярче оживали страшные картины катастрофы, тем увереннее становился Дональд. Он убеждал себя – Уинстону Мейслу нечего будет сказать, когда речь зайдет не о деловой, финансовой, а о человеческой, моральной стороне судебного процесса.

Но первые же слова президента совета директоров повергли его в растерянность. Мейсл сам заговорил о человечности. Они сидели в кабинете президента, и у них была уйма времени до того момента, когда Уинстону подадут его ковбойский бифштекс.

– Я хорошо себе представляю, Дональд, ваше состояние и о чем вы передумали за последнее время, услышав о процессе. Насколько понимаю, вы против процесса. Но я надеюсь, что вы сумеете преодолеть свой односторонний, предвзятый, как мне кажется, взгляд на инициативу клуба. И согласитесь, что ничего особенно страшного, – он подчеркнул слова «особенно страшного», – в процессе нет.

И, не замечая протестующего жеста Роуза, продолжал:

– Я с удовольствием открою все карты, поскольку вы свой человек в клубе, не правда ли? – спросил он и сам же ответил: – Конечно! Поэтому я буду откровенен. Тем более что разговор полезен для вашей работы над книгой об истории клуба, которая, я знаю, уже близка к завершению.

Он сделал глубокий вдох, будто собирался нырнуть.

Дональд решил вести себя тактичнее, чем в прошлый раз, – не спорить по пустякам, а дать Мейслу высказаться. В этом его утвердил открытый, как показалось Дональду, намек, что Роуз не должен забывать, на кого он работает и что его книга о клубе уже оплачена.

Между тем Мейсл начал свою речь точно заправский оратор, предварительно взглянув на часы:

– Не мне говорить вам, нашему бывшему игроку, в каком состоянии находились дела «Манчестер Рейнджерс» после второй мировой войны. Вряд ли кто в Англии тогда предполагал, что какие-то «рейнджерсы» из Манчестера, несмотря на их славную родословную, так быстро смогут подняться из руин. И стать одним из самых знаменитых английских футбольных клубов. Так же, впрочем, как никто не подозревал, что тем ужасным февральским днем 1958 года клуб, который мог завоевать кубок европейских чемпионов, клуб, который получал многие тысячи фунтов стерлингов чистого дохода, развалится столь внезапно. И уж совсем по пальцам можно было пересчитать спортивных деятелей, да и вас, журналистов, которые бы верили, что клуб после этого воскреснет вновь.

Но они не знали могучего духа «рейнджерсов»!… – вдруг с ложным пафосом, резанувшим ухо Роуза, воскликнул Мейсл. Он и сам понял, что дал «петуха».

«Совсем как Бродбент, – неприязненно подумал Дональд. – Главного тренера хлебом не корми, дай поговорить о высокой клубной материи – «особом духе», «великом призвании»… Тот любит каждого нового парня встречать мелодраматической галиматьей вроде: «Ты, малыш, удостоился наивысшей чести в футболе – ты стал игроком нашего славного клуба. Ты должен гордиться званием «рейнджерса». Но ведь так говорит слизняк Бродбент, и это совсем не идет такому человеку, как Мейсл».

А тот, помолчав, будто молчание могло загладить неловкость последней фразы, продолжал:

– Я тоже человек, Дональд, и у меня есть свои мечты. Не скрою их от вас… Мне хотелось бы видеть наш стадион самым современным, всегда переполненным… Чтобы трибуны ревели, следя за самыми сенсационными матчами сезона… Чтобы смотрели жерла телевизионных камер… Чтобы королева была в ложе… Но жизнь слишком часто разбивает мечты. Вместо грез – суровая реальность., Деньги, а они достаются нелегко, которые я столько лет вкладывал в дела клуба, испарились в одну минуту с падением самолета… Четверть миллиона наличными… Как по-вашему, это сумма?

Он встал, прошелся до окна и вновь вернулся за свой стол.

– Вы знаете, Дональд, я во многом не похож на руководителей других клубов. Прежде всего тем, что немножко знаю футбол, и люблю его, и иду ради него на любые жертвы. Кроме собственного разорения, естественно, на которое не пойдет никто, даже святой.

Я всегда предоставлял клубу свободу и никогда не раскаивался в этом. Я никогда не возражал против телевизионных репортажей, которые удовлетворяли тщеславие моих ребят.

Я всегда считал, что найдется достаточное количество истинных ценителей футбола, которые придут посмотреть на реальные вещи, а не на жалкий телевизионный слепок с футбольного матча, которым упиваются ничтожества, сидя в мягких домашних креслах… – с усмешкой, почти незаметной, сказал Мейсл.

Роуз поуютнее устроился в кресле черной кожи с высокой резной спинкой и внимательно слушал плавную речь Уинстона Мейсла.

– Я не боюсь врагов, даже если этот враг – всесильное телевидение, даже если оно запускает руку в мой карман. Но уж если я вложил миллион в стадион, то должен вложить не меньше в команду. Такова формула дела. А тот, кто не считается с деловыми законами, всегда проигрывает. Всегда! – жестко подчеркнул он. – Поэтому я считаю себя вправе сражаться за свои же деньги, которые у меня отнимают пусть даже волей всевышнего…

Мейсл нажал кнопку и вызвал Эллен. Секретарша внесла две чашки черного кофе и поставила на стол перед каждым. Уходя, она ободряюще улыбнулась Дональду, видимо догадываясь, что разговор идет на высоких тонах.

Мейсл осторожными, мелкими глотками отхлебнул кофе и слегка отодвинул чашку.

– Хорошая игра, вы знаете, Дональд, приносит хороший доход, лишь когда она стабильна. Хорошая игра современного футбольного клуба – дело, требующее не меньших усилий организатора и финансиста, чем любое деловое начинание.

Игроков надо воспитывать или… покупать. История рождения и возвеличивания «Арсенала» рассказана уже сотни раз. Столько же раз повторялось имя Герберта Гапмена, который, скупив футбольные таланты в начале тридцатых годов, создал из них команду, заложившую основу клуба и его престижа. Если бы не было Гапмена с его деньгами, Англия никогда бы не имела «Арсенала», который за всю свою историю ни разу не спускался в розыгрыше чемпионата лиги ниже шестого места.

В последних словах Мейсла послышались нотки почти детского хвастовства. Он так явственно намекал на общность своей роли в футбольной истории с ролью Гапмена, что Дональд невольно взглянул на Мейсла с удивлением – то ли президент волнуется, капитально излагая свою точку зрения, то ли слишком заинтересован в результате разговора.

– Сейчас очень трудно гоняться за «звездами», поскольку «звезды» – это деньги. Игроки, получающие не менее двадцати пяти фунтов стерлингов в неделю, уже не особенно нуждаются в приглашениях. Когда-то «Манчестер Рейнджерс» мог предложить футболисту знаменитые бутсы старика Дас-слера и тем привлечь молодого парня. Теперь сотнями такие бутсы выбрасываются на рынок обувными фабриками. Игроки стремятся теперь сами купаться в потоке славы. И лишь капли ее скупо роняют на свой клуб. А прежде сражались за славу клуба и лишь время от времени окунались в ее живительные лучи.

Вам, Дональд, приходилось не раз слышать вопрос: «Сколько стоит футболист?» И насколько я знаю, вы принимали этот вопрос, как подобает серьезному, деловому человеку, разбирающемуся в футболе. Я далек от мысли льстить вам, Дональд, но думаю, что не скажу ничего нового, если напомню, что стоимость игрока в фунтах стерлингов целиком зависит от запросов конкретного покупающего клуба и конкретного времени.

Если мне, чтобы создать настоящий футбольный ансамбль, нужен левый край, я заплачу за него вдвое, втрое дороже, чем он стоит. Но для этого я должен… должен иметь свободные деньги… Я ударяюсь в эту область финансовых рассуждений только для того, чтобы напомнить вам одну истину. В жизни далеко не всегда можно и нужно руководствоваться чувствами и симпатиями. Я надеюсь, вы простите мне этот небольшой экскурс в область экономики. Но она, как ничто, позволяет нам видеть в критическую минуту все, что скрывается за чувствами людей, их стремлениями.

Крепкой, жилистой рукой он сжимал нож для обрезки сигар и отдельные, на его взгляд, самые важные мысли отбивал ударом кулака по деревянной крышке тяжелого старинного стола.

– Итак, переводя все на язык финансистов, игрок всегда, конечно, более выгоден клубу, чем сумма, которая за него заплачена при переходе, если ее положить в банк. Игрок, обретший стоимость, – это основной капитал клуба. И если его нет, клуб жить не может. А чтобы покупать игроков, я должен вернуть деньги, которые унесла эта проклятая катастрофа… Я никогда не позволю, чтобы «Манчестер Рейнджерс» умер, чего бы мне это ни стоило… Я думаю, что Тейлор, Уайт, Эвардс, так много раньше сделавшие для славы клуба, в эту трудную минуту поддержали бы меня.

Вот почему совет директоров решил возбудить судебный процесс против авиакомпании, хотя, может быть, это и получит некоторую дурную окраску, если мы не примем соответствующих мер. Надеемся, что вы, Дональд, поможете нам со своей стороны, «На языке военных это называется ультиматум. Не уверен, хитрая лиса, что ты добьешься своего».

– Спасибо за откровенность, мистер Мейсл. Единственное, чем я могу отплатить вам сейчас, – взаимной откровенностью.

Прежде всего я не могу принять этого процесса как друг Тейлора и других погибших, как человек, отдавший футболу силы, здоровье и только по воле судьбы не отдавший свою жизнь так же, как они. Простите меня за столь грубоватый довод, но вы вряд ли обрадовались бы, узнав, что кто-то после вашей смерти судился, пытаясь доказать, будто при жизни Уинстон Мейсл стоил на два шиллинга или на сто тысяч – это не играет роли – дороже, чем ему заплатили за вашу смерть.

Мейсл спокойно перенес удар, занятый обрезкой сигары, полдюжины которых он выкуривал за день.

– Я не могу принять этот процесс еще и потому, что был там, на заснеженном поле Мюнхенского аэродрома, когда из разбитой машины доставали исковерканные тела ребят. Неужели и вы считаете, что побывавшие в мюнхенской катастрофе и играющие сегодня согласятся выступить на этом процессе? А ведь вам не обойтись без свидетелей. Согласится ли на это Марфи?! Вы спросили его?!

– Возможно, Марфи и не согласится. Ведь он, как и каждый человек, имеет право на собственную точку зрения…

– Однако сделаете все, чтобы победила ваша?!

– Только потому, что оставляю и за другими право защищать свои взгляды! – решительно закончил Мейсл, давая понять, что подобная перепалка ему не нравится и ни к чему не приведет.

Дональд и сам понимал это, но не мог удержаться. «Черт возьми, если я буду психовать по пустякам, дела мои дрянь! Взвинченные нервы – плохой союзник в споре».

– И к тому же, мистер Мейсл, не могу согласиться с вашим экономическим расчетом. Вы, конечно, не забыли, что в успешно прошедшую кампанию по сбору средств и оказанию посильной помощи нашему клубу вложена и доля моего труда. Со своей стороны, хотелось тоже кое-что напомнить вам. В те дни, когда совершенно незнакомые люди из многих стран мира вместе со своими соболезнованиями присылали деньги в фонд помощи пострадавшему клубу, наша касса пополнилась значительной суммой. Склонен думать, она вполне покрыла иск, который дирекция выставляет сегодня.

Ни один мускул не дрогнул на лице Мейсла при этом косвенном обвинении в нечистоплотности затеянной им игры.

– Лорд-мэр Манчестера может сказать точно, сколько тысяч фунтов стерлингов собрали и передали клубу газеты, бизнесмены и тысячи мелких безвестных жертвователей-болельщиков. Сколько монет упало в копилки, выставленные тогда владельцами почти всех магазинов Манчестера! Только Ассоциация свободных промоутеров, если мне не изменяет память, прислала чек на тысячу фунтов стерлингов. Бесплатный переход из Ливерпуля центра нападения сборной Англии можно также рассматривать как подарок, по самым скромным подсчетам, в двадцать тысяч фунтов. А сколько стоит монопольное право клуба покупать любых игроков в середине сезона, любезно предоставленное правлением футбольной лиги и ассоциации?!

Я бы прибавил сюда восемнадцатифунтовую коробку шоколада, отправленную городским магистратом в Мюнхен для сестер, ухаживавших за пострадавшими игроками «Манчестер Рейнджерс».

Мейсл, внимательно, даже почтительно слушая Дональда, больше ни разу не подал виду, как неприятны ему эти слова.

– Вы говорите о падении престижа… Я не вижу, чтобы он особенно упал, и о удовольствием признаю в этом вашу огромную заслугу. Что вы называете падением престижа?! Призыв президента Белградского футбольного клуба считать команду «Манчестер Рейнджерс» почетным обладателем кубка европейских чемпионов 1958 года? Или те двадцать пять тысяч сочувственных телеграмм и пятнадцать тысяч новых членов клуба, вставших под его знамена за последние три года? Те десятки заявок от зарубежных команд с приглашением на товарищеские игры, принесшие столько денег кассе клуба?!

Что же дает вам право начинать неслыханный по своему цинизму процесс?! Думаю, после него даже одиннадцать Томми Лаутонов и Стенли Мэтьюзов будут не в состоянии восстановить престиж клуба в глазах всего спортивного мира.

– Вы многое преувеличиваете в этом деле, Дональд. Поверьте моему опыту и возрасту – самой большой ошибкой человека является односторонний взгляд на вещи. Я, кажется, уже повторяюсь. Я говорил вам это сегодня. Но мне очень хочется, чтобы вы стали выше минутных настроений. Я собирался попросить вас вести дела прессы в связи с процессом…

– Ну, знаете… – Дональд даже привстал с кресла, но Мейсл легким, повелительным движением руки усадил его на место.

– …Но теперь передумал. Не потому, что перестал доверять вам, Дональд. Я всегда относился к вам по-отечески, и мое отношение не изменилось после нашей беседы. Мне даже нравится ваша горячность. Просто я не намерен ломать ваши взгляды, Дональд, и насиловать вашу волю. Не сомневаюсь, что со временем, а оно у нас есть, поскольку дело лишь готовится, вы поймете и поддержите решение клуба, честь которого вам дорога, так же как и мне. Посоветуйтесь с кем-нибудь. Например, с Марфи. Знаю, что вы очень высоко цените его познания в футболе. Могу вам сказать больше – я очень ценю и его жизненный опыт.

Мейсл позвонил. Цокая каблуками, вошла Эллен.

– Мою машину, пожалуйста.

– Ждет у подъезда.

– Спасибо, – ласково кивнул Мейсл и широко развел руками, как бы извиняясь перед Дональдом – дескать, должен ехать. – А пока, очевидно, нам не о чем спорить, Дональд. Если у вас будут какие-то сомнения – к вашим услугам. Надеюсь, что и вы не в претензии ко мне после сегодняшней беседы, исключая, конечно, принципиальные разногласия по вопросу о процессе, – смеясь, закончил Мейсл. И от этого смеха маленькие, старящие его красивое лицо морщинки разбежались вокруг глаз.

8

Сидя с друзьями в «Гадюшнике», Дональд тянул пиво. Он старался избавиться от неприятных мыслей после утреннего разговора с Уинстоном Мейслом.

«Гадюшник» был довольно оригинальной таверной, расположенной в живописном подвале старинного здания. Однако, насколько помнили старожилы, она стала популярной среди пишущей братии лишь после того, как была названа «Гадюшником».

Официально таверна называлась громко – «Крокодилом», что также не менее точно определяло состав постоянных посетителей. Небольшой крокодильчик, кованный из черненого металла, держал в зубах старинный, такого же металла фонарь, светивший тусклым теплым огоньком, вызывавшим невольное желание подойти и раздуть его. Тяжелая дверь из дерева, потемневшего от дождей и ветров, никогда не закрывалась. Таверна работала круглые сутки.

Это был своего рода пресс-клуб городских журналистов, где можно было получить любую информацию – касающуюся ли последних запусков русских ракет в космос или достоинств нового средства, обезболивающего роды.

Длинная стрелообразная лестница в сорок одну ступеньку вонзалась прямо в центральный зал. Эта лестница поставляла богатый материал для бесконечных анекдотов, так как для одних она становилась тяжкой дорогой вверх по причине обильного возлияния, а для других опасной слаломной трассой – все по той же причине. Нередко такой скоростной спуск приводил в госпиталь, благо находящийся в трех минутах ходьбы от таверны.

Сбросив мокрые плащи в небольшой, залитой мерцающим светом газового фонаря нише гардероба, посетители попадали в центральный зал, предварительно вновь выйдя на лестницу. Такой крутой поворот влево, в нишу, было не под силу выполнить многим прибывшим в таверну уже навеселе. Кому удавалось проделать все эти далеко не сложные маневры, оказывались под мрачными сводами зала, который по упорным, но, как обычно, непроверенным слухам некогда служил комнатой пыток.

Обстановка, во всяком случае, не разубеждала посетителя. Со стен свисали тяжелые, источенные временем кольца, к которым, возможно, приковывали пытаемого. С потолка в двух местах, подобно клювам хищных птиц, глядели черные крючья непонятного назначения. Обрывки цепей сохранились почти на каждой массивной колонке, сложенной из аккуратных кроваво-красных тонких кирпичиков. Светильники на семь свечей представляли собой подделку под старину – три свечи были электрическими и горели днем. Вечером над массивными дубовыми столами, лавками, деревянной посудой и прочим реквизитом старины горели четыре другие свечи каждого светильника, уже настоящие. Все это поддерживало в таверне «добрый старый дух», о котором столько пишется и говорится в последнее время.

По мнению завсегдатаев, свет свечей хоть и портил зрение, но зато располагал к работе. Половина всех газетных материалов писалась в этой таверне, как и треть всей сенсационной информации, которой живут газеты, рождалась здесь же, за кружкой эля.

В «Гадюшнике» пили, ели, работали, бездельничали и творили гадости коллегам. Возможно, поэтому таверна и называлась столь грубо и звонко. Так или иначе, но не один талантливый журналист бесславно закончил свою многообещавшую карьеру за столиком под этими средневековыми сводами.

Хозяин таверны до сих пор исполнял по совместительству обязанности шеф-повара, хотя доходы таверны давно позволяли ему не показываться на кухне. Идя навстречу пожеланиям посетителей, он купил пять отличных американских пишущих машинок и сделал из кладовки уютную рабочую комнату, где можно было отстучать материалы и передать их в редакцию.

Между рабочей комнатой и центральным залом шла целая анфилада небольших зальчиков. Под каждым столом стояло по телефонному аппарату, и многие умудрялись диктовать материал, не прерывая ужина. За трапезой мило болтали по телефону с любовницей, если не было денег или желания пригласить ее за свой столик.

Каждый зал имел своих постоянных посетителей. В третьем, к слову, располагались обычно судебные хроникеры и всегда пахло полицией и судейскими париками. Шестой зал оккупировали экономисты, люди солидные, спорившие всегда без крика и излишнего шума, с чувством собственного достоинства. Второй зал отводился репортерам, редко забегавшим больше чем на минутку – пропустить стаканчик. Зал напоминал проходной двор. Спортивные журналисты собирались в пятом. Крик, всегда стоявший в нем, с лихвой восполнял недостаток шума у экономистов. Центральный зал служил для приема гостей, которых завсегдатаи хотели избавить от нудных и неинтересных для несведущего профессиональных разговоров. Не возбранялось, конечно, экономисту зайти, например, в спортивный зал и потрепаться о шансах «Манчестер Рейнджерс» в приближающейся субботней игре.

Дональд бывал здесь очень редко, за что пишущая братия его недолюбливала. Возможно, примешивалось чувство зависти. Некоторые усматривали спесивость и зазнайство в нежелании посидеть за бутылкой вместе с ними.

Между собой они называли его Метеором, то ли за редкое появление на небосводе «Гадюшника», то ли за мобильность, с которой он работал. Такое рвение было непонятно многим.

За столом с Дональдом сидели два его давнишних приятеля – Тони Гарднер из «Ивнинг ньюс» и Гарри Дженкинс из «Кроникл». Один был консерватором и работал в лейбористской газете, другой – лейбористом, сотрудничая в консервативной. Когда Дональд пришел в таверну, оба встретили его приветливо и удивленно.

– Рад видеть тебя в этой клоаке! Садись, Метеор, выпей. А то все работаешь, хочешь быть умником! – проворчал Дженкинс, пододвигая свободную рюмку.

– С чего ты взял? Может быть, я давно хочу стать таким же дураком, как ты! – беззлобно огрызнулся Дональд, усаживаясь на лавку.

Гарднер вместо приветствия просто сказал:

– Хорошо, что ты пришел, Дон. У нас как раз не хватает четвертого для бриджа. – И, перехватив недоуменный взгляд Роуза, искавшего глазами еще одного партнера, пояснил: – Его величество Саймон Тиссон обещал прибыть с минуты на минуту. Но тебе вести бухгалтерию…

Сколько ни собирались они за партией бриджа у кого-нибудь из четверых, вести записи заставляли Дональда – остальные трое были отъявленными спорщиками. С пеной у рта они разбирали сыгранные партии даже после того, как заканчивались следующие. В результате забывали делать записи и путали расчет.

Они сидели втроем, ожидая Тиссона. Это был энергичный, жизнерадостный человек, весельчак и забияка, у которого ни один день не обходился без приключений. Он умел их находить, не затрачивая никакого труда, словно приключения сами охотились за ним. Он смело впутывался в рискованные предприятия и из самых трудных положений всегда выходил сухим.

Тиссон был на пять лет старше Дональда и, возможно, поэтому относился к нему покровительственно, вечно поучая, что в устах легкомысленного Саймона выглядело смешно.

Когда-то Тиссон занимался боксом, подписал профессиональный контракт и два года дрался на рингах Англии и континента. Пока однажды заезжая знаменитость зверски не избила его в пятнадцатираундовом бою. После нокаута Саймон больше трех месяцев провалялся на больничной койке. Думали, не выживет, настолько сильным оказалось сотрясение мозга. Газеты тогда много писали о скандальной истории. Обвиняли организатора матча в бесчеловечности, судейство – в нечестности и предвзятости. Три месяца, которые Тиссон пролежал в больнице, и были для него главной «школой» журнализма. Тиссон часто и удачно начал выступать в газетах. Сначала с рассказами о своей карьере, а потом о боксе вообще. Когда он, по его словам, «выкарабкался из могилы», ему открылась прямая дорога в спортивную прессу.

Надо ли говорить, что Саймон был завсегдатаем «Гадюшника». Даже членом то ли организационного комитета таверны, то ли комитета содействия. Что именно входило в функции этого комитета, не знал никто, в том числе и его члены.

Приглушенный общим шумом, откуда-то из репортерского зала донесся взрыв хохота. Потягивая пиво, Гарднер заметил:

– Идет Тиссон…

Гарри Дженкинс молчаливо кивнул в знак согласия. Дональд пожал плечами: «С чего вы взяли?» Но в это мгновение в зал действительно ворвался Саймон Тиссон.

Сделав притворно радостное лицо, он воскликнул:

– Дональд Роуз! Святой папа спортивной журналистики изволил явиться в нашу скромную обитель?!

Стараясь скрыть смущение, Дональд примирительно протянул:

– Ладно чудить… Мы ждем тебя уже полчаса… Потирая руки, Тиссон уселся за стол. Достал из кармана и разорвал два пакета с новыми картами. Пока, он перебирал колоду, выбрасывая «джокера» и запасные карты, Дональд, прищурив глаза, рассматривал его.

Они не виделись с полгода, но Саймон, несмотря на свой буйный образ жизни, нисколько не изменился. Все тот же симпатичный парень с большими губами, черными, сверкающими от бриолина волосами, взбитыми над лбом в аккуратный хохолок. Дональда всегда удивляло, как умудрялся он из своих непослушных, жестких волос делать такую кокетливую прическу.

Тиссон, несмотря на свой возраст, выглядел почти мальчишкой. Не верилось, что это один из ведущих журналистов «Санди таймс», активный сотрудник «Дейли мейл», автор пяти скороспелых, но пользовавшихся успехом романов, да еще корреспондент нескольких европейских газет.

Открыли по карте – Роузу выпало играть с Тиссоном. Дональд обрадовался: Саймон великолепно играл в бридж – хладнокровно и грамотно.

Раздавая карты, Гарри как бы между прочим спросил:

– Мейсл собирается судиться с БЕА? Дела печати, конечно, вести будешь ты?

Роуз поморщился. И это не укрылось от Тиссона. Обращаясь к Гарри, он проворчал:

– Ты знаешь, мне совершенно не по душе эта грязная игра уважаемого Мейсла на крови погибших. Но мы так редко собираемся вместе, что пусть он провалится со своими тысячами фунтов! Лучше давайте поговорим о наших деньгах. Лично я намерен сейчас подзаработать кое-что на Марчи.

Мельком заглянув в карты, Дженкинс сказал:

– Пики… Это тот Марчи, который два года играл за какой-то итальянский клуб?

– Да. Одна французская газета заказала мне материал – впечатления Марчи об итальянском футболе…

– Я – пас!

– Трефы…

– Пас…

– Пас. Не густо для начала…

– К утру пойдет карта. Во всяком случае, не раньше, чем я поведаю вам мнение нашего соотечественника о конкурирующей футбольной державе.

Так, обмениваясь репликами и сбрасывая карты, все краем уха слушали Саймона.

– Италия подействовала на Марчи двояко – он стал хуже играть и больше философствовать. Считает, что футболом в Италии занимаются по самым различным причинам, не имеющим никакого отношения к спорту. Владельцы клубов, как правило, ничего не понимают в футболе, жаждут лишь мгновенного успеха и бросают на ветер огромные деньги. Все это порождает азарт. Идет настоящая охота на «звезд», и безостановочно крутится хоровод менаджеров.

Рассказывая, Тиссон мешал карты по-своему. Отработанным жестом, не глядя на колоду, делил ее надвое. Потом, сдвинув углы, с громким треском вставлял одну половину в другую. И сдавал, разметывая карты почти неуловимым движением кисти.

– Семь червей.

– Пас.

– Восемь пик.

– Контра.

– Пас.

– Пас.

Тиссон бросил карты и, глядя, как играет Дональд, готовил следующую колоду.

– Марчи признался, – Саймон многозначительно подмигнул, – что обилие хорошеньких женщин в Италии весьма сказывается на уровне спортивного мастерства…

Дженкинс перебил:

– Лучше скажи, как чувствовал себя Марчи, играя за чужую страну. И что в его представлении «честь своего клуба»?

Тиссон пожал плечами:

– Трудно говорить о какой-то чести, когда уподобляешься актеру, меняющему концертные залы каждую неделю. К тому же итальянский футбол из рук вон плох. Да и откуда ему быть хорошим, когда игроки в командах меняются от месяца к месяцу, как и тренеры? Менаджера не считают за человека. Игроки, наплевав на всякий режим, каждый вечер проводят с женщинами. Потом жалуются, что ничего не могут делать на тренировках. И ссылаются на усталость в воскресной игре…

Тиссон умолк, небрежно бросив: «Шлем!», словно речь шла о простой семерной игре.

Дональд открыл карты и с наслаждением следил, как Саймон блестяще выкручивался из положения. У него была отнюдь не безупречная карта для того, чтобы забрать все взятки. Но он играл артистически и, воспользовавшись оплошностью Дженкинса, сделал «шлем». Молча начал готовить вторую колоду, с ухмылкой слушая перепалку Гарднера с Дженкинсом. Дональд знал, что Тони теперь долго не простит партнеру зевка.

За соседним столом расшумелась подвыпившая компания. Входили и выходили, непременно здороваясь или прощаясь с Тиссоном, незнакомые Дональду люди. И ему было так хорошо сейчас, так беззаботно, что он даже не спрашивал у Тиссона, кто эти люди. Роуз отдыхал за картами так же, как некоторые отдыхают, играя в шахматы. Только бридж он считал игрой более интеллектуальной и спортивной, чем шахматы.

Все тревоги скрылись за цветными прямоугольниками карт, и, казалось, сейчас у него не было более серьезной проблемы в жизни, чем вовремя скинуть семерку и не спасовать, когда надо было повышать ставку.

Они засиделись допоздна. Тепло прокуренного зала клонило ко сну, и, чтобы взбодриться, Роуз потягивал холодный кофе из маленькой турецкой чашечки, вставленной в золоченую металлическую оправу. И не было ни Мейсла, ни Мюнхена, ни надвигающегося, как черная тень, судебного процесса.

Поэтому Дональд с недоумением посмотрел на Гарднера, который вдруг вновь заговорил о «Манчестер Рейнджерс».

– Послушай, Дон, а ты и впрямь считаешь, что клуб в тяжелом состоянии и без этого четвертьмиллионного допинга не выживет?

– Чепуха! Такая же чепуха, как мнение некоторых, будто неудачи английского футбола на международной арене объясняются слишком долгим национальным турниром. Что же касается «Манчестер Рейнджерс», то он трижды с 1950 года выигрывал чемпионат лиги и вполне может это сделать четвертый раз. В кассе клуба тоже далеко до дна. Просто кое-кого не удовлетворяет личный счет в банке…

– Я тоже так думаю, – добавил Гарри. – «рейнджерсы» скоро заставят забыть, что в истории клуба есть веха, делящая ее на два периода: «до Мюнхена» и «после Мюнхена». Мне понравилась последняя игра с «Челси». Ребята отлично использовали длинный пас, шли по прямой на ворота и били при малейшей возможности. Меньше движений – больше сюрпризов! Характер старика Марфи в стиле команды! Да, он настоящий представитель менаджерской элиты! И тем более непонятно, как он согласился на такое темное дело, как процесс с авиакомпанией!

Дональд почувствовал, как легкость и беззаботность, которыми он упивался эти часы за бриджем, оставляют его. И действительность, сегодняшняя и завтрашняя, наступает на него, овладевает его мыслями.

– Черт с ним, с процессом! Это не самый большой грех нашего футбола. Еще не забылось страшное поражение от венгров в 1953 году. Кто мне ответит, когда мы научим наших игроков сборной играть под прессингом? Когда перестанем ставить на международные матчи футболистов, не показавших себя в играх против местных фаворитов? И наконец, когда у нас появятся приличные судьи? – Тиссон выручил еще раз, вновь переведя разговор на другую тему.

Дональд благодарно улыбнулся ему.

– На все твои вопросы могу дать один ответ. Ничего не изменишь, пока не будет уничтожена существующая система джентльменов-администраторов от спорта. Это самый страшный анахронизм наших дней. Старые хрычи, судящие о футболе с логарифмической линейкой в руках, губят не только сборную…

– Старик Гарднер прав… Я уже писал, что они слишком заняты подготовкой к будущим битвам и не готовятся к битвам настоящим. Отсюда идет ставка на молодежь, которая далеко не всегда себя оправдывает… – проворчал Дональд.

– Ну, это еще надо обсудить, – возразил Саймон.

– Охотно, – ответил Дональд. – Согласен здесь же, пиво за твой счет. А пока раздавай карты. Языком заработали, а про руки забыли.

Расставляя карты по местам, Дональд не удержался, чтобы не продолжить спор.

– Без молодежи, разумеется, нельзя. Но и ставка только на молодежь – глупость. Молодые не становятся великими, играя между собой. Они растут, лишь играя с великими. Любому сосунку, кроме наших уважаемых джентльменов-администраторов, ясно, что на поле последнее слово не за возрастом, а за классом игры.

– Перед Мюнхеном мы почти создали хорошую национальную сборную. Не суждено… – вздохнул Саймон, прихлопнув верную взятку Дженкинса.

Расправившись с соперниками, он самодовольно потер руки.

При упоминании о Мюнхене Дональд подумал: «Ну, вот и Саймон туда же! Надо уходить, пока они мне душу не вымотали!»

Он начал прощаться.

Тиссон решил посидеть еще. Дженкинс и Гарднер поддержали его. Получив свой выигрыш за последнюю партию, Дональд встал. Тиссон, передавая карты Гарднеру, сказал:

– Спрячь, пригодятся. На днях к тебе нагрянем… Ты составишь нам компанию, Дон?

– Не знаю… Наверно, придется ехать с «рейнджерсами» в Шотландию. Да и работы до дьявола.

Во всяком случае, я тебе позвоню, а ты позванивай мне. Между прочим, я хотел бы с тобой посоветоваться…

– Скажи пожалуйста! Неужели я еще могу тебе помочь советом?!

– Я этого не говорил. Но попробую проверить. Шагая к своей маленькой «волво», оставленной за углом на площади, Роуз подумал, что вечер прошел не так уж плохо и осталось лишь хорошенько выспаться…

9

Вечерним поездом «Манчестер Рейнджерс» выехала в Шотландию. Вместе с ней отправился и Дональд.

Он любил поездки с командой. Они приносили тот жизненный материал, без которого, по убеждению Дональда, нельзя написать даже газетного репортажа.

Если сложить все километры, пройденные командой за время после мюнхенской катастрофы, получалось, что спортивное бродяжничество занимало существенное место в жизни манчестерских парней. Две трети проехали поездом. Передвижение самолетом было ограничено решением руководства лиги, которое поддерживал и Уинстон Мейсл. Марфи не возражал. Он считал, что разумно проведенное время в поезде отнюдь не сказывается порочно на самочувствии игроков, Правда, лига не очень строго следила за выполнением своего решения. Однако после мюнхенской катастрофы в футбольных кругах стали поговаривать о категорическом запрещении перелетов на внутреннем чемпионате. Хитрые спортивные политики не столько боролись за безопасность передвижения команд, сколько отмежевывались от несчастных случаев.

«Поэтому лига скорее всего не поддержит претензии клуба к авиационной компании, откажется хотя бы официально», – подумал как-то Дональд, прикидывая шансы в будущем процессе.

Стоместный вагон был закуплен целиком. Кроме команды, менаджера, двух тренеров, врача-терапевта и врача-хирурга, сапожника Дасслера и массажиста, здесь же ехали директора клуба, руководители общества содействия клубу, председатель совета болельщиков, журналисты.

В составе команды ребята разные – и по темпераменту, и по характеру, и по взглядам. Но общей, разумеется, кроме футбола, страстью, объединявшей их, была джазовая музыка. Куда бы ни ехали, они тащили с собой любимые пластинки и крутили их с утра до вечера. В короткие свободные минуты рыскали по магазинам, добывая новинки. Роуз знал, что человек десять коллекционируют пластинки всерьез и готовы отдать за «уникальную лепешку» бешеные деньги.

Музыка, по мнению рыжего Майкла, помогала всегда находиться в тонусе и выигрывать. Так время шло за картами, прокручиванием пластинок на транзисторных проигрывателях, сном, мурлыканием «калипсо» и едой. В этой насыщенной программе с трудом, казалось, находилось место для главного – очередного матча.

К соперникам «рейнджерсы» на словах относились в высшей степени наплевательски. А в душе не без помощи старика Марфи трезво судили об их возможностях. Благодаря этому легкомысленная болтовня нисколько не отражалась на игре. Прегг, Майкл и Нед могли, например, утверждать, что «Челси» – команда, похожая на бездарных музыкантов из мюзик-холла, но в действительности считать, что «Челси» в этом году вполне может выйти в финал кубка. Сделав соответствующие выводы, они играли против нее в полную силу.

Вообще с каждой поездкой Дональд убеждался, как много значит менаджер, хороший менаджер. В том, что команда стала такой монолитной, была, несомненно, огромная заслуга Криса Марфи. Он обладал каким-то загадочным средством, помогавшим ему держать дисциплину и оставаться общим любимцем. Он вел себя так, что в команде не было обиженных, хотя поводов для всяких конфликтов в жизни профессиональной команды хоть отбавляй.

Он руководствовался правилом: никогда не пропускать возможности пошутить и покритиковать. Но если все шутки старика Марфи сыпались, как из рога изобилия, на людях, в раздевалке или на тренировочном поле, в автобусе перед игрой или в самолете после матча, то все дисциплинарные замечания или критические разборы проходили только с глазу на глаз в маленькой комнате менаджера.

Марфи презирал людей, которые из делового, рабочего разговора устраивают образцово-показательный процесс. Он предпочитал лучше стократно повторить ту же истину наедине, чем один раз публично обидеть человека.

«Я уважаю игроков, – любил говорить Марфи, – и требую, чтобы они уважали меня как менаджера».

Опыт, накопленный тремя поколениями футболистов в семье Марфи, делал его одним из выдающихся английских менаджеров.

Он жил делами команды, отдаваясь этой жизни целиком. Ему до всего было дело: почему сменил прическу Нед, где поселить команду перед ответственным матчем… Он не упускал из-под контроля ни одной важной мелочи. А таковыми он считал все без исключения.

Однажды, это тоже было в Глазго, ему пришлось дать бой совету директоров, решившему разместить команду в роскошном «Парк Авеню-отеле». Крис предлагал остановиться в небольшом, почти загородном пансионате. Мейсл утверждал, что дешевый загородный отель вредит престижу клуба. Марфи доказывал, что престиж создается не отелем, а игрой команды, а за нее отвечает он, менаджер. Они почти разругались. Но Марфи пришлось отступить.

Не сумев убедить руководство клуба, что в больших отелях, расположенных в центре города, слишком много соблазнов для молодых парней, он занялся воспитанием команды.

Это позволило ему спустя два года открыто заявить, что «нашим ребятам не надо прятаться за угол, чтобы выпить и закурить. Им не приходится вести себя, как школьникам, когда мы останавливаемся в роскошных отелях. Они вольны делать все, что захочется. Но они никогда не злоупотребляют своими привилегиями, которых нет ни в одном клубе. Ребята держатся в норме сами. Это прежде всего в их интересах».

Огромное, строгое по убранству фойе гостиницы «Парк Авеню-отель» в одно мгновение наполнилось шумом и смехом. Администратор знал всех игроков в лицо по прежним визитам и, перебрасываясь с ними солеными шуточками, раздавал ключи от заранее заказанных комнат. Он ни разу не спутал номер и не спросил фамилию, расселяя футболистов по комнатам.

Так же молниеносно, как наполнилось, фойе обезлюдело. Два скоростных лифта растащили команду по этажам. Только Бен Солман остался сидеть в кресле, очевидно поджидая своего дружка Денни Прегга, чтобы вместе побродить по городу или отправиться к местным приятелям.

Дональд решил воспользоваться минуткой и подсел к Бену. Он знал, что до завтрашнего утреннего занятия по тактике никого из игроков не поймает.

– Бен, вчера мне удалось подслушать любопытный разговор двух твоих почитателей.

«Ты видел, что сделал Бен? – спросил один. – Подумать только, его удар справа буквально вспорол сетку ворот. Я не видел подобного со времени Астина. Какое будущее у малого!»

«Да, это был великолепный удар! Но Бен, мне кажется, как-то неохотно шел в штрафную площадь».

«Ты и Стенли Мэтьюза не нашел бы там в такие моменты игры, а ведь Стенли выигрывал матчи!»

Не кажется ли тебе, Бен, что в словах одного из них есть доля истины?

Дональд слишком давно и хорошо знал Солмана. Их дружеские отношения позволяли говорить прямо о том, что составляло трагедию футболиста Солмана: тяжелая психологическая травма, связанная с мюнхенской катастрофой… Может быть, от излечения этой травмы зависела карьера такого таланта, как Бен Солман. По крайней мере спортивная печать уже подметила – с Солманом творится что-то неладное.

– Ты же знаешь, Дон, что тот парень прав… Как, впрочем, знаю об этом и я… Но ничего не могу с собой поделать…

Дональд не надеялся, что Бен, курчавый великан с покладистым нравом, сразу заговорит откровенно. Но думал, что сумеет дружеской, ненавязчивой беседой помочь Солману вновь обрести себя и стать тем Беном, которым был до Мюнхена.

Его открыл Марфи ровно за год до катастрофы и сразу же ввел в игру. Двадцатилетний левый инсайд тогда пришелся «рейнджерсам» как нельзя кстати. В тот год он был только одним из молодых, подававших надежды. Шутили, что Бен более милый парень за воротами, чем на поле. Он не хватал звезд с неба, заняв место в составе одиннадцати «Манчестер Рейнджерс». Но, забив два гола из трех в полуфинальном матче на кубок в Белграде, он был едва ли не самым популярным игроком команды, когда она садилась в тот роковой самолет.

И вот теперь специалисты гадают: «Что ждать от Солмана?» И сомнение перерастает в проблему – ждать от клуба краха или славы?

– Мне кажется, – помолчав, заговорил Бен, – что я прожил свое, уложившись в двадцать один год. После мюнхенского падения я видел мертвыми слишком много дорогих мне людей. Прошли недели, Дон… Я вернулся на поле. Но, похоже, навсегда потерял веру в себя, потерял вкус к игре…

Когда я лежал рядом с грудой исковерканного металла под падающим с неба мокрым снегом, мне казалось, что все хорошо. Главное, что я остался жив. Но это далеко не так… Такие вещи, как Мюнхен, очевидно, не проходят бесследно…

На мюнхенском поле я оставил качества, с потерей которых лишился симпатии зрителей и дал повод журналистам говорить о моем падении.

Но не в этом моя самая страшная потеря, Дон. Ужасно, что я остался без своих покровителей по команде, без старших друзей… Без Дункана, без Дэвида, без Майкла… Они тянули меня и всегда подсказывали, что делать на поле. Они слишком рано оставили меня одного. – Бен собрался с духом и все-таки закончил мысль: – И я растерялся… На мои плечи легла вся тяжесть ответственности за команду. Я стал ветераном, оставшись мальчишкой, Дон. И в этом трагедия. Марфи понимает меня. Но мы, кажется, оба бессильны что-либо сделать. Я слишком изменился с того момента, как был вынесен из самолета с израненными ногами и руками. Я был совершенно беспомощным, когда вышел на поле в новом составе «Манчестер Рейнджерс». Там, где я всегда был быстр, стал медлителен, где требовалось нервное возбуждение, оказывался непростительно спокойным.

– Не все уж так пессимистично, Бен, как ты нарисовал. – Дональд дружески улыбнулся Солману, похлопывая его по колену. Он был уже не рад, что затеял этот разговор. – Согласен, случившееся не так легко забудешь. Но у тебя были и успехи в эти годы. Вспомни матч сборной Англии против Шотландии, когда ты играл инсайда. Вспомни, как ты вогнал мяч, выданный с края. Вратарь шотландцев Томми Ягер честно признался, что ему не приходилось видеть более хлесткого и точного удара.

– Я помню, Дон, ты написал тогда много теплых слов обо мне. Спасибо. Я не сомневаюсь, что ты меня понимаешь… Ты видел Мюнхен своими глазами и почти пережил его, как и я…

– Нет, Бен, я был всего лишь зрителем. Впрочем, это тоже неверно. Я действительно пережил Мюнхен. Но жизнь идет… Ты двигаешь своими длинными ногами и забиваешь голы. Твоя игра нравится тысячам – и это главное. А на выпады таких, как президент «Элертона» Джордж Лоорес, можешь наплевать. Советую тебе разборчивее относиться к критике. Ведь есть критика, а есть просто критиканство. Глупо оценивать игру футболиста не по его реальным возможностям, а исходя из собственных пожеланий. Он говорит, что ты играешь сейчас не так, как надо. Но уверяю, что многие пойдут на «Уэмбли», если мы пробьемся в финал, только затем, чтобы посмотреть на тебя…

– Спасибо, Дон… Ты всегда думал обо мне лучше, чем я есть.

Бен, крякнув, вытянул ноги. Потом равнодушно посмотрел на девицу, которая делала все, чтобы ее заметили.

– Мне очень понравилась твоя игра со сборной Португалии. Правда, бросалась в глаза вялость. Но зато ты забил два таких мяча! Один буквально обогнул вратаря, другой – как гвоздь, точно влетел под перекладину. Мне думается, Бен, ты пойдешь дальше, чем мог шагнуть Дункан Тейлор…

Солман устало улыбнулся.

– Ты очень хороший парень, Дон. После разговора с тобой действительно кажешься себе лучше…

На этом разговор оборвался. Солман сидел, уставившись в одну точку. О чем он думал? О темных улочках вдоль кирпичной стены, которая окружает спортивную базу в родном Ашингтоне, где он остался идолом местных мальчишек? Или вспомнил госпиталь после катастрофы? Кровати – одна подле другой. В головах тусклые лампы на никелированных штативах. Белое белье… Белые стены… Белые одеяла…

Дональд распрощался с Беном и отправился в свой номер. Это была та же комната, в которой Роуз останавливался четыре месяца назад.

Когда он вдохнул какой-то холодный, казенный воздух номера, такой воздух присущ только гостиницам, и огляделся, ему показалось, что он лишь вчера ушел отсюда в гости и вот сегодня вернулся домой. Роуз легко привыкал к любому жилью, очевидно, как и всякий человек, много ездивший.

Он хотел сесть и поработать, но потом передумал и, разобрав постель, нырнул под теплое шерстяное одеяло.

10

Только утром Дональд оценил по достоинству свое вчерашнее решение не работать. Он хорошо выспался и чувствовал себя бодрым.

Поправив короткие спортивные трусики (Дональд не любил современное мужское белье, рассчитанное на неженок), он лег на живот. С удовольствием погрузив ладони в ярко-желтый пушистый ковер у кровати, Дональд десяток раз отжался на руках от пола. Приятно заломило лопатки. Сделав два-три упражнения для брюшного пресса, Дональд пропрыгал в ванную комнату, в каждом прыжке имитируя удар головой по мячу. И неожиданно замер перед огромным зеркалом, укрепленным на внутренней стороне двери.

Перед ним стоял атлетически сложенный, среднего роста и возраста мужчина. Зачесанные назад белокурые волосы. Худое, продолговатое лицо с резким подбородком. Глубоко посаженные глаза. Нос с горбинкой, отмеченной небольшим шрамом… Тонкие черты лица как-то не очень вязались с тяжелым торсом и мясистыми ногами футболиста, изъеденными синими вздутиями вен.

Едва Дональд вышел из ванной, как позвонил Марфи.

– Дональд?! Доброе утро. Придется отменить нашу встречу, о которой договорились вчера. Уинстон Мейсл намерен провести пресс-конференцию сразу же после обеда.

– Почему он вдруг надумал?

– Не знаю. Очевидно, позвонит и объяснит все сам.

Едва Марфи повесил трубку, как раздался повторный звонок, и теперь уже голос Мейсла пожелал ему доброго утра.

Дональд, я хотел бы попросить вас зайти ко мне на минутку, если не возражаете. Очень нужна была бы ваша помощь. Кстати, если еще не завтракали, перекусим вместе.

Сменив пижаму на теплые брюки в клетку и сероватый, такой же теплый джемпер, Дональд спустился в номера «люкс». «003» занимал Уинстон Мейсл.

Когда Дональд вошел к нему, маленький столик у окна уже был сервирован на две персоны и официант, открыв пиво, разливал его в фужеры.

Стол был слишком обильным для первого завтрака. Роуз прекрасно знал, что Мейсл сам ничего не будет есть, кроме бутерброда и пары чашек крепкого кофе. Так Мейсл прекрасно знал, что Дональд всегда любил покушать.

– Дональд, совет директоров решил провести пресс-конференцию для шотландских журналистов. Небольшую встречу в духе наших ежегодных журналистских собраний. Надо пригласить на нее всех приехавших на матч.

Мейсл имел в виду пресс-конференции, его детище, которые ежегодно проходили перед открытием сезона. Они не пользовались особой популярностью у журналистов, пока там подавали чай, хотя и отличный, и не уступающие ему бисквиты из кондитерской «Беккер».

По совету Дональда в зал стали выносить столики с более крепкими напитками. И, Роуз мог сказать твердо, ни один журналист Манчестера, пишущий о спорте или им интересующийся, не пропускал таких собраний. Дональд подумал, что неплохо бы сохранить этот обычай и здесь, в Глазго.

– Чай и на сегодня отменяется… – как бы угадав ход мыслей Роуза, проговорил Мейсл. Эта способность читать чужие мысли не то чтобы пугала Роуза, но как-то неприятно действовала на него.

– Прошу вас заняться вместе с Марфи организацией этой полезной для клуба встречи. Расходы пусть не смущают. Главное, чтобы пресса осталась довольна. А ее запросы и интересы вы знаете лучше меня.

Марфи я уже отдал соответствующие распоряжения. Ресторан обеспечит всем необходимым. Меня волнует другое. Для вас, Дональд, это тоже не секрет: будут спрашивать о предстоящем процессе. Поскольку вы еще не определили своего отношения к нему окончательно, прошу все подобные вопросы переадресовывать мне. Надеюсь, вы не откажетесь председательствовать на пресс-конференции?

«Что это, снова проверка? Стоит ли сейчас лезть на рожон и открывать карты перед Мейслом, признаваясь, что я именно окончательно определил свое отношение к процессу?»

Дональд решил воздержаться от лишней стычки с Мейслом и только кивнул:

– Хорошо, я проведу конференцию. А все ответы на такие вопросы вам, конечно, разумнее взять на себя. Мне, пожалуй, трудно будет найти убедительные доводы в пользу намеченного процесса.

И чтобы несколько смягчить впечатление от слишком резкого ответа, который можно было истолковать по-своему, добавил:

– Я пока недостаточно хорошо знаком со всеми обстоятельствами дела…

Однако от Мейсла не укрылась интонация, с которой ответил Роуз, и он испытующе посмотрел на собеседника. Тот спокойно выдержал взгляд президента, думая совсем о другом.

«А если натравить Берта Трантмана? И свести пресс-конференцию к разговору о процессе? Можно будет слегка встряхнуть Уинстона, Берт – мастер на такие штучки. Узнаем кое-что новое или прощупаем по крайней мере почву под ногами Мейсла. Думаю, он стоит не так уж твердо».

Берта он знал давно. Они сблизились, когда в Англию приезжала сборная ФРГ. Берт, немец по национальности, уже был вычеркнут из списка лучших вратарей Европы. Через два года ему пришлось оставить и ворота своего клуба.

В тот вечер накануне приезда гостей Берт сказал о своем подозрении, что его не поставят против немцев. Он очень переживал, но поделать ничего не мог. Лишь пришел на стадион за день перед игрой сборных. Побродив по полю, стал в ворота. Они были еще без сеток… Украдкой погладил ладонями штанги. И вот тогда, наверно, окончательно потерял надежду играть на следующий день, хотя руководство еще не вынесло своего решения. Предчувствие не обмануло его…

Конец завтрака Роуз и Мейсл проговорили о пустяках и больше не возвращались к разговору о предстоящей пресс-конференции.

Поднявшись к себе, Дональд «сел на телефон».

Он обзвонил все редакции и знакомых журналистов, приглашая их сегодня перед матчем на небольшой прием в отеле и сообщая, что желающие смогут потом поехать на стадион в специальном автобусе, который будет заказан для прессы.

Покончив с приглашениями, он дозвонился Трантману и сказал, что у него есть к нему дело, связанное с процессом. Тот обещал прибыть за час до открытия пресс-конференции и переговорить обо всем подробно.

Но Берт опоздал и явился перед самым началом. Роуз успел лишь перекинуться с ним парой слов.

– Берт, по-моему, это страшное дело – процесс, который они затевают, – он не говорил кто, для Берта и так было ясно. – Твое мнение?

– Это нисколько не хуже многого, что творится в нашем футболе ежедневно, если тебе действительно нужно мое мнение. Процесс столь же гнусная штука, как совращение молодых парней, бросающихся на денежную наживку прямо со школьной скамьи. Не потому, что зарабатывать деньги – это плохо. Вовсе нет. Но в конце концов когда-нибудь захочется стать человеком, бывают чудачества, – саркастически заметил Берт, – а тебе сразу же напомнят, что ты просто товар. Товар, за который вначале давали лишь три фунта в месяц, потом три в неделю, потом три с половиной тысячи в год, потом – четверть миллиона за команду оптом… Как видишь, даже после смерти игрок остается тем же товаром. Хотя, право, там, в могиле, ему уже наплевать, сколько дают за его ноги, которым не суждено больше двигаться по полю…

Дональд понимал, что в Берте сейчас говорит затаенная обида за всю несправедливость, которую он испытал в течение своей футбольной карьеры. Он, конечно, настроен слишком пессимистично. Взять Марфи. Он прожил бурную, долгую жизнь и остался оптимистом. Смог найти в современной футбольной индустрии не только трубы и дым ее фабрик, но и цель своей жизни.

Но Роуз был рад, что мнение Берта о процессе совпадало с его собственным. Берт сказал даже, что может выступить с большой статьей против процесса.

И тогда Дональд еще раз убедился в справедливости изречения «журналистика делается за столом». Даже Мейсл понимает, что это так, собирая сегодняшнюю конференцию, которая еще не известно чем кончится для него.

«Вы уже принялись за вербовку сторонников, господин президент! Мне тоже пора считать солдат. Посмотрим, чья армия будет сильнее!»

Машинально Дональд начал прикидывать, кто из знакомых ребят в случае нужды смог бы выступить на его стороне.

К назначенному часу в узком и длинном банкетном зале ресторана собралось довольно много народу. К своему удовлетворению, Роуз обнаружил в зале представителей лондонских газет, прибывших специально на матч.

Мейсл, радуясь своим мыслям, ходил, довольно потирая руки. Он даже подошел к Роузу и поблагодарил:

– Спасибо, Дон! Вы блестящий организатор.

Несмотря на скороспелость принятого решения, все пока идет отлично. Огромная аудитория!

«Вот именно – пока», – подумал про себя Дональд, разведя руками – мол, не за что благодарить.

Стол с пивом и закусками быстро пустел. Прихватив бутылку пива и пару бутербродов, пришедшие рассаживались за столики, расставленные по залу. Вскоре все места были заняты. А люди подходили и подходили, размещаясь на подоконниках, ступеньках и длинной стойке, которая шла вдоль бара.

Многих Дональд хорошо знал лично, многих только в лицо, некоторых лишь видел несколько раз на таких же собраниях – шапочное знакомство.

Открывая пресс-конференцию, Дональд сделал хитрый тактический маневр. Представив директора клуба, менаджера, тренеров и некоторых игроков присутствующим, он дал слово Уинстону Мейслу. Тем самым Дональд выдвинул его на первый рубеж, под огонь вопросов. Взглянув украдкой на Берта, Дональд по его усмешке понял, что тот достойно оценил уловку Роуза.

Мейсл начал проникновенным обращением: «Джентльмены, дорогие друзья!» Сказав несколько слов о традиции подобных встреч прессы с игроками и администрацией «Манчестер Рейнджерс», он перешел к насущным делам клуба, расчетливо намекнул на трудности финансового порядка в период великого возрождения клуба. Вкратце рассказав о сделанном за этот сезон, он поделился соображениями о предстоящей гастрольной поездке в Индию, которая намечалась в начале января. Затем он заговорил о проблемах английского футбола, о будущем своего клуба. И здесь речь Уинстона Мейсла напоминала круглые морские камешки, за которые не могла бы зацепиться ни одна лангуста.

Время от времени Мейсл пересыпал свою очень живую, эмоциональную речь остроумными замечаниями и шутками, которые вскоре создали в зале непринужденную атмосферу взаимопонимания. Предложив задавать вопросы, Мейсл сел, чрезвычайно довольный собой.

Высокий парень в очках спросил Марфи о тактических новинках, на что Крис ответил: «Команда продолжает играть по старинке, красиво и на выигрыш». Кто-то спросил о самочувствии Бена Солмана… Вопрос Берта в этой дружеской обстановке прозвучал подобно выстрелу.

– Не могли бы вы сказать несколько слов о предстоящем судебном процессе, возбуждаемом против Британской авиационной компании? Это, кажется, тоже входит в ближайшие планы клуба?

Вопрос был задан в преотвратной форме – ничего особенного не спрошено и спрошено слишком много, объяснять вроде нечего, но отвечать надо. Дональд посмотрел на Мейсла, предлагая говорить ему.

– Стоит ли сейчас толковать о процессе, когда вас, наверно, интересуют виды на сегодняшнюю игру? Тем более, вопрос отнюдь не спешный. Давайте сегодня займемся сегодняшними делами, а завтрашними – завтра, – попытался обратить все в шутку президент, тем самым отрезая возможность возобновить этот разговор вновь.

– Мне бы хотелось повторить свой вопрос и получить на него ответ, – проговорил Берт настолько громко, что было слышно во всем зале. – Может быть, вопрос и не очень спешный, но в нем – законный интерес к настойчивым слухам в футбольных кругах. Если, конечно, у директоров клуба есть какие-то свои, скрытые мотивы, можете не отвечать.

И Дональд и Мейсл прекрасно понимали: подобная навязчивость ведет к одному – придется отвечать. Если совет директоров не желает, чтобы завтра в прессе замелькали всевозможные догадки, домыслы и заявления, будто руководство клуба «Манчестер Рейнджерс» затевает темное дело, о котором даже не желает говорить. Вот уж поистине пресс-конференция – палка о двух концах!

Мейсл снова заговорил в обтекаемых выражениях о трудностях клуба после мюнхенской катастрофы.

«Интересы английского футбола требуют, чтобы клуб был на высоте. А высота – это деньги. И нет ничего странного в требовании клуба о возмещении убытков, действительно нанесенных ему».

Поначалу объяснения Мейсла показались удовлетворительными, и присутствующие стали терять интерес к этому вопросу, понимая, что Мейсл ничего, кроме уже сказанного, не сообщит. И тут сосед Берта, Дон не знал его, спросил:

– А как относятся семьи погибших к тому, чтобы имена их отцов, мужей и сыновей стали предметом судебного торга?

– Во-первых, это слишком громкие слова, хотя мы нередко и любим их, – отпарировал Мейсл, подразумевая под «мы» прессу и стараясь выиграть время. – Во-вторых, процесс во многом преследует и их личные цели – материальную помощь семьям бывших игроков. Это наша святая обязанность. Клуб никогда не бросал в беде своих членов, что бы с ними ни случалось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.